Сергей Дорош

Схимники. Четвертое поколение

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Посвящается Юле (Bonny) Горобинской и моему брату Николаю (Колясе) Безуглому.

Спасибо за поддержку. Без вас эта книга так и осталась бы лежать в недрах моего компьютера

Часть первая

Путь без цели

Глава 1

Ловец

Человек – странное существо. А уж его фантазия меня всегда вводила в недоумение. Стоит чему-либо поразить его воображение, и он тут же начинает рассказывать об этом другим. Но это как раз понятно. А вот почему с каждым новым рассказом он добавляет чего-то от себя? Сперва – лишь приукрашивает детали. Потом обязательно переставляет события так, чтобы в их течении и последнему дураку была видна предопределенность, печать судьбы либо каких-то еще высших, неведомых сил. Ну а потом фантазия пересказчиков добирается и до сути событий. Последними, как правило, страдают герои. Хотя почему страдают? Им обязательно дорисовывают каких-нибудь древних, знатных предков, возведя родовое древо чуть ли не к сотворению мира. Даже если жизнь героев до того, как они попали в историю, была непримечательна, рассказчик обязательно вплетет в нее таинственные события и знамения, свидетельствующие о будущем величии. И вот через год или два слушаешь чей-нибудь рассказ о том, чему сам был свидетелем, и задумываешься: полноте, а не дурак ли я? Не подводит ли меня память? И точно помнишь, что все было иначе, но ведь такое множество людей, твердящих, что рассказчик прав, не могут ошибаться! Ну один, ну два, ну десяток – это еще куда ни шло. Но не целый народ! Не могут же ошибаться летописцы, вносящие в свои хроники повествование о событиях со слов безвестных пересказчиков! Ну а рассказы истинных свидетелей, уступающие в красочности и величественности гуляющим в народе пересказам, ждет незавидная судьба. В лучшем случае они сохранятся в качестве апокрифов, которых не признают серьезные историки. Ну а в худшем их ждет забвение. И уж точно истинная суть происходящего будет погребена под грудой красочных деталей – ведь самого главного глазами не увидеть.

Уверен, что историю, свидетелем и участником которой я стал, ждет та же судьба. Что касается меня самого, то обо мне либо забудут, либо сделают внебрачным отпрыском какого-либо знатного рода, заодно щедрой рукой подбросив парочку выдающихся деяний. Хотя на самом деле я сын простого переписчика книг. Своих отца и мать знаю. В их жилах не текло ни капли благородной крови. Жили они в любви и согласии, и мать даже не могла помыслить об измене, потому что любила моего отца больше жизни. Она была из тех женщин, которым надежность простого, ничем не замечательного супруга в сто раз дороже ореола славы. Да и внешне она не выделялась настолько, чтобы на нее обратил внимание заезжий дворянин. Впрочем, в последний раз я видел ее очень давно, образ матери померк в моей памяти. Остались лишь чувства. Остались воспоминания о размеренности жизни, в которой каждый следующий день похож на предыдущий. Воспоминания о чувстве надежности и уверенности в завтрашнем дне. О вечерних трапезах в кругу нашей небольшой, но дружной семьи и почему-то о пироге с яблоками, который так любил мой отец и который получался у матери просто восхитительно.

Я не знаю, живы ли еще мои родители. Я не знаю, где сейчас мои брат и сестра. Наши пути разошлись очень давно. Я покинул дом в тихом городке, променяв уют и надежность на поиск чего-то. Моим домом стала дорога. Моей семьей… Впрочем, до этого мы еще дойдем.

А история моя началась перед городом, называемым Золотой Мост. Да, прямо перед его воротами. Утро едва-едва забрезжило, но у городских ворот уже выстроилась длинная очередь из телег. Золотой Мост раньше назывался Торжок. Правда, было это давно, задолго до того как город стал самым большим и богатым в нашей части мира. Человеческая фантазия, как я уже и говорил, странная вещь. То она цветет буйным цветом, а то пасует перед простенькими задачками. Сколько за свою жизнь видел мест с этим названием – сосчитать нельзя. Стоит в деревне возникнуть стихийному рынку, на который съезжаются купцы и жители окрестных селений хотя бы десять лет подряд, – и уже называют ее Торжком, а если из-за этого селение разрастается, то могут переименовать в Торжище. Удивительно ли, что жители Золотого Моста сменили название города, как только он разросся и стал знаменитым?

Но главное богатство городу принесла торговля с Заморьем. Только у него был серьезный торговый флот, и мост между двумя континентами действительно стал золотым. А где золото – там и любители его прикарманить как законным, так и незаконным путем. Потому досмотр купеческих телег здесь был самым тщательным. Стражники искали контрабанду, считали ввозимый законный товар. Чиновник тут же все записывал, задумчиво шевеля губами и делая какие-то пометки, высчитывал сумму ввозной пошлины, купец расплачивался, это тоже записывалось, другой чиновник выписывал ему разрешение, купец платил небольшую пошлину за само разрешение… Думаю, можно не продолжать. И так понятно, что если встал в очередь с утра – то хорошо, если к вечеру дойдет до тебя дело. А я прибыл именно с торговым караваном.

Но чуть в стороне образовалась другая очередь. Как-никак много простых путников шли и ехали в Золотой Мост. Их пропускали отдельно, и делалось это гораздо быстрее, без бумаг и прочей волокиты. Потому я решил, что пора мне расстаться со своими спутниками.

Хозяин каравана нахмурился.

– Жаль, Искатель, – покачал он головой. – Очень жаль. Я-то надеялся, ты с нами останешься, и обратно вместе пойдем.

Я знал, почему он так охотно взял меня. До Золотого Моста путь был нетруден. Вез он железо. Какой разбойник на него позарится? А вот назад повезет почтенный купец полную мошну золота да телеги заморских товаров. Вот здесь я бы ему и пригодился.

– Прости, почтенный Фрол, – развел я руками. – У тебя в городе свои дела, у меня свои.

– Вот. – Он протянул мне пять полновесных золотых монет. Странно, ни один купец не знал, как назвать эти деньги, которые причитались мне в конце удачного пути. У них не поворачивался язык сказать «жалованье», словно бы это слово могло меня обидеть. Все они просто протягивали монеты со словами «Вот, возьми, это твое».

– Возьми, это твое. – Фрол не нарушил моих ожиданий.

– Обычно беру три монеты, – заметил я.

– Бери, Искатель, – покачал он головой. – Благодаря тебе мы успели вчера вечером пройти имперскую таможню. Тем, кто сегодня подошел, сказывают, пошлины на вывоз железа в четыре раза взвинтили. А были они и так немалыми. Так что бери, ежели назад со мной пойдешь, десять монет твоими будут.

Я взял с его ладони четыре полновесных, недавно отчеканенных империала. Так называлась новая имперская монета. Не глядя спрятал их в пояс.

– А эту лучше серебром и медью разменяй, – попросил я. – В таверну с золотом идти неохота. Большой город, сам понимаешь.

– Ох, Искатель, ох, шутник. – Фрол расхохотался. – Да ты же любого грабителя заболтаешь не хуже, чем вчерашних таможенников.

Но все-таки полез по карманам, и вскоре из его широкой ладони в мою перекочевала горсть серебра и меди. Пересчитывать не стал. Знал, не обманет купец. Не таков был Фрол, чтобы жульничать на мелочах. К тому же он очень рассчитывал на обратный путь в моей компании.

Я же не знал, скоро ли соберусь куда-либо. Окинул купца быстрым взглядом. Фрол был низеньким, крепко сбитым мужиком. Круглое лицо, борода лопатой, хитрые глазки да нос картошкой. Не было в нем ни капли благородной крови, зато была крепкая крестьянская домовитость и смекалка, позволившая разбогатеть сыну землепашца. Мое внимание привлекла его одежда – старый кафтан был весь в заплатах, шапка на коротко подрезанных седеющих волосах хоть и опушенная лисьим мехом, но сильно потрепанная, а в мехе заметны изрядные проплешины.

– Чего так вырядился? – улыбнулся я.

– Так к таможенным чиновникам на поклон иду, – пожал он плечами. – Вот ежели бы ты с нами остался да договориться помог. Как ты вчера ловко: «Вечер добрый, как служба? Да у меня племянник тоже… я им горжусь, полезное дело делает, достаток родного города приумножает, закон охраняет». А они уши-то и поразвесили.

– Ты, Фрол, хорошо если до вечера в город попадешь, а мне ждать недосуг.

– Ну добро, ты человек вольный. Твоим я их долю уже отдал, по две монеты, назад дней через десять собираюсь. Если надумаешь, милости просим. Стол обеспечим, как у анпиратора, и деньгами не обижу.

– Фрол, не первый раз вместе ходим. Ты же знаешь – с кем пришел, с тем и ухожу, если уходить надумаю, – ответил я. – Так что не волнуйся, ты – первый в очереди.

– Ну и славненько, – заулыбался он, отчего в уголках глаз купца собрались целые стайки морщинок, а взгляд стал казаться еще хитрее, чем на самом деле.

Я занял свое место в очереди. Была она более многолюдна, но двигалась, как я и говорил, не в пример быстрее, чем та, которую составляли купеческие караваны. Я уже успел понять, что в последнее время в Золотой Мост бежало множество людей из всех концов Империи, вот только в кармане у них не было ни гроша, а все пожитки умещались в тощую заплечную сумку. Большинство из них не было удостоено даже поверхностного досмотра. Стражники морщились недовольно, взимали положенный налог, понимая, что ничем сверх него не разживешься, и пропускали «имперских голодранцев». Город манил иллюзией достатка. Жаль, что большинство тех, кто сейчас с надеждой ждет своей очереди пройти сквозь его ворота, закончат свои дни на помойке либо в портовых кабаках. Город жесток. Здесь каждый сам за себя. Если оступишься, никто не придет на помощь. Особенно сложно это понять выходцу из сельской общины. Там ведь совершенно иные законы. Тому, кто попал в беду, помогают всем миром. Но как говорит один мой друг, это – прогресс, в городах – будущее человека, город отсеивает слабых. Я не всегда согласен с ним, но здесь он, похоже, прав. Этого вспять не повернуть.

Передо мной стоял мужчина лет двадцати пяти. Одетый в длинную рубаху из небеленой домотканой холстины, изрядно поношенные штаны, подпоясанные простой веревкой, на которой, однако, висел массивный мясницкий тесак. На ногах у него были какие-то обмотки, происхождения которых не смог определить даже я. А на голове – слегка окровавленная повязка. Не надо быть умником, чтобы понять, что он как раз из крестьян. Наверняка крепостной, бежал в город, напоролся на имперский разъезд, но все-таки проскочил. Исхудавшее тело – видимо, в последнее время недоедал. Он заинтересовал меня. Ради чего покинул сытое спокойствие Империи, окунувшись в неизвестность?

– Утро доброе, – поприветствовал я его.

Крестьянин испуганно обернулся. Взгляд его сказал мне о многом. Сперва перепуганный, как у затравленного зверя, который почувствовал сзади дыхание близкой погони. Потом оценивающий. Он осмотрел мою потрепанную одежду, стоптанные сапоги, широкий удобный пояс, на котором не было оружия, зато хватало отпечатков прожитых лет и пройденных путей. Видимо, решил, что я ему ровня по происхождению, и тут же выражение глаз изменилось на слегка надменное.

– И тебе утро, человече, – ответил он.

– Ты из имперских подданных будешь? – Я вложил в голос едва заметные нотки, которые должны были вызвать расположение ко мне, затронув струны, неведомые большинству людей. Взгляд крестьянина потеплел.

– Да вот, – развел он руками, – подался сюда в поисках лучшей жизни.

– А чем старая не нравилась?

И вновь испуг в глазах. Я тут же утратил всякий интерес к этому крестьянину. Все ясно, как светлый день. В родном селении он начинал с крикливого возмущения новыми порядками, с укора родичам, которые бездумно и беззаветно эти порядки поддерживали, променяв свободу принимать решения на миску каши, щедро сдобренной сальными шкварками. Потом наверняка были и драки, в которых ему объяснили, насколько он неправ, побег, скитания, имперские стражники и егеря, голод в пути и постоянный страх. Потом ночной бросок через границу, разъезд, шальная стрела, оставившая отметку на его виске. Именно шальная, потому как имперские лучники никогда не были особо меткими. Далеко солдатам, которых учат всего-то полгода от силы, до мастерства степных кочевников из народа хунну, или жителей северных лесов, для которых лук – первая игрушка в детстве. Их приучали стрелять, целясь в корпус. В горло или глаз они бы просто не попали. Моего собеседника эта стрела оглушила, он скатился в овраг, и в ночной темноте солдаты его не заметили. Простое везение привело его сюда, а совсем не твердость воли, стремящейся к намеченной цели. Для меня он был бесполезен, потому что пережитый страх останется в нем навсегда.

Он начал что-то отвечать, о чем-то рассказывать, но я уже не слушал. Нет, я не имперский дознаватель, который видит допрашиваемого насквозь, я просто очень хорошо знаю людей. И обрывки фраз, доходившие до моего сознания сквозь пелену скуки, даже не дополняли нарисованной мною картины жизни этого беглеца, а только подтверждали предположения и выводы. Этот человек живо напомнил мне глухаря. Когда начинал рассказывать про себя, он уже не видел и не слышал ничего вокруг. Главное – чтобы имелся слушатель.

Но под его мерное бормотание я, бросая взгляды на уже изрядно продвинувшуюся вперед очередь, вдруг уловил что-то выбивающееся из общей картины. Сначала не понял, что привлекло мое внимание столь властно. Какая деталь смутила. И лишь пройдясь по людям впереди меня вторым, более пристальным взглядом, я выделил из толпы его. Всего лишь одно короткое, угловатое движение, замаскированное просторными одеждами, но я был готов, я узнал его и понял, кто сейчас общается с таможенными стражами.

Он был ниже меня ростом, коренастый, с широким лицом, чуть приплюснутым носом, глаза узкие, а скулы – выступающие. Жиденькой бородки он не брил. Словом, типичный хунну, ордынец, как называли их венеды. Правда, почему-то пеший. Обычно его сородичи путешествовали только верхом. Одежда носила следы многочисленных странствий. Халат непонятного цвета пестрел множеством заплаток из шкур каких-то зверьков. Меховая опушка малахая давно полиняла. Добротные когда-то сапоги нынче расползались на части и были кое-где подвязаны простой веревкой, чтобы не оторвалось окончательно голенище или не отпала подошва. За спиной его была скатка из не очень толстого войлока, перевязанная сверху и снизу. Она служила степняку постелью на привалах и сумкой на переходах.

Казалось бы, на таком оборванце даже въедливый взгляд таможенного чиновника не остановится, а поди же ты, стража не спешила пропустить его в Золотой Мост. Четыре рослых солдата обступили степняка, нависая над ним, будто скальные утесы. Ярко сверкали на солнце шлемы-морионы, начищенные до блеска кирасы, наплечники и набедренники. Стражники были вооружены алебардами и короткими мечами, но у каждого на поясе висело не меньше четырех пистолей. Я знал, что Золотой Мост никогда не скупится, вооружая своих защитников, но это было слишком уж много. По четыре новеньких пистоля с длинным нарезным стволом. До сих пор я о таких только слышал.

Занятый разглядыванием вооружения стражи, я чуть не пропустил самого главного. Только привычка позволила заметить, как необычно напряглись мускулы степняка, как изменилась его поза. Никто, кроме меня, не увидел ничего. Для них все оставалось по-прежнему. А я прочитал развитие событий, словно в открытой книге. Вот степняк делает еле заметный шажок, его правая рука толкает одного стражника в грудь, а левая легко завладевает коротким мечом. А дальше…

Этот степняк – мой кузен, а значит, у четверых стражников нет против него шанса, и не так важно, вооружен он или безоружен. Я бросился вперед, полностью беря под контроль свое тело, регулируя в нем все до мелочей, начиная от дыхания и сердцебиения и заканчивая каждой мышцей, чувствительностью каждого нерва. Никто ничего не заметил, внимание всех было сосредоточено на других вещах. Только недавний мой собеседник клацнул зубами, закрывая свой болтливый рот. И правая ладонь степняка встретила мою левую ладонь. А левую сжала моя вторая рука. Его раскосые глаза сверкнули бешенством, и лишь потом в них появилось понимание, когда я уже кричал самым медоточивым голосом, на который был способен:

– Друг мой! Ах, какая встреча, какая встреча! И где! Перед славными воротами лучшего из городов!

Тембр моего голоса, последовательность слов – все это входило в резонанс с телами стражников, заставляя их расслабиться, успокаивая, настраивая на веселый лад. И никто не догадался, что прямо перед ними столкнулись две силы, способные крушить камни в песок. Короткий миг все висело на волоске, потому что степняк, как и я, мобилизовал все резервы своего тела, не уступающие моим. И вдруг его мышцы расслабились, нервы, натянутые, как струны, вернулись в обычное состояние. Он широко улыбнулся и произнес:

– Как же я рад этой встрече!

Поняв, что происходит что-то необычное, к нам направился еще один стражник. Доспехи его сверкали золотыми узорами, оружие было богато украшено, а на шлеме развевался плюмаж из перьев. Был он достаточно молод. Утонченные черты лица свидетельствовали о благородном происхождении. Над верхней губой чернели тонкие, тщательно подбритые усики.

– Что происходит? – спросил он твердым голосом, в котором слышалась привычка отдавать команды.

– О, славный офицер. – Я отпустил руки моего кузена, поняв, что он уже спокоен и отказался от намерений применить силу. – Я встретил старого друга и не смог сдержать своей радости.

– Ты кто таков? – Странно, сила моего голоса почти не влияла на этого человека. Он все еще был сосредоточен, собран, готов ко всему.

– Я прибыл сюда вчера вечером с караваном почтенного Фрола из Северной Окраины. Но господин прекрасно знает, как долго приходится ждать, чтобы попасть в его славный город вместе с караваном. И вот я пришел сюда, а здесь встретил старого знакомого. Вижу, у него какие-то проблемы?

– Времена сейчас непростые, – сухо отозвался офицер. – Каждого подозрительного приходится тщательно досматривать.

– Подозрительного? – Я рассмеялся, и никто не смог бы сказать, что смеху моему не хватает искренности. – О, господин, я много постранствовал, не побрезгуй советом человека, который столько повидал!

Он был непрост, этот молодой офицер. Не из таможенной стражи – сразу ясно. Больно худощав, больно собран. Таможенников всегда можно узнать по объемистому брюху и маслянистому блеску цепких глаз, сразу ощупывающих, оценивающих, после чего чиновник уже знает, какую взятку готов заплатить стоящий перед ним, чтобы избежать лишних хлопот. Они везде одинаковы, эти люди, живущие, несмотря на небольшое жалованье, лучше многих купцов. Этот же офицер был другим. Мозги его не заплыли жиром, а взгляд не застила алчность. Но к каждому есть свой ключик. Мой собеседник оказался жаден до чужого опыта, был готов выслушать любого, кто повидал и испытал нечто, недоступное пока ему. И на этот крючок я поймал его.

Он был для меня как источник в пустыне. После жителей Империи, одинаковых в своем почтении к Императору и следовании его идеям, этот живой ум стал просто подарком. В нем я увидел то, чего безуспешно искал в давешнем беглеце из Империи, – настоящего Собеседника. Жаль, как жаль, что не для удовольствия буду говорить я с ним, а для того, чтобы меня и моего кузена-степняка пропустили в город.

– Вы ведь ищете лазутчиков Империи, – прямо сказал я.

– Это не разглашается, – неуверенно произнес офицер. Хорошо, значит, он действительно у меня на крючке, раз пусть и робко, но вступил в обсуждение. Ведь по уставу он не имел на это права.

– Но ведь это смешно. – Теперь тембр моего голоса не успокаивал, а, наоборот, подстегивал, заставлял думать, искать правильные вопросы.

– Неужели ты, простой путешественник, думаешь, что разбираешься в шпионах лучше нас…

Он оборвал себя на полуслове, но я и так уже понял, кого «нас». Каждое уважающее себя государство в наши нелегкие времена содержит тайные службы. А учитывая, насколько растущая Империя сократила количество этих самых государств, понятна настороженность, царящая в Золотом Мосту. Города не всегда берут стальные полки, иногда этому служат золотые кошельки.

– Ты можешь всего лишь выслушать меня, а уж потом решать, есть ли в моих словах зерно истины или одни только плевелы, – пожал я плечами, уже прекрасно зная, что будет он меня слушать, будет, впитывая каждое слово.

– Ну и что же ты узнал в своих странствиях?

– Ну первое, и самое главное, ваше противостояние с Империей давно прошло те времена, когда в город забрасывались одинокие шпионы. Да в этом и нужды нет. То, что наступающая армия должна знать о вашей обороне, и так видят все. – Я красноречиво повел рукой в сторону толстых стен, возвышающихся на десяток ростов взрослого мужчины, на жерла пушек, которыми ощетинились крепкие башни, на часовых, вооруженных ружьями с нарезным стволом, которые назывались винтовками. – Любой разумный генерал легко сочтет армию, которую способен прокормить ваш город, зависящий от караванов с продовольствием из Империи и купеческих кораблей из Заморья. Имена ваших воевод и так у всех на слуху. Нет, в простых шпионах нужды давно нет. Те, кого ты ищешь, молодой господин, придут в ваш славный город вместе с купеческими караванами. И уйдут вместе с ними. И не будет у них в потайных карманах карты города и описания укреплений. Это любой купец по памяти нарисует и расскажет. Не затем проникнут они в Золотой Мост.

– А зачем? – включился он в разговор.

– Подкуп, – коротко сказал я. – Звонкая золотая монета, которая открывает ворота не хуже осадного тарана или пятка бочонков с порохом. К вам придут степенные купцы, да только товаром их будет человеческая преданность.

– Для этого нужно немало денег, полновесных золотых имперской чеканки.

– Зачем? – Я рассмеялся. – Нет, они не дураки. Сундуки с золотом сразу привлекут внимание. Запомни, молодой господин: если купеческий караван выделяется чем-то подозрительным – это не те, кто тебе нужен. Те, кого ты ловишь, будут самыми обычными торговыми гостями, возможно, все они хорошо известны в вашем городе. И нарушений у них будет не больше и не меньше, чем у прочих. Достаточно, чтобы чиновники смогли потребовать свою мзду, но мало для того, чтобы кто-то усмотрел в них какую-то угрозу, словом, как у всех купцов. И денег у них будет, как у всех. А золотые на подкуп ваших людей они вполне смогут получить, продав свой товар, при этом не привлекая ненужного внимания. Вот только продавать его они будут дешевле, чем прочие. Им не нужна прибыль, им нужно быстрее получить деньги и приступить к выполнению заданий – и это первый след для тебя. Ищи тех, чьи цены неоправданно низки. Не все они лазутчики, но лазутчики скрываются именно среди них.

– Но сейчас, когда Империя подняла пошлины на вывоз железа, цены и так будут скакать, – возразил мне молодой офицер.

– Железо. – Я покачал головой. – Именно потому что для вас это самый ходовой товар, имеющий государственное значение, лазутчики с ним не свяжутся. Не свяжутся даже с медью или бронзой. Ведь за каждым, кто торгует металлами, в Золотом Мосту особый надзор, не так ли?

Он молча кивнул, подтверждая мое предположение и уже не заботясь о какой-то секретности. Нет, он не был болтуном, готовым выдать первому встречному все тайны. Просто я не первый встречный. Знающему людей так, как знал их я, не составит труда манипулировать ими по своему разумению.

– Скорее всего, в их телегах будет продовольствие. Как я и говорил, ничего противозаконного. Но здесь кроется второй момент, когда ты сможешь их поймать, не дожидаясь, пока начнут они торговлю и назначат цены своим товарам. В их личных вещах обязательно будут какие-то непонятные тебе химические вещества. И самое главное – эти купцы не смогут вразумительно ответить тебе, что это и для чего оно нужно.

– Почему?

– А потому что никто не ждет внимания к подобным мелочам. Имперский лазутчик просто не готовил ответов на такие вопросы, поэтому будет сочинять на ходу, и разумный дознаватель легко поймает его на лжи.

– А ты, странник, знаешь, что это за вещества?

– Откуда мне это знать? – развел я руками. – Здесь нужен опытный алхимик. Я лишь могу сказать, для чего они используются. Времена, когда тайные послания писали молоком или соком лимона, давно ушли в прошлое. Слишком уж просто стали их распознавать. В вашем славном городе давно изобрели смеси, которые гораздо лучше хранят тайны, и поверь мне, доблестный страж благополучия, лишь опытный и умный алхимик сможет заметить их среди прочих веществ.

Офицер знаком подозвал к себе одного из солдат.

– Быстро на улицу Жестянщиков, – приказал он. – Найди там мэтра Томаша Коссинского. Передай ему, что именем городских властей его присутствие требуется у Восточных ворот. Его труд и драгоценное время будут щедро оплачены из городской казны.

– Ваше благородие, позвольте возразить. – Стражник вытянулся так, что, казалось, он лом проглотил, при этом пожирая начальство глазами, в которых служебное рвение горело ярче портовых маяков.

– Да? – Офицер приподнял бровь.

– Мэтр Коссинский далеко не самый почитаемый в своем цеху мастер.

– Исполняй приказ, солдат. Он не самый почитаемый, зато самый известный в сомнительных кругах. Его опыт в тайных делах сложно переоценить.

– Слушаюсь. – Солдат отдал честь и убежал, причем так быстро, словно за ним гнались имперские конные егеря, известные своей жестокостью.

– Вижу, ты изменил свое мнение о моих советах. – Я улыбнулся уголками губ, еле заметно.

– Упрямство – достоинство ослов, – ответил мне черноусый красавец. – А разумные мысли должно выслушивать с почтением и благодарностью, и все равно, какие уста их изрекают. Хоть и есть у меня несколько возражений. Деньги можно провезти в город в виде расписок. А уж если бы я забрасывал шпионов в Империю, то разработал бы для них легенду на каждое сомнительное вещество.

– Они не станут связываться с расписками. У купца деньги все время в обороте, а не в кармане. Получив расписку, он тут же расплатится ею за товар, который повезет в Золотой Мост. Купец, поступающий иначе, сразу привлекает к себе внимание. А насчет веществ не забывай: тайная служба Золотого Моста – самая старая. То, что имперцы только постигают, для вас – вчерашний день. Не стоит их переоценивать, впрочем, и недооценивать тоже нельзя.

– Продолжай, странник, я слушаю тебя со всем вниманием, тем более что ты – настоящий кладезь премудростей.

– Всего лишь слабый ручеек, – отшутился я. – Знакомы мне люди, которые разбираются в этих вещах гораздо лучше.

– И все-таки?

– Есть еще один признак. По нему ты сможешь узнать вражеского лазутчика на выходе из города. Насколько я знаю, чиновники записывают, кто ввез сколько товара и сколько золота в Золотой Мост. Конечно, все люди не чужды порокам. Какая-то часть выручки обязательно осядет в кабаках и тавернах, но купцы странствуют ради того, чтобы обогатиться. И если у кого-то золота при выезде из города будет гораздо меньше, чем стоят привезенные им товары, он вполне может оказаться лазутчиком, истратившим выручку на взятки. Умный шпион конечно же попытается закрыть недостающую сумму расписками от местных купцов, но, проверив тех, от кого у них расписки, ты, доблестный страж порядка, можешь либо убедиться в честности подозреваемого, либо раскрыть целую шпионскую сеть.

– Это сложно для понимания. – Офицер встряхнул головой. – Я не столь умудрен в вопросах обращения денег и расписок, как наши ростовщики, но мне кажется, и этот твой совет столь же мудр, как прочие.

– Рад, что смог быть полезен славному городу Золотому Мосту. – Я сбросил наземь свой заплечный мешок. – Тогда, может быть, славные стражи закона и порядка осмотрят мои вещи и пропустят за ворота, а то солнце всходит все выше, и мое горло напоминает палящую пустыню, хотелось бы поскорее промочить его добрым вином.

– В этом нет нужды, – ответил офицер. – Золотой Мост всегда платит тем, кто что-то делает для его блага. Во сколько оцениваешь ты свою мудрость?

– Мудрость не имеет цены. – Я вновь вскинул свою сумку на плечо. – Если меня и моего друга пустят без пошлины, это будет достаточной благодарностью.

– Хорошо, мудрый странник. – Офицер склонил голову. – Ты отказался от благодарности города, но от моей ты так легко не отделаешься.

Он снял со своего мизинца перстень и протянул мне. Не особо дорогой, но тонкой работы, с рубином, на котором был тонкими штрихами изображен гончий пес.

– Ценность этого кольца не в золоте, не в драгоценном камне и не в уникальности работы, – пояснил он. – На улице Хрустальных Арок любой укажет тебе дом Изяслава Всеволодовича Саблина. Покажи это кольцо там, и я помогу тебе во всем, что в моих силах.

Вот, значит, как. Род Саблиных был известен в Империи. Оказывается, и в Золотой Мост в свое время пожаловал кто-то из младших сыновей очередного боярина Саблина да и пустил корни. Впрочем, об этом роде я, кроме фамилии и того, что вотчина их лежит где-то на границе с Диким Полем, ничего не знал. Да и это слышал, когда путешествовал через Дикое Поле с караванами.

Я не стал отказываться. Дворяне – люди странные, некоторые обычные вещи могут принять за оскорбление. Тем более что понравился мне офицер, чего уж там говорить, были у него просто великолепные задатки. Хороший материал, которому не хватает достойного наставника. Как знать, может быть, еще и приду я на улицу Хрустальных Арок, чтобы сделать предложение, от которого на моей памяти и памяти моих предшественников никто и никогда не отказывался.

– Благодарю, благородный господин, – кивнул я. – Успехов тебе в твоем нелегком труде. Мне слишком нравится ваш город, не хочу, чтобы он превратился в безликую частичку Империи, сменив свою яркость на серую сытость ее провинций.

Уже проходя через арку ворот, я услышал позади:

– Утро доброе, честный и славный таможенник, как служба? Да у меня племянник тоже, как и вы, я им горжусь, полезное дело делает, достаток родного города приумножает, закон охраняет.

Обернулся я. Хотя мог бы этого не делать. Я узнал его по голосу. Слишком хорошо помнил высокого, худощавого человека, которому он принадлежал. Его тело, из коего солнце пустынь вытопило весь лишний жир, грубую кожу, выдубленную ветрами странствий. Он носил чалму, бывшую когда-то белой, но ко времени нашего знакомства давно обретшую грязно-серый цвет, намотанную поверх выцветшей малиновой тюбетейки. Его удлиненное лицо украшали небрежно подрезанная бородка и усы. Нос больше напоминал клюв хищной птицы. Карие глаза, недружелюбный ощупывающий взгляд, выбритая до зеркального блеска голова. Что о нем еще сказать? Он был небрежен в одежде, но уже по ней каждый, кто путешествовал хоть немного, узнал бы в нем уроженца восточных земель, лежащих за Великой пустыней. Тамошние жители, заведеи, все еще одеваются как их предки, кочевники-бедуины, остатки которых все еще живут в редких оазисах на протяжении всего караванного пути через пустыню и иногда не гнушаются разбоем. Лишь одно у нас было по-настоящему общее – как и я, он не носил оружия. Я лишь скользнул по нем беглым взглядом, а вот внимание моего спутника он удерживал гораздо дольше. Степняк словно впитывал его облик.

– Пойдем, – тронул я его за плечо, – пока доблестная стража не передумала. Скоро к ним вернется способность соображать, и хорошо бы к тому времени нам оказаться подальше, чтобы видом своим не напоминать бдительным хранителям порядка об их необычной доброте и сговорчивости.

Золотой Мост по праву считался самой неприступной из твердынь. Его ворота поражали воображение. Сколоченные из огромных дубовых брусьев в два слоя и окованные металлом – я не мог представить себе тарана, способного угрожать им. Вполне возможно, они выдержали бы даже прицельный обстрел из пушек. Закрывающий их механизм терялся в недрах надвратной башни. Наружу тянулась только толстая цепь, прикрепленная к створкам, да если присмотреться, можно было заметить в стене торцы кованых брусьев, служащих засовами. Открывались ворота под собственным весом, когда цепи осторожно ослабляли.

Мы вошли в тоннель длиной не меньше тридцати шагов. На другом его конце виднелись вторые ворота, ничем не уступавшие первым, а в стенах хватало бойниц, из которых хищно щерились жерла пушек. Стоит добавить к этому, что каждые ворота охраняло не менее полусотни алебардистов. Если бы враг попробовал забросить сюда отряд отборных воинов, переодетых купцами, дабы те захватили и удержали вход в город до подхода основных сил, таможенные стражники задержали бы их, а алебардисты тем временем были бы подняты по тревоге. Ворвавшихся в тоннель встретил бы залп из пистолей и мушкетов, а пушки залили бы все пространство волнами картечи. Уцелеть в этой огненной купели не смог бы никто. А ворота тем временем были бы закрыты, потому как, даже прорвавшись внутрь, враг не добрался бы до механизма, их запирающего.

Ну а подходящее вражеское войско часовые заметили бы издалека. Город бы заперся, предоставляя нападающим думать, как штурмовать белокаменные стены толщиной шагов в пятнадцать под огнем многочисленных пушек.

Нам повезло больше. Мы вошли в город без таранов и лестниц. Легко окунулись в его суету. Это казалось таким привычным, словно мы всю жизнь бродили по улицам Золотого Моста. Неприметные домишки нижнего города, темные переулки. Здесь, возле стен, лежали кварталы бедноты. Мы мельком взглянули на караулку, приютившуюся у самых ворот, на длинную казарму, прилегающую к стене, и шагнули в водоворот небольшого рынка.

Здесь продавали всякую мелочь и ерунду, могущую понадобиться путнику после долгой дороги. Громко кричали зазывалы, предлагая свежий квас, пирожки, горячий сбитень, блины, черный и зеленый чай, который так любят в Империи, а то и заморский напиток – кофе. То и дело я замечал в толпе купеческих приказчиков, выделяя их по цепким взглядам, которым окидывался каждый караван. Некоторые из них пытались скупить привезенный товар по дешевке, чтобы потом перепродать гораздо дороже. Другие просто приглядывались, оценивали, чего и сколько сегодня доставили. Умный торговец мог легко предсказать на основании этого, как завтра изменятся цены.

Я легко определил троих соглядатаев – наверняка из тех, кто подчинялся Изяславу. Скоро им придут новые указания. Я уже оценил, как быстро работает тайный приказ Золотого Моста.

– Этот, у ворот, был из наших, – услышал я тихий голос моего спутника.

– Знаю. Это – Караванщик, мы знакомы, – ответил я.

– Из чьих он?

– Охотника. А тебя как звать-величать?

– Ловец мое имя, – произнес он, и в голосе мне послышалась настороженность.

– А ты чей? – Я ничем не выдал, что заметил его нервозность.

– Сам свой, – отшутился он, но шутка показалась мне натянутой.

– Не хочешь – не говори. – Я пожал плечами. – Для большего вежества спросил. Ежели не знаешь Караванщика, значит, не Охотников. Остается Дервиш, ведь у Псеглавца никого не было.

– А ты, значит, Экспериментатора? – криво и чуточку хищно усмехнулся он.

– С чего ты взял? – Я рассмеялся. – Караванщика-то я знаю.

– О братьях так не говорят, как ты о нем, – покачал головой Ловец. – А тебя как прозвали?

– Искателем кличут.

– Ну будем знакомы, Искатель, – кивнул он.

Говор Ловца был чистым, без характерного для хунну акцента, он не вворачивал словечек из родного языка, говорил, как любой житель Империи. А вот его нервозность была мне непонятна. То, что он собирался сделать у ворот, не укладывалось в голове. Я не сомневался в способности Ловца проложить себе дорогу в Золотой Мост силой и затеряться в лабиринтах улиц, сбросить со своего следа любую погоню, но зачем это? Как я или Караванщик, он вполне мог заболтать стражу и войти, не привлекая к себе внимания.

– Ты чуть не выдал себя, – заметил я. – Караванщик, как и я, наверняка понял, кто ты.

– «Чуть» – не в счет. Ты-то как раз себя выдал, – как-то слишком уж резко ответил он.

– Никто ничего не заметил, – заверил я его. – Разве что один селянин, но он настолько труслив, что побоится проболтаться. А вот если бы ты начал показывать силушку богатырскую перед всеми – это было бы как красная метка на лбу.

– Я о другом, – качнул он головой. – Сзади, второй переулок слева. Посмотри.

Я резко остановился, схватил его за плечо, разворачиваясь. Со стороны любой бы подумал, что у нас вышел спор. Я повысил голос:

– О чем ты мелешь! Ерунда все это!

Быстрый взгляд. Так и есть. Он как раз выходил из переулка, неприметный человечек, весьма щуплый, в простецкой одежке, без оружия. И направлялся он вроде бы к торговцу сбитнем, на нас абсолютно не глядя, но я-то сразу понял: боковое зрение развито, – и краем глаза он постоянно держит нас. Ловец сбросил мою руку и несильно толкнул меня в грудь.

– Полегче! – крикнул он. – Так и зубов лишиться недолго!

– Ну прости, погорячился, – развел я руками и уже тише добавил: – Не поверил, значит, Изя сын Севы.

– Поверил, – ответил Ловец. – И сразу же принял совет к исполнению. Я бы на его месте тоже такого знающего человека из поля зрения не выпускал.

– Я приложил все усилия, чтобы перебросить его внимание на купцов. Самый волевой человек не устоял бы. Мы бы вылетели из его головы, едва ступив за городские ворота.

Теперь мы оба, не сговариваясь, повернули так, чтобы держать соглядатая в поле зрения.

– Вот-вот, – кивнул Ловец. – Потому и не хотел я никого забалтывать. Странные дела творятся в мире. Простые методы – самые надежные.

– Никогда не любил простоты.

Человек Изяслава взял себе кружку сбитня и неспешно двинулся в толпу, прихлебывая напиток. Я усмехнулся. Он был хорошо обучен. Хорошо для обычных людей. Шедшая впереди него высокая черноволосая девушка вдруг остановилась, резко развернулась и влепила пощечину статному юноше в темно-зеленой рубахе и потертой кожаной безрукавке, с мечом на поясе.

– Ах ты, охальник! – крикнула она. – Руки свои загребущие убери! В борделе их распускать будешь!

Юноша отшатнулся, взмахнул теми самыми загребущими руками, на которые так взъелась черноволосая красавица, задел локтем кружку соглядатая, выплескивая горячий сбитень тому прямо в лицо.

– Держи вора! – тут же раздалось рядом.

Юркий паренек, видимо означенным вором являющийся, ловко вывернул свою кисть из толстой, потной ладони купчишки среднего пошиба и рванул наутек, умело ввинчиваясь в толпу. Толпа забурлила, еще не понимая, что происходит. Паренек вылетел прямо на соглядатая, толкнул его. Человек Изяслава взмахнул руками, теряя равновесие, хрупкая девушка, почти ребенок, попыталась поддержать его, не дать упасть, но эффект оказался прямо противоположным желаемому. Щуплый растянулся на мостовой, и его захлестнула толпа, пытающаяся одновременно и держать вора, и приструнить обнаглевшего «охальника», и понять, что же все-таки происходит.

Правда, конца этой драмы мы уже не видели. Ловец первым юркнул в ближайший переулок, я – следом за ним. Он сбросил свой халат, выворачивая его. Внутри это оказалась добротная одежда из алого сукна, отороченная по краю мехом. Малахай Ловец засунул в свою войлочную скатку, взамен вытащив на свет длинный льняной мешок и кожаный ремешок, которым быстро повязал волосы. Скатка нырнула в мешок, который тут же уютно пристроился за плечами моего кузена. Все это заняло меньше времени, чем надо, чтобы сделать три глотка воды. Я же просто достал из своей сумки алый плащ с капюшоном, набросил на плечи. Вот и все. Яркие цвета, бросающиеся в глаза всем, кроме нашего соглядатая. Он-то как раз будет искать неприметных людей.

Втираясь обратно в толпу, мы видели, как человек Изяслава встает на ноги и, уже не скрываясь, вертит по сторонам головой в поисках нас. Мы с Ловцом разделились. Каждый прокладывал себе дорогу самостоятельно. Конечно, Изяслав послал следом за нами только того, кто был под рукой. Дальше весть передать он еще не успел. А теперь это уже не имеет смысла. Мы сбросили его ищейку со следа.

Мы еще немного потолкались по рынку, приценились к нехитрому товару, которого не собирались покупать, иногда мы расходились, потом сходились вновь, но из толпы выбирались порознь. Широкая улица, мощенная камнем, вела в глубь города. Здесь не было убогих лачуг, все дома – добротные, построенные из камня. Благо горы недалеко, и каменоломен там хватает. Деревянные хижины располагались за внешней стеной. И хотя окраины, как всегда в больших городах, кишели людьми сомнительной законопослушности, если будешь держаться главных улиц, опасаться тебе нечего. Разве что какой-то особо юркий и наглый воришка срежет кошелек. А вот подворотни, как и везде, жили своей жизнью. И хоть городская стража дело свое знала, была вооружена и обучена лучше, чем в других городах, где доводилось мне гостить, ночью на окраину не сунулись бы даже они.

Некоторое время мы с Ловцом шли молча. Он держал глаза и уши открытыми. Я же успокоился. То и дело краем глаза ловил его лицо. И лишь я смог бы разглядеть нешуточное беспокойство. Для прочих же лик степняка оставался безмятежен и благостен.

– Тебя-то что сюда привело? – спросил я, чтобы прервать повисшее неловкое молчание.

– Империя меня привела, – недовольно отозвался он. – Душно мне в ней. Ты ведь странствуешь много, должен понимать, о чем я.

О да, я его понимал. Прекрасно понимал. Такие, как мы, живут общением, разговорами, совместными делами, наблюдением, переосмыслением идей. Нам это нужно не меньше, чем воздух. Человек мыслящий и рассуждающий не так, как все, для нас – настоящее пиршество ума. В последние год-два в Империи с этим стало туговато. Как только она приходила куда-либо, начинали твориться странные вещи. Люди становились одинаковыми. Те, кто не мог мыслить по-имперски, как я назвал это для себя, либо уходили в повстанцы и очень быстро душились имперскими карателями, либо бежали. Оставались лишь благодушные, сытые, всем довольные. Для обывателя – лучше не придумаешь, а для таких, как я, – душная темница. Империя напоминала мне некое болото, обманчивое спокойствием, но способное утащить с головой в свои омуты неопытного. Впрочем, я упустил еще одну разновидность инакомыслящих. Забыл о тех, кто становился вернейшими слугами Императора.

– Да, понимаю, – кивнул я. – И, видимо, не только нам с тобой в ней душно. Я впервые сопровождал купцов в Золотой Мост. Но чтобы Караванщик ходил этими путями, тоже не слышал. Не случайно мы встретились.

– Ты даже не догадываешься насколько. – Ловец гортанно рассмеялся, запрокидывая голову к небу. – Да, Искатель, ты даже не догадываешься.

– Ты, вижу, знаешь больше, чем я.

– Знаю. – Он вдруг посерьезнел и твердо кивнул. – Знаю. Я ведь не просто так в город сунулся. Сперва наблюдал что да как, прикидывал, как бы пройти, не привлекая внимания.

– И что насмотрел?

– Чудные дела творятся. Да, чудные. Три дня назад сюда прибыл отряд чубов, человек двадцать. Они проскакали через Южные ворота под вечер. Их почти никто не видел, купцы редко через Южные в город входят, а стражу предупредили, потому как никто их не остановил и не осматривал, хотя вооружены они были, как на войну… Да, Искатель, как на войну, – повторил он, чуть помедлив. – А во главе их ехал тот, в ком я сразу узнал одного из нас. А он особо и не скрывался. Не в его это характере. Сильный, уверенный в себе.

– Атаман, – кивнул я. – Он, больше некому. Знаю его. Он такой, как ты сказал, сильный и уверенный не только в себе, а и в тех людях, что за ним идут.

– А на следующую ночь кто-то проник в город с севера, – продолжил Ловец. – Да, с севера, и я их едва не прозевал. Они перелезли через стену, кто-то сбросил им веревки, а стража старательно делала вид, что ничего не происходит. На мой взгляд, слишком старательно, но в этом я придирчив. И среди тех, кто перелез по веревкам через стену, тоже был один из наших.

– Не знаю. – Я покачал головой. – Каждый из нас мог бы так сделать. А что за люди с ним, не разглядел?

– Нет. Никаких примет. И это еще не все. Вчера в город въехал новый имперский посол. Так вот, среди его охраны тоже был кто-то из наших. Он старался держаться неприметно, и все-таки я сумел выделить его. Вот после всего этого и решил, что не стоит заговаривать зубы страже. Там вполне могли оказаться подготовленные люди. А силой я сумел бы пройти так, чтобы во мне увидели лишь опытного и умелого бойца, не более.

Я прикинул. Выходило, что около половины подобных нам с Ловцом собрались в этом городе. Это было странно? Раньше я ответил бы «да», не сомневаясь. Но сейчас, когда Империя стала для нас местом воистину негостеприимным, а Золотой Мост остался одним из немногих очагов сопротивления железной поступи ее полков, удивляться нечему.

– А ты что думаешь? – спросил я.

– Мне кажется, – задумчиво промолвил он, – да, пока только кажется, что нас словно бы собирает сюда кто-то, чтобы прихлопнуть одним ударом.

– Для того чтобы собирать, нужно знать, – возразил я. – А о нашем существовании догадываются очень немногие. К тому же прихлопнуть… – Я задумчиво потер подбородок. – Даже мы с тобой представляем собой немалую силу, а уж если собрать всех, кто недавно прибыл, думаю, для такой охоты не хватит сил и у Империи. Нас ведь совсем не просто убить.

– Непросто, но возможно, – печально возразил он и вдруг насторожился: – Нас преследуют.

– Кто?

– Не знаю. Я их чувствую. Похоже, мы с тобой так и не смогли стряхнуть соглядатаев со своего следа. Ох, чуяло мое сердце, чуяло, под вечер надо было заходить – и сразу на дно ложиться на седмицу, не меньше.

– А ты уверен, что там, на дне, такие, как мы, плечами толкаться не будут? – рассмеялся я. – Сейчас разделимся и сбросим их с хвоста. Если нет, по крайней мере, будем знать, что идет за нами кто-то из братьев или кузенов.

– А где встретимся? Я этот город знаю не очень хорошо.

– Я тоже. Но знаю привычку людей селиться поближе к соплеменникам. Ищи кварталы заведеев. Думаю, смогу определить место, где остановится наш друг Караванщик.

– Зачем он нам? – Ловец нахмурился.

– Наши с ним пути не пересекаются. Он не особо меня любит, но он может знать то, чего не знаю я. Его сведения будут нелишними. Может быть, Золотой Мост – не единственный оазис, куда Империя пока еще не добралась. Тогда я с удовольствием покинул бы этот город.

– Хорошо, – согласился он. – Расходимся.

Выражение наших лиц не изменилось, мы не сбились с шага, не пошли быстрее. Я чувствовал всем телом скользящие по мне людские взгляды, в основном большинстве – безразличные. Иногда пробивался ленивый интерес. И те самые, которые почуял Ловец, напряженные, сосредоточенные. Иногда бывали моменты, когда не чувствовал ни одного взгляда. И в один из таких моментов я резко рванулся вправо, замечая, как мой спутник побежал в противоположную сторону.

В этом не было ничего сверхъестественного, но для всех мы просто исчезли. Прямо передо мной – двухэтажный дом. Чистенький, опрятный, крыша красуется новой черепицей темно-красного цвета. Окно на втором этаже открыто. Дородная хозяйка в чепце и темно-синем платье поливает цветы на подоконнике. Я уловил тот момент, когда ее глаза смотрели в другую сторону, взбежал по стене, уцепился за подоконник и одним рывком бросил свое тело внутрь, мимо нее. Она меня не заметила. Лишь легкий ветерок шевельнул чепец, но над ним я был не властен. Бесшумный шаг за спину. Горшок с фикусом, через который я перепрыгнул, даже не качнулся. И напрасно теперь будут искать меня соглядатаи, позволившие себе отвлечься, а теперь вынужденные расплачиваться за это упущение.

Оглянулся. Хозяйка дома поливала свой фикус. По стене напротив карабкался Ловец, не уступая пауку ни в скорости, ни в бесшумности. Он цеплялся пальцами, сейчас подобными стальным гвоздям, за каждую щель, каждую прореху в кирпичах, из которых был сложен дом. Резкими движениями он бросал свое тело из стороны в сторону, так же как и я, вырывая его из-под чужих взглядов. Сейчас мы оба были невидимками, при этом оставаясь на виду. Странное умение? Может быть. Но как я говорил, в нем нет ничего сверхъестественного. Всего лишь правильная тренировка тела и чувства, отточенные до бритвенной остроты. Хотя нет, люди еще не умеют делать столь острых бритв.

Хозяйка дома не услышала моих удаляющихся шагов. Дверь скрипнула. Женщина оглянулась, чтобы ничего не увидеть, ибо я был уже на первом этаже.

– Сквозняк, – проворчала она. – Светолика, затвори окна на двор!

– Да, матушка, – откликнулся звонкий девичий голос.

А я уже был внизу, в большой трапезной комнате. Здесь вместо столь привычной печи стоял новомодный камин. На каминной полке – тоже какое-то растение с фиолетовыми цветочками и толстыми мясистыми листьями, покрытыми густым ковром ворсинок. А выше на стене висели две скрещенные сабли. Оружие помнило времена задолго до первой Империи. Видимо, наследие предков. Вся картина являла собой странное сочетание домашнего уюта и замшелой прадедовской воинственности. И ржавчина на ножнах, и натянутая между рукоятями сабель паутина с жирным пауком в центре лучше любых слов говорили: не выглянет боевой дух предков из-под древних мхов, не ощерится хищным изгибом клинков. Так и висеть старому оружию, собирая пыль и радуя взор хозяина, да еще пауков. Вся эта композиция являла собой странный символ Золотого Моста. Когда-то он славился отважными мореходами, первопроходцами, авантюристами. Когда-то его славу умножали мужественные люди, не медлившие обнажить оружие в защиту своего клочка суши возле самой удобной гавани. А сейчас? Купцы, торгаши, ростовщики. Заплывшая жиром основная масса богатых мещан. И в этом море довольства жизнью – редкие островки цепких умов, тех, кто продолжает совершенствовать старые изобретения, тех, кто делает Золотой Мост самым развитым городом – и все еще позволяет горстке людей отстаивать свою свободу. Заржавевшие прадедовские сабли над уютным камином и цветком в горшке. Но паутина уже затягивает их, и слой пыли покрывает подобно могильному холму. Долго ли еще опасение новомодных пушек и мушкетов будет сдерживать стальные полки Империи? Что произойдет, когда Император взмахом руки укажет своим ратникам на стены Золотого Моста? Вспомнят ли купцы о боевой славе предков или предпочтут откупиться, лишившись части богатства и независимости, но сохранив жизнь?

Я вышел на улицу, вернулся на свой след, как заяц, накидывающий петли, дабы запутать гонящихся за ним охотничьих собак. Все так же, скользя между людскими взглядами, свернул на боковую улицу и затерялся в лабиринте переулков, тупиков и грязных подворотен, о которых простой обыватель даже не подозревает, считая, что городок его чист, красив и благолепен, куда ни пойди.

Ловец уходил, мобилизуя все силы своего тела. Он карабкался по отвесным стенам так ловко, что прочим это показалось бы чудом или каким-то колдовством. Он перепрыгивал с крыши на крышу, преодолевая невероятные расстояния. В этом он был сильнее меня. Бывший убийца или шпион, или всего понемногу. Он работал телом, я – головой. Два-три нехитрых маневра – и слежка отстала. Действуй проще. От тебя ведь не ждут простоты, скорее, фортелей, на которые столь падок мой случайный спутник.

Дальше я шел не спеша. Город, творение человека, несущее на себе печать его разума. Хорошо изучив людей, ты научишься понимать и все то, что они создают. Да, я здесь впервые, зато я видел другие города, некоторые весьма неплохо изучил. Прошло немного времени, и ноги сами понесли меня туда, где мы договорились встретиться с Ловцом.

Мимо проплывала чужая жизнь, ухоженные домики, яркая печать сытости, довольства. Мещане, не заботящиеся о том, что их тело копит лишний жир. Ремесленники, спокойные, уверенные не только в завтрашнем дне, но и в будущем своих внуков. Даже нищие носили на себе отпечаток Золотого Моста. Было в их облике какое-то странное благообразие. Не изголодавшиеся крысы, как в других городах, скорее, откормленные. Они выходили просить милостыню, как на работу. А я скользил мимо всего этого, не позволяя ничему зацепиться за край моего щегольского плаща. Как всегда, я приду и уйду, а они все останутся в своей тихой гавани.

Квартал заведеев начался внезапно. Улицу словно разрубили топором. Только что шел ты мимо двускатных крыш, крытых черепицей, мимо беленых стен, широких окон. И вдруг, ни с того ни с сего, ступил словно бы в другой город. Крыши стали плоскими, стены – кирпичными, желтоватого цвета, словно песок в пустыне. Окна небольшие, расположены очень высоко и закрыты частой решеткой. Эти дома надежно хранили свои тайны. На крышах виднелись полотняные навесы. Под ними отдыхали хозяева, когда в доме становилось невыносимо душно. Сложно было судить по внешнему виду о достатке владельца жилища. Больно уж скрытны люди востока. Самое главное – внутри, за высокими стенами, огораживающими обширный двор.

Любой другой, впервые попав сюда, наверняка заблудился бы в этом единообразии. И я бы тоже заблудился, если бы не довелось в свое время побывать на востоке. Мой наметанный глаз легко выхватил пристанище для путников, по старой традиции даже здесь именуемое караван-сараем. Два из них я миновал, даже не задержавшись. Не то. И лишь возле третьего остановился, засомневавшись, и наконец решил войти. Почему-то мне казалось, что именно сюда заявится Караванщик. Я не мог сказать, откуда такое чувство, но если Ловец тоже придет сюда, значит, не ошибся.

Меня приняли как дорогого гостя, несмотря на потрепанность моих одежд. Очень скоро я сидел возле фонтана во внутреннем дворике на мягком ковре, подвернув под себя ноги. Расторопный и почтительный слуга принес низенький столик с угощением. По периметру двора шла крытая галерея, ровные ряды колонн с опиравшейся на них крышей. Сюда выходили двери комнат, в которых останавливались постояльцы. Все как всегда. Мне живо вспомнился другой караван-сарай. Вспомнился мой собеседник, немного тучный человек, чьи мускулы не утратили крепости и силы оттого, что их затянул легкий слой жирка. Его широкие шаровары, подпоясанные кушаком, туфли с загнутыми носками, красная жилетка, небольшой тюрбан. Вспомнилась его теплая улыбка и глаза, полные печали. Тонкие ломтики бастурмы, обильно присыпанные жгучим красным перцем, непривычный вкус коньяка. Я никогда не понимал этого напитка, но всегда, заходя в караван-сарай, заказываю то же самое: бастурму и коньяк. Твое здоровье, мой друг. Я тебя помню, и я тебя ни за что не осуждаю, как не осуждал тогда. Ты выбрал свой пусть, я свой. Кто мы, чтобы судить друг друга? Живи долго, Палач, и да не раскаешься ты никогда в своем выборе.

– Странное чувство, Искатель, да, очень странное. – Он подошел совершенно бесшумно, длинный, мягкий ворс ковров, которыми был устелен двор, скрадывал звук шагов. – Такое чувство, словно ты сейчас здесь не один. Да, а я смотрю – напротив никого нет. С кем ты пьешь?

– Присаживайся, Ловец, – пригласил я. – Раз ты пришел, значит, место выбрано правильно.

Он привычным движением опустился на ковер напротив меня, сам себе налил коньяку.

– Дед рассказывал мне, когда-то давно нам было запрещено пить хмельное, – произнес он. – Да, запрещено, совсем. Тогда люди еще верили во всяческих богов. Так с кем ты пил?

– Сейчас пью с тобой. – Я тоже налил себе. – Легко ли ушел?

– Признаться, не очень. – Он поморщился, выпив, подцепил тонкий, почти прозрачный ломтик бастурмы и отправил в рот. – Хорошо вели, грамотно, да, очень грамотно, командой вели. Хорошая команда. Да, очень хорошая, один из наших учил. Странный город, странно нас принимает. Неспокойно мне, Искатель, ой неспокойно. Кажется, чего нам с тобой бояться? А боюсь.

– Это еще в воротах заметил, – кивнул я. – Страх так и хлестал из тебя.

– Есть причина, Искатель, да, есть. Вот скажи – как можно убить тебя или меня?

Вопрос поставил меня в тупик. Не сразу я ответил, да и ответом это было назвать сложно:

– Ну к примеру, если мы с тобой не сможем сопротивляться, будем закованы в кандалы… нет, это не поможет, будем прикованы к чему-либо так, что ни рукой, ни ногой не пошевелить, да еще потеряем сознание, тогда…

– Не то, Искатель, ой не то, – перебил он меня. – Зачем вопрос на вопрос громоздишь? Хочешь, чтобы я спросил, как взять нас, как сознания лишить? Не то, Искатель. Скажи, как в бою нас убить?

– Достаточно большой отряд, щитоносцы, копейщики, лучники, хорошо обученные…

– Ох, опять не то, – замотал он головой. – Не то совсем. Как нас убить без шума лишнего?

– Не знаю, – честно признался я.

– И я не знаю, – развел он руками. – Я не знаю, а кто-то знает.

– Кто?

– Ах, Искатель, ой, Искатель, если бы знал я кто, поймал бы, да, поймал. Не выследить мне его, не поймать, знаю, что есть он, а кто – не знаю.

– Откуда знаешь? – холодея, спросил я.

– Брат мой умер.

– Кто? – Предчувствие накрыло меня волной, девятым валом.

– Палач убит. Да, Искатель, Палач. И не надо говорить, что не знал ты его.

Палач. Друг. Я не зря вспомнил о тебе. Предчувствие? Нет, я не верю в него. Просто в последний наш разговор была на тебе какая-то печать предопределенности. Страх. Теперь он стал мне понятен. Нет, не считал я себя, своих братьев и кузенов бессмертными, и все же было нечто. Была уверенность, что паршивая случайность или злой умысел простых людей не прервет нашего жизненного пути. Была убежденность в том, что если не станешь переходить дорогу братьям слишком уж откровенно, то сможешь спокойно завершить труды, додумать мысли, воспитать наследников и отойти в мир иной тихо, мирно, с чувством, что все успел. А если не достиг чего, то сам виноват. И ни при чем здесь чьи-то козни, удар в спину, смертельная ловушка. А тут вдруг эта весть. Палач убит.

Я часто бывал в его городе. Селение посреди пустыни, ставшее чем-то вроде столицы кочевников-бедуинов. Пустыня защищала его от вражеских армий гораздо лучше, чем невысокая стена, и небольшой гарнизон – армия эмира. Кхсар Фэй ар-Румал – кажется, так называли его. Помнится, с одного из пустынных диалектов это переводилось как Затерянный в песках. Ну а купцы с запада говорили просто Ксар. Через него шла вся торговля с заведеями. Она-то и стала основой богатств эмира. А в услужение последнему поступил мой кузен Палач.

Каждый раз, когда мне приходилось сопровождать караван в Ксар, мы встречались в одном и том же караван-сарае. Я делился с ним новостями, он со мной – раздумьями. Если Караванщик был бедуином, то Палач – урожденным горожанином. Наши беседы были похожи, и я наслаждался этим. Он был для меня островком постоянства в бурлящем мире. Плеск воды, игра лучей солнца в струях фонтана, мягкие подушки, яркие ковры с геометрическим узором, низкий столик, коньяк и бастурма. Он очень любит коньяк.

Теперь уже любил. Я ни разу не затронул в разговоре выбранного им пути. В нашу последнюю встречу он сам заговорил об этом.

– Ты осуждаешь меня, Искатель? – спросил Палач, когда хрустальный кувшин с его любимым напитком показал дно и на серебряном блюде оставалось всего две полоски бастурмы.

Я не ответил, лишь поднял голову и наткнулся на добрый и печальный взгляд его больших глаз.

– Я никого не осуждаю, – был мой ответ. – Просто есть те пути, на которых я мог бы себя представить, и те, на которых представить не могу. Ты сделал выбор, Палач. Не знаю, что подвело тебя к нему, но, сидя здесь, в этом городе, ты растешь. Твое понимание углубляется, твои идеи все время новы, твои размышления – не замкнутый круг, а весьма извилистый лабиринт. Значит, ты растешь, и этот выбор был для тебя правильным.

– А для тебя?

– У каждого он свой. Ты – единственный из нас, насколько я знаю, кто отбирает жизни. Но небо не обрушилось на землю, ты не превратился в безумца или бессердечного истукана. Я не понимаю тебя, но в этом мире много того, что недоступно моему пониманию. Разве я должен все это осуждать?

– Ты стал мне очень близок, о мой кузен, ближе моих братьев. Только с тобой я могу быть откровенным. И хочу, чтобы ты попытался меня понять. Хочу рассказать тебе.

– Не надо, – попробовал я остановить его.

– Ты откажешь мне в этой малости?

Я тяжело вздохнул, вылил несколько капель, оставшихся на дне кувшина, прямо в рот, отправил следом закуску, покачал головой:

– Это твой выбор, Палач.

Я очень редко называл его по прозвищу. Мне казалось, этим я упрекаю его в чем-то, хотя какой здесь упрек? Лишь факты, и от них никуда не денешься.

– Ты сам выбрал, как употребить то, чему учил тебя наставник, сам выбрал, где искать пищи для ума и чем добывать пищу для плоти, и сейчас сам выбираешь, что рассказывать мне, а чего – нет. Не вини меня в последствиях.

– Ты их боишься? – тихо прошептал он.

– До сих пор в мире было очень немного вещей, способных меня напугать. Нет, дружище, я не боюсь. Главное – чтобы не боялся ты.

– Мало ли что может случиться, – развел он руками, длинными мускулистыми руками с широкими ладонями. – Пусть хоть кто-то знает. Вы ведь ни разу у меня не спрашивали. Ни ты, ни Караванщик, ни мой брат Ловец. А Акын – тот вообще перестал меня навещать, как только узнал, чем занимаюсь. С другими же я не общаюсь.

– Вижу, тебе это сейчас действительно нужно, потому рассказывай, – сдался я.

– Знаешь, Искатель, мой отец был казнен. Его оклеветали, – начал Палач поспешно, словно боясь, что я передумаю. – Он тяжело умирал. Палач не сумел отрубить ему голову первым ударом. Дрянной был палач, прямо скажу. Нет, ты не подумай, наставник избавил меня от призраков раннего детства. Я думал, все они надежно похоронены и забыты. А вот поди ж ты, когда наделяли нас прозвищами, мне досталось именно это – Палач. Учитель еще тогда головой покачал так печально. Но ты ведь знаешь, наши прозвища не всегда можно толковать прямо.

– Знаю, дружище, – подтвердил я. – А также знаю, что рано или поздно каждое из них оправдает себя.

– Я вернулся в родной город, – продолжил он. – Не знал, чем заняться. И вдруг узнал, что племянник мой тоже готовится взойти на плаху. Тогда правил отец нынешнего эмира, суровый старикан, которому за каждым неосторожным словом мнилась измена. И я не мог ни на что повлиять. Мне дозволили только поговорить с ним. Каждый из нас способен вызвать человека на откровенность. Ты – лучше, я – хуже, и все-таки это мы умеем. Он был невиновен. И я не мог ему помочь. А может быть, испугался. Я ведь только вернулся, еще не знал пределов своих способностей. Боялся, что кто-то догадается, кто я такой. Все, что смог сделать для сына моего брата, – это вызваться быть его палачом. Ты ведь знаешь, с нашими знаниями и умениями мы можем отсечь голову так, что казнимый не почувствует даже мгновенной боли. Просто голова отделится от тела, и смерть придет как внезапный сон.

– Знаю, дружище.

– Вот тогда я и решил, что в нашем городе больше не будут казнить невиновных. Поступил на службу к эмиру. Конечно, мне это было несложно. Мы ведь знаем человеческое тело в совершенстве. Мы знаем, как причинить невыносимую боль и как избежать любой боли. Если разобраться, любой из нас – идеальный палач. Ты же знаешь это.

– Знаю, дружище.

– Старый эмир разбушевался. В те дни в застенки попали многие. Я старался успеть к каждому. Никто не догадывался, что настоящий допрос происходил накануне официального. Я беседовал с ними, просто садился напротив и беседовал. И они с готовностью выкладывали то, что готовы были унести с собой в могилу, не сказав даже под пытками. Ты же знаешь, это несложно.

– Знаю, дружище.

– А на следующий день, в зависимости от того, что я услышал накануне, человек либо сознавался под пытками, либо удивлялся, почему, несмотря на кровь и страшные раны, не чувствует никакой боли. Конечно, для меня было по силам как первое, так и второе. Ты же знаешь.

– Знаю, дружище. Меня удивляет – неужели те, кто присутствовал при допросе, не замечали, что человеку не больно?

– О, Искатель, они кричали. Кричали от страха больше, чем кричали бы от боли. Я объяснял им все накануне. Я не делал тайн из их судьбы. И те, кого я заставлял сознаваться, проклинали меня, а те, кого спасал, понимали: покажи они, что им не больно, – пытать будут уже по-настоящему. Ты же знаешь, мы можем быть убедительными.

– Знаю, дружище.

– Тот, кто заслуживал мук, получал их. Кто был обвинен несправедливо, благополучно спасался. Я сам врачевал их раны. Ты же знаешь, для таких, как мы, лекарское ремесло – это просто.

– Знаю, дружище.

– Ты осуждаешь меня? – спросил он, и во взгляде его страх смешался с надеждой.

– Я не сужу никого. Ты делал только то, что считал правильным. Те, кого ты спас, наверняка благословляют твое имя.

– А проклятия тех, кого убил, накапливаются тяжким грузом, – закончил он за меня.

– Ты посчитал себя вправе решать, но ведь ты – такой же человек, как прочие. Да, мы обладаем рядом способностей, которые простые люди ленятся в себе развить, но от этого мы не стали чем-то выше них. Ты присвоил право решать. Право решать за очень многих.

– И ты осуждаешь меня?

– Я не сужу никого.

– Но на моем месте ты так не поступил бы?

– Не поступил.

– Значит, все-таки осуждаешь.

– Это твои слова, не мои. – Я встал, направился к выходу, но вдруг обернулся и произнес: – Ты сам себя осуждаешь. Иначе наш разговор был бы другим. Ты хочешь, чтобы кто-то оправдал тебя, сказал, что ты поступил верно. Но я никого не сужу и не оправдываю. Я не могу присвоить себе права решать за тебя, прав ты или неправ.

– Прощай, Искатель, – грустно произнес он.

– До встречи, дружище. – Я улыбнулся. – До встречи. Я не оправдываю тебя, но и не осуждаю. Твой выбор – твое бремя. Я мог бы помочь тебе нести его, мог бы помочь избавиться, но быть утешителем твоей совести я не собираюсь, как не собираюсь терять друга. А потому не «прощай», а «до встречи».

– Да, я знал его. – Мой взгляд столкнулся с узким прищуром Ловца. – И когда ты назвал свое имя, я понял, кто ты. Палач рассказывал о своих братьях.

– А я знал тебя, да, знал, – закивал он. – Он рассказал о тебе перед тем, как уйти на войну.

– Что? На войну? – Это удивило меня. Палач никогда не отличался воинственностью.

– На нее самую. Три имперских полка углубились в пустыню. У них были проводники из купцов, которые часто ходили этим путем. Палач пошел вместе с армией эмира. Лекарем. Да, лекарем. Наверно, надоело отнимать жизни, решил спасти несколько. Их разбили. Палач вернулся в свой город, и там его нашла смерть.

– Как он погиб?

– Никто не знает. – Ловец развел руками. – Тело нашли в застенках. Там плаха была, на которой рубили головы тем, кого считали слишком опасными для публичной казни. Вот на этой плахе ему голову и отрубили. Да, отрубили его собственным топором. А после этого имперцы взяли город и сровняли его с землей. Так что, Искатель, нет больше караванных путей в славный Кхсар Фэй ар-Румал.

– Бред какой-то. – Я встряхнул головой. – Этого просто не может быть.

– Это имперцы, – убежденно заявил мой собеседник. – Да, они. Среди них хватает людей, знающих о нас, о наших способностях. Они прекрасно понимали, что Палач мог возглавить оборону, и тогда они не вошли бы в город. Имперцы убили его.

– Ловец, постой, не спеши. Подумай сам – кому это по силам? Даже для одного из нас это невыполнимая задача. Да и не станем мы убивать друг друга.

Нереальность происходящего давила на меня. Палач, единственный друг. Почему я не могу поверить в то, что его нет? Почему не могу представить его мертвым? Ведь, судя по рассказу Ловца, его не просто убили. Палач должен был сам положить голову на плаху. Один из нас мог бы его просто сдерживать, двое могли бы попробовать подвести к плахе, поставить на колени, но чтобы нанести удар, нужен третий. И это – при самом слабом сопротивлении. Если же Палач применит все, на что способен для выживания, троих будет явно маловато. И тут я понял, что просто не верю Ловцу. Нет, немного не так, я верю в то, что он считает Палача мертвым, но Ловец ошибается.

– Путей в Ксар нет? – Я рассмеялся. – Ловец, посуди сам, Империи нужно не просто разбить армию бедуинов. Она приходит всерьез и надолго. Наверняка остался гарнизон, и город снова восстановится, туда пойдут караваны, а с ними туда пойду и я. И знаешь, там я снова встречу Палача, потому что не мог он умереть.

– Но мои вести…

– Ты видел тело? – Я не дал ему возразить.

– Нет.

– Ты говорил с теми, кто видел?

– Нет, я прибыл, когда имперцы уже взяли город. Все свидетели погибли, вести пришли ко мне из четвертых, а то и пятых рук.

– И ты поверил? Ловец, я все понимаю, меня тоже сама весть сперва ошеломила настолько, что я утратил способность думать и сопоставлять.

– Нет, Искатель. Палач что-то чувствовал, – возбужденно забормотал мой собеседник. – Да, чувствовал. Он просил меня, если что-то случится с ним, найти тебя и рассказать все тебе.

Печально журчали струи воды фонтана. Мысли текли вяло. Может или не может быть? Скорби не было, потому что я не верил. Палач просто решил скрыться от всех. У нас сейчас такой жизненный этап, что иногда возникает желание уйти от всех, переосмыслить что-то в тишине.

– Он мог сказать все это специально, чтобы у тебя не возникло сомнений в его смерти. – Я произнес это тихо, потупив взор. – В гибель одного из нас поверить очень трудно. Он просто воспользовался вторжением имперцев, чтобы спрятаться от всех. Никто не будет искать того, кто уже мертв. Я не верю во всевозможные предчувствия. Я не верю в какую-либо опасность. Каждый из нас без труда замедлит биение своего сердца настолько, что его примут за мертвого. Посуди сам, враг на подступах к городу. У всех другие заботы. Будет ли кто-нибудь дотошно проверять, жив палач эмира или нет. А вскоре и проверять стало некому. И пошли слухи. Вот только боюсь, в них даже имперцы не поверили.

– Я запутался, Искатель. – Ловец качнул головой, словно сгоняя надоедливую муху. Нервным получился этот его жест. – Не буду называть это чутьем. Я был там, я говорил с людьми, бродил по руинам города – и почему-то поверил, что Палача больше нет. Это – не какое-то мистическое предчувствие. Это – вывод, который мой разум сделал из доставшихся ему крупиц информации. Да, крупиц, но зачастую их мне хватает. Я могу отыскать любого человека в этом мире. А вот Палача не смог. И это заставляет меня поверить в его смерть.

– Нет, Ловец, для меня это значит, что он прячется лучше, чем ты ищешь.

Я говорил правильные слова, разумные слова, единственно верные, но что-то в глубине разума скреблось, словно паскудный котенок. Предчувствие, затопившее меня до того, как Ловец сообщил свою новость, никуда не ушло. Оно было разбито в пух и прах железными аргументами, оно не сумело перерасти в чувство потери, но заупрямилось и не ушло насовсем, затаилось, словно хищник, ожидающий своего часа.

Ловец нахмурился и отвернулся от меня. Расторопный, почти незаметный слуга принес новый графин с коньяком. Надо же, за разговором я не заметил, как мы все допили. А хмеля не чувствовалось. Неужели Ловец все-таки сумел заразить меня своими опасениями в полной мере, и теперь тело контролирует степень своего опьянения, словно перед боем или каким-нибудь очень серьезным испытанием?

– Четверо, – тихо произнес Ловец. – Да, четверо. Я прикидывал по-всякому, меньше – не справились бы. А вот четверо, если они равны тебе или мне, если они хорошо подготовятся, все продумают, – смогут справиться с Палачом.

– Четверо, – так же тихо отозвался я.

Мягкие ковры, которыми был устелен весь двор, скрадывали звук шагов. Они неплохо научились уходить из поля зрения, перемещаться быстро и плавно, чтобы не выдать себя, не позволить краем глаза заметить резкого движения. Пройтись бесшумно по ковру – задача для младенца. Я почувствовал лишь легкое движение воздуха, который расступился, пропуская их. Очень неплохо.

– Это те, кто шли за нами. – Слова Ловца я прочитал по движению губ. Мой спутник не издал ни звука, опустив голову так, чтобы его губы были видны только мне.

– Слишком долго, – произнес я в полный голос. – На полграфина дольше, чем следовало бы при вашей подготовке.

– Ты… – прошипел Ловец.

– Они со мной, – спокойно произнес я.

Небольшой экскурс в историю

Это случилось лет семьдесят назад, незадолго до моего рождения. Первым невиданным событием стало свержение вилецкого князя. Его подняла на копья собственная дружина. Люди, живущие сейчас, не поймут, чего же в этом столь необычного. А дело в том, что семьдесят лет назад родовитость значила гораздо больше, чем сейчас, а сила в делах наследования – гораздо меньше. Бояться междоусобицы стоило, лишь если жена князя первой рожала двойню. Вот тогда у наследников дело могло дойти до мечей. В противном же случае предки оставили нам незыблемые уложения, по которым легко можно рассудить, кто вправе занять княжий стол, а кого надобно вздернуть на суку за саму мысль об этом. Все-таки мы, венеды, один народ, и обычаи у нас одни, на сколько бы десятков княжеств ни были разбиты наши земли.

Так вот, Прибыслава Вилецкого подняла на копья его собственная дружина. Командовал ею двоюродный брат князя. Но он не провозгласил себя новым владетелем Вилецким. Вместо этого на стол взошел какой-то заброда, безродный, никому не известный. А двоюродный брат бывшего князя остался при нем.

Остальным князьям, понятно, не понравилось такое попрание древних уложений. Худо-бедно, они все-таки отложили старые распри и начали сколачивать союз против узурпатора. Как-никак этот случай был опасен и для них. Если подобное оставить без наказания, то недалек день, когда и прочих князей начнут резать всякие безродные, ощущающие за собой военную силу. Да и Вилецкое княжество было весьма лакомым кусочком. Оно не располагалось на пересечении всех торговых путей, но огромные пахотные угодья давали зерна столько, что им торговали по всему известному миру. И что важнее, именно из Вилецкого княжества шел основной поток продовольствия в Золотой Мост. Расплачивались златомостцы оружием и доспехами великолепной ковки. Стальные полки вилецкой тяжелой пехоты всегда славились стойкостью и боевыми умениями, так что в одиночку никто напасть на узурпатора не решался.

Основой зарождающегося союза послужили княжества Северной Окраины. У них хватало своего железа, а кузнецы, хоть и уступали златомостским, исправно снаряжали дружины и полки своих князей. Но распрей, чьи корни тянулись далеко в глубь веков, одним махом не переступишь. Узурпатор действовал быстрее. Пока князья совещались, его полки вдруг нанесли упреждающий удар по Лужскому княжеству.

Вильцам хватило одной седмицы, чтобы покорить соседа. И опять небывалое – уцелевшие полки лужан присоединились к армии захватчиков. Дальше пошло по нарастающей. Войска узурпатора росли с каждым завоеванным княжеством. Он объявил себя Императором. Так родилась первая Империя. Войны гремели семь лет. Некоторые князья, смекнув, что новая сила просто сметет их, поспешили присягнуть на верность Императору. Он не был жесток к врагам, всегда награждал тех, кто присоединялся к Империи добровольно. Участь остальных оказалась печальна. На первых порах при захвате княжества убивали только близких родственников правителя. Младшие же ветви знатных родов возвеличивались. Их представители становились наместниками. Но с ростом сопротивления имперцы проявляли все большую жестокость. Под конец Объединения – так эта война со временем стала называться – правящие семьи, сопротивлявшиеся Империи, уничтожались под корень.

Переломным моментом стало взятие войсками Императора Золотого Моста. Под стенами этого города правитель Империи встретился с кошевым атаманом чубов. За последним стояла немалая сила, но про это – в другой раз. Предводитель чубов, известных любовью к свободе, иногда переходящей в настоящую анархию, присягнул на верность Императору. А тот в ответ поклялся, что потомки кошевого будут предводительствовать чубами. После этого Золотой Мост добровольно открыл ворота. Город, уже находящийся под защитой многочисленных примитивных пушек и горожан, вооруженных мушкетами и пистолями, мог противостоять полкам Императора, мог отбросить от своих стен чубов, но не обе эти силы, объединенные в один железный кулак.

Император по достоинству оценил эту добрую волю. Горожанам за их благоразумие были оставлены все вольности. Фактически власть Империи ограничилась необременительным налогом и льготными ценами на вооружение. Остальное осталось по-прежнему.

Очаги сопротивления сохранились лишь на юге. Тамошние князья держались за счет наемников-чубов. Понятно, что после сговора Императора с кошевым атаманом непокорные княжества оказались между молотом и наковальней. С одной стороны – чубы, вчерашние наемники, знающие местность, с другой – многочисленные закаленные в боях полки Императора. Два года, потребовавшиеся для покорения южан, – очень большой срок. Император просто старался свести потери к минимуму, в том числе и у своих противников. Практически пострадала лишь власть имущая верхушка да приближенные к ней воеводы.

Так была образована Империя. Ее называют Венедской, потому что в ней объединились все народы венедского корня. Ну а еще иногда ее называют Вилецкой, помня, с какого княжества все началось. Народ постепенно успокоился, стал сыт и доволен. Император окружил себя талантливыми сподвижниками, не глядя на знатность рода и прошлые грехи. Заговоры очень быстро раскрывались, мятежные роды бывших князей вырезались, бандиты и разбойники истреблялись. Словом, мир и благоденствие наконец-то пришли в венедские земли.

Император стал поглядывать на соседей. Северные варвары-анты, Дикое Поле на юго-востоке с многочисленными степными ордами, а на востоке – пустыня, где кочевали племена бедуинов. Было еще, конечно, Заморье, куда плавали только купцы из Золотого Моста. Словом, оставались те, кого можно было объединить и осчастливить. Если верить некоторым летописям, властитель Империи успел начать действия против них. Так, к примеру, именно тогда активизировалась торговля с северянами. Ну а каждый купец – немного лазутчик. Это сопровождалось основанием ряда укрепленных городищ в землях варваров – якобы для охраны торговых путей.

И вдруг Император исчез. Это оказался один из двух самых странных персонажей в истории венедов. Пришел ниоткуда, ушел в никуда. Имени его не сохранили летописи, монеты с его портретом если и были отчеканены, то слишком поздно, и в оборот их не пустили, тела его так и не нашли. Это, как водится, породило множество легенд.

Некоторые сказочники вещают на площадях и в кабаках, что Император бессмертен, что он дал людям мир, а люди не оценили этого, но, когда все будет плохо, Император вернется и спасет венедов.

Скептики же считают, что его и не было. Был ряд талантливых военачальников и управленцев, которым надоела княжеская междоусобица. Они-то и выполнили всю работу, а так называемый Император выступал лишь знаменем, и на протяжении десяти лет роль его играл не один и даже не два человека. Ведь каждый год на него покушались до пятидесяти раз. С трудом верилось, что он удачно смог избежать смерти. Скорее всего, когда убивали очередную марионетку, советники подбирали нового «Императора», а народу сообщалось, что властитель в очередной раз избег опасности.

Кстати насчет советников. Их имена как раз хорошо были известны, а трагическая судьба каждого отражена в десятках летописей. Есть даже подробные жизнеописания. Они удерживали созданную Империю довольно долго. Это косвенно подтверждает точку зрения скептиков. Слабым аргументом в пользу Императора как сильной личности может служить лишь поведение чубов. После того как разнеслась весть об исчезновении Императора, кошевой атаман поддержал врагов Империи.

Глава 2

Зануда

Человек – живучее существо. Иногда меня поражает, насколько хорошо он приспосабливается ко всем изменениям вокруг. Конечно, это может не каждый. Но с другой стороны, никогда не угадаешь, на что способен тот или иной человек. Иногда бывает так, что крепкий парень, выброшенный из привычной жизни, начинает чахнуть, словно кто-то отнял у него всю волю к борьбе. А иногда ничем не примечательный человечек, воспитанный в тепле и уюте, вдруг, лишившись всего этого, проявляет поистине крысиную живучесть. Он схватывает на лету новые правила поведения, развивает в себе поразительное чутье на то, как себя держать, чтобы просто остаться в живых. Проходит год-два – и куда подевался маменькин сынок? Перед нами король подворотен. Я рад, что меня на улицу никто не выбрасывал. Ушел сам. Тогда мне было плевать на слезы матери и обещания отца лишить наследства ослушника, то есть меня. Я хотел свободы. И я хлебал то, что мне казалось свободой, жадно, неистово, пока она не пошла у меня горлом, словно кровь из пробитого легкого. Я не люблю вспоминать о тех временах. И о том человеке, которым тогда был я, тоже вспоминать не люблю. Конечно же будущие летописцы вычеркнут эту страницу моей жизни, безжалостно вымарают, отскребут до девственной белизны листа, до страшных дыр, о которых будет сказано: «Увы, об этом этапе его жизни не осталось никаких устных или письменных свидетельств, но доброе древо не растет на плохих почвах». Из этого будет сделан вывод о добродетельности моей юности. И никто не узнает о пьянящей свободе, переполнившей меня и обернувшейся всего лишь ядом вседозволенности, который отравил меня, а потом потек наружу черной желчью.

А чего ждать от тебя, неизвестный летописец, если те времена и из моей памяти давно изгладились. Остались ощущения. Липкая кровь на пальцах, ребристая рукоять ножа. Бег от опасности, сравнимый с полетом, и ночной полет, сравнимый со смертью, когда тело переполнено хмелем и дурманом.

Может быть, я слишком поспешил, сразу начав рассказывать про Золотой Мост? Что, попробуем заново? История моя началась в небольшом городишке на окраине Лужского княжества. Место весьма примечательное. Княжество лежало на севере, но от варварских земель его отделяли непроходимые Кордонные горы. С гор текла река Гремучка, и вот там, где она обрушивалась вниз водопадом, и выросло поселение рудокопов. Гремучка, низвергаясь со скалистых уступов, размывала твердую породу, и постепенно образовалось озерцо. Первые поселенцы обосновались на его западном берегу. В основном они были рудокопами и кузнецами. Свое селение назвали Тихая Заводь. Князья всячески помогали им. Как-никак железо всегда было ходовым товаром. При первой Империи Тихая Заводь разрослась. Сюда начали ссылать преступников, старые шахты расширили. Многие, отбыв срок наказания, оставались. Платили рудокопам неплохо. Но воровской характер новых жителей давал себя знать. И очень скоро соседи начали называть селение, превратившееся в небольшой городок, Тихая Замуть. Название прижилось, и многие уже не могли упомнить, как их город назывался раньше.

Пожалуй, отсюда мне и следовало начать. Тем более что Тихая Замуть стала первым шагом на долгом пути к Золотому Мосту. Я пришел в город вместе с караваном. Купцы привезли целую подводу водки и пива, в надежде очень быстро сбыть этот товар и набрать железа по низким ценам. Путь выдался легким. В обратную дорогу меня решили не нанимать. И я задержался в Тихой Замути. А сама история началась, когда я почувствовал в своем кармане чужую пятерню. У меня оставалась последняя золотая монета. Я решил ее не тратить, отложить на черный день. Но у одного из воришек оказалось свое мнение, как лучше использовать золотой кругляш с профилем князя Лужского.

Мне не составило бы труда перехватить карманника. Он думал, что толчея рыночной площади скорее в подмогу ему, чем мне, и это – типичная ошибка каждого, кто пытался обворовать меня или любого из моих братьев и кузенов. Но все-таки что-то меня удержало. Больно уж ловко этот щуплый парнишка лет пятнадцати запустил свою руку в мой карман. С любым из жителей города его фокус наверняка прошел бы.

Я дал ему извлечь добычу и лишь потом медленно обернулся. На моем лице было недоумение. Я не собирался отпугивать его. Но в тот момент, когда наши взгляды встретились, я заметил страх в его глазах. Парнишка развернулся и юркнул в толпу, хотя изначально собирался уходить спокойно, не привлекая лишнего внимания. Я почувствовал легкую досаду. Такого еще ни разу не было.

На самом деле воры меня интересовали всегда. Не матерые, закоренелые, уже не представляющие другой жизни. В них особого проку нет. А вот дети, ворующие, чтобы выжить, могут быть весьма интересны. Для того чтобы в первый раз украсть, нужна смелость либо отчаяние. Но этот шаг – свидетельство наличия сильной воли. Ребенок не хочет идти с протянутой рукой или тихо умирать под забором. Он готов рисковать, чтобы выжить. Увы, если все оставить как есть, жизнь выдавливает из них детскую наивность очень быстро. Большинство со временем становится настоящими подонками. А вот если своевременно подправить судьбу такого карманника, из него может выйти человек.

Так вот, до сих пор все, кто лез в мой карман, чтобы извлечь специально отложенный для них золотой, думали, что я не заметил этого. И пребывали в счастливом неведении до того момента, пока я, незаметно следя за ними, не находил места, более подходящего для разговора, чем рыночная площадь.

Сегодня что-то пошло не так. Мой бессмысленный взгляд не успокоил юного вора, а, казалось, наоборот, испугал.

– Вор! Держи вора! – закричал рядом кто-то из наиболее сообразительных горожан, прекрасно знающий, по какой причине подросток может так улепетывать с рыночной площади.

И как обычно, бурная деятельность добропорядочных горожан помогала скорее малолетнему воришке, чем его возможным преследователям. Тощий подросток уклонялся от чужих рук, даже не сбавляя скорости бега. А за его спиной образовывалась куча-мала. Любой преследователь сразу отстал бы.

Я же неторопливо свернул чуть в сторону, обходя тот хаос, который вызвало к жизни бегство паренька. Краем глаза наблюдал за ним, примечая, как он двигается, как легко обходит тех, кто действительно может его задержать, как уклоняется от столкновений. Когда воришка вынырнул из толпы, я уже примерно представлял себе образ его мыслей. Он юркнул в подворотню. Тихая Замуть – весьма беспорядочный городишко. Его узкие, кривые улочки словно созданы для того, чтобы уходить от преследования. К сожалению для него, подросток не представлял, с кем связался. Город я знал неплохо, потому не стал его догонять, а не спеша пошел туда, где наши пути обязательно пересеклись бы.

У меня был шанс ошибиться. Тогда карманник скрылся бы, и вряд ли я сумел бы вновь на него выйти. Но на небольшом перекрестке он вылетел прямо на меня. Остановился. В глазах его мелькнуло легкое замешательство. Для себя он, наверно, списал все на случайность и мгновенно свернул в переулок. Я опять повторил свой маневр, на сей раз гораздо легче вычислив место новой встречи. Бревенчатые стены домов теснились словно ратники – плечом к плечу. Почти незаметный со стороны проход вывел меня на широкую улицу. Ни один вор не рискнул бы податься сюда. Парень рассчитывал, что большинство преследователей будет думать именно так.

Он шел спокойно, не привлекая к себе внимания ненужной суетой. Посмотреть со стороны – обычный подросток, идущий по своим делам. Я пристроился сзади, отставая от него шагов на пять, привычно миновав его поле зрения. Казалось, погоня окончена, но на ближайшем повороте он все-таки меня заметил. Карманник не смог скрыть своего смятения, быстро переходящего в ужас.

Недавно прошел дождь, превратив немощеную улицу в подобие болота. Паренек рванулся в сторону, поскользнувшись и чуть не брякнувшись в лужу. Чудом удержал равновесие, не сбавляя скорости бега. Он устал. Он начал паниковать. И когда в узкой подворотне я вышел наперерез ему, я увидел в глазах его обреченность. Вора можно было понять. Со стороны я не производил впечатления человека, искушенного в жизни городских низов. Он испробовал все, в том числе приемы и пути, призванные сбить со следа опытных городских стражников, набиравшихся, по большому счету, из бывших воров и грабителей. Все это не дало никакого результата. Впрочем, у него вполне могли остаться еще пути отступления, он развернулся, но лишь для того, чтобы заметить, что другой конец подворотни уже перекрыт.

Трое лоботрясов лет восемнадцати поджидали его с ехидными усмешками. На поясе у каждого висел нож, а в руках были короткие дубинки. Паренек заметался, не в силах определить, кого из нас он боится больше. С одной стороны, я был один, а их трое. Но с другой – я довольно легко его выследил, и воришка не представлял, чего еще от меня ожидать, а те, кто поджидал его, были старыми знакомыми. Видимо, это перевесило, и он обреченно, на деревянных ногах поплелся к ним.

– Эй, малый, как жизнь? – Один из троих сплюнул ему под ноги.

– До сих пор было нормально, Лют, – тяжело вздохнул подросток.

– До нас тут слушок добрался, что ты на рынке какого-то заезжего обчистил. Это он? – Юноша кивнул на меня.

– Он, – согласился карманник.

– Убого выглядит. – На меня парни внимания не обращали, словно я был пустым местом.

Лишь у одного во взгляде появилось удивление, когда я не поспешил уйти, а двинулся к ним. Такое поведение оказалось им в новинку. Городская стража здесь не появлялась. Любой чужак, зашедший на их территорию, считался вполне законной добычей грабителей. Конечно, взять с меня можно немного, в этом их вожак был прав, но в маленьком городке и развлечений мало. Никто не упустит случая поучить наглого заброду уму-разуму с помощью тех же дубинок.

– Ты зашел в наши владения, малый. – Предводитель все так же не обращал на меня внимания. – Значит, надо делиться.

– Лют, одна монета на четверых не очень делится, – попытался поспорить парнишка и тут же был наказан. Дубинка одного из местных заправил врезалась в его живот, бросая тщедушное тело на землю, прямо в лужу. – Лют, я отдам потом, – просипел подросток, даже не пытаясь подняться. – У меня сейчас в карманах ветер гуляет. Я три дня ничего не ел.

– Неудачное время? – Тот, кого он назвал Лютом, присел на корточки и сочувственно закивал. – Бывает такое, знаю. Только когда тебе улов попрет, ты же про нас и не вспомнишь. Не люблю давать в долг, малый. Выкладывай монету, у нас есть чем дать сдачи.

Я подошел уже совсем близко, и один из грабителей шагнул навстречу, преграждая мне путь.

– А тебе чего надо, дядя? – довольно осклабился он. – Шел бы отсюда, пока мы на тебя внимания не обращаем.

– Шел бы. – Я развел руками. – Да вы тут без меня делите мою последнюю монету.

– И у тебя неудачное время? – Лют перевел взгляд на меня. – Что же мне сегодня так везет на нищих оборванцев?

Теперь внимание всех троих было приковано ко мне. Дубинки красноречиво покачивались в руках. Пора.

– Ну же, ребята. – Они не заметили, как изменился тембр моего голоса, интонации. – Всем сейчас трудно. Но это не повод быть столь негостеприимными. Я-то по вашим лицам вижу, что вы не голодаете. А как же мне, одному, в чужом городе, без денег?

– Да, нехорошо выходит. – Лют даже покраснел от стыда. Остальные стояли молча, потупив взгляды. – Малый, отдал бы человеку его деньги. Что же мы, изверги – последнее отбирать.

Он замахнулся ногой, чтобы подкрепить свои слова крепким пинком в живот.

– Стой! – Мой приказ заставил Люта замереть.

Одно это слово, произнесенное с правильной интонацией, ударило уже не по остаткам совести – оно вызвало беспричинный страх. Двое других даже отпрянули назад, но я уже вернулся к прежнему тону:

– Стоит ли его бить? Взгляни, смотреть ведь не на что, кожа да кости. Еще пришибешь ненароком. Зачем тебе вешать его смерть на себя? Идите, ребята. Я вижу, вы люди серьезные, важных дел у вас и так хватает. Мы уж сами как-нибудь договоримся.

Лют полез в карман.

– У нас тут серебришка немного осталось, – смущенно произнес он. – Может, возьмешь? А то мы действительно… Ну не знаю, нехорошо как-то все выходит.

– Спасибо, Лют, не надо, – отказался я. – Просто идите, оставьте нас, мы сами все решим.

– Ну хорошо, – вожак кивнул с пониманием. – Ты, ежели помощь нужна будет, приходи, – добавил он напоследок. – Мы же не изверги какие, понимаем, что к чему.

Они ушли, словно их и не было. Я присел над карманником. Щуплый парнишка лежал в луже, скорчившись, подтянув колени к груди.

– Вставай, – тихо сказал я.

Он съежился, ожидая нового удара.

На миг мне стало его жалко. Вся его жизнь была передо мной, словно на ладони. Жизнь затравленного одиночки. Он не знал ничего, кроме человеческой жестокости, а если и знал когда-то, давно забыл. На каждого он смотрел, как на врага.

– Раз уж ты из нас двоих самый богатый, тебе и платить за угощение.

– Какое угощение? – Он поднял голову и посмотрел на меня. Злобы в его взгляде хватило бы на десяток человек.

– Обычное, – ответил я, не меняя тона.

– Чего тебе от меня надо, дядя? – Он встал, держась за живот. Сейчас ему было больно. Подручные Люта не церемонились – удар, доставшийся подростку, свалил бы и взрослого мужчину.

Я протянул к нему руку, но он отпрянул, словно зверек.

– Не дергайся, – сказал я.

Он нахмурился, но, когда я вновь попробовал прикоснуться к нему, уже не пытался отстраниться. Привычно быстро я нашел несколько точек на его теле, несильно надавил. Парнишка убрал руку с живота.

– Что ты сделал? – Теперь в его голосе звучало удивление.

– Убрал боль, – пояснил я.

– Ты колдун?

– А ты веришь в колдунов?

– До сих пор не верил, но ты прогнал Люта. Я знаю его давно. Он не привык упускать добычу из рук. И вот сейчас – как ты убрал боль? Это колдовство.

– Нет, просто знания, – покачал я головой. – Как тебя зовут?

– Жданом родители нарекли, – хмуро ответил он.

– Ты сирота, – сказал я. Это был не вопрос – я знал, что так и есть.

– С чего ты взял?

– Ждан – значит долгожданный ребенок. Будь твои родители живы, разве допустили бы они, чтобы ты так жил?

Он вытер рукавом нос и с вызовом посмотрел на меня.

– Мои родители были хорошими.

– Но они – были, – ответил я. – Так ты идешь?

– Ты ведь можешь заколдовать и меня, – насупился он.

– Хорошо, – не стал я спорить, – можешь пока считать это колдовством. Могу, но не хочу.

– А Лют поймет, что ты его облапошил?

– Не знаю, может, да. Но на меня он руку больше не захочет поднять.

– А на меня?

– Не знаю. Пока ты со мной, он тебя не тронет. А потом может отыграться за все.

– Значит, дядя, ты мне и выхода не оставил? – В голосе его прозвучала слишком уж едкая ирония.

– Отчего же? Можешь больше не соваться в те места, которые он считает своими.

– Не пойдет, дядя. Я и сегодня сюда не собирался, да видишь, как кривая вывела.

Я повернулся к нему спиной и пошел прочь. Теперь выбор был за ним. Ждан встал и поплелся следом. Даже спиной я чувствовал все ту же обреченность. Его мысли были мне понятны. Убежать он уже не надеялся, как и справиться с человеком, обладающим моими способностями. Так ли это должно быть? В свое время некто, называвший себя Экспериментатор, точно так же повернулся спиной к одному бродяге, и бродяга тоже поплелся за ним, кляня судьбу. Этим бродягой был я, хоть, честно признаться, промышлял не воровством, а разбоем. Словом, как и Ждану, гордиться в прошлом мне было нечем.

Рыночная площадь опять приняла нас в свои шумные объятия. Мой новый знакомый слегка приободрился, когда наш золотой был потрачен на то, чтобы купить ему добротный шерстяной плащ и новые сапоги. Его стоптанные башмаки, подошва которых давно просила есть и уже не подлежала никакой починке, тут же отправились в мусорную кучу.

На остаток денег я приобрел немного вяленого мяса, несколько луковиц и три большие морковки, десяток крупных картофелин и горячий каравай ржаного хлеба. Скудный запас. По воровской привычке Ждан рыскал глазами по толпе, а один раз мне даже пришлось взять его за руку, которой он потянулся уже к кошельку толстого и, судя по одежде, весьма зажиточного горожанина.

– Забудь об этом даже думать, пока находишься рядом со мной, – строго произнес я.

– Так деньги закончились, – попытался возразить он.

– Это – наши заботы, не стоит перекладывать их на плечи и кошельки других людей.

– Ты видел его пузо? – возмутился мой спутник. – Бьюсь об заклад, он даже не заметит, ежели у него пропадет пара серебреников.

– Зачем тебе сейчас деньги? – спросил я, выходя из толпы.

Он даже задохнулся, настолько этот вопрос показался ему нелепым.

– Деньги всегда нужны. Я уже забыл, когда нормально ел.

– Вот скоро и поешь.

Он удивился, когда мы вышли из города. Какое-то время воздерживался от вопросов, просто плелся следом, наслаждаясь тем, что ноги в тепле, а шерстяной плащ спасает от холодных порывов ветра с гор. Но чем дальше мы отходили, тем больше проявлялась его растерянность. Я вдруг понял, что Тихая Замуть – единственное место, которое Ждан видел в своей недолгой жизни. Город был для него всем миром. То, что лежало за его чертой, казалось неведомым, а потому страшным.

– Дядя, мы куда? – спросил он. – Ты еду обещал.

– Вот за ней мы и идем, – ответил я невозмутимо.

– Так там ни одной харчевни.

– Из харчевни без денег тебя поганой метлой погонят, – рассмеялся я.

Недоумение на его лице сменилось паникой, а та очень скоро уступила место прежней обреченности. Я улыбнулся. Все это слишком знакомо. Когда-то я был на его месте. Сейчас его мысли мечутся, словно тараканы в комнате, где зажгли свечку.

Мы пришли к озерцу. Заросли скрывали небольшой мыс, уютный и незаметный со стороны. Я иногда ночевал здесь и здесь же припрятал вещи, отправляясь сегодня в город.

– Собери дров, – приказал я, сбрасывая одежду.

Стекавшая с гор вода была ледяной. Она даже летом нормально не прогревалась. Я отошел подальше от берега и погрузился под воду, привычно замедляя свое сердцебиение. Ловить рыбу я любил. Очень интересная тренировка для моих способностей, хоть и несложная. Наверняка простой рыбак с удочкой управился бы гораздо лучше. Когда я вынырнул, в каждой руке у меня было зажато по крупной рыбине. Ждан метался по берегу. Увидев меня, он что-то закричал. Ветер скомкал слова и отбросил их куда-то к югу. Я не видел никакой опасности ни для себя, ни для своего нового знакомого, а потому пошел к берегу не спеша.

– Ты чего, дядя! – заорал он, едва я ступил на мокрый песок. – Я думал, ты топиться пошел!

– Чего же тогда не спасал? – Я плюхнулся на берег под старой ивой, купавшей свои ветки в водах озера, очень похожей для меня на девушку, оплакивающую возлюбленного.

Ивы всегда напоминали мне о прошлом. Нежные прикосновения рук, печальный взгляд с застывшей в нем немой просьбой. Нет, она все понимала, не просила меня остаться. Словами не просила. Но взгляд… А я тогда даже не оглянулся, шел, и с каждым шагом идти было все легче. Словно порвал связь, которую мы считали вечной, одним махом. Но воспоминания возвращались непрошеными гостями. Я предпочел вечное одиночество. Может быть, зря…

– Так я того, в воде, это… – замялся он.

– Плавать не умеешь, – подсказал я, насмешливо улыбаясь.

– Да, – растерянно развел он руками.

– Ну конечно, – кивнул я. – Где же в городе плавать учиться. Дров собрал?

Он кивнул и указал мне на небольшой ворох веток. Я рассмеялся. Во-первых, этого бы и на час не хватило. А во-вторых, сухие ветки лежали вперемешку с теми, которые Ждан только что отломил у живого дерева.

– Что не так, дядя? – насупился он.

– Все так. – Я оборвал смех. – Только дрова должны быть сухими, и этого мало.

– Где же их, сухие, найдешь? – возмутился он. – Дождь вчера прошел.

– Я имел в виду те, которые засохли, на которых листья уже не растут, – пояснил я. Да, в спутники мне досталось типичное дитя городов, которое в лесу просто не сможет выжить. Я встал, расшнуровал свой заплечный мешок, достал складной рыбацкий нож и бросил ему.

– Рыбу почисть.

Он с готовностью принялся за дело. Рыба – это еда, а его желудок урчал так, что на другом берегу было слышно. Я заходил в воду еще три раза, каждый раз принося по две рыбины. Плавать я, как и Ждан, не умел. Справлялся и так. Потом вылез, натянул штаны и отправился за другой добычей. Вернулся с изрядным пучком зелени. Берега озера изобиловали нужными мне растениями. Молодые укроп и петрушка, лук-порей и даже дикий щавель – все это будет очень нелишним в похлебке. Под корнями старого дуба разворошил свой тайник и достал закопченный, видавший виды котелок.

С чисткой рыбы Ждан управился ничуть не лучше, чем со сбором дров.

– Ты вообще что-нибудь полезное умеешь делать? – спросил я, нахмурившись. – Или только воровать научился?

– Не твое дело, дядя, – огрызнулся он и сам испугался резкости этой фразы.

Я быстро набрал дров – благо здесь их хватало, – дочистил и выпотрошил рыбу. Костра развести мой спутник, понятно, тоже не смог. К счастью, я привык делать все сам. Очень скоро весело горел огонь, в котелке булькала уха, пять рыбин висели поодаль на длинном ивовом прутике. Морковку и картофель Ждан все-таки почистил, но с этим заданием не справиться было сложно. Купленный в городе лук и мясо я оставил про запас. В уху пошел порей, укроп, петрушка и немного дикого щавеля. Запас соли у меня всегда с собой, а на дне сумки лежала величайшая драгоценность – мешочек черного молотого перца. Люблю, когда в ухе много перца.

Пока готовилась еда, я привычно вырезал две ложки. Им было далековато до тех, которые продавались в городе, удобных, расписанных узорами, но на первое время сойдут. Ждан приплясывал от нетерпения, ловя аромат, поднимавшийся над котелком, жадно трепетавшими ноздрями.

Миска у меня была только одна, так что моему спутнику пришлось есть прямо из котелка. Уплетал он за обе щеки, особо не пережевывая, с какой-то звериной жадностью. Съел раза в два больше меня, словно похлебка была последней его трапезой в этой жизни. Я лишь печально улыбался, наблюдая эту его манеру. Он привык жить сегодняшним днем и от завтрашнего не ждал ничего хорошего.

Вечерело. Спать мы легли рано. Я, как всегда, усталости не чувствовал, но о чем-то говорить со Жданом время еще не пришло. А он так наелся, что даже встать не мог. Впрочем, выспаться у него тоже не получилось. Желудок не принял столько еды после долгой голодовки. Утром мне пришлось отпаивать парнишку настоем из трав. Впрочем, к середине дня он вновь чувствовал себя нормально, и ужин, состоявший из рыбы, запеченной в золе с кореньями, ел уже без прежней жадности, памятуя прошедшую ночь.

Теперь он стал молчалив, прежняя обреченность ушла, уступив место замкнутости. Он не понимал причины моих поступков, но видел перемены к лучшему в своей жизни. Уже на третий день сумел собрать достаточно хвороста и сам развел огонь. На четвертый пошел вместе со мной собирать зелень для похлебки и грибы, цепко примечая, что я брал, а что отвергал как несъедобное.

Каждое утро я начинал с серии упражнений. Не могу сказать, чтобы в них была какая-то особая необходимость. Скорее – дань традиции. Со стороны все это могло показаться элементами какой-то боевой школы. На самом же деле я всего лишь напрягал ряд мышц своего тела. Сперва – группами, потом – каждую по отдельности, не затрагивая других. Во-первых, это позволяло мне держать себя в постоянной готовности к действиям, ну а во-вторых, укрепляло контроль над телом.

К концу первой седмицы Ждан проснулся вместе со мной и попытался повторить мои движения. Как водится, у него ничего не вышло. В теле человека много сотен всевозможных мышц. Я контролировал их все до одной. Ему, как и прочим людям, такое было недоступно, а потому мои упражнения были для него верхом сложности.

– Научи, как ты это делаешь, дядя, – попросил он наконец.

– Во-первых, никакой я тебе не дядя. Ты можешь звать меня Искателем, – ответил я. – А во-вторых, не буду я тебя ничему учить.

– Зачем тогда я тебе?

– Пока – не знаю. Можешь уходить, если хочешь.

Он присел и задумался. Уйти? Прежний страх передо мной отступил куда-то вглубь. Он вспомнил свою жизнь до нашей встречи, потом оглянулся на последние дни – и вдруг понял, что не хочет возвращаться в город. Что его там ждало? Полуголодное существование, жизнь простого карманника, который рано или поздно будет пойман и отправлен на рудники, в самые глубокие забои, где не соглашались работать наемные рудокопы. А дальше? Если случайный обвал не сделает его калекой или вообще не унесет жизнь, то рудничная пыль, характерный кашель – и весьма болезненная смерть.

А в эти семь дней, проведенные со мной, он хорошо питался. Я не заставлял силой его что-либо делать, не бил, не унижал. Он даже начинал забывать то чувство постоянного страха перед городской стражей, которое преследует всех воров каждый раз, когда они тянутся к чужому кошельку. Он все так же не представлял, что ждет его впереди, но разве мог похвастаться раньше этим пониманием?

А я? Мне понравился этот парнишка. Он вел себя идеальным образом. Ему понадобилось всего лишь семь дней для понимания, что я могу открыть ему нечто, недоступное большинству людей. Ведь контроль мышц – это лишь первая ступень, и не самая сложная. Он видел часть моих способностей и был готов учиться. Не готов оказался я. Пятнадцать лет – это слишком мало для нашей науки. Я мог брать учеников не моложе двадцати одного. Человек должен полностью сформироваться сам, без тех многочисленных ограничений, которые я привнес бы в его жизнь. В противном случае – быть ему всего лишь моей копией. Но во что превратился бы этот, безусловно, подходящий мне паренек за пять-шесть лет? Скорее всего, в ненужный мусор.

Я не мог его бросить – и учить не мог. Не мог даже словом или взглядом намекнуть на возможность какого-то обучения в дальнейшем. Конечно, никто не наказал бы меня, наплюй я на эти правила. Но я их принял, когда стал тем, кем стал. Самые крепкие путы – те, которые ты накладываешь на себя сам, впрочем, и самые иллюзорные.

Я думал обо всем этом, продолжая свои упражнения, и не сразу заметил, что Ждан упрямо пытается повторить их. А когда заметил, мне стоило больших усилий удержать свои губы, расползающиеся в победной усмешке. Он не разочаровал меня, босяк, презираемый и не любимый жителями своего города.

В тот день я наловил побольше рыбы, оставил Ждана, дав ему леску и крючок, и пошел в Тихую Замуть продавать улов. Когда я вернулся, он уже соорудил вполне приличную удочку, умудрился с помощью все того же складного ножа накопать червей и даже поймал небольшого карасика. Глаза его сверкали радостью, когда он бросился мне навстречу.

– Искатель, Искатель! – закричал он. – Я рыбу поймал! Сегодня угощаю!

Я улыбнулся и бросил ему под ноги заплечную суму. Купил ее на рынке за деньги, вырученные от продажи рыбы. В суме звякнули друг о друга новенькая железная миска и кружка.

– Хорошо, – сказал я. – Значит, сегодня с тебя прощальная вечеря. Завтра мы уходим.

– Куда? – Он даже попятился. Сейчас подросток считал свою жизнь настолько прекрасной, что любые перемены виделись ему в самых мрачных тонах.

– Я нанялся в один торговый караван. Тебя с собой на веревке не тащу. Хочешь – иди, а нет – оставайся.

Он нахмурился, недоверчиво посмотрел на меня.

– А куда караван?

– Тебе не все ли равно?

– А тебе?

– Мне – все равно.

– Где твой дом, Искатель? – спросил он как-то странно, по-взрослому.

– Мой дом – дорога, – ответил я ему, как взрослому. – Потому первым, что я купил тебе, были хорошие сапоги и теплый плащ. Без первого ты пропадешь днем, без второго ночью. Не зову тебя с собой и не прогоню от себя. Я заступлюсь за тебя, если кто-то посягнет на твою жизнь или свободу, но если ты влезешь в неприятности, выпутываться будешь сам. Я не оставлю тебя без куска хлеба, но и вечно кормить не собираюсь. Ты либо идешь рядом со мной, либо идешь в любом другом направлении. Решать тебе. Но ты по-прежнему один. Я – не с тобой, я просто рядом.

– Не понимаю тебя, – тряхнул он головой. – Я совсем тебя не понимаю.

– Пятнадцать лет – это уже достаточно, чтобы уметь самому прокормиться, – пояснил я. – Вот и попробуй этим заняться. Можешь воровать, тогда, если за тобой придет стража, я не скажу и слова. А можешь попытаться чему-нибудь научиться, чему-то, что сможет тебя прокормить.

Ждан повернулся ко мне спиной и пошел к своей удочке. Этим вечером ужин наш был скуден. Не ловилась у парня рыбка, ни большая, ни маленькая. Больше в тот день мы не сказали друг другу ни слова. Я сидел и думал: неужели это всегда так? Я испытывал жуткое нетерпение. А ведь успел забыть, что это такое. Хотелось начать учить его прямо сейчас, этим же вечером. Я же видел, что он воспримет азы гораздо лучше, чем я в самом начале. Он был еще ребенком. Просто умный взрослый мог слепить из него все, что угодно, как из глины. А я… Именно потому нельзя.

Утром я встал задолго до рассвета, чтобы успеть выполнить все упражнения, и обнаружил, что Ждан уже не спит. Он встал напротив и с поразительным рвением опять пытался все повторять. А я уже не скрывал улыбки. Мне запрещено его учить. Но никто не сможет запретить ему смотреть и учиться самому, потому что прятаться я тоже не обязан.

Так Ждан отправился со мной в свой первый поход. С детским восторгом воспринимал он все новое, что с ним происходило. Тогда еще у меня не было сложившейся репутации, приходилось применять способности убеждения, чтобы хозяин каравана взял в охрану человека без оружия. Новый спутник только усложнял задачу. Еще один рот, который нужно кормить, при этом – никакой видимой пользы. Однако паренек не стал отсиживаться за моей спиной. Очень скоро он затесался в помощники к кашевару. Полученные от меня знания о съедобных травах и кореньях очень помогли в этом. К тому же Ждан не уставал осаждать меня многочисленными вопросами – и уже к концу похода значительно увеличил свои знания в поварском деле. Один из наемников, заметив его рыбацкий нож, начал учить паренька работать им в бою. Я не вмешивался. Ждан сам выбирал свой путь. А потом открылось то, что он умеет читать и писать не хуже любого приказчика, да к тому же обладает неплохой памятью. Ни разу он не потянулся к чужим деньгам. Хотя иногда я замечал, как привычно дергается его рука и глаза загораются при виде того, что плохо лежит.

Когда мне пришло время расставаться с караваном, его хозяин пристал ко мне с просьбой уступить ему парнишку. Мол, грамотный, смышленый, отлично запоминает числа, и вообще сообразительный. Идеальный писарь. Купец, по большому счету, был прав. Рядом с ним бывший вор выбился бы в люди, занял прочное место в этой жизни, а там, глядишь, годам к сорока скопил бы денег на свое дело. Все разумно. Я отослал его договариваться к Ждану, не стал решать за паренька. Это ведь его жизнь.

Разговор у них выдался весьма эмоциональный. Купец кричал и размахивал руками, Ждан угрюмо пыжился и стоял на своем. В результате купец заплатил ему за работу пару серебреников и, махнув рукой, отпустил на все четыре стороны.

Я догадывался, что так и будет. Всю дорогу с поразившей даже настойчивостью Ждан участвовал в моих утренних упражнениях. У него даже начало что-то получаться. Иногда доходило до того, что утром он сам будил меня, напоминая о тренировке, когда я делал легкую уступку своей лени.

И еще – последним ко мне подошел наемник, пытавшийся его учить.

– Хороший парнишка, – сказал он, чуть помявшись. – И задатки неплохие. Из него мог бы знатный рубака выйти, да только не выйдет.

– Почему? – спросил я.

– Трус он у тебя. Память хорошая, ловит все на лету и хваткой бойцовской не обделен, а только боится чего-то. Решимости в нем нет, а без решимости в бою удара не нанесешь. Уговорил бы ты его писарчуком остаться. Не выйдет из него наемника. В первой же стычке нож бросит и под телегу залезет. Там и порешат его.

Страх. Кто его не знает? Смелость – не в отсутствии страха, а в умении его преодолеть. А уж по моему пути со страхом под руку не пройти никогда. Я не помню, в каком городке мы расстались с караваном. Поход, по сути, выдался самым обычным. Без приключений добрались. На заработанные деньги Ждан купил добротный пояс, немного еды и, по моему примеру, соли и перца в свою походную котомку. Но останавливаться в какой-нибудь таверне мы не стали. Мой спутник уже привык ночевать под открытым небом. Теперь он сторонился городов не меньше, чем раньше боялся их покинуть. Для него они стали символом прежней беспросветной жизни рыночного карманника.

Сейчас мы были гораздо южнее Лужского княжества. Лето пришло на смену весне. Ночи стали теплыми. Мы расположились у небольшого ручейка. Вечерняя похлебка из вяленого мяса, крупы и ставших неизменными даров природы, найденных Жданом, была съедена. Ночь выдалась ясной и тихой, небо оставалось безоблачным, легкий ветерок слегка шевелил степное разнотравье, вызывая легкую рябь. Тогда я еще ни разу не видел моря, но мне казалось, что именно так оно должно выглядеть.

Я бросил взгляд на Ждана. За этот поход он отъелся, а поскольку не чурался никакого тяжелого труда, вместо жира оброс мышцами. Нет, это еще не было телом закаленного бойца, и все-таки он далеко ушел от городского замухрышки, который покинул Тихую Замуть.

– Чего ты боишься? – напрямую спросил я.

– Ты о чем? – удивился он.

Я смотрел на него пристально, и мой спутник стушевался под этим взглядом. Скорее всего, он действительно не понял вопроса, просто не отдавал себе отчета в своем страхе, а потому не мог его побороть. Я вспомнил учителя. Первое, чему он научил меня, – это защищаться. И в этом был прав. Прежде чем тратить долгие десятилетия, вливая в меня свою науку, он избавил себя от возможности, что в какой-нибудь случайной дурацкой стычке я нарвусь на нож и все его труды пойдут прахом. И Ждану придется учиться этому. Другого пути нет. Наш мир слишком жесток. Не умея защитить себя кулаком или, если надо, оружием, он может не дожить до того дня, когда ему по силам будет остановить любого человека простым словом. А если я начну его опекать, ограждая от всех неприятностей, то только загублю парнишку. В народе говорят: «Железо от битья крепче становится». И Ждан должен научиться держать удар.

– Ты боишься боли? – спросил я.

– Боли? – Он расхохотался. – Искатель, до встречи с тобой синяки и ссадины не сходили с моего тела! Меня били через день – не одни, так другие. Нет большой разницы между дубинками городской стражи и дубинками бандитов, в чьи владения я забредал. А не забрести нельзя. Весь город поделен. Были деньги – я откупался, не было – получал так, что встать не мог. Боль? Нет ничего привычнее для меня. Я устал ее бояться.

– Ты боишься, что у тебя что-то не получится? Проиграть боишься?

– А что у меня получалось? Мне нечего терять, Искатель, даже сейчас нечего. Я привык к тому, что, если что-то мне дается, в конечном итоге рано или поздно это от меня уйдет. Даже жизнь.

Я продолжал смотреть на него, не моргая, все так же пристально. Я все понял с самого начала. Теперь понять должен был он. Я ждал.

– Не боюсь того, что будет после смерти, – промолвил он голосом, внезапно ставшим хриплым. – Я знаю, что там не будет ничего. Но боюсь самого момента смерти. Когда ты еще в сознании, но понимаешь, что жизнь твоя закончена.

– Значит, придется убить тебя, – просто сказал я, вставая.

Он попятился. Теперь и я увидел тот страх, о котором говорил давешний наемник. Нож был под рукой, но Ждан даже не подумал защищаться, применить то, что узнал в этом походе. Он качнулся в сторону, вскочил на ноги и побежал. Глупо. С такими, как я, не могла сравниться в скорости ни одна лошадь, а уж тем более пятнадцатилетний пацан, отяжелевший после сытного ужина. Я догнал его практически сразу, подсек ноги. В падении он развернулся. Я увидел перекошенное ужасом лицо и нанес три быстрых удара. Знал, куда бить. Подхватив обмякшее тело, мягко опустил его на землю. Сердце Ждана не билось. Мы знаем все о человеческом теле. Что нам стоит одним касанием нужной точки остановить сердце, парализовать легкие или вызвать кровоизлияние в мозг, не оставив на теле ни одного синяка?

Накрыв остывающий труп плащом, тем самым, купленным в Тихой Замути, я отправился спать. Ветерок утих, костер догорал, и тишину ночи нарушало лишь журчание ручья да трели сверчков. Странное существо – человек. Куда бы он ни явился, одного его запаха хватит, чтобы вся живность разбежалась. Почему? Хотя зачем задавать глупые вопросы, ответ на которые тебе известен?

Встал я задолго до рассвета. Тело Ждана уже окоченело, по нему ползали муравьи. Падальщики должны были заявиться позже. Мои руки пробежали по нему, быстро надавливая на нужные точки. В последний раз мне приходилось делать подобное много лет назад, но знания крепко засели в памяти. Первый судорожный вздох, первое биение сердца. Я начал растирать его руки и ноги, чтобы вернуть кровообращение. Он открыл глаза. В них тут же плеснулись озера ужаса. Он попытался отстраниться от меня, но онемевшие конечности слушались плохо. И вдруг все прошло. Ждан рассмеялся, звонко и счастливо.

– Искатель, мне приснился такой страшный сон! – воскликнул он. – Мне снилось, что ты меня убил.

– Это не сон, – серьезно ответил я.

Он вновь попятился. Воспоминание о пережитом кошмаре живо отразилось на лице. Я встал.

– Вчера вечером я тебя убил, – жестко произнес я. – Эту ночь ты был мертв.

Я повернулся к нему спиной и пошел к потухшему костру.

Сегодня я выполнял обычные упражнения медленно. Он присоединился ко мне почти сразу. Упрямое выражение закаменело на лице. Он тщательно копировал каждое движение. Сам Ждан, наверно, еще не понимал этого, но он делал серьезные успехи, и все это – самостоятельно, без моих указаний и разъяснений. За весь день между нами не было произнесено ни одного слова. Днем я ушел на охоту, с которой вернулся уже в сумерках, неся пару пойманных голыми руками куропаток. Боялся, что застану наш лагерь пустым, но меня встретил весело горящий костер и закипающая в котелке вода. Так же молча мы поужинали. Ждан ел медленно, и я видел, что им вновь овладевает вчерашний страх. Сразу после ужина я убил его опять.

Так продолжалось десять дней. Вечером я убивал своего спутника, а утром возвращал его к жизни. Я был очень аккуратен. Я изменил утренние упражнения. Сейчас они больше были направлены не на контроль над мышцами, а на то, чтобы позволить телу восстановиться после ужасной ночи.

На шестой день, придя из города, где пополнял запасы провизии, я застал лагерь пустым. Ждан вернулся, когда уже совсем стемнело, бросил на землю собранную для похода котомку и сел ужинать. Страх его ушел. На смену ему пришла привычная обреченность. Это был первый раз, когда он не попытался убежать, просто сидел и ждал, пока я убью его. И я убил.

На одиннадцатый день он наконец сделал то, что должен был. Если бы не моя реакция, то я напоролся бы на нож, которым он пытался парировать мою руку. Я отступил, а он вскочил, неумело принимая боевую стойку.

– Хватит! – закричал он. – Ты говорил, что я сам выбираю свой путь! Я выбрал, я пойду с тобой, но ты больше не будешь меня убивать!

– Не буду, – охотно согласился я.

Решимость, которая сделала его чем-то похожим на отпрыска благородного семейства, сменилась удивлением.

– Ты же легко сможешь выбить у меня этот нож, – сказал он недоверчиво.

– Смогу, – не стал я спорить.

– Тогда почему ты остановился?

– Потому что в твоей смерти больше нет смысла. Ты умер десять раз. И как оно?

– Никак, – ворчливо ответил он, пряча нож. – Неприятно. Особенно утром, когда все тело онемевшее.

– Вот видишь.

– Тебе легко говорить! – опять вспыхнул он. – Умирал же я, а не ты! Что ты вообще об этом знаешь?

Я лишь улыбнулся в ответ, привычно замедлил дыхание, быстро напряг несколько мышц, а потом остановил свое сердце. Это гораздо проще, чем убить другого. И тело мое к подобному привычно. Хотя в свое время на овладение этой способностью я убил целый год. Уходил легко, а вот к жизни возвращать меня вынужден был учитель, пока я не научился делать это сам.

Когда утром я очнулся, встал, за один миг напряжением соответствующих мышц прогнав онемение тела, первым, что увидел, был Ждан, который копал могилу, глотая слезы. Из орудий у него имелся только нож. Он разрыхлял им землю, а потом выгребал ее руками, то и дело всхлипывая и вытирая глаза рукавом рубахи.

– Глубоко не копай, – попросил я. – А то земля на грудь сильно давить будет.

Он еще раз всхлипнул, а потом вскочил и бросился ко мне. Смех сквозь слезы, неподдельная радость и обида, гораздо большая, чем та, которую я видел, когда убивал его. Но вдруг все эти чувства были сметены чем-то новым, доселе мне неизвестным. Ждан повалился на колени и ударился лбом о землю.

– Прости, – залепетал он. – Прости, я сразу не узнал тебя.

Полузабытое чувство – настоящее удивление. Не думал, что доведется еще испытать его.

– Встань, – попросил я.

Вот уж действительно неудобная ситуация. Впервые мне оказывали такие знаки почтения, а я так и не понял причин столь резкой перемены в моем спутнике. Он вскочил, но сделал это, лишь исполняя приказ. Будь его воля, он полз бы ко мне на коленях.

– Что случилось? – требовательно спросил я.

– Прости меня, – зачастил он. – Прости, я дурак, я не понял того, что видел, я был груб и непочтителен, нет мне прощения!

– О чем ты?

– Я не понял сразу, кто ты. Я не понял, что вы вернулись.

– Кто «мы»? – Я повысил голос.

– Боги, – пролепетал он.

– Богов нет, – сказал я то, что и так очевидно. Где он и слово-то такое нарыл? Уже в моем детстве оно было полузабытым. Во всяком случае, мне при виде способностей учителя оно в голову не пришло.

– Боги умерли, но что есть смерть для бога? – пробормотал он. – Ты убивал и воскрешал меня, ты умер сам и сам себя воскресил, как же ты и тебе подобные могли умереть? Смерть для вас ничто.

– Разве стал бы бог жить так? – Я рассмеялся, разводя руками.

– Бог может позволить себе все, даже простую жизнь. – В его словах звучала странная, неведомая мне доселе убежденность.

– И ты считаешь, что бог заинтересовался бы твоей судьбой?

– Бог может позволить себе все, что угодно. Пути его неисповедимы! В этом – часть его божественности.

– А ты зануда, – тяжело вздохнул я.

Чего-чего, а такого я просто не ожидал. Это – потеря. Ждан уходил от меня, не успев прийти. Если не вышибить из его головы мысль о моей божественности, ученик из него уже не получится. Он будет просто копировать меня, считая при этом, что стремится к божеству. Но как погасить огонь фанатизма? Ведь закостеневший в своей вере человек все объясняет неисповедимостью божьих путей. Я могу привести тысячи аргументов, а в ответ услышу одно: «Бог может позволить себе все, что угодно».

Он вновь стоял на коленях, глядя на меня снизу вверх. Преданный собачий взгляд. Лицо, стремительно примеряющее выражение идиота-фанатика.

– Встань, – устало произнес я.

Он вскочил так, словно ему пинка дали, словно земля вдруг ни с того ни с сего стала обжигающе-горячей. И опять уставился на меня.

Отчаяние накатило волной. И что теперь делать? С запозданием стал понятен смысл этого отрезка нашей жизни. Мы бродили среди людей, общались с ними, для того чтобы рано или поздно понять, что, несмотря на все обретенные способности, мы не всемогущи. Приобретали опыт, терпели поражения, чтобы научиться справляться с самыми разнообразными ситуациями. И вот мне достался настоящий самородок, а я вынужден разменять его на опыт, на знание того, что не стоит демонстрировать ученикам слишком много своих способностей сразу.

– Яму закопай, – махнул я рукой.

Он бросился исполнять волю своего божества так, что только пятки засверкали, а я вернулся к потухшему за ночь костру, присел возле него, набрал в горсть золы, пересыпал с руки на руку. Было тоскливо. Казалось бы, такой идеальный способ лишить человека страха смерти! Ну зачем понадобилось демонстрировать ему, что я могу проделать то же самое с собой? Хотел успокоить, показать, что тоже прошел по этому пути. И ведь успокоил. Но вместо внимательного, талантливого и упорного ученика получил зануду-фанатика.

Ждан прибежал, сел напротив, весь измазанный в земле. Торопился, бедняга, боялся гнева моего и молнии с небес, которая поразит нерадивого.

– Умойся, – буркнул я и уже не удивился тому, с каким рвением бросился он к ручью.

Теперь не составит труда уничтожить любой страх, подавить любое сомнение в нем. Подумалось, что можно попробовать учить его, несмотря ни на что, но тут же эта мысль показалась до предела омерзительной.

Ждан тщательно вымылся, выстирал и хорошенько отжал одежду. Фанатик оказался не менее талантливым, чем до того был несостоявшийся ученик. Он уже предугадывает возможные приказы, ведь про одежду я не говорил ничего. Самым разумным было бы признать поражение. Но я не мог сдаться, не предприняв еще одной попытки.

Я вновь превратился в того бедного юношу, который когда-то шел за великим и могучим Экспериментатором. Не было десятилетий обучения и практики. Новая задача. Я не чувствовал Ждана, не мог предугадывать его реакции, не мог даже влиять на него своими обычными способами. Передо мной присело у костра нечто новое, с собачьим взглядом и великой целью в жизни.

– А теперь послушай меня и попытайся понять, – начал я.

Он закивал:

– Слушаю.

– Ты прав, но прав лишь отчасти. Кто-то показал тебе половину картины, другую же утаил. Ты знаешь о богах, в наше время это удивительно. Однако ты ничего не знаешь об их природе. Сами себя мы называем по-другому.

– Значит, вас много? – спросил он, как зачарованный.

– Смотря с чем сравнивать. Больше одного – это точно. – Я усмехнулся, и он ответил широкой подобострастной улыбкой.

– Правда в том, что раньше мы были людьми. Просто однажды в нашу жизнь пришел некто, обладающий нечеловеческими, как нам казалось, способностями.

– Как ты пришел ко мне?

– Не совсем. Я пришел к тебе слишком рано. Нужно время.

– Ты приходишь только к особенным?

Хотелось сказать «да», но я вовремя остановил себя. Не знал, плакать мне или смеяться. Не ждал от паренька такой ловушки. Проще всего было сказать, что он – особенный, избранный. Это помогло бы исцелить его от фанатизма. Но заразило бы ложным чувством собственного величия.

– Я просто прихожу. Ты должен понять, нам все равно, чем живет большинство людей. Иногда мы отбираем кого-то из них и следим. Реже – направляем. Но он всего должен достичь сам, прежде чем мы позовем его за собой. Ваша вера и поклонение не нужны нам. Они нас лишь раздражают. Представь, каждый день к тебе прилетали бы сороки и стаскивали в подарок весь мусор, который они считают ценным. Это тебе понравилось бы?

– Нет. – Он покачал головой.

Я не знал, что с ним тогда происходило, но главное – Ждан вновь начал думать. Я не мог ему рассказать все о нас, не мог даже прямо сказать, что потом буду учить его. Лучший способ исцелить человека от фанатизма – заставить размышлять. И это мне удалось. Я балансировал на тонкой грани между тем, что можно было открыть, и тем, чего нельзя ни в коем случае.

Конечно, мы еще возвращались к этой теме не раз. Все-таки Ждан не был из той породы людей, которые становятся преданными фанатиками. Теперь он занимался еще прилежнее, постоянно следил за мной, перенимая все, что считал полезным. Второе наше путешествие отличалось от первого. Мой спутник вновь нашел себе наставника среди наемников, и на сей раз страх не стал помехой. К концу пути он уже сносно владел ножом и даже начал потихоньку осваивать меч. Ведь как ни крути, а наняться охранником было проще всего. У меня уже сложился к тому времени узкий круг знакомых купцов, знавших, что странный невооруженный человек стоит полноценного десятка наемников. Насчет Ждана мнения разнились, но все сходились в одном: спутник такого полезного человека тоже может быть полезным. В помощники к поварам парень уже не лез, зато всегда находил общий язык с писцами и к концу пути получал денег больше того мизера, о котором договаривался вначале.

В те времена дороги кишели разбойниками самого разного пошиба. Обедневшие крестьяне, разорившиеся ремесленники, дезертиры и беглые каторжники – всех привлекала легкая нажива. Охрана торгового обоза зачастую представляла собой небольшое войско. Работы хватало. Мы не задерживались надолго в одном и том же месте. Ждан, чья вера в меня, как в высшее существо, слегка остыла, теперь тянулся ко всему, что, по его мнению, могло позволить приблизиться ко мне.

Через полтора года ему впервые довелось убить. Дело происходило в лесах севера. Я не любил этих маршрутов. В степи бандитов можно заметить издалека. Мой опытный взгляд всегда вычислял вожака, и я успевал заговорить с ним до того, как сверкнет оружие. Тогда драки удавалось избежать. В лесу же чаще всего понимаешь, что попал в засаду, лишь когда поперек дороги валится подрубленное дерево и со всех сторон начинают лететь стрелы и копья. К тому времени Ждан, превратившийся из замухрышки-подростка в юношу, уже и сам чувствовал результаты от наших утренних упражнений.

Засада была организована на совесть. Даже я не заметил ее до самого последнего момента. Ни о каком организованном отпоре речи не шло. Бандиты набросились разом со всех сторон. За оружие взялись все. Я предпочитал драться голыми руками. Обычно стараюсь избегать подобного, но тогда выбора не было. Я знаю все точки на теле человека, позволяющие легким касанием парализовать его или даже убить. Впрочем, жизни я не отнимал и не отнимаю. Мог бы драться шестом. Длина оружия не имела значения, я бы в любом случае не промахнулся, но контроль при этом ухудшается, и можно случайно убить.

Моего спутника бойцом никто не считал. Охранники каравана – даже те, кто пытался чему-то учить его, – всегда говорили, чтобы в случае стычки Ждан лез под телегу, сидел там и не путался под ногами. Он был послушным парнем, к тому же никогда не рвался в драку. В тот раз он поступил точно так же. Ясное дело, следить за ним было некому. Часть банды составляли дезертиры. Армейская подготовка – вещь серьезная.

Я не знаю, как получилось, что один из нападавших оказался сбит с ног возле той самой телеги, под которой спрятался Ждан. Охранник, посчитав своего противника мертвым, перепрыгнул через него и ринулся на помощь остальным. А слегка оглушенный падением грабитель быстро пришел в себя, и первым, что он увидел, оказались испуганные глаза Ждана. Среди разбойной братии не принято было кого-то оставлять в живых, а уж тем более тех, кто мог узнать лица нападавших. Сами понимаете, в лесу они не жили. Лишь на промысел выходили. А столкнуться в городе нос к носу с ограбленным тобой человеком – верный способ угодить на виселицу.

На миг грабитель и Ждан замерли. Разбойник – не из солдат, прибившийся к ним крестьянский парень. Оба были молоды, неопытны. А потом разбойник перевернулся на бок и, не вставая, попытался ткнуть моего спутника мечом. И тут многочисленные тренировки принесли свои плоды. Когда разум забился, словно испуганный зверек в силках, тело приподнялось само, пропуская отточенное острие, и раскладной рыбацкий нож оказался в руке. Ждан ударил, как заправский головорез, в открытое горло противника, перерезая яремную вену. Грабитель не успел даже удивиться такой прыти паренька, спрятавшегося под телегой.

Я и один из охранников, тот самый, который обучал Ждана, нашли его после боя рядом с трупом первого убитого им человека. Парнишка лежал в луже собственной блевотины и рыдал, размазывая по щекам слезы и чужую кровь. А я уже забыл, как это – отнять первую жизнь.

Ждан опять поставил меня в ситуацию, заставившую почувствовать собственную беспомощность. Ведь казалось бы чего проще – утешить человека? Тем более для меня, способного играть на чувствах целых толп, как на простой пастушеской свирели. Но не хотел я так же поступать с этим пареньком. А по-другому, по-простому, по-человечески – разучился. Наверно, пора вспоминать. Может быть, этот этап нашей жизни служит тому, чтобы каждый вспомнил: прежде всего мы – люди, какими бы способностями ни обладали.

Но тут на плечо мне легла крепкая, мозолистая рука охранника. Он развернул меня и только что пинка не дал, отправляя прочь. Нет, не дал бы, конечно, он прекрасно видел, что я такое в бою, но все-таки сейчас его простая житейская мудрость была нужнее всех моих знаний и способностей.

Странно, вот имени его я не помню. Но в каждом более-менее серьезном отряде встречались такие седоусые ветераны. Они не рвались к власти и потому избегали ударов ножом под лопатку от тех, кто боялся их влияния. Они знали пределы своих сил и потому не лезли на рожон, при этом производя на окружающих впечатление какой-то надежности, что ли. Простые трудяги меча, дожившие до седин. Их уважали. Они были настоящими дядьками-наставниками для молодежи, щедро передававшими свой опыт и не требующими ничего взамен, кроме такой же надежности в бою.

Охранник вытащил Ждана из-под телеги, надавал пощечин, а потом обнял, как сына, утешая. Ему удалось подобрать простые, грубоватые слова, которые подействовали. А потом мой спутник ушел вместе с ним к костру, у которого грелись охранники, пуская по кругу фляги с чем-то забористым и поминая тех, кто не пережил сегодняшнего боя.

Когда Ждан вернулся, от него изрядно несло перегаром. Я не сказал ничего. Это – его жизнь. Он сам должен научиться справляться с ее трудностями. Впрочем, не он первый, не он и последний. Венедия раздроблена на множество воюющих между собой княжеств. В такой жизни смерть – обычное явление.

В следующий поход я Ждана не взял. Во-первых, решил дать ему немного отдохнуть и пожить без меня. Ну а во-вторых, собрался я на восток, в Кхсар Фэй ар-Румал. Давно не навещал Палача, не хотелось даже ему показывать, что я присмотрел будущего ученика. Кто знает, как бы он к этому отнесся.

У Палача был один друг, местный лекарь. Старичок обладал весьма пытливым умом. Еще в начале карьеры Палача он явился к тому и попросил тело казненного для изучения. Прежний заплечных дел мастер гнал чудаковатого лекаря в шею. Вот и решил он попытать удачи с новым. Палач не отказал. Так началась их дружба.

Абдаллах ибн-Халликан Кхсари звали этого старичка. Палач часто сетовал на его преклонные года. Если бы не они, то из Абдаллаха вышел бы отличный ученик. Десять лет их плотного общения вылились в написание величайшей книги. «Трактат о строении тела человеческого» стал настоящим прорывом в медицине. К сожалению, в княжествах науки были не очень развиты, постоянные войны не способствовали этому.

А вот в Золотом Мосту книгу восточного мудреца оценили по достоинству. Всех поразила глубина изложенных знаний, детали, о которых не подозревало большинство знаменитых лекарей. Мне-то как раз все было ясно. Палач знал о теле человека все, как и любой из нас. Конечно, потихоньку, понемножку он передал эти знания ибн-Халликану. А тот уже облек их в правильные слова и перенес на бумагу. К примеру, именно он ввел понятие «клетка», называя так элементарную единицу строения человеческого тела… Впрочем, я слишком углубился в дебри, большинству людей непонятные. Добавлю лишь, что Абдаллах стал первым, кто увидел эти клетки, используя странный прибор из нескольких линз, который раньше применяли лишь ювелиры Кхсара и Золотого Моста.

Вернулся из пустыни я с копией труда Абдаллаха ибн-Халликана. Конечно, обучать Ждана рано. Пусть почитает умные книги. Хотя бы поймет, чем именно ему предстоит учиться управлять. Без этого знания сложно овладеть моим искусством. Помню, наш учитель объяснял нам строение тела и принципы управления им очень долго. Я решил, пусть Ждан готовится заранее.

Отсутствовал я три месяца. Путь все-таки неблизкий. А вернувшись, не застал своего спутника там, где оставил. Огорчился? Конечно. Ждан уже многое перенял от меня. Да и возраст у него был таким, в котором человек ищет свое место в мире. Горячность молодости не позволяет просто так сидеть и ждать.

Но он вернулся. Через два дня, вместе с торговым обозом. Теперь его сложно было узнать. А ведь прошло не так много времени. Во взгляде, в манере себя держать появилась уверенность. Он шел рядом с первой телегой мягко, пружинисто. Поверх куртки – легкий кожаный панцирь, усиленный металлическими пластинами, такой не стесняет движений. За спиной – арбалет и небольшой щит, а на поясе – дубинка, окованная бронзовыми пластинами.

Ждан радостно заулыбался, увидев меня, быстро забрал у хозяина обоза плату. По дороге из города он долго молчал. Я тоже не спешил завести беседу. Ждан не выдержал первым.

– Наверно, не могу я уже сидеть на одном месте, – чуть виновато произнес он.

– Наверно, – кивнул я.

– Это плохо или хорошо?

– Это – так, как есть.

– Ты меня долго ждал?

– Не особо. Ты вернулся вовремя. Через пару дней я покинул бы этот город.

– Прости. – Он виновато потупился, и тут я рассмеялся.

– За что мне тебя прощать? Разве я велел ждать меня здесь, никуда не отлучаясь? А если бы и велел, то кто я, чтобы приказывать тебе?

– Ну все равно. Как-то так… – Он замялся. Вроде бы и добавить к сказанному нечего, а чувство вины осталось. – Ну чем бы я тут занимался, в этом городе, – вновь забормотал он.

– Зануда, – веско произнес я.

В последнее время не только я называл его так. Появилась в манере общения Ждана какая-то занудность. И со временем она только развивалась. Если бы я его не осадил, он выдал бы еще по меньшей мере десяток объяснений своего ухода, хотя нужды не было ни в одном из них. Как всегда, это слово подействовало. Ждан тут же умолк.

– При всех твоих достоинствах, эта черта иногда выводит меня из себя, – тихо произнес я.

– Какая? – угрюмо спросил он.

– У тебя странный талант говорить много того, что никому не нужно, и ни слова о том, что действительно интересно.

– Ну я боялся, что ты рассердишься, и поспешил оправдаться… – Я поднял руку, и он умолк, потом рассмеялся: – Оно само так получается. Ничего не могу с собой поделать.

– Значит, следи за собой. Когда-нибудь твое занудство может очень испортить тебе жизнь. Долго ты еще намерен оправдываться? Мне бы гораздо интереснее было послушать о твоем первом самостоятельном походе.

– Ну мне просто захотелось узнать, чего я стою сам, без тебя, – произнес он, слегка смутившись. – А что я, по сути, знаю и умею? Всему учился в наших походах. Вот и решил наняться охранником. Не сразу решился. Просто, когда начал сам исполнять наши утренние упражнения, я понял, что с небольшой доработкой из них выйдет отличная боевая система, не хуже, чем у княжеских дружинников. А если наложить ее на то, чему меня учили наемники, то я смогу прибиться к какому-нибудь отряду. Правда, из оружия у меня ничего не было. Чтобы добыть его, я в первый и последний раз использовал твою известность.

– Это как? – подбодрил я его вопросом.

– Ну зашел к одному знакомому кузнецу. Попросил дать оружие в долг, обещал по возвращении заплатить. Одна дубинка мне приглянулась сразу, из тех, которые использует городская стража, чтобы брать разбойников живыми. Кузнец по-быстрому оковал мне ее бронзой и сбалансировал под мою руку, чтобы было похоже на меч. Кстати, я уже расплатился с ним.

– И как ты умудрился прибиться к охранникам? Они – ребята замкнутые, чужаков не особо жалуют, особенно тех, которые претендуют на часть их работы. А ты не производишь впечатления серьезного рубаки. И оружие твое…

– Да, не приглянулось им, – согласился Ждан. – От тех, кто пытался меня чему-то научить, я слышал о праве трех побед. Чужак может вызвать троих из отряда одного за другим. Если он их победит, его берут в поход.

– Опасный способ. Поединки ведутся на боевом оружии. И наемники редко упускают случай прикончить зарвавшегося чужака. А у тебя была лишь дубинка.

– И тем не менее я справился. Их вожак, когда я оглушил троих его людей, только хмыкнул и кивнул. А когда до места добрались, предложил мне остаться в отряде. Ну это уже после четырех боев было.

Я покачал головой. Сопоставив все сказанное, понял, к какому обозу прибился мой юный спутник. Так что его слова не стали для меня откровением:

– Мы к степнякам хунну ходили, на юг, аж за земли чубов. На других дорогах тебя слишком хорошо знают и меня помнят как твоего спутника.

Конечно, я не ходил на юг. Среди чубов жил Атаман, мой брат. Нет правила, запрещающего нам нарушать границы зон влияния друг друга, и все-таки без нужды я старался этого не делать. Палач тогда был единственным из наших, с кем я поддерживал отношения. Остальных – сторонился. Не могу объяснить, чем это было вызвано. Возможно, даже присутствием Ждана. Не хотел показывать ему других таких, как я, не хотел даже тени чужого влияния на того, в ком видел своего будущего ученика. Да я ведь уже говорил, что и своему другу Палачу о нем не поведал.

– Все это, – продолжал меж тем Ждан, похлопав себя по кожаному доспеху и арбалету, – боевые трофеи. Дважды на нас простые голодранцы нападали. А вот у самой границы чубов – дружина какого-то боярина налетела. Вроде бы как дань взять. Вот где сеча знатная выдалась. Нас чуть не опрокинули. Но когда бой шел уже среди возов, мне удалось завязать на себя четырех дружинников. Помнишь упражнение на равновесие, которое ты выполняешь раз в седмицу? Оказывается, оно – великолепный способ уходить от ударов, когда тебя обступят со всех сторон. Словом, я не понял как, но уложил их с одним ножом. Не убил, конечно. Обезоружил, бил по запястьям. Правда, потом всех пришлось отпустить. Князь вмешался. Боярина своего обещал наказать.

– Знаю, как князья своих людей наказывают. – Я рассмеялся. – Боярин тот, скорее всего, по его приказу и действовал.

– Если бы не он, добыча оказалась бы знатной. А так – мелочи. Правда, вожак охранников после этого боя мне арбалет и подарил. Когда княжьи дружинники оружие отбирали, которое мы в бою взяли, вожак наш арбалет тот незаметно в высокую траву бросил. Потом вернулся, подобрал, когда все миновало. А доспех я уже в бою со степняками взял. Коня я под ним убил, когда напавшая на нас шайка в бегство обратилась. Вот на обратном пути как-то тихо было. Хоть отряд изрядно поредел и пополнить его в Диком Поле некем. Правда, мы боялись, что чубы нападут. Их разъезд шел за нами два дня. Кстати, Искатель, я тогда же у себя в котомке нашел вот это. – Ждан протянул мне клочок пергамента. – Буквы вроде бы знакомые, а в слова не складываются.

Я развернул обрывок и сразу же узнал почерк. Крупные, четкие буквы, словно выводил их старательный ребенок. Но я-то знал: ребенку этому лет больше, чем мне, и зовут его Атаман.

«Ходишь по краю. Другие могут оказаться жестче, чем я».

Мы уже давно вышли из города. Я присел под деревом и задумался. Ждан приумолк, словно чувствуя особую значимость момента. Конечно, шила в мешке не утаишь. Мой спутник проявил в походе черты, свойственные тем, кто соприкоснулся с нашим учением. Это легко разглядел бы Атаман. Но сомневаюсь, что он сам следит за каждым торговым караваном. Ученики? Не каждый справится, только один из лучших. Что из этого следует? Я не сомневался, что очень много чубов, так или иначе, учились у Атамана.

И вот кто-то из них патрулирует границы, высматривая чужих учеников. Ничего предосудительного нет в том, что кто-то из них придет к чубам. Неужели у Атамана вышла с кем-то распря? Или он кого-то боится. Ждан сказал, что разъезд шел за ними пару дней. Значит, обнаружили и послали за Атаманом. Тот приехал, убедился, что Ждан связан с кем-то из его братьев или кузенов, и отправил двусмысленную записку.

Тайнопись чубов. Потому и не смог мой спутник прочитать ее. Но Атаман знал, что по силам это лишь кому-то из наших с ним братьев. Послание предназначалось не ученику, а учителю. Только смысл его от меня ускользал. А вернее, слишком много было смыслов. Который из них вложил мой брат в свое послание? Этот вопрос очень долго так и оставался без ответа. Я думал, что с братьями и сестрами меня судьба больше не сведет. Записка Атамана стала лишь первым ударом по этой убежденности.

Учитель говорил, что бой – лучшая тренировка контроля над своим телом. Удивительно ли, что наши упражнения, как верно подметил Ждан, очень легко превращались в целостную боевую систему? Мой спутник ощутил свою силу. Да, владеть оружием его учили посредственные наставники. Ему было далеко до вершин фехтовального искусства. Но когда все это ложилось на то, что Ждан перенял у меня, смесь получалась взрывная. А он был еще слишком молод. Когда тебе семнадцать лет, ты еще упиваешься силой. Демонстрируешь ее охотно, иногда даже охотнее, чем следовало бы.

К тому времени меня сразу брали в любой караван. Вскоре и Ждан стал весьма известен. То, что он не убивал своих противников, ценилось вдвойне. Ведь пленного бандита можно продать степнякам в рабство, а можно – на рудники. Человеческий товар в те времена ценился. Зачастую, расплачиваясь со Жданом, купцы клали пару монет сверху. Этакое признание заслуг. Внакладе-то они точно не оставались. И я, и мой спутник в полной мере отрабатывали уплаченные деньги.

Пошел слух среди наемников. Почти каждый поход заканчивался приглашением вступить в отряд. Иногда Ждана звали сразу десятником – честь невиданная для новичка. И всякий раз следовал отказ. Ждан путешествовал только со мной. Иногда мы расставались, когда я направлялся в Кхсар Фэй ар-Румал. Но теперь я знал, что мой будущий ученик вернется.

Единственное, чего ему не удалось в себе изжить, – это занудство. Прозвище Зануда прочно прилипло к нему в наемничьих кругах. Его называли так сперва за глаза, а потом и в глаза. Ждан не обижался. Его уважали и даже любили. Он всегда был надежным соратником, а это ценилось выше всего, и никогда не кичился своей исключительностью, хоть и любил прихвастнуть способностями, недоступными прочим.

Это – еще одна опасность, возможности которой я не предусмотрел. Ведь если разобраться, ни о каком мастерстве Ждана пока еще говорить не приходилось. Он совершил только первый… нет, даже не шаг, а полшага по дороге длиной в жизнь. Но уже ощущал себя чуть ли не бессмертным. Конечно, со временем это мальчишество проходит. Гораздо опаснее, если до этого он напорется на настоящего противника, обученного убивать. Потому в любой стычке я теперь прежде всего следил за своим будущим учеником.

Мне удалось стать для него чем-то вроде отца. Ждан не скрывал от меня ни своих проблем, ни переживаний. Памятуя о случае, когда он взял свою первую жизнь, а я не сумел помочь ему справиться с последствиями, я учился. Учился обходиться простыми словами там, где привык пускать в ход особые способности.

Вот только об его прошлом я так ничего и не узнал. Он молчал, я не спрашивал. В конце концов, захочет – расскажет сам. Явно не от хорошей жизни парнишка, умеющий читать, обладающий каллиграфическим почерком, вдруг очутился среди городского ворья. Не случайно он так и не пристал к какой-нибудь банде. В жестокой жизни улиц Ждан стал белой вороной.

А еще, как и всякого парня в его возрасте, Ждана рано или поздно должно было потянуть к противоположному полу. Да так это и произошло. И вот что удивительно: в общении с девушками вся его занудность исчезала, как по волшебству. Так что вскоре у него, как у хорошего наемника, было чуть ли не по жене в каждом городе. Нет, я, конечно, перегибаю палку. Жена не жена, но хватало хороших знакомых, готовых приютить его на ночь, послушать рассказы о путешествиях, напоить-накормить и, как водится, спать уложить. Тем более что Ждан никогда не являлся в гости без экзотического подарка из дальних краев.

Я же по-прежнему зачастую останавливался на ночевку где-то подальше от людского жилья, делая редкие исключения, только когда старые знакомые звали в гости.

Краткий экскурс в историю

Вам конечно же любопытно, кто обладал достаточной силой, чтобы разрушить Империю? Обо всем по порядку.

Недалеко от границы с северными варварами в лесах стоял город Бочаг. Ничем не примечательный городишко, если разобраться, да, столица княжества, земли которого простирались не более чем на день пути от него. Местность там местами очень заболоченная. В основном бочажцы торговали лесом, который сплавляли по рекам. Его князья в свое время понадеялись, что войска Империи не сумеют преодолеть болота. И зря. Два егерских полка нашли проводников из местных охотников. Город оказался взят за одну ночь, а немногочисленная княжеская семья уничтожена. Горожане особо не сопротивлялись. Отказалась сложить оружие лишь дружина.

Из жителей княжества набрали егерский полк, который в дальнейших войнах ничем особенным себя не прославил. Власть же в городе захватил с молчаливого одобрения Императора совет бояр. Нового князя избрать так и не удалось, но об этих задворках Империи никто не думал. Наместник и две сотни пехоты – вот и все представители верховной власти, оставшиеся в Бочаге.

Гром грянул, когда весть об исчезновении Императора разнеслась по всем городам и весям. Бочажский полк вдруг снялся с позиций и ускоренным маршем направился домой. Советники Императора еще не определились, кто займет место верховного властителя венедов. Происшествию не придали должного значения. Вслед непокорному полку направили карательную армию и обо всем забыли. Только через месяц до столицы дошла весть, что бочажцы ворвались в свой родной город опять же ночью. Горожане открыли им ворота, а егеря устроили кровавую баню имперскому гарнизону. После этого на болотах они встретили карательную армию и наголову разгромили ее в ночном сражении.

И опять вести не вызвали особых волнений. Бочаг – лишь капля в море сил, лояльных Империи. Гораздо серьезнее был откол чубов и Золотого Моста. Поздно советники сообразили, что кошевой атаман и правители города присягали лично Императору, так что формально их даже предателями нельзя было назвать. В то же время такую силу с наскоку не разгромишь. Чубы, получившие от златомостцев новейшее на тот момент огнестрельное оружие, поклялись защищать их и, что важнее, поставлять продовольствие.

Полки, лояльные Империи, стягивались на запад и к южным границам. А меж тем поступили новые сведения из Бочага. Оказывается, у повстанцев появился вождь. Второй странный персонаж. Как раньше Император, казалось, он не имел прошлого, называли его просто Вождь.

Бочажский полк покинул свои болота и двинулся в соседние княжества. Так начался распад Империи. Оказалось, люди, грезившие возвращением прежних времен и законов, лишь затаились. С приближением армии повстанцев они активизировались. Мятежники брали города с ходу, потому что ворота вдруг оказывались открыты, а стража – либо опоена сонным зельем, либо полна желания присоединиться к антиимперской кампании.

Советники Императора пытались удержать рассыпающиеся княжества и гибли один за другим. Под конец у них оставалась лишь небольшая горстка земель вокруг все того же Вилецкого княжества. Падение их стало лишь вопросом времени. А Вождь не занял места Императора. Он исчез так же, как и последний, оставив после себя целую кучу мелких княжеств, грызущихся между собой и сотрясаемых внутренней борьбой за власть, потому как все без исключения основные ветви правящих родов оказались истреблены, а побочные отпрыски зачастую не могли мирно решить, у кого больше прав на княжеский титул.

Те времена я уже помню отлично. Наследие их – множество банд на дорогах и в темных закоулках городов. Ведь всякая мразь выползает на поверхность, когда власть ослабевает. Хотя не все были откровенной сволочью. Кроме дезертиров и любителей легкой наживы ряды грабителей пополняли разорившиеся ремесленники, крестьяне, лишившиеся семей и согнанные со своих земель многочисленными войнами между княжествами. Да и мелкие бояре не гнушались грабежами. Вот почему наемники стали отдельной силой, никому не подконтрольной, сражающейся за тех, кто платит. Они защищали купцов как от бандитов, так и от бояр. Они усиливали полки княжеств и гарнизоны городов. Сложился даже определенный кодекс чести солдат удачи. Словом, они были нужны, и они появились.

Глава 3

Бешеная

Человек – существо, склонное к крайностям. Иногда меня изумляет то, как быстро некоторые люди способны менять свое мнение на противоположное за считаные мгновения. Может, в этом – великая мудрость, а может, великая глупость. Честно скажу, не знаю, что хуже – упорствовать в заблуждениях, подобно ослу, или мотаться туда-сюда, словно собачий хвост. Да и не только в этом дело. Не раз доводилось видеть мне, как человек, сторонившийся убийства, пролив первую кровь, превращался в настоящего бешеного зверя. Признаться, всегда гордился своей уравновешенностью. Как-то с детства привык держать переживания в себе. Многие считали меня из-за этого бесчувственным. Что ж, их право. Просто не люблю я утешителей разных. И не хочу давать повода для злорадства. Неведомый летописец, может быть, набросает несколько скупых строк о том, что был я человеком целеустремленным и замкнутым, что никто из сподвижников не мог разгадать моих планов и понять чувств по выражению лица. Но вот написать, что был я черствым и равнодушным, рука у него не поднимется. Герои – ведь они не такие. И все это конечно же будет полной ерундой. Правда в том, что не было у меня планов. Можно сказать, меня несло течение событий. А чувства… Я действительно слишком стар, чтобы бурно расстраиваться или радоваться даже по серьезным поводам. Лишь один раз события выбили меня из колеи… но об этом потом.

Я боялся, что у Ждана возникнет увлечение оружием. Ничего особо опасного в том не было. И все же в дальнейшем это могло отвлечь его от сути моего учения. Но он ограничился лишь покупкой двух ножей великолепной златомостской ковки. Денег у него теперь вполне хватало.

А вот читал он взахлеб. Книгу Абдаллаха проглотил очень быстро. Я заметил, что память его была хорошо тренирована. Для этого простых врожденных способностей мало. Кто-то серьезно поработал в прошлом над его обучением. Ждан не просто читал и запоминал. То, до чего он дошел своим умом, опираясь на комплекс перенятых у меня упражнений, уже позволяло ему проверить ряд выводов ученого мужа на своем теле.

Следующую книгу он уже приобрел сам. Помогли как раз те купцы, которые доставали ножи по его заказу. Автор был жителем Золотого Моста. Я слышал про его труд от тех же Палача и Абдаллаха. Мой друг полагал, что высокоумный Болемысл Златомостец, как и Абдаллах, писал свою книгу не без помощи кого-то из наших братьев. Сам он был алхимиком – ремесло, редко встречающееся в княжествах, но в Золотом Мосту весьма востребованное. Книга его звалась «Алхимия разума человеческого». В ней он весьма точно описывал, как наше тело регулирует все процессы, происходящие в нем. Причем именно им был придуман целый ряд специальных терминов.

В общем-то это оказалась полезная книга, потому как нам учитель объяснял все, как он понимал. Слов «электрический заряд», «нейрон», «гормон» и прочих, придуманных Болемыслом, он не знал. То, что ученый муж излагал на одной странице, пользуясь разработанными терминами, приведенными в начале книги, наш учитель объяснял в течение многих дней, а то и месяцев.

Словом, даже для таких, как я, польза от сего труда оказалась немалая. Знал-то я поболее Болемысла, а вот понятно донести свое знание до учеников или хотя бы для себя в более-менее связную систему оформить – это задачка сложнее. Для простых людей, даже для лекарей, труд Болемысла пока еще был бесполезен. Но власти Золотого Моста сумели оценить, насколько он опередил свое время, и прозвище Златомостец даровали ему не просто так. Это как раз и было знаком, что человек, носящий его, прославил весь город. Впрочем, я догадывался, что здесь не обошлось без моего брата Механика, который, скорее всего, и погрузил алхимика в тонкости работы человеческого мозга.

Меж тем пролетел еще год. И сложно сказать, сколько мы прошли дорог, сколько видели городов, городишек, селений. Однажды я застал Ждана с большим пергаментным свитком. Устроившись на телеге и положив на колени небольшую дощечку, как стол, он что-то старательно рисовал. Я заглянул через плечо. Это оказалась заготовка карты. Прикусив губу и сосредоточенно сопя, Ждан наносил на пергамент наш последний маршрут. Конечно, он ничего не знал о науке землемеренья, как и о картографии, – возможно, лишь слышал где-то слово «масштаб».

Это занятие поглотило его дней на десять. Один раз, когда очередная шайка решила пощупать купеческую мошну, мой спутник чуть не поймал арбалетный болт, так как слишком увлекся и не сразу понял, что на нас напали. К счастью, все обошлось. Но однажды исписанный и уже не раз истертый исправлениями пергамент отправился в канаву. Ждан ни с кем не разговаривал после этого два дня. Но в себе не разочаровался, вскоре уже достал обширный фолиант по картографии и к следующей попытке подошел гораздо основательней. Я улыбался, глядя на это. Знал: если мой спутник чего вдолбил себе в голову, то пойдет до конца. Вполне может быть, рядом со мной – будущий известный картограф.

В городке под названием Корчев мы останавливались часто. Был он, по сути, узлом торговли с Северной Окраиной. И как несложно догадаться, у Ждана там хватало знакомых женщин. В ту осеннюю ночь он решил найти приют под гостеприимным кровом одной из них. Ну а я направился в лес. Хоть и стояла середина осени, шум большого торгового города, не засыпавшего даже ночью, навевал на меня тоску. Хотелось уединения, а холодный ливень никогда не был для меня помехой, чтобы заночевать под открытым небом.

Я отошел недалеко от тракта. Уютная полянка, окруженная со всех сторон вековыми дубами и густым подлеском, оказалась идеальным местом. Во-первых, кроны деревьев давали хоть какое-то укрытие от текущих с неба потоков воды. Ну а во-вторых, небольшой холм, верхушкой которого и оказалась поляна, не позволял воде скапливаться.

Немного подумав, я развел маленький костер. С ним осенняя ночь представлялась уютнее. Настало время подумать. А я любил делать это, глядя в пламя. А еще в такие моменты вспоминался брат мой Атаман. Как он когда-то бранил меня за эту привычку! «Никогда, – кричал он, – никогда не смотри в пламя! Когда отводишь взгляд, некоторое время глаза твои ничего не видят! Это дает преимущество врагу!»

Воспоминания об Атамане всегда вызывали на моем лице теплую улыбку. Не скажу, что мы были особо близки, и все же его прямота и открытость подкупали. В молодости он всегда говорил, что думал, но редко думал, что говорит. Обучение не изгладило в нем этой черты, хоть и смягчило ее.

Сплю я мало. В случае необходимости могу не спать вообще. Да и погода как-то больше располагала к воспоминаниям. До сих пор я не задумывался, как это странно прожить с людьми бок о бок тридцать лет, а потом разойтись и не искать встреч хотя бы изредка. Но именно такая ситуация сложилась у меня с братьями и сестрами.

Глухой топот копыт прорвался сквозь шум дождя и нарушил плавное течение моих мыслей. Кто-то несся по ночной дороге, не щадя скакуна. Мне в общем-то не было дела до ночного путника, но стало интересно, кому не сидится под крышей в ненастную осеннюю ночь. С холма дорога была видна прекрасно. Достаточно лишь встать. Грунтовый тракт превратился в сплошное болото. Всадник – настоящий самоубийца, если гонит коня галопом.

Я не сразу смог разглядеть его. Атаман, как всегда, оказался прав: после того как долго смотришь в огонь, зрение подводит. Еле различимый силуэт. Кажется, двое на одном коне. Еще любопытнее. Я прислушался. Отдаленный стук копыт. Похоже, парочка уходила от погони. Это объясняло спешку. Правда, их шансы на успех я оценил как крайне низкие. Даже погода ополчилась против беглецов.

Конь вдруг поскользнулся в грязи и сбросил седоков. Один из них попытался прикрыть второго, защитив своим телом, и в результате приземлился очень неудачно, на левое плечо. Вывих в лучшем случае – определил я. А в худшем – перелом. Они поднялись на ноги. Тот, который вывихнул плечо, был на полголовы выше. Плащ второго распахнулся, и я увидел женское платье василькового цвета, заляпанное грязью. Да, мое зрение позволяло различить даже такие детали, к тому же подобрался я уже достаточно близко. Первый всадник обернулся назад, в сторону приближающихся звуков погони.

– Не уйдем, – обреченно произнес он приятным хрипловатым голосом.

Я рассмотрел обладателя этого голоса достаточно хорошо. Мягкий овал лица, на котором еще не было даже юношеского пушка. Тело защищала добротная кольчуга, на голове – конический шлем с поносьем и бармицей, прикрывающей шею сзади. Одет как княжий дружинник. Из-под кольчуги виднелся расшитый подол длинной рубахи. Когда-то она была белой, но непогода убила эту белизну без жалости. Поморщившись от боли в вывихнутом плече, дружинник обнажил меч. Клинок вышел из ножен словно бы неохотно, подставляя свой тусклый блеск и безупречные изгибы под струи дождя.

– Не надо, – попросила спутница дружинника тихим мелодичным голосом. – Они убьют тебя.

– Я знаю каждого из них, кто на что способен, – ответил тот. – Спрячься. Для нас главное – захватить двух коней. Дождь скроет наши следы.

– Лучше я вернусь.

– Струсила! – На лице дружинника, бледном от боли, проступил румянец гнева. – А как же все твои слова?!

– Они убьют тебя! – закричала девушка. – Что мне весь этот мир, если ты примешь смерть?!

– Я справлюсь, – твердо заявил юноша.

Я покачал головой. Лет пятнадцать, от силы – шестнадцать. Еще не бреет бороды, но движения четкие. И клинок великолепной работы, не иначе родовой. Сын какого-нибудь местного боярина? Таких хорошо обучают воинскому делу. Если его попытаются взять живым, у парня имелся шанс отбиться.

– Спрячься, – повторил он свою просьбу. – Я не смогу драться, если придется еще и защищать тебя.

Их лошадь, хромая, отошла в сторону, туда, где можно было спрятаться от разбушевавшейся стихии под ветками деревьев. Девушка еще колебалась, осматривая подлесок затравленным взглядом. И вдруг глаза ее встретились с моими. Она испуганно вскрикнула. Ее спутник резко обернулся навстречу новой опасности, при этом опять потревожив вывихнутое плечо и зашипев от боли.

Какое-то время мы просто смотрели друг на друга. Меч дружинника опустился к земле. Мы оба были в недоумении. Он не мог вообразить, какой безумец станет бродить по лесу под таким ливнем. Я же не мог поверить, что девушка заметила меня. Поразительная наблюдательность для той, в чьих жилах течет благородная кровь.

– Помогите, – вдруг тихо прошептала она. Только губы шевельнулись. Даже ее спутник ничего не расслышал, а вот для меня это прозвучало как крик.

А почему нет? Она наверняка давно просватана за какого-нибудь князя-боярина, хоть ни разу в глаза его не видела. А молодой дружинник станет просто дружинником, потом опытным дружинником и все это время будет видеть ее с супругом, не в силах протянуть руку к той, кого выбрало его сердце. Эти двое решили нарушить вековые обычаи и вырваться из клетки. Разве не к этому звало мое учение?.. Впрочем, о нем я расскажу позже.

– Шел бы ты отсюда, человече, – тихо произнес дружинник. – Решат, что ты с нами, – церемониться не станут.

Девушка разглядела меня полностью. В глазах ее промелькнуло разочарование, а потом – отчаяние. Ну конечно, молодой разум, напичканный сказками да былинами, сразу представил себе могучего одинокого витязя. А кто еще может бродить в ночном лесу в такое ненастье? Кого еще судьба посылает на помощь двум влюбленным? Про разбойников да бродяг былины ведь ни словом не упоминали. А если я прав и девушка – дочь князя, то мир за пределами своей светлицы да отцовского двора видела впервые.

Дружинник уже не обращал на меня внимания. Он повернулся туда, где сквозь пелену дождя проступали силуэты преследователей. Десяток всадников. Кольчуги лишь у некоторых, все растрепанные, без шлемов. Собирались в погоню впопыхах. Факелы в их руках света почти не давали, шипели и чадили. Кони сытые, отборные, явно из княжеских конюшен. Я видел, как дружинник чуть-чуть попятился. Но его не пытались затоптать. Преследователи осадили коней.

– Меч бросай, паскуда! – закричал один из них. – Зашибу, тварь!

– Будь мы вдвоем, ты бы, Третьяк, так не храбрился, – ответил тот.

– Доблестные вои. – Мой голос еле пробивался сквозь шум дождя. Так было нужно. Сейчас, будучи именно таким, он привлекал внимание, настраивал собеседников на нужный мне лад.

Что мне в этих двух беглецах? Если разобраться, они нарушили не только закон, но также обычаи венедов. Только у антов было принято умыкать невест. Венеды заключали брачный союз по доброму согласию родителей молодых, и последним слова в этом вопросе положено не было. Отец девы послал своих дружинников по следам беглецов? Так он в своем праве. Кто я, чтобы вмешиваться? И все же из памяти никак не шел взгляд девушки, устремленный прямо в мои глаза сквозь дождь, ночную мглу, сень деревьев. Даже Паучиха, моя сестра, самая наблюдательная из нас, не смогла бы так быстро отыскать меня. А еще какая-то странная в мои годы жажда сказки. Ведь в жизни не бывает подобного, чтобы дева знатного рода сбегала с простым дружинником в неизвестность, царящую за пределами отцовского терема.

– Доблестные вои… – Я встал между беглецами и преследователями, развел руки, демонстрируя, что при мне нет оружия. – Чем провинились эти два чада, что конно и оружно вышли против них, аки против зверей диких, могучие мужи в числе немалом?

Мой голос плыл, вибрировал, задевая тонкие струны в сознании воинов, огрубевших в походах. И вместо резкого ответа я услышал:

– Прости, путешественник, не знаю, как величать тебя, да только похищена дочка князя. Посланы мы вернуть ее обратно.

– К чему это вам? На дворе дождь, непогода. Разве мало в городе славных трактиров, где можно высушить промокшую одежду и согреть тело доброй чаркой? Возвращайтесь. Переждите до утра, а князю скажите – не сумели настичь беглецов. Затерялись они в ночи. Разве пристало становиться между двумя, которые так любят друг друга, что не побоялись воспротивиться воле властителя?

В последние слова я вложил всю убедительность, какую мог. Не знаю, почему архаичный слог больше подходит для того, чтобы влиять на волю людей, но заметил я это давно. Увидел сомнение на бородатых лицах княжьих ратников. Некоторые даже начали поворачивать коней. Сейчас все повисло на тонком волоске. И вдруг я понял – ничего не получится. Мне не убедить их повернуть назад добром. А через миг Третьяк произнес:

– Не гневайся, странник, да только ежели вернемся без княжны, князь с нас семь шкур спустит. Крут он у нас, чуть что не по его – сразу велит в острог ослушника. Будь моя воля – отпустил бы, да приказ получен строгий: вернуть княжну в терем до света солнца.

Иногда бывает и так. Я способен словами и тембром голоса влиять на людей, усиливать нужные желания, подавлять неблагоприятные. Но если стоит строгий приказ, не переломишь его так просто. Страх всегда сильнее. Удивительно, что вообще удалось заставить их усомниться. Впрочем, разговоры всегда были моей сильной стороной. И сдаваться я не собирался. Страх ломают еще большим страхом. Голос мой резко изменился. Уже совсем другие зазвучали в нем обертоны.

– Смеешь противиться мне?! На колени, червь!

Перестарался. Слишком много умения вложил, слишком глубоко залез в рассудок воинов. Они плюхнулись на колени в грязь, прямо с седел, еле удержавшись от желания развернуться и дать шпоры коням. Но останавливаться нельзя. Я полностью завладел их вниманием и теперь вел туда, куда мне надо. Отпустишь на миг – и наваждение спадет. Второй раз достигнуть подобного будет уже на порядок сложнее.

– Добра вы не понимаете, псы подзаборные! Каждому силу показать надобно! Вызов мне бросаешь?!

– Нет, господин, прости нас, господин, – забормотал Третьяк и уткнулся носом прямо в грязь.

Остальные повторили его жест, демонстрируя свое раболепие.

– Езжайте в город. Утром скажете, что не настигли беглецов! А ежели кто проболтается, вернусь и покараю. Вон, смерды!

Я пошел на них, и люди князя не выдержали, разом вскочили в седла и умчались прочь, нахлестывая коней. Сейчас для них я был страшнее любого сказочного чудовища. Обернулся. Беглецы пятились, великолепный меч валялся в грязи. Рука предала своего хозяина, выронив оружие. Две пары глаз – озера ужаса. Наверно, чуть-чуть я перестарался. Давно не пользовался этим приемом. Даже с бандитами предпочитал ладить по-доброму.

– Спокойно, спокойно, – заговорил я совершенно другим тоном, пытаясь унять в спасенных мной от погони мною же разбуженный страх. – Все миновало, они не вернутся, я не враг вам.

Страх не ушел, но беглецы хоть пятиться от меня перестали. Краем уха я расслышал тихий звук шагов. Кто-то крался. Обернулся. На дорогу вышел Ждан, пряча в колчан арбалетный болт.

– Ну и вдарил ты, – покачал он головой. – Даже меня оторопь взяла, руки задрожали, едва арбалет не спустил. Уж на что привычен к твоим разговорам, а такого не ждал.

– А мне думалось, ты какой-нибудь соломенной вдовушке постель греешь, – усмехнулся я.

– Да какие там вдовушки! – махнул он рукой. – В городе паника настоящая. А мне как-то почудилось, из-за тебя это. Выскочил за стены – глядь, отряд в твою сторону. Испужался я, припустил что было духу. Ан, гляжу, зря.

– Разве я выгляжу настолько беспомощно?

– Ну нет, – замялся он. – Просто не знаю, ну показалось что-то, не знаю я.

Он действительно спешил, даже толком доспеха не застегнул. Я не сомневался в его способности обогнать лошадь. Такая забота показалась трогательной.

– Извини, Искатель, – промямлил мой спутник.

– Да за что извиняться. – Я рассмеялся. – Предчувствия не существует. Ты развиваешься. Твой разум уже весьма остр. Какие-то отрывочные намеки, крохи информации он складывает в целостные картины, которые лишь кажутся предчувствием. Это – нормально, так и должно быть. Ладно, вправь герою плечо.

Наш обыденный разговор повлиял на перепуганную парочку лучше, чем мои недолгие уговоры. Они успокоились. Дружинник поморщился от боли в вывихнутом плече, подобрал меч, стер с него грязь полой плаща и спрятал в ножны. Он и его спутница все еще молчали. Влияние на чувства не проходит бесследно. Оправятся юнцы далеко не сразу.

– Вправь плечо, – повторил я Ждану, который не спешил приступить.

– Я? – удивился он. – Я же раньше никогда этого не делал. Не умею.

– Разве? Теорию ты уже знаешь в совершенстве. Пора к практике переходить.

Что-то в облике дружинника не давало мне покоя. С самого начала какая-то неправильность, мелкая деталь, которую я почему-то упустил. Ждан подошел к нему. Во всех его движениях сквозила неуверенность.

– Ну потерпи, – пробормотал он. – Больно будет. Я ж неопытный, но ты – воин, вас же учили терпеть боль.

– Давай уже, не нуди, приступай, – проворчал тот.

Ждан неумело взял его за руку, другую ладонь зачем-то положил на грудь. Я все понял за миг до того, как мой спутник отпрянул, вскрикнув:

– Это женщина!

– Чего раскричался? – раздраженно бросила та, которую я ошибочно принял за княжьего дружинника. – Что, женской груди в руках не держал?

– Ну держал, – набычился Ждан.

Я понял: каши с ним сейчас не сваришь, – подошел и быстрым движением сам вправил плечо. Девушка вскрикнула, но больше не от боли, а от неожиданности.

Развернулся к ним спиной и направился к своему костру, который уже потух. Ночная темнота, кольчуга и шлем, плащ, крепкое телосложение – все это не должно было сбить меня с толку. Я обязан был разглядеть девушку. И вот такой провал. А еще по тем отрывочным фразам, которые вырывались у этих двоих, до того как погоня их настигла, по взглядам, жестам я понял, что они влюблены друг в друга. Внезапно почувствовал груз прожитых лет. В моей молодости подобные отношения между двумя мужчинами или женщинами считались чуть ли не преступлением. Деду моему его дед рассказывал, что раньше за подобное казнили. Тогда слово «бог» еще не являлось запретным. Люди верили в несуществующие высшие силы. И силы эти были резко против однополых отношений. Все меняется. И в нынешние времена подобное не осуждают. Некоторые даже бравируют этим. Я слышал про такое, несколько раз даже мельком сталкивался, а вот так, нос к носу, довелось впервые.

Дождь понемногу прекращался. Ждан приволок охапку дров, долго возился, разжигая потухший костер. На всякий случай он застегнул свой кожаный доспех, как положено, привычно и сноровисто управляясь с пряжками. Наконец дрова загорелись, и все потянулись к живительному теплу. От одежды валил пар. Казалось, на смену дождю пришел туман. Сквозь него я смотрел на девушку, которая умела управляться с мечом не хуже любого дружинника, и взгляд мой был тяжел.

– Меня Борислава зовут, – наконец не выдержала она этой игры в гляделки.

Когда она сняла шлем, я увидел, что волосы ее были темными и коротко подстриженными. Лицо сейчас казалось еще круглее, губы плотно сжаты, носик чуть-чуть вздернут. Черные брови, возможно, немного шире, чем требуют общепринятые каноны женской красоты. Да и вообще сложно ее было назвать красавицей. Плечи почти такой же ширины, как у Ждана, руки мускулистые, ладони шершавые, покрытые мозолями, которые натираются от долгих упражнений с оружием. Словом, скорее мужская стать. Но даже кольчуга не могла скрыть довольно крупных грудей. И бедра шире, чем у мужчины.

– Мы благодарны тебе, странник, – все так же неловко пробормотала она. А потом, не выдержав, воскликнула: – Да, мы с княжной любим друг друга! Да, мы обе – девушки! И что? Это в доимперские времена за подобное на костре сжигали! А сейчас люди поумнели! Чего в этом такого?

Ждан лишь сплюнул. Ну конечно, такой бабник просто не мог оценить подобных отношений. А я? Много мне лет! Ну не привык я к этой современной распущенности! Слышал, что в разных полках даже поощряли отношения между воинами. Мол, убьют кого – так его полюбовник вдвое злее драться станет. Мерзость все это, по мне, но времена такие. А вот две девушки… Нет, не скажу, что считал это естественным, но и отвращения такого уж не испытывал. Иначе отвел бы их обратно в город, к высокородному папаше.

– Занятный разговор, – проворчал Ждан. – Да только жратвы у нас нет, в Корчев теперь не покажешься. А охоты за этими двумя голубками не прекратят. Князья – народ упрямый. Дождь закончился. Коня найдут легко. С собой не заберешь, а прирезать – жалко, да и без толку: все равно не спрячем. Искатель, на кой они нам сдались?

– Мы не хотим вас обременять, – тихо произнесла княжна. – Обсушимся – и пойдем своей дорогой.

– И славненько, – кивнул Ждан.

– Дорога только недолгой будет, – сказал я. – Ты, княжна, поди, из терема в первый раз выбралась без свиты да охраны. Поймают вас, если сами пойдете.

– Искатель, а эти железнолобые долго еще дрожать от страха будут? – спросил Ждан.

– Не знаю. Редко я страх нагоняю. Ненадежен он. Можно перешибить его другим страхом. Князь брови сдвинет сурово – и ратники его сразу все вспомнят: и с кем виделись, и от кого убежали, и где это случилось. Обсушимся – и уходить надо.

– Куда?

– Прикинь сам. Дорога дальше на юг поворачивает. Сперва их там искать будут. Потом, конечно, догадаются собак по следу пустить.

– Значит, на север уходить нам. – Ждан тяжело вздохнул и полез в котомку за картой, нарисованной на добротном пергаменте водостойкими чернилами. Эту местность он знал неплохо, белых пятен его карта здесь почти не содержала.

– Тихая Замуть, – произнес я до того, как его палец коснулся места на карте, где был изображен родной город Ждана.

– Выбора нет, – кивнул он. – Ближе всего она. Мы-то с тобой по лесам хоть до зимы бродить можем, а эта парочка…

Он досадливо махнул рукой. Не любил мой спутник родины. За все прошедшие годы не было случая, чтобы мы взялись сопровождать обоз до Тихой Замути. Оно и понятно. Все воспоминания Ждана о ней приправлены горечью. Зачем зря бередить раны на сердце? Но я-то знал – рано или поздно мы вернемся. Нельзя бегать от того, что оставило столь глубокий след в твоей жизни. Нужно развернуться и встретить страх лицом к лицу.

– Ничего страшного, – успокоил его я. – Остановимся на том же мыске, я схожу в город за провиантом, одежки девицам-красавицам прикуплю удобной.

– Ты что же, за собой их таскать собрался?! – возмутился Ждан.

– А куда их сейчас денешь?

– От них пользы никакой, окромя вреда!

– Когда мы впервые встретились, от тебя пользы было еще меньше, – резко осадил я его.

– Мы никому не навязываемся, – вскочила на ноги Борислава. Лицо ее вспыхнуло краской гнева. Рука непроизвольно легла на яблоко меча.

– А ты успокойся, девица-краса, – бросил я. – Связывать и тащить вас за собой не собираюсь. Пойдете по доброй воле – ваше решение, нет – тоже ваше. Я не буду ни уговаривать, ни прочь гнать.

Преувеличил я немного свое равнодушие. Хотелось, чтобы они пошли с нами. Не из-за воительницы с очень уж мужским именем, хоть и она – человек интересный. Скорее, из-за княжны, которая, хоть никто не обучал ее этому, так просто разглядела меня среди подлеска. И даже не меня, а мои глаза, хоть в кромешной темноте ночи подобное и для меня – непростая задача.

– Ждан, веди, – сказал я. – Заодно прикинь, как погоню со следа сбросить, если она будет.

– Ну ты, Искатель, нашел следопыта, – проворчал в ответ юноша.

– А ты головой подумай. Иногда оно для дела полезно.

Думал он недолго. Я только и успел затушить костер да собрать свои скудные пожитки. Одежда толком не высохла. Борислава попробовала заикнуться об этом, но юноша лишь отмахнулся, мол, на ходу обсохнете да согреетесь.

– Пойдем быстро, – предупредил он. – Держитесь за Искателем, думаю, бегать по ночному лесу вас никто не учил. Да, и еще, воительница доблестная, шлем свой здесь оставь.

– Зачем? – тут же возмутилась девушка.

– Затем, что в доспехе, да по лесу, да бегом – ненадолго тебя хватит.

– Но это же след.

– Вот и хорошо, – загадочно усмехнулся Ждан. – Замести следов полностью мы не сможем, ибо не умеем. Так пусть они будут четкими и ясными.

Он оказался прав. Девушки не смогли поддерживать даже половины той скорости, с которой мы передвигались обычно. Дождь окончательно прекратился, но тучи так и не рассеялись. Ждан вел нас в самую чащу. В полной темноте наши новые спутницы еле плелись, натыкались на ветки, путались в подлеске. Словом, Ждан и в этом не ошибся. По следу, оставленному нами, смог бы пройти любой человек, имеющий глаза, даже без собак.

Когда начало светать, он приказал Бориславе:

– Кольчугу стаскивай.

– Зачем? – Реакции воительницы не отличались разнообразием.

– Ну ты уже еле дышишь, а нам еще идти и идти. Бросим ее здесь.

– Можно продать, – возразила она. – Хорошая бронь больших денег стоит.

– Ты еще доберись до тех мест, где ее у тебя купят. Давай, снимай! Ежели княжьи люди настигнут нас, то княжну лишь пожурят, а нас с тобой точно к двум березам каждого привяжут, а потом отпустят. Не нас отпустят, а березы, – на всякий случай уточнил он, а потом добавил: – К верхушкам привяжут. То есть сперва пригнут, потом привяжут, а уж потом отпустят.

Княжна побледнела, представив подобную картину. Ее подруга тем временем привычными скупыми движениями избавилась от кольчуги.

– Искатель, держи прямо на север, – сказал Ждан. – Там, судя по всему, ручей должен быть. Возле него и ждите меня.

Я тоже помнил, что впереди нас ждет ручей. Скорее, даже небольшая речушка. Ждан все делал правильно. Единственный способ сбросить со следа возможную погоню – идти по воде.

Ждан нашел нас быстро. На плече он нес подстреленную косулю. Вообще он еще ни разу не использовал своего арбалета против людей. Стрелять учился на охоте. Юноша сбросил наземь свою добычу и сказал:

– Раздевайся, княжна.

– Да как ты смеешь, холоп! – вскипела Борислава.

– Успокойся, красавица, – недружелюбно ответил Ждан, копаясь в торбе. – Мне ваши худосочные прелести неинтересны.

Он бросил княжне свои сменные штаны и рубаху, шерстяной зимний плащ.

– Переодевайся. В княжьих шмотках далеко не уйдешь. А нам скорость нужна.

Княжна спорить не стала, и ее заступница успокоилась. Одежда Ждана оказалась великоватой. Рукава рубахи и штаны пришлось закатать. Напоследок окинув девушку критическим взглядом, мой спутник покачал головой и начал стаскивать с себя сапоги. Башмачки княжны пришли в полную негодность.

– Обувай, – приказал Ждан. – Всяко лучше твоих ошметков.

– А как же ты?

– Я привычный. Не умру. А ты ногу поранишь – возись тут с тобой в глуши.

Платье Ждан разорвал, а потом, вскрыв косуле горло, еще и полил кровью. После этого ошметки, в которых с трудом, но все же можно было узнать дорогую одежду, отправились в кусты.

– Пусть думают, что тебя разорвали дикие звери, – пояснил юноша. – Мертвую искать смысла нет.

Он еще раз взглянул на хрупкую девушку. Признаться, как бы сказители ни воспевали красоту княжьих дочерей, очень редко последние соответствовали восхвалениям. А вот наша княжна оказалась действительно красива. Русые волосы заплетены в толстую косу, доходящую до пояса. Тонкие брови, длинные ресницы, большие василькового цвета глаза. Прямой нос, маленький аккуратный ротик. Правильный овал лица. В меру полное тело – сразу видно влияние княжеских харчей. Легкое смущение залило щеки краской, и даже Ждан как-то успокоился, отбросил ненадолго свою колючесть.

– Как зовут тебя хоть, девица-краса? – спросил он изменившимся голосом.

– Светлана, – тихо ответила княжна.

– Хорошее имя, подходит тебе, – кивнул Ждан. – Ты вся такая светлая, что и солнца не надобно.

– Лясы точить будем? – недовольно поинтересовалась Борислава, и в голосе ее услышал я нотки ревности. – Подождем здесь погоню?

– А ты не ревнуй почем зря. – Ждан расхохотался. – Не собираюсь я у тебя княжну отбивать. Она – из знатных, а кто я? Как ты там сказала, холоп. Так что совет вам да любовь.

Все еще посмеиваясь, он взвалил косулю на плечо.

– Ну чего встали? В воду. Идем вверх по ручью.

Трюк Ждана с окровавленной одеждой был наивным. Опытный следопыт сразу поймет, что это – отвлекающий маневр. Ни следов вокруг, ни обглоданных костей. А неопытный в такую чащу не залезет. Но я предоставил Ждану возможность вести и потому не вмешивался в его решения.

Солнце стояло в зените, когда мы наконец выбрались из ручья. Я занялся костром. Ждан быстренько освежевал свою добычу. Он порядком замерз, подсел к огню и начал растирать босые ступни. Девушки все это время сидели на бревне, вымотанные до предела. Борислава держалась лучше, – наверно, сказывалась привычка к нагрузкам.

– Вода – парное молоко, – ворчал Ждан. – Ног не чувствую.

Я поставил котелок на огонь, заварил чай с примесью лекарственных трав. Осенью подобные прогулки опасны. Непривычный человек может и слечь с жестокой простудой. К счастью, мой спутник был хорошо закален. А девушки, согревшись чаем и высушив сапоги, перестали дрожать. Светлана закуталась в плащ Ждана так, что наружу торчал только нос.

Мясо медленно поджаривалось на прутиках. На какие-то изыски мы сейчас были неспособны. Пока Ждан хлопотал с обедом, я из шкуры косули выкроил ему простенькие постолы. Нитка и игла у каждого из нас валялись в котомках. Сшить что-нибудь нормальное не хватало ни времени, ни моих умений. Соорудил нечто примитивное на скорую руку. Мой спутник благодарно кивнул. Обулся в обновку, закрепил постолы на ноге обрезками веревки, попрыгал и изрек:

– До Замути дотянут, а там новые сапоги купим. Ну все лучше, чем босиком по бездорожью.

Мы со Жданом привыкли долго обходиться без пищи, потому ели не спеша. А вот девушки проголодались изрядно. Борислава вообще рвала горячие, не полностью прожаренные куски мяса, словно дикий зверь, глотала, не жуя. Княжна старалась есть медленно, аккуратно. Конечно, с детства в княжьем тереме в нее, что называется, вбивали науку вести себя за столом. Этих лет так просто не отбросишь.

Ждан, насытившись, вытер жирные руки о штаны, запил обед остатками чая и, сыто рыгнув, произнес:

– Ну что, красавицы, рассказывайте, как до жизни такой докатились.

– Тебе-то зачем? – огрызнулась Борислава.

– Ну как зачем? Мы вас кормим, поим, одеваем опять же. Должны же мы хоть что-то про вас знать.

– А ты не нукай, не запряг.

Я следил за всем этим со стороны, не вмешиваясь. Если разобраться, то сам Ждан даже мне не рассказывал о своем прошлом, так что я мог лишь предполагать, как он сам «докатился до такой жизни». Но я уже давно заметил: чем меньше человек склонен рассказывать про себя, тем больше ему интересно покопаться в чужом прошлом.

Борислава, наверно, сочла мое молчание знаком того, что я согласен с наглым юношей.

– Я была дочерью воеводы, – произнесла она, разом поникнув.

– Значит, тоже из знатных, – усмехнулся Ждан. – Прям аж как-то сидеть неудобно, хочется встать и поклониться.

– Нет. – Борислава словно бы не заметила издевки в его словах. – Не знаю, как в других княжествах, а у нас знать во главе дружины не ставят. Каждый боярин князю родня хоть в каком-то колене. Ежели привлечет сердца воев, то и князя может скинуть. А воевода из простолюдинов, как бы любим ни был ратниками, на столе княжеском не усидит. Народ взбунтуется, бояре те же. Дружина – это отборные вои, их долг – князя охранять.

– Да знаю я, не вчера родился.

– Первым воеводой еще мой прадед был. Князья корчевские Императора поддержали, потому и род не пресекся. Этот меч, – она похлопала по ножнам, – прадеду сам Император подарил. Мой отец сына больно хотел, чтобы выучить да его после себя воеводой оставить. Ты не подумай, это место в наследство не передашь. Дед и отец доказывали, что достойны, верной службой. Деда князь даже хотел боярством пожаловать, да только отказался тот. Сказал, служба милее почестей. Отец думал, сын его дружиной командовать будет, как возмужает да опыту наберется. Умом он слегка тронулся, когда узнал, что девочку моя мать родила. Да что девка – полбеды. Крупная я больно родилась. Лекари мать еле спасли, а потом сказали, что нельзя ей больше рожать. Отец любил ее. Князь уж предлагал ему самых красивых наложниц, мол, пущай сына родит, а тогда – гони ее. Не согласился батюшка. Меня взялся как мальчишку воспитывать. Ему уж и говорили, что все пустое, где видано, чтобы девка дружину в бой водила. Да только говорю ж, умом батюшка повредился.

– Так вот почему ты такая боевая.

– Да, я способна справиться с любым корчевским дружинником, и все-таки я – девица. Меня даже простым ратником не брали. Отец начал пить. Еще бы, такое крушение всех надежд. А я два года назад познакомилась с княжной. У князя тоже наследника не было. Княгиня двух дочерей родила. Сватов засылали все окрестные владетели. Еще бы, за женой приданого – целое княжество. А только не захотел старый князь такого. Выбрал знатного боярина да и выдал за него свою дочь. Мол, пусть Корчев остается стольным городом, а не чьей-то окраиной. Пусть корчевец на княжеском столе сидит. Младшую дочь в терем запер. Женщина ведь не наследует, хоть муж ее может претендовать на титул княжеский. Боялся старый князь смуты после своей смерти. Но всю жизнь деву в светлице не продержишь. Родная кровь все-таки. И охранять надобно пуще зеницы ока. Светлана как раз в том возрасте была, когда… да ты сам понимаешь. А вдруг приставишь к ней дружинника – а молодая кровь и взыграет.

– Ну и что? – удивился Ждан. – Сама ж говорила, простолюдина народ на престоле не потерпит, и бояре взбунтуются. Вот и отдал бы дочь за пригожего дружинника старый хрыч. И ей радость, и ему – забот меньше.

– Э, Ждан, своя здесь тонкость, – возразил я. – Дружинник-то простолюдин, да ежели дитя приключится – оно княжий внук. Здесь и народ мужа Светланы поддержал бы – свой же как-никак, из простых, а дитя – княжьих кровей. То бишь и права на престол – налицо, и князь из него выйдет такой, что своих не обидит. А бояре – лучше простому дружиннику помогут, чем позволят, чтобы кто-то из другого рода возвысился.

– Так и есть, – подтвердила Борислава, – куда ни кинь, а междоусобицы не избежать. Вот и порешил князь меня охранять княжну поставить. Я ж девка, а в рубке любому мужику не уступлю. И защита – лучше не придумаешь, и нет опасности, что княжна ребенка в подоле принесет.

– Сложно у вас все, – покачал головой Ждан.

– Времена такие нынче. Батюшка сказывал, как был он отроком, так ежели девица замуж выходила, а муж обнаруживал, что не цела она, так мог и забить насмерть – никто бы ему слова не сказал. А родители невесты еще и откуп за позор такой платили, что дочь свою не уберегли. Сейчас нравы проще. Мы же не варвары какие. Понимаем, что терпимее надобно быть к слабостям людским.

– Ну а дальше что было?

– А что дальше? Княжна, окромя меня да мамок-нянек, и не виделась ни с кем. Вот и потянулись мы друг к другу. А как батюшка мой преставился, мы еще полгодика потерпели да решили бежать.

– Жидковато, – нахмурился Ждан.

– Чего? – Борислава не поняла его.

– Жидковато, говорю.

– Не понимаю тебя.

– Грязных подробностей, говорю, маловато, – ехидно усмехнувшись, пояснил Ждан свои слова.

Не знаю, чего он добивался этими шпильками, что доказать хотел, а только воительница не выдержала. Через миг она была уже на ногах, и меч с лязгом покинул ножны. Только разве могла она опередить того, кто повторял все мои упражнения уже без особых трудностей? Ждан парировал удар, не вставая с места, жестко подставив дубинку под клинок. Бронзовая пластина, укреплявшая дерево в месте, где оружие соприкоснулось, выдержала, хоть лезвие почти перерубило ее. Человеческая плоть оказалась слабее. Девушка, болезненно вскрикнув, выронила клинок. Запястье ее напухало прямо на глазах. Еще бы, Ждан применил давно отработанный прием. А навыки, перенятые у меня, позволили вложить в него силы, которые сложно заподозрить в щуплом на вид юнце.

– Вот так, – подвел итог мой спутник. – Прости, красавица, а только вы, люди оружия, будете слушать лишь того, кто этим оружием лучше вас владеет. Вот присядь и послушай меня.

Борислава бросила на меня быстрый взгляд. Надеялась на поддержку? Не скажу, чтобы всецело одобрял действия Ждана, хотя какая-то сермяжная правда в них была. Но я увидел возможность привязать к себе эту воительницу. Она сама по себе не так важна, а вот ее спутница – мне хотелось разобраться в ней. А для этого требовалось время.

– Туда не смотри, – бросил ей Ждан. – Искатель не вмешивается в такие дела. А я всего лишь хотел прояснить некоторые вещи. Первая из них – следи за своим языком. Словечки «смерд» и «холоп» прибереги для других. А я хоть роду незнатного, зато сам зарабатываю на кусок хлеба и ломоть мяса. Человек я вольный и в смердах да холопах ни у кого не числюсь. Ты, кстати, тоже не больно знатна. На княжну свою посмотри. Она хоть понимает, насколько вы сейчас от нас зависите, и не оскорбляет тех, кто что-то для нее делает. Второе – ковыряльник свой держи в ножнах. На слово можешь ответить словом, на оскорбление – оскорблением, но не смей поднимать руку с оружием на того, с кем делишь пищу. Не знаю, как там у вас в дружине, а среди тех, кто учил меня оружием владеть, это правило свято. Можешь даже зубы обидчику все до одного выбить, но за нож хвататься не смей.

– Я поняла. – Борислава покраснела и потупила взор.

– Это хорошо. Третье – кто ест, должен работать. Так что котелок драите вы, девушки. Благо после чая мыть его – одно удовольствие. Чем вы там ночью будете заниматься, нас не волнует. Только ежели чего удумаете, располагайтесь подальше от меня, чтобы не мешать спать разными звуками посторонними. Ну вот, вроде бы и все. К Искателю с жалобами не лезьте. Ежели чего – меж собой решим. Я же не изверг какой. И как в людные места выберемся, о том, что Светлана – княжна, забудьте. Сболтнете ненароком – местные тут же умишком пораскинут да поймут, что к чему. Тогда просто так нас не отпустят. А теперь – отдыхайте.

– Может, путь продолжим? – спросила Светлана.

– Куда вам, путницы! С ног валитесь. Коли хорошо следы замели – не найдут нас, а коли плохо, то беги не беги – настигнут.

Остаток дня и ночь девушки проспали. Ждан, конечно, тоже устал, но не очень. Когда он убедился, что Светлана с Бориславой заснули, подсел ко мне и спросил:

– Искатель, зачем они нам нужны?

– А зачем мне нужен был ты? – ответил я вопросом на вопрос.

– Ну не знаю. Ты же так ничего толком не объяснил. Тебе стало жаль бросать меня в той клоаке.

– А тебе этих двоих не жаль?

– Похабницы, – фыркнул юноша. – Посмотри, обнялись, спят, ни дать ни взять уставшие супружники.

– А чего ты хотел? Сам же слышал. Судьба так сложилась. Одна – не поймешь, хлопец или девка. Ты бы, к примеру, хотел, чтобы твоя жена способна была скрутить тебя одной левой? Думаю, не очень. Да еще вроде бы и жила среди парней, но кто рискнет приставать к дочке воеводы, которая и сама лучше любого дружинника, а папочка небось вообще был матерый вояка. Такой бесчестья не потерпит. И Борислава не так хороша собой, чтобы кружить головы молодым воям. Вот и получается, что до сих пор не знала она мужской любви. А молодое тело своего требует.

– Ты тоже вон по бабам не здорово бегаешь, – возразил Ждан. – А стариком тебя назвать язык не поворачивается. Небось с твоими-то способностями кого хочешь охмурил бы, да и в остальном справился бы получше простых мужиков.

Я тихо рассмеялся.

– Эх, Ждан, всяко было. И охмурял, и справлялся, как ты говоришь. Да только давно я этого наелся. Когда понимаешь, что любая женщина может стать твоей, на любовные подвиги уже не очень тянет. Перерос я это бурление в крови.

– Ну ладно, с Бориславой ясно, – поспешил он вернуться к прежней теме. – А княжна? Да пожелай она, любой мужчина за счастье почел бы…

– Светлана – умная девочка. Прекрасно понимает, что за такие вещи даже сына боярского князь оскопит да продаст евнухом куда-нибудь на восток. Не дозволила бы она подобного. Вот и потянулись друг к другу две девки одинокие. Да и кто бы их заподозрил в чем? Это все молодость. Перегорят – перебесятся.

– А ну как нет?

– А тебе какое дело? Нет – так нет.

– Так мне ж с ними рядом ходить, жить, спать.

– И что? Понял бы, будь это два мужеложца, – рассмеялся я. – Тогда и в бане спиной повернуться страшно. А так – чем бы дитя ни тешилось.

– И зачем нам эти дети? Пущай в другом месте тешатся.

– В каком? – Я печально покачал головой. – Некуда им податься. Наш мир принадлежит мужчинам. А эти спящие красавицы видели его лишь из окон княжьего терема. Куда они подадутся?

– Ну не знаю.

– А я знаю. Бориславе могу дать не больше года. Напорется на кого-нибудь, кто не стерпит ее привычки за меч хвататься.

– Да уж, бешеная она какая-то.

– Клинком работать научили, а когда это уместно, объяснить забыли. Вот и ждет ее либо сточная канава, куда труп скинут, либо рынок невольничий опять же. На востоке женщин-воинов ценят. А Светлана… Либо ее узнают, какой-нибудь князь насильно выдаст замуж за своего наследника и станет претендовать на корчевские земли, либо попадет в бордель. Больно уж красива да беззащитна.

– А если мужа себе найдет?

– Какого? В крестьянскую избу отдай ее – и месяца не проживет. Бояре же да князья на простолюдинках не женятся, а ежели узнают, кто она, – так это война.

– А может, батюшке ее вернуть? Дура девка из княжьего терема в лес сбежала. Вот уж точно, богатые да знатные часто с жиру бесятся.

– И что? Запрут ее опять в светлице, и на сей раз состарится она там. А Бориславе точно голову отрубят.

– Ну а нашу жизнь не выдержат они. Сами загнутся.

– Ты тоже не сразу привык, – парировал я. – А в девке что-то есть. Необычный она человек, и я хочу рассмотреть эту необычность.

Мы со Жданом проснулись рано. Девушки, как оказалось, еще раньше. Не сказать чтобы они хорошо отдохнули. Даже Борислава, несмотря на то как ее воспитывали, к походам и ночевкам на голой земле привычна не была. Что уж говорить об изнеженной княжне. Лица их осунулись, под глазами залегли мешки. И все же воительница с интересом смотрела на наши утренние упражнения. Где-то на середине – встала рядом и попробовала повторять. Длилось это недолго.

– Тьфу ты, пропасть! – выругалась она. – Как у вас это получается?

Я промолчал, а Ждан ответил:

– Со временем привыкаешь. Тело разрабатывается. Мне-то проще начинать было. Я отроком совсем был. А твое тело уже не такое гибкое.

– Я обучалась наравне с княжьими отроками! – тут же взорвалась она. – Любое воинское упражнение мне по плечу!

– Бешеная ты, – проворчал юноша, не прерывая движения. – А здесь терпение надобно.

Терпения Бориславе не хватало, это точно. Но попыток она не прекратила. Привычка к воинским упражнениям давала себя знать. Впрочем, это было потом.

Путь до Тихой Замути занял три дня. Когда местность вокруг потянулась обжитая, я начал внимательнее посматривать на княжну. Девушка вымоталась. Слишком тяжело дался ей этот поход. Я ждал, что она плюнет на все и пойдет прямиком к первой же боярской усадьбе. Слишком уж резкий переход от беззаботной жизни к такой, которая требует постоянного напряжения всех сил. Ждан, возможно, на это и надеялся, Борислава боялась. Светлана опасений не оправдала. Несколько взглядов на попавшиеся нам по пути рубленые терема, обнесенные высокими стенами, брошены были. Но сомнений я не уловил. Несмотря на все трудности, княжна отбросила беззаботное прошлое и на привале ушла вместе с Бориславой за хворостом для костра. Это был первый раз, когда она взялась за работу.

Тот же мыс, что и в прошлый раз, приютил нашу выросшую вдвое компанию. Ждан первым делом облазил его, чуть ли не на брюхе. В глазах его я видел отблески ностальгии. А когда он нашел несколько угольков от старого кострища, так и вовсе растрогался:

– Смотри, Искатель, от нашего костра осталось. Помнишь, как я тогда всему удивлялся?

Я лишь кивнул. Конечно, от нашего костра на самом деле ничего не сохранилось. Скорее всего, не так давно рыбаки останавливались на таком удобном месте. Но зачем это говорить? Ждан вернулся домой – и на какое-то время словно бы вновь стал тем самым босоногим мальчишкой, который промышлял кражами на базарах Тихой Замути.

Чуть попозже мы вытряхнули из карманов все деньги, пересчитали. На простенькую одежку девушкам и небольшой запас еды должно было хватить. Ждан тяжело вздохнул:

– Э-эх, снова в карманах ветер гулять будет? Искатель, наловишь рыбы? – вдруг резко сменил он тему. – Помнишь, какая у нас тогда знатная уха вышла. А я хмельного меда принесу. Отпразднуем пополнение.

– Ты уже не против того, чтобы они остались с нами?

– Знаешь, а ты прав оказался, – словно оправдываясь, пробормотал Ждан. – Есть что-то в этой девке. Ты посмотри, упертая, как я. А сегодня даже разъяснить кое-что попросила. Больно хочет твоим искусством овладеть. Не знаю, что тебе во всех нас, но мне с ней интересно. Правильные вопросы задает. Я сам над тем, что она спрашивает, месяцами бился.

Печальная улыбка мелькнула на моих губах. Я-то говорил ему о княжне, когда упомянул о чем-то необычном. Присел под деревом и задумался: а как это происходило у моего учителя? Так же? Как отбирал он всех нас? По каким признакам? Или случайно ткнул пальцем – мол, ты, ты и вон ты, будете моими учениками.

За этими мыслями не заметил, как Ждан ушел в город. Вернулись девушки. Я наловил рыбы. На костре забулькал котелок. После долгого пути и еды на ходу, всухомятку уха показалась особенно вкусной. Княжна сидела у костра, безучастная ко всему, просто отдыхала. Борислава пыталась сама воспроизвести часть приемов, которые подсмотрела у Ждана. Не сказать, чтобы у нее получалось, но нельзя же ждать результата в столь сложном деле уже через несколько дней. Пройдут долгие месяцы, прежде чем у нее начнет что-то выходить. Наконец она устала, села рядом со мной и некоторое время просто смотрела в огонь, а потом спросила:

– Кто ты такой, Искатель?

– Удивительно, как поздно ты задала этот вопрос, – усмехнулся я.

– Раньше времени не было. А вот сейчас я думаю, думаю – и не могу понять.

– И ты рискнула пойти в глушь неизвестно с кем?

– Страхи были, – призналась она. – Особенно после того как Ждан так лихо выбил у меня меч. Я поняла, что он один может сделать с нами все, что захочет. Но возвращаться было некуда. А вы все-таки спасли нас. Так кто ты?

– Я – это я. Больше пока мне нечего сказать. Если вы останетесь с нами, со временем узнаете и поймете больше.

– А вы позволите нам остаться?

– Не запретим. Пойми, наша жизнь очень отличается от вашей прежней. Куда вы вообще направлялись?

– Я не знаю. Тогда главным было уйти от погони. О будущем мы собирались подумать потом. Но что бы мы ни выбрали, сомневаюсь, что пришлось бы легче, чем рядом с вами.

– Тогда оставайтесь. Но выдержит ли Светлана? Наша жизнь – вечная дорога. Летом и зимой мы не сидим на одном месте.

– Справлюсь, – тихо промолвила княжна, и я понял, что все это время она внимательно прислушивалась к нашему разговору.

– Ты еще не знаешь, с чем тебе придется справляться, – немного жестоко произнес я.

– Все равно, – упрямо тряхнула она головой. – Назад не хочу. Там с тоски удавиться можно. Не хочу, чтобы вся жизнь прошла в четырех стенах, чтобы каждый день одно и то же. Не заметишь, как в седую каргу превратишься, а вспомнить-то и нечего.

– Такова женская доля, – развел я руками. – Дом, детишки малые, пряжа, вышивка крестиком.

– Так то – у обычных женщин. А у меня? Чувствуешь, что зря и на свет появилась. Заперли, глаз не сводят – что хочешь, то и делай. Вот только знай, что ни дома своего, ни детишек у тебя не будет. Остается только пряжа да вышивание крестиком из того, что ты назвал. И умрешь – никто не заплачет, потому как ты – лишь угроза своей старшей сестре да ее наследникам. Не человек даже, а лишь бурдюк с ценной княжеской кровью. Вздохнут все с облегчением – мол, теперь смуты не будет. Лучше уж котлы драить на ночных стоянках. Наука нехитрая.

– Не знаю. Это ты сейчас так говоришь. А годик-другой повертишься у котлов – и опять про тоску зеленую речь заведешь.

– Вот когда заведу, тогда и поговорим, – отрезала она.

Да, такова она, княжеская кровь. Вереница благородных предков, привыкших повелевать, своенравных и упрямых, – ее просто так не отбросишь. И вроде бы не знает Светлана, что ждет ее, а уже уверена, что все по плечу. Что скажет она, изведав долгие дороги, ночевки под открытым небом, когда зимой чуть ли не в костер лезешь на стоянке, чтобы хоть немного согреться, когда хлещут затяжные дожди, а ты шагаешь по размокшему большаку? Как заговорит, изведав скабрезных шуточек, на которые так щедры наемные охранники, столкнувшись с людской грубостью и жестокостью, от которых раньше оберегал ее батюшка-князь?

Уже давно стемнело, а Ждан все не возвращался, хотя наверняка давно купил все, что собирался. По темноте никто не торгует, особенно в Тихой Замути. Торговцы спешат спрятать свое добро за надежными замками, прежде чем спустится темнота и городская шваль выползет из подворотен, полностью беря в свои руки незримую власть над городом. И только редкие улочки, которые патрулирует городская стража, избегают подобной участи. Но мой спутник уже не был тем пацаном, с которым я встретился больше четырех лет назад. Он вполне способен за себя постоять. Ему нужно было взглянуть в глаза своему нерадостному детству, чтобы оно наконец перестало преследовать его ночными кошмарами и тяжелыми воспоминаниями. Потому я не волновался.

Ждан появился, когда дело уже шло к полуночи. Светлана крепко уснула, Борислава подбрасывала хворост в костер и молчала о чем-то своем. Юноша вывалился из зарослей, швырнул на землю туго набитый мешок. От него изрядно разило хмельным. Даже Борислава почувствовала что-то неладное. А уж я видел все, как на ладони. На одежде – пятна крови, на шее – глубокий порез очень близко к сонной артерии. Одежда грязная, кое-где в пятнах сомнительного происхождения. Дочь воеводы быстро налила полную миску ухи, подошла и поставила перед Жданом.

– Поешь, – тихо произнесла она. – Вкусно получилось.

Резким взмахом руки Ждан опрокинул миску прямо в костер. Огонь недовольно зашипел, но легко справился с этой трудностью и опять ярко вспыхнул. А Борислава, в отличие от него, вспыхивать не стала. Прекрасно поняла, что сейчас Ждан не в себе. Любые слова окажутся лишними.

Юноша вдруг упал ничком. Его тело сотрясали рыдания. Встреча с прошлым прошла слишком уж болезненно. Девушка присела рядом, погладила его по плечу.

– Поплачь, поплачь, – проговорила она. – Тебе сейчас надо.

– Да что ты понимаешь, напыщенная знатная дура! – закричал Ждан, отталкивая ее руку.

Крик разбудил Светлану. Она испуганно вскинулась, но я сделал ей знак оставаться на месте. Дочь воеводы вела себя непривычно. Каждое действие – четко выверено, манера держать себя изменилась в корне. Стоило ждать от нее ответной ярости, но Борислава опять не обиделась, присела рядом, обхватила юношу за плечи. И на сей раз Ждан не стал ее прогонять. Его всхлипы стали тише, плечи перестали дрожать. Он прильнул к Бориславе, а та гладила его по голове, приговаривая:

– Вот так, поплачь, станет легче, да, я дура-баба, ну что с меня взять, а ты поплачь. Горе, если разделить его с кем-то, говорят, вдвое меньше становится.

А я следил за этой парочкой завороженно. Интонации Бориславы поразили меня. Да она же делает то, что обычно делаю я, пытаясь на кого-то повлиять! Те же вибрации голоса, тот же тон. Что это? Интуиция, которая веками подсказывала всем женщинам, как успокоить близкого человека, утешить, помочь не поддаться отчаянию? Я же видел, это – не то, чему ее кто-то учил. Оно идет откуда-то из нее. И Ждан затихал. Наконец он взял себя в руки, и слова полились из него полноводной рекой. Он выплескивал то, что очень долго носил где-то глубоко в себе, словно вскрывая нарыв и выдавливая гной из раны. Вот тогда я впервые и услышал о его прошлом.

Отец Ждана был придворным летописцем у лужского князя. Поразительно грамотный, въедливый, скрупулезный – идеальный, казалось бы, хранитель библиотеки. Все у него лежало на своем месте, в доверенной вотчине царил порядок, ни одна пылинка не смела облюбовать место на его любимых фолиантах. События жизни княжества заносились в летопись своевременно, точно, в мельчайших подробностях. Лишь один недостаток портил этого человека – любовь к правде. А такое придется по нраву далеко не каждому князю. Известно ведь, что историю прошлого диктуют властители нынешнего. Ждан еще не родился, когда после какого-то особо жаркого спора относительно прошлого лужской династии несговорчивый летописец был обвинен в измене и сослан в Тихую Замуть. Там и родился Ждан.

Мать его была женщиной хрупкой, к тому же долго не могла забеременеть, рожала трудно – и в результате умерла, давая жизнь сыну. Но бывший княжеский летописец, потеряв любимую жену, не ударился во все тяжкие. У него оставалась цель в жизни – сын. Долгожданный ребенок, которому выпала судьба расти без матери, стал для отца всем. Он не привел в дом мачеху, оставаясь одиноким вдовцом и полностью взвалив на свои плечи воспитание отпрыска.

Когда Ждан говорил о своем отце, в голосе его звучала поразительная любовь. Видимо, этот единственный светлый образ из детства так и остался для парня чем-то вроде путеводной звезды, образом идеального человека. Именно отец научил его читать в раннем возрасте, привил любовь к книгам, выработал у сына тот самый каллиграфический почерк, которым так восхищались все наши знакомые купцы.

В доме опального летописца царил беспорядок, столь нехарактерный для него раньше. Надломилось что-то в нем. Да и кому за порядком следить? Хозяйки не было, а у хозяина все время занимала работа и забота о сыне. В завалах многочисленных книг, страсти к которым он так и не утратил, маленький Ждан находил весьма любопытные фолианты, в том числе и запрещенные, те, которые еще во времена моего деда жгли на площадях в превеликом множестве. Венеды не блистали повальной грамотностью, а потому библиотекарям, трепетавшим над каждым словом, записанным на пергаменте, не составляло труда утаивать подобные вещи. В этих-то запрещенных книгах и вычитал маленький Ждан так удивившее меня слово «бог». Деталей его детский ум, понятно, не разобрал и не сохранил. Осталось лишь впечатление о чем-то нечеловечески могущественном и столь же нечеловечески добром.

В Тихой Замути его отца взяли писцом на рудник. Грамотные люди нужны везде, а опальному летописцу надо было на что-то жить и как-то растить сына. Работа оказалась несложной: записывать норму выработки каждого трудяги и распределять соответственно еду, а также деньги, которые платили свободным работникам.

Здесь же он впервые столкнулся с мздоимством и беззаконием, а также с темными сторонами человеческой жизни. Сынишку он зачастую брал с собой на работу, дома оставить его было не с кем. Ждан прекрасно помнил все: угрозы работников, требовавших, чтобы на них записали больше руды, чем они сдали, намеки надзирателей, что, мол, пайку рабам можно бы и урезать, а сэкономленные деньги поделить пополам. И даже управляющий шахты пытался что-то подправить в отчетах, которые отправлялись князю раз в месяц. Но там уже все было слишком сложно для маленького сынишки писаря.

Словом, и здесь его отец не поступился тем, что считал правильным. Удивительно, сколько мужества вмещалось в этого в общем-то тщедушного человечка, иссохшего и ослепшего над книгами, редко поднимавшего что-нибудь тяжелее пера. Его не смогли запугать ни отпетые каторжники, ни надсмотрщики, мало чем отличавшиеся от своих подопечных, ни управитель, отпрыск какого-то боярского рода. По крайней мере, так выходило со слов Ждана. А он верил в то, что говорил.

Жалованье писца – скудно. Единственное благо – кормили его за счет казны, а иногда попадались сердобольные повара, подкармливавшие и «писаренка». Разве от общего котла здорово убудет? В противном случае отец делил с сыном свою порцию. Словом, мальчик не голодал. Он старался помогать отцу, чем мог. Тогда и развил в себе великолепную память, особенно на цифры, и умение производить с ними в уме математические действия.

Так жил Ждан лет до девяти. Не сказать что в сытости и достатке, но зато и не впроголодь, огражденный от превратностей мира любовью отца. Но рудники – место неспокойное. Хотя бы раз в год случаются бунты. Чаще всего охрана и надсмотрщики подавляют их в зародыше. Иногда приходится подключаться городской страже. И вот однажды получилось так, что несговорчивый писарь со своим маленьким сынишкой оказался на пути взбунтовавшихся каторжников. Сложно сказать, случай тому виной или злая воля управителя. В результате голова рудничного писаря встретилась с кирками особо озлобленных каторжников. Все это происходило на глазах девятилетнего Ждана…

Мальчонку не тронули. Бунтари понимали, что охрана – не надсмотрщики. В ней служат нормальные люди. И если за писаря им, в случае чего, просто накинут десяток лет к пожизненному строку, то за смерть ребенка солдаты могут не просто убить, а заставить помучиться. Ждан сидел возле стены, скорчившись, и рыдал над изувеченным телом единственного родного человека, как может рыдать только ребенок над главной в своей жизни потерей. А мимо шлепала босыми ногами толпа каторжников, злобно матерясь, потрясая своими нехитрыми орудиями труда, превращенными нынче в оружие.

Что было дальше? Эта история тоже не нова. Кому нужен безродный сирота? Из отцовского дома его выгнали. По первому времени соседи подкармливали мальчонку. Но друзей у его отца не было, и постепенно из «бедного сиротки» Ждан превратился в «надоедливого голодранца». Следующие пять лет жизни стали для него сплошным кошмаром. Он научился воровать. Желудок, просящий хоть какой-то пищи, и не такому научит. А вот попрошайничать так и не сумел. Что-то останавливало. Город был поделен бандами. Каждый, кто хотел жить, должен был платить. Кто не мог платить, подвергался избиениям. Но после пережитого ужаса побоев Ждан не боялся. Лишь страх смерти прочно поселился в нем, потому как ее он видел лицом к лицу в самой неприглядной форме.

Все эти воспоминания очень ярко всплыли в нем сегодня, когда на улице Ждан увидел три знакомых лица. Те самые каторжники. Сытые, довольные, тот, который нанес первый удар его отцу, отрастил небольшое брюшко. В волосах начала пробиваться седина. Добротная одежда из дорогих, ярких тканей, развязная манера, оружие, украшенное золотом и драгоценностями, золотые кольца и цепи. Ждан прекрасно знал город, в котором родился. Так выглядели те, кто контролировал какую-либо серьезную банду. Городская стража их не трогала. Предпочитали договариваться, дабы не спровоцировать уличных беспорядков. Простые горожане – боялись, бандиты уважали. Словом, давешние каторжники сейчас стали настоящими хозяевами жизни. И только характерные шрамы от кандалов говорили о том, что когда-то эти нынче уважаемые люди глотнули рудничной пыли.

И Ждан сам не понял, как получилось, что он закинул за спину мешок с покупками и последовал за тремя бандитами. Старые навыки уличной жизни не забылись. Они просто лежали под спудом, дожидаясь своего часа. А сейчас блеснули во всей красе, усиленные тем, чему Ждан успел научиться, путешествуя рядом со мной. Он сам удивился, как легко вычислил телохранителей, слившихся с толпой. Крепкие же мужики, призванные охранять своих главарей, упустили из виду сухощавого паренька, который и на свои восемнадцать не выглядел. Он следил за этими тремя весь остаток дня, не особо представляя зачем. Он растравливал рану на сердце, словно получая от этого какое-то извращенное удовольствие.

Когда бывшие каторжники завернули в кабак, слывший тем еще воровским притоном и местом весьма опасным для чужаков, Ждан последовал за ними. Он умел, если надо, оставаться незаметным. Присел в темном уголке, заказал какого-то дешевого пойла и продолжал наблюдать, ловя каждое слово, каждый жест, каждый взрыв буйного, несдержанного смеха.

Бандиты расслабились. Видимо, кабак контролировали их люди. Даже телохранители перешли к неумеренным возлияниям. Ну конечно, в Тихой Замути подобную публику хорошо знали и обходили десятой дорогой. Вот почему Ждана никто не остановил, когда он, уже изрядно захмелевший, направился к столу, за которым пировали трое друзей. Дубинку и арбалет он оставил в лагере, ножи скрывала длинная неподпоясанная рубаха. Да и в целом в одежде, носящей следы нашего путешествия через лесные дебри, в истрепанных постолах моей работы казался он простым, безобидным селюком.

Телохранители вскочили было, но остановились, повинуясь знаку вожака. Хозяева жизни слегка захмелели, отяжелели от сытой пищи, им хотелось развлечений. А что может быть веселее, чем поглумиться над деревенщиной. Ждан подсел к ним. Завязался разговор, плавно перешедший на шрамы, украшавшие запястья бандитов. Вот тут Ждан и узнал, что вскоре после памятного ему восстания умер старый лужский князь. А его сын, вступив на престол, объявил амнистию. Трое дружков раньше были дезертирами именно из одного лужского полка, а значит, подданными князя, а не купленными невольниками, так что амнистия на них распространялась.

С удовольствием, смакуя подробности, главарь рассказывал селюку о своем восхождении из самых низов сложной бандитской иерархии к тем вершинам, которые снились далеко не каждому. Ждан слушал, расширив глаза и развесив уши, кивал в положенные моменты, выдавал восхищенные реплики, словом, вел себя так, как должен деревенщина, удостоенный сидеть за одним столом со столь выдающимися людьми.

Моего друга никогда не обременяли предрассудки относительно того, что нельзя делить хлеб и соль с врагами. Ел он, правда, в меру. А вот пил без нее. Неплохое вино легло на уже поглощенное им пойло, притупляя всяческую осторожность, рождая то бесшабашное состояние, когда море по колено. К тому же я слишком хорошо поработал, искореняя в нем боязнь смерти. Слишком…

Речь зашла о бунте, который Ждан помнил так отчетливо, словно произошел он вчера. Бандиты, как оказалось, тоже. Рассказ их пестрил множеством подробностей. Они тоже распалились, перебивали друг друга, то и дело весело хохотали над каким-то моментом, кажущимся им особо забавным. А потом дошло дело и до смерти рудничного писаря.

– Гнида, – сплюнул главарь. – Как есть гнида. Не добазаришься с ним за дело, грамотный весь такой, книги читает.

– Ага, – поддакнул один из его дружков. – Я ему базарю: черкни в своей маляве, что я сдал не полнормы, а целую. Кто в общей куче проверять будет? Пожалей меня, мне ж с полпайки – амба. Жрать хочется. А он, гнида, ни в какую. Еще и вертухаю заложил.

Вот тут тяжелая потеря, алкоголь, обида и боль растоптанного детства – все это смешалось воедино и подняло Ждана на ноги. Отбрасывая образ деревенщины, он процедил сквозь зубы:

– Это был мой отец.

Телохранители разом подхватились, учуяв опасность. Но главарь не мог поверить, что простой селюк решится на что-то, кроме криков. Да и оружия при нем не видел. А потому спокойно произнес:

– Садись, малек, садись. Закуси, попустись. Ну был, ну отец. Дрянной человечек, гнида, она и есть гнида. А из тебя еще не поздно человека сделать.

Это стало последней каплей. Одним движением Ждан отшвырнул стол, стоявший между ним и тремя бандитами. Те вскочили, схватились за оружие, но в руках хрупкого на первый взгляд паренька уже сверкнули ножи великолепной златомостской ковки. Главарь оказался самым опытным, успел отпрянуть. Его сообщники получили по удару в солнечное сплетение. Оружие Ждана не пестрило позолотой и драгоценностями. Зато обладало великолепными лезвиями, широкими, толстыми, с острием, отлично подходящим для колющих ударов. Тонкие кольчуги, которые бандиты носили под верхней одеждой, не спасли своих хозяев.

Главарь атаковал Ждана, нанося хлесткий удар в горло. Парнишка еле успел отскочить, чувствуя, как острие ножа прорезает плоть в опасной близости от артерии. Армейский опыт сказывался, но даже он не смог спасти бандита от того, кто полностью контролировал свое тело. Невероятно извернувшись, Ждан поднырнул под его клинок и ударил в живот. Нож заскрежетал, разрывая стальные кольца легкого доспеха, словно сетуя на хозяина. Ждан ударил еще раз, потом еще, еще.

На его разум словно опустилась кровавая пелена. Он кромсал умирающее тело, слышал сзади крики телохранителей, слишком медленно осознававших, что произошло. Пришел в себя уже за городом. Весь в крови, своей и чужой, но с мешком за плечами. Ждан не знал, скольких он убил, вырываясь из проклятого кабака.

– Ну вот так все и было, – удрученно подвел он итог. – Мне теперь в город нельзя.

– Нам и в окрестностях оставаться опасно, – покачал я головой. Взглянул на девушек. Нет, еще одного ночного перехода они не выдержат. Нужен полноценный отдых.

– Вот что, красавицы, разбирайте обновки да ложитесь спать. Завтра рано подниму. Думал в Тихой Замути к каким-нибудь купцам прибиться, да, видно, не судьба.

В мешке у Ждана оказалась простенькая одежка, сапоги для княжны, теплые плащи, немного еды. Словом, то, чего нам не хватало. Девушки уснули быстро. Ждан все-таки поднял миску, ополоснул в озере, вылил туда остатки ухи и принялся за еду. Я смотрел, как он ест, торопливо, неряшливо, словно вернулся во времена полуголодного, беспризорного детства. Он поймал мой взгляд и тут же отвел глаза.

– Осуждаешь? – спросил он тихо.

– Ты отомстил за отца, – сухо ответил я. – Во многих княжествах тебя оправдали бы.

– Я не про княжества спрашиваю, про тебя.

– Кто я такой, чтобы осуждать или оправдывать. Я на твоем месте не был и того, что ты, не чувствовал. Это твоя жизнь, твои решения и твои ошибки.

– Нет, Искатель, ты не бог, – тихо произнес он. – Бог не может быть таким равнодушным. Я же напал на них, убил! Да, они были мразью, сволочами. Но они не собирались со мной драться. Я ударил первым. Двое даже ножей не успели выхватить. Я убил их безоружными!

– И что?

Простой вопрос выбил его из колеи. Чего угодно ждал мой спутник, только не этого. Сухой, безразличный тон, ни слова упрека или утешения. Словно меня это все совсем не касалось. По сути, так оно и было. Вернее, должно быть. На самом деле под маской безразличия пылала ярость. А ведь я уже забыл, что это такое. Годы, десятилетия вытравили во мне большинство чувств. Но не на него я злился. А может, и на него. Причиной стало понимание, что я мог потерять Ждана в простой кабацкой поножовщине. Ведь он даже не свою жизнь защищал. Ввязался в драку. И мне были безразличны причины. Главное, пройди нож безымянного бандита чуть-чуть глубже – и все, кровавый фонтан и остывающий труп. Мне не составило труда воспроизвести этот момент драки по одному косому росчерку бандитского ножа.

– Поел? – все так же сухо спросил я.

– Ну да. – Ждан кивнул.

– Вставай. Достань ножи.

Он повиновался, еще не понимая, что происходит. У меня тоже был нож на поясе. Правда, парень видел его в деле, только когда я потрошил рыбу или, к примеру, выстругивал прутик, чтобы поджарить на нем мясо. К дальнейшему он готов не был. Я ударил, стараясь соизмерять свои способности с тем, что доступно обычному человеку. Он запоздало отпрянул, и все же острие моего ножа чиркнуло по горлу, как раз по ране, еле задев края.

Глаза Ждана округлились, но боевую стойку он принял немедленно. Второй и третий удары он отбил грамотно. Мне все стало ясно. Он умел противодействовать этому приему, простому, но, следует признать, коварному. Но умения, не закрепленные долгой практикой, вылетели из головы, стоило встать на кон его жизни. Остались только первичные инстинкты да живучесть, присущая ему от природы и закаленная на улицах Тихой Замути в детстве.

Следующие полчаса я раз за разом повторял один и тот же удар, постепенно наращивая силу и скорость. Под конец этого времени Ждан вполне смог бы отразить его, даже если нож окажется в руках у одного из моих братьев… Наверно, лишь за исключением Атамана.

Ночь прошла спокойно, хоть я на всякий случай спать не ложился. Но городская стража и городские бандиты в лучшем виде показали, насколько они городские. Тихая Замуть бурлила, однако за пределы селения эта активность не выплеснулась. Уже потом узнал я, что вспышка ярости Ждана обошлась городку в три облавы, две войны между бандами. Об остальных мелочах судить было трудно. Но я-то знал: передел сфер влияния, возникающий после внезапной смерти верхушки одной из банд, – кровавая пора.

Мы двинулись в путь задолго до того, как встало солнце. Поклажу распределили между собой мы со Жданом. Девушки шли налегке. Лишь Борислава ни в какую не согласилась расстаться со своим мечом. Настоящий боевой клинок, скованный к тому же под руку весьма крепкого мужчины, весил немало. Потому к вечеру дочь воеводы вымоталась больше всех.

С обеда тучи вновь закрыли солнце, и зарядил мелкий дождик. Это был не скоротечный ливень. Вода обещала литься с неба не меньше пары дней. Мы со Жданом то и дело оглядывались на девушек, кутающихся в плащи, которые к вечеру окончательно вымокли. Даже специальная обработка ткани, призванная отталкивать воду, уже не помогала. Я понял, что ночевки под открытым небом наши спутницы не выдержат.

Вдали светились огни небольшой деревеньки. И вот если говорить о крайностях, странная картина получалась. Я бывал в городах, но не любил их. Мне нравились дикие места, но один там я оставался редко. А про деревни не знал ничего. Не представлял крестьянского быта – что они за люди, чем живут. С купцами, которые ездили по деревням, скупая у земледельцев продовольствие, дел я не имел, а большие торговые обозы зачастую на ночевку в этих селениях не останавливались.

Но сейчас выбора не оставалось. Нашим спутницам нужна была крыша над головой и тепло домашнего очага. Иначе далеко не уйдем. Потому мы свернули к ближайшей избе без колебаний. Конечно, я способен договориться с кем угодно. Горожан сложно убедить пустить чужака на ночевку. Но в городах и нужды такой нет. Постоялых дворов там хватает. А вот в деревушке, насчитывавшей не более двадцати дворов, такая роскошь вряд ли имеется.

На мой стук вышел крепкий мужик среднего роста, с окладистой бородой, слегка посеребренной сединой. В руке он сжимал обычный плотницкий топор, но в голосе не было слышно недружелюбия.

– Кому там дома не сидится в непогоду? – спросил он.

– Путники мы, – ответил я. – Пустите переночевать.

Я никак не пытался повлиять на него своими методами. Для этого сперва надо понять человека, перекинуться парой фраз, услышать его. Но это и не понадобилось. Мужик отступил в сторону и с сочувствием проворчал:

– Ну проходите, гости. Вижу, промокли, озябли. Эх, понесло же вас в дождь, да еще и с бабами.

Мы прошли в просторные сени. Три двери. От правой ощутимо пахло хлевом. Слева первая вела избу, вторая – в клеть. В общем-то жилище крестьянина мало отличалось от тех, которые я видел на окраинах города. Стены из толстых бревен. Здесь, в северных княжествах, строевого леса хватало. В просторной избе горело несколько лучин. От большой печи шло тепло. Наших девушек уже била крупная дрожь.

– Принимай гостей, хозяюшка, – улыбнулся в бороду мужик. – Меня Угрюмом кличут, а вас как звать-величать?

– Искателем прозвали, – ответил я, как обычно легко перенимая местный говор.

Представил своих спутников. Угрюм кивнул. Имени своего он не оправдывал. Был щедр на улыбку и доброе слово. Его жена и старшая дочка засуетились, собирая на стол. Звали их Рада и Весняна. На печи, сверкая в полутьме, которую едва-едва засеивали огоньки лучин, сверкали глазенками трое младших ребятишек. На их мордашках легко читалось любопытство вперемешку с испугом.

Мы скинули плащи, развесив их перед печкой сушиться. Ждан первым стянул промокшие сапоги и протянул ноги к печи. Пол оказался теплым. Хозяева ходили по нему босиком. Одежда на них была простая, из небеленой холстины, скупо украшенная вышивкой. На женщинах – сарафаны, на хозяине избы – портки да неподпоясанная рубаха.

Я присел на лавку, ожидая ужина. Скользнул беглым взглядом по стенам печи, расписанной изображениями разнообразных цветов. Вдоль стен – лавки, кое-где украшенные резьбой, большой стол. Обстановка простая, как сами хозяева, при этом производила впечатление основательности. Все на своих местах, казалось определенных каждому предмету века назад.

Три лучины не позволяли рассмотреть деталей обстановки. Одна горела на столе, вторая – возле печи, где хозяйка с дочкой хлопотали над ужином для запоздалых гостей. Третья догорала возле двух прялок. Светлана с Бориславой буквально прильнули к печи. От их одежды валил пар.

– Далеко ли путь держите? – степенно огладив бороду, спросил Угрюм.

– Да в стольный город, – ответил я. – Спешим больно, потому и не остановились по пути непогоду переждать.

– Это вы напрасно. А ежели хворь какая приключится?

– Ну я в деле лекарском смыслю немного. Может, у тебя захворал кто?

– Благодарствую, Искатель. Все здоровы. А ежели чего, то как свои хвори лечить, мы и сами знаем. А не сдюжим – так сходим к бабке Вупнихе. Она в деревне самая старая, много про хвори всякие ведает.

Мы оба замолчали. Хотелось отблагодарить как-нибудь хозяев за радушие, но что я мог им предложить? Деньги? Почему-то понял, что этим только обижу. Ничто из моих поистине огромных знаний и умений не было им нужно. Эти люди выглядели полностью самодостаточными. Казалось, и города-то со всеми купцами, ремесленниками, князьями и их дружинами не особо необходимы простым крестьянам. Одежда – из домотканого полотна, утварь слеплена местным гончаром. Деревянные ложки – вырезаны самим хозяином, наука-то нехитрая, да и им же расписаны простенько, без изысков, но с налетом искренности, которой не встретишь в городских домах.

Меж тем хозяйка накрыла на стол. Компанию нам составил лишь Угрюм. Да и то понятно, время ужина давно миновало. Сам крестьянин не был голоден, но хозяйский долг обязывал. Большой горшок свежесваренной каши, заправленной салом, Рада водрузила посреди стола. Весняна сбегала в клеть, принесла разносолов и глиняную бутыль с очень крепкой малиновой наливкой. Угрюм сам нарезал крупными ломтями ноздреватый черный хлеб.

Мои спутники набросились на еду, с трудом соблюдая хоть какие-то приличия. Угрюм смотрел на них со своей обычной улыбкой, потягивая наливку.

– Измаялись, бедолаги, – пробормотал он. – Эх, тяжела путь-дорога в осеннюю распутицу.

Его жена и дочь вновь сели за прялки, затянули тихими голосами какую-то песню. Лишь Весняна иногда бросала быстрые взгляды то на Ждана, то на Светлану. Видимо, не пускали еще родители ее по вечерам гулять с парнями, а девка в мужском платье так вообще оказалась в диковинку. Лишь Борислава внимания крестьянской дочки совсем не привлекла.

Ждан то и дело ловил бросаемые на него взгляды. Я даже заволновался, как бы не вышло чего. Негоже срамом платить за гостеприимство. Весняна – девка миловидная. Хотя первое, что бросалось в глаза в ее облике, – это задорно вздернутый носик и круглые щечки, усыпанные веснушками. Девка как девка: толстая русая коса, сарафан расшит пестрее, чем у матери. Да и в целом, видно, бурлит молодая кровь. Ох, намается, чую, Угрюм с дочерью еще. Но Ждан хлопот ему не доставит. За этим я присмотрю. Все-таки это ему не город, нравы строже, а мужики на расправу скоры.

Впрочем, волнения мои оказались напрасными. Разморенные от сытной еды, крепкой наливки да теплой печки девушки полезли на эту же печку и спать. Вскоре после них туда же отправились Рада с Весняной. Ждан растянулся на лавке. Мы с Угрюмом остались сидеть за столом. Хозяин сходил в подклеть и принес запотевшую бутыль из невиданного в этих землях мутноватого стекла с чем-то прозрачным.

– Вот, – похвастался он. – Сын старшой передал. Он у меня в войске княжеском.

– И что в ней? – удивился я.

– Да в ней-то самогон, – махнул Угрюм рукой. – Ты вот на это посмотри. Стекло, – с особым значением произнес он.

– Неплохое жалованье у княжьих ратников, – кивнул я.

– Да какое там жалованье! Ушкуйников ловили да на гнездо их вышли. А там добра всякого! Вот этим сам воевода сына моего пожаловал. За доблесть в бою. Озеро-то Полуночное разлилось, там нынче ушкуйникам простор. А иногда и в реки выходят, на деревеньки прибрежные налетают, купчишек трясут, бывало раз, что и до нашего села доходили. Только мало их было. Мужики-то сразу в топоры, а там и боярская дружина дым увидела, прилетела на рысях, в спину ударила. Да тогда же мой Тишка и подался в войско.

– Так боярин ваш о вас заботится? – спросил я.

– А то как же, – крякнул Угрюм. – Он же наш боярин-батюшка. Мы для него хлебушек сеем. Он нас от ворога боронит. Каждый своим делом занимается.

Может быть, потому что анты рядом, в северных княжествах сложился такой строй, я не знаю. А только южнее с крестьян по семь шкур драли. И услышать от них «боярин-батюшка» сложно. Здесь же знать и простолюдины держались друг за друга, иначе просто не выжить.

– А вот ты, Искатель, чего ты ищешь-то? – спросил вдруг Угрюм.

– Не знаю, – задумчиво ответил я. – Себя, наверно.

– Экие вы. – Мужик рассмеялся. – Как же ты себя найдешь, ежели все время в дороге? Чудной вы народ. Без роду, без племени. На рубаху свою, к примеру, глянь. По ней же не скажешь, кто сшил. Вот у меня – вышивка, как от дедов-прадедов заведено, покрой. На меня и в соседнем княжестве глянут – сразу поймут: из лужан. Только про девку твою, с мечом которая, сказать можно, что из корчевцев, из люда княжьего. А остальные – такие же бродяги, как ты.

– Ежели на одном месте сидеть – тоже немного найдешь, – попробовал я возразить.

– Экий ты странный. А ежели бежать все время – лучше? Я когда топорище, к примеру, для топора выбираю, тожеть на одном месте не сижу. А только и не бегу мимо, словно гонит кто. Примерюсь, посмотрю, как в руке лежит, крепко ли дерево да хорошо ль остругано. А ты ж проходишь через города и веси, а ничего про них и не знаешь, потому как рассмотреть не удосуживаешься.

– Уж видел побольше твоего. И что надо – рассмотрел, что надо – узнал.

– Да что ты знаешь? Вот у меня сейчас гостишь, а и не скажешь, сколько кур у меня, сколько коз да коров в хлеву, какой кус земли мне община дает, детишек сколько. Понятно, оно тебе и не надо. А знаешь, какие у нас озимые родятся, какие яровые? Сколько ягод девки мои собирают в лесу? И какие ягоды? Не знаешь, не ведаешь. А ведь себя искать – не топорище выбирать. Здесь к каждому месту посмотреть да притереться надобно, глянуть, каково тебе здесь. Может, ты сам гож в нашей деревне. А не остановишься, не присмотришься, опять завтра убежишь, словно гонит кто.

Бесполезный в общем-то разговор. Что может поведать мне этот крестьянин, которого и на свете не было, когда я встал на путь учения? А все-таки затронули его слова что-то во мне. Все уснули уже, только я по-прежнему сидел на лавке, думая, перебирая слова Угрюма, словно бусинки. И ведь это все – его правда. Ему не нужны города с их суетой и моя наука не нужна. Он погрузился глубоко в эту землю, словно бы корнями, могильными холмиками погостов, на которых упокоились его предки, избой, стоящей на древнем фундаменте, полем, которое пахал еще его отец и отец его отца. Да той же вышивкой, этаким отличительным знаком. Все это объединяет его с соседями, сплачивает в одну общину, сильную своей основательностью. Им не нужны перемены. И разве можно их в этом винить?

Я все-таки задремал. А проснулся до восхода солнца от криков во дворе:

– Да как у тебя это получается! Провались оно все!

– Нет, ну как есть бешеная! Терпение! Сколько раз повторять-то тебе?! Смотри и повторяй. Да не так! Медленно! Куда спешишь-то!

– Ждан, у тебя вообще костей нет! Как ты это делаешь?!

– Не психуй! Медленно. Терпение и еще раз терпение. Не спеши, смотри на меня и делай так же.

– Зануда!

– А ты бешеная! Ну как есть бешеная! Осторожнее! Тын-то в чем виноват?! Уймись, бешеная!

Ждан пробовал себя в роли учителя. Я усмехнулся. А все-таки неправ Угрюм. Да, я мало знаю про те места, через которые прохожу, и знания эти поверхностны. Но есть в этом мире место, которого никто не понимает лучше меня. Дорога тоже может быть домом. И отсутствие вышивки на рубахе лучше любого узора расскажет, что родина моя – в пути.

Краткий экскурс в историю

У венедов всегда было нечто, объединявшее их. С давних времен. Сперва – вражда к древним. О них осталось мало сведений. Я знаю, что единым народом они не были. Венеды ненавидели их, потому что древние жили по другим правилам, законам и обычаям. Купцы древних не стеснялись обманывать простодушных варваров. А те, интуитивно понимая, что с ними нечестны, не могли тягаться в спорах с изворотливыми торговцами. К тому же отряды древних часто нападали на приграничные племена для захвата рабов. Они были сильнее, лучше вооружены. У них были большие каменные города, несметные войска. Но все это разлетелось в пух и прах, когда с севера пришли венедские варвары, единые в своей ненависти.

Потом явился Лихослав, легендарный князь, родоначальник всех правящих родов. Говорят, ему удалось объединить большую часть венедских племен. А еще говорят, что именно при нем венеды окончательно переломили хребет древним, уничтожили их как народ, чтобы со временем поглотить, растворить в себе. Эта фигура оставила слишком заметный след. Предания о нем передавались из уст в уста и дожили до тех времен, когда у венедов появилась своя письменность. Лихослав действительно оказался выдающимся стратегом. Он сразу сообразил, в чем сила его врагов.

Кордонные горы содержали в себе богатые залежи железа. Но предгорья были бедны. Венеды никогда не обращали внимания на те места. Лихослав первым оценил их значимость. Его дружина, по преданиям усиленная отрядами антов, прошла через перевалы, до него считавшиеся непроходимыми, и обрушилась на гарнизоны крепостей в предгорьях, словно лавина. В течение года все рудники перешли под власть предприимчивого князя. Многочисленные рудничные рабы-венеды были освобождены. Среди них нашлись неплохие кузнецы. К тому же некоторые древние тоже примкнули к Лихославу, надеясь его руками разделаться со своими противниками, а потом легко избавиться от «тупого варвара».

Благодаря всему этому уже через пять лет на юг двинулась небольшая, но сплоченная армия, одетая в пластинчатые панцири, умевшая вести правильный бой и даже осаждать города. Основой ее стали вильцы, родное племя Лихослава, и бывшие рудничные рабы. Но сперва ощутили мощь новой армии не древние, а лужане, еще одно венедское племя, считавшееся самым сильным. Они первыми в свое время рискнули выйти из лесов, захватили и удерживали часть лесостепи, где разводили коней. Лужане стали великолепными всадниками. Но тягаться со стальными пехотинцами Лихослава не смогли.

Дальше война шла вполне предсказуемо. Усилив войско конницей лужан, Лихослав почувствовал себя непобедимым. За одно лето он разбил несколько армий древних, захватил множество земель и основал город, который назвал в свою честь и провозгласил центром венедских земель, хоть Лихов тогда стоял почти на границе.

Следует признать, что успеху Лихослава способствовало появление на юге племен хунну. Тогда древние впервые столкнулись со степняками. А на востоке восстали бедуинские племена. Впрочем, последнее было скорее не причиной падения древних, а следствием.

Так или иначе, Лихослав умер, не исполнив своей цели стереть память о древних. Эту задачу он завещал многочисленным сыновьям. Но Лихославичи, хоть и добили врага, разорвали Венедию на множество уделов. И тогда религиозный культ стал тем, что скрепило рыхлую массу княжеств. Даже в мое детство оставалось слишком мало сведений об этом. Сейчас их вообще не найдешь, но я знаю, что священники всегда были едины, что позволяло им в иные моменты даже диктовать волю князьям. Может, именно это и стало причиной их гибели. Власть имущие не любят, когда ими помыкают.

Некоторые мои знакомые считают, что стремление к единству всегда было присуще венедам и в этом их отличие от прочих народов. Потому всегда находилось что-то, вокруг чего они готовы были сплотиться. Может быть, именно потому и удалось создать первую Империю?

Глава 4

Малышка

Человек недалеко ушел от животных. Но иногда он ставит меня в тупик таким явлением, как искусство. Сам я далек от него и всегда относился с уважением к людям, которые способны не только придумывать несуществующие образы, а и выражать их в виде песен, музыки, картин и много чего еще. Как мне кажется, это – единственное, что отличает человека среди прочих живых существ. Власть искусства очень часто недооценивают. Но если вы хотя бы раз видели, как дружная боевая песня сплачивает ряды воинов или как седой, битый жизнью старик льет слезы, услышав балладу о чужой трагедии, то не станете спорить. В этом есть что-то сверхъестественное, что-то трогающее человека за живое, за то, для чего у меня тогда не было названия. В искусстве нет никакой практической пользы, и все-таки оно не умирает, а талантливый певец никогда не останется без миски каши и кружки пива. Да и предания древних дней, о которых молчат летописи, могут пережить много веков, кочуя из песни в песню.

Как я уже не раз говорил, у нас со Жданом сложилась определенная репутация в купеческих кругах. Я теперь не участвовал в стычках. Нанимали меня для другого. Во-первых, мне были известны все торговые маршруты, самые безопасные пути. Ну а во-вторых, кроме роли проводника, я договаривался. Со всеми договаривался. И с другими купцами о выгодных ценах, и с таможенниками, дабы не брали лишних пошлин. Само мое присутствие отпугивало разбойников, хотя они уже успели забыть, каков я в бою. Знали, уговорю, отважу, заставлю отказаться от идеи напасть на караван.

А если стычки все же случались, то боялись Ждана. Большинство разбойников прекрасно знали: бой против него – самый быстрый способ угодить на каторгу или в рабство. Это страшило больше, чем смерть.

В Луге подходящий купеческий обоз мы нашли сразу. Он направлялся на северо-восток, то есть в обход Корчева. Купчишка – щупленький, с бегающими глазками – был мне незнаком, в отличие от капитана его охраны. Последний шепнул торговцу пару слов на ухо, и тот расцвел в улыбке.

– О, многоизвестный Искатель! – воскликнул он, не дав открыть мне рта. – Слышал многое о тебе, но судьба по непонятному упущению не сводила нас прежде. Куда нынче пролегает твой путь? Может быть, мы разделим дорогу?

– Буду рад, – кивнул я. – Обсудим условия…

– О, ты будешь доволен! – перебил он меня. – Мой капитан лестно отзывался и о спутнике твоем. Но жалованье охраны определяет он.

Я знал, чаще всего так и делали – купец нанимал только капитана и выделял ему деньги на жалованье простым охранникам. А тот уже сам формировал отряд. Хотел – брал известных своим умением и знающих себе цену наемников, хотел – много молодежи по дешевке. Хоть зачастую такой капитан имел свой, испытанный отряд. Помните, я рассказывал, как Ждан нанимался в охрану своего первого каравана? Теперь вы можете представить, насколько опасно испытание, которое он прошел. Наемники не склонны делиться с чужаком, ведь общая плата не зависит от численности отряда. Больше стражи – меньше денег каждому. Таких претендентов, каким тогда был Ждан, очень часто калечили, а то и убивали. Три поединка – не шутка. И если сперва капитан выставлял середнячков, то в третьем, если до него, конечно, доходило дело, против наглеца пускался лучший боец отряда.

Сейчас Ждану уже не было нужды что-то доказывать. Его принимали без испытания всегда. И всегда же с радостью. Во-первых, из-за надежности в бою. Ну а во-вторых, он никогда не забирал себе все вознаграждение за пленных, ежели такие случались. Не было случая, чтобы под конец похода Ждан не устроил для соратников хорошей попойки, если, конечно, ему доводилось захватить пленных.

– Здгавствовать тебе долгие лета, Зануда. – Капитан радостно протянул Ждану руку, как только мы с купцом отошли.

– И ты здравствуй, Картавый. – Ждан улыбнулся и пожал протянутую руку.

– Хм, и здесь тебя Занудой кличут, – усмехнулась Борислава.

– Да уж. – Ждан не смутился. – У нас даже шутка была: Зануда не всегда нудный, да и у Стояна не всегда с женщинами получается.

При этих словах Картавый помрачнел.

– Нет больше Стояна, – промолвил он.

– Как так? – удивился Ждан. – Боец-то справный был.

– Стгелу поймал. Пагшивая стгела, зазубгенная. Вытащить не смогли. Жаль, Искателя с нами не было. Пагу дней еще Стоян кговью кашлял, не довезли до лекагя, помег в догоге. Нас в той стычке знатно помяли.

– То-то я смотрю, отряд у тебя на две трети из каких-то голодранцев молодых, – кивнул мой спутник.

– Охотники, – отмахнулся Картавый. – Я пгикинул, в здешних лесах они нужнее губак. А там пгигляжусь, может, кого и оставлю в отгяде. Из Бочажского княжества они. Там нас и пгогедили знатно. Пгишлось из местных набигать новых.

– Бочаг? – удивился Ждан. – С каких это пор туда купцы ходят?

– С тех самых.

– Там же болота!

– Были болота, а нынче – тогговая догога.

– Да чем они торговать-то могут, кикиморы болотные? Окромя грязи – никакого товару. А князь их что, вообще умом тронулся? У Бочага единственная защита – болота.

– Э, не скажи. Тгавка у них нашлась интегесная, газгыв-тгавой обзывают. Златомостские алхимики в погох ее как-то добавляют. Жуткая смесь выходит. Словом, купцы сами все оплатили, болота осушили, кое-где гати намостили. Князь тамошний газбогател. Отггохал себе каменный детинец. Многие купцы на этом стгоительстве нажились. Даже нанял полк замогских мушкетегов для охганы. То бишь люди – замогцы, мелковатые такие, могды смуглые, нелюдимые. А огужие – из того же Золотого Моста.

– Ну и как они в бою, заморцы эти? – задумчиво поинтересовался Ждан.

– А хген его знает, – развел Картавый руками. – Я с ними не дгался. Огужие их поубойнее луков будет, пго то слыхал. А в гукопашной, думаю, наши пагни посильнее. Мы, венеды, кгепче, мощнее. Да егунда все это. Какой дугак с Бочагом свяжется? Там же одни бунтаги. Даже князь их году не княжеского, а пгедшественника своего скинул с пгестола да пегед всем людом и загезал. Замогцев потому и нанял, что боится люда своего служилого. А ну как на копья поднимут? Газбойники там гасплодились! Замогцы ни хгена в наших лесах сделать не могут, а бочажцы служат абы как. Им по дебгям гади княжеской мошны лихих людей выкугивать охоты нет.

– Все как везде, – качнула головой Борислава.

– И не говоги, кгасавица, стгашно жить стало, – рассмеялся Картавый. – Вот давеча в Тихой Замути тоже тгоих загезали. Говогят, уважаемые в своих кгугах люди были. – При этом капитан как-то странно посмотрел на Ждана.

– Не знаю, не слышал, – сохраняя невозмутимое лицо, ответил Ждан.

Капитан провел ладонью по короткостриженым светлым волосам. Его серые глаза словно бы вцепились клещами в моего спутника. Крепкий, широкоплечий, ростом он ненамного превосходил Ждана, отчего казался почти квадратным. На его загорелом лице, исчерченном шрамами, выражение ехидства казалось чужеродным. Мало кто смог бы с первого взгляда заподозрить в Картавом, весьма известном в наемничьих кругах, цепкий ум. Широкий, выдающийся вперед подбородок, покатый лоб и массивные надбровные дуги скорее наводили на мысль о тупом рубаке. Впечатление это конечно же было обманчивым. Тупые вояки не командуют известными отрядами.

– Я слышал, убийца пгямо с ума сошел. Полосовал свою жегтву чуть ли не на мелкие кусочки. Телохганители и сунуться побоялись. Зато нож гассмотгели во всех подгобностях. Оба ножа, – веско добавил он. – Хогошее огужие, славная златомостская ковка. Откуда оно у пгостого бгодяги?

– Картавый… – нахмурился Ждан. – Я давно тебя знаю, и ты меня еще несмышленышем помнишь. К чему все это? Есть что сказать – говори, не ходи вокруг да около.

– Ножи пгиметные, – повторил капитан. – Помнится, я вельми похожие по описанию из Золотого Моста тебе пгивозил.

– Ты думаешь, это я сделал?

– Нет, не думаю. – Капитан твердо посмотрел в глаза Ждану. – Хотя по описанию похожи не только ножи, а и хозяин их. Конечно, это не можешь быть ты, я и мои гебята так любому и скажем.

– Рад, – просто ответил Ждан.

– Да и не могу я того пагня винить ни в чем. Люди говогят, он за своего отца отомстил. Газговор его с этими тгемя слышали. И пгавильно сделал. Людишки-то мегзостные были. Вот и дгугая мгазь пущай помнит, что у слабого человека может отыскаться сильный сын. Только в Тихую Замуть пагеньку тому лучше не соваться. Да и в Луге не безопасно ему. Непгостых человечков он сгезал. За них не только гогодские подонки ему голову отогвать хотят, а и те, кто с подонками боготься должен.

– Думаю, такой парень способен за себя постоять, – вмешалась в разговор Борислава.

– Я бы его пгинял в свой отгяд, – задумчиво промолвил Картавый. – А ты, Зануда, как, не думаешь Искателя бгосить? Тебя бы я тоже пгинял.

– Ну пока – нет.

– Я понимаю, у Искателя спина шиге, за ней от чего угодно спгятаться можно. Да только много повидал я, и скажу тебе, непгостой он человек. А мы с тобой – пгостые. И понять дгуг дгуга нам пгоще. А там, глядишь, я от дел отойду – ты отгяд возглавишь. Семнадцать хогоших мечей – это тебе не комаг чихнул.

– Спасибо, Картавый, – рассмеялся Ждан. – А только давно мы с Искателем путешествуем, и компанию менять я пока не намерен.

В это время мы с купцом подошли к ним.

– Ну что, Ждан, сговорились? – спросил я, хоть слышал каждое слово его разговора с Картавым.

– А то как же, – хмыкнул юноша.

– Ну и добро. Эти с нами, – кивнул я на девушек.

– Ох, Искатель, давно ли стал в поход жен с собой бгать? – рассмеялся капитан. – Смотги, пегедегутся пагни мои из-за них.

Да уж, прав он был. Женщина в дальнем походе – причина всех ссор. Но что уж тут поделаешь? Мы со Жданом осознавали грядущие неприятности и были к ним готовы.

– А они кем? – нахмурился купец. Видно, ему не очень хотелось нанимать непонятно кого и непонятно зачем. С другой стороны, он прекрасно представлял все выгоды от того, что я пойду с обозом. – Учти, Искатель, много не дам. Ежели они – еще одна твоя заплечная сумка, то и кормежка за твой счет.

– Какая такая сумка? – возмутилась Борислава. – Я, к примеру, могу в охрану. Мечом уж всяко лучше этих лапотников владею.

Вскипела молодая кровь воительницы. Лицо покраснело, а рука сомкнулась на рукояти меча. Наемники так вообще уставились на нее, словно на чудо какое. Хороша была Борислава в гневе.

– Охраной Картавый ведает, – отмахнулся купец. – С ним и разговаривай.

– Не надобно мне баб в отгяде, – фыркнул капитан. – Не возьму. И ты, Ждан, не пгоси. Не нгавится она мне. Гоногу больно много. Из таких хогошие солдаты не выходят. Да и баба она все же.

После происшествия в Тихой Замути Ждан сошелся с дочерью воеводы очень близко. Нет, не как любовники – скорее, как брат и сестра. И ревность Светланы была совершенно неуместна. Помимо тренировок, в течение которых Ждан азартно пытался передать как можно быстрее то из моей науки, до чего дошел своим умом, они много говорили. В том числе и о наемничьей жизни парня. Я не знаю, задумывала это Борислава с самого начала или идея спонтанно пришла ей в голову, а только ответила она уже спокойно и уверенно:

– Согласно обычаю я могу взять свое место в отряде мечом.

– А знаешь ли ты, девица-кгасавица, на что идешь? – прищурился капитан. Видно, несмотря на великолепный меч, неженскую ширину плеч и большие ладони, не считал он Бориславу бойцом.

– Это ты не знаешь, – гордо ответила девушка.

– Освободите кгуг, – обреченно махнул рукой Картавый.

Его люди, заинтересовавшись спором, придвинулись поближе. Сейчас, повинуясь команде своего предводителя, они споро расступились, образовав неправильный круг, центром которого стала Борислава.

– Ты должна победить тгех пготивников, – провозгласил Картавый.

– Какие правила поединка? – спросила девушка.

– Пгавило – победить. Можешь делать все, что хочешь. Поединок заканчивается, когда ты дашь понять, что твой пготивник пготив тебя не выстоял. Убивать можно, но не советую. В долгом пути всяко статься может, а у убитого тобой останутся живые друзья. Вытеснишь пготивника за пгеделы кгуга – тоже победой считается.

Наемники воткнули в землю копья, обозначая те самые пределы, и сделали шаг назад.

– Жавогонок, пегвым идешь, – сказал капитан.

В круг, где осталась одна Борислава, вышел молодой парень, самый обычный, с незапоминающимся лицом, крепкий, ловкий, видно сразу – не новичок, но и не ветеран. Середняк. Такие, как он, составляют большинство любого отряда. Легкая кольчуга, кожаный шлем с металлической основой, круглый щит и широкий меч – вот и все снаряжение. Клинок короче меча Бориславы. Предназначен больше не для поединка, а для рубки в плотном строю. Оружие, обычное для наемника.

Он принял боевую стойку, прикрывшись щитом, подняв меч острием вперед над его верхним краем.

– Когда начинать? – спросила Борислава.

– Да когда хочешь, – рассмеялся Картавый. – Бой считается начатым, когда оба пготивника вошли в круг.

К тому, что произошло дальше, похоже, был готов только я. Ждану, конечно, доводилось встречаться с боярскими дружинниками, но даже он не представлял, что такое подготовка княжеского воеводы.

Борислава прыгнула вперед, не вынимая меча, ударила ногой в нижний край щита. Быстрота ее атаки ошеломила Жаворонка. Верхний край щита попал ему в лоб. Это говорило об определенном опыте. Новички обычно ловят его зубами, а потом эти же зубы и выплевывают. Борислава, воспользовавшись замешательством, сместилась вправо, сократила расстояние еще больше. Жаворонок интуитивно отмахнулся мечом, но девушка хладнокровно выгнулась назад, пропуская острие на волосок от своего живота, и тут же шагнула вплотную к наемнику. Правая рука сомкнулась на горле, правая нога оказалась вовремя подставлена под колено противника, и Жаворонок полетел на землю через ее бедро. Борислава упала на левое колено, прижимая им к земле правую руку Жаворонка, сорвала с его пояса нож и приставила к горлу.

– Достаточно ясно, что он против меня не выстоял?

– Достаточно, – буркнул Картавый.

Веселость его и задор мигом испарились. Капитан оказался не так удивлен, как остальные, и все же подобного даже он не чаял увидеть. Ждан – и тот по первому времени объявлялся в отрядах с меньшим блеском. Спокойно укладывал положенных трех противников, не демонстрируя и половины своих способностей. Борислава же сразу дала понять, что основная часть отряда Картавого не годится ей и в подметки.

На этом, возможно, и стоило закруглиться. Да Картавый уже был готов принять девушку с одного боя, смирившись с неизбежной потерей денег. Но тут Борислава произнесла:

– По одному скучно. Двоих давайте. Сразу со всем и покончим.

И Картавый проглотил готовые сорваться с губ слова одобрения. Желваки заиграли на окаменевшем лице. Он выплюнул сквозь зубы:

– Одинаковые. Ваша очегедь. Смотгите, не калечить. Она с Занудой.

– Спасибо, капитан. – Ждан положил руку на его плечо и произнес эти слова еле слышно. Так же тихо прозвучал ответ:

– Я тебя, Зануда, уважаю, но кобылица твоя больно не выезжена. Мегы не знает.

– Ну прости. Ну не знал я, что так оно все обернется. Ну дурак я. Вообще не думал, что она в это все полезет.

– Ладно, Зануда, не нуди. Понял я все, угазумел. А только Жавогонка отпаивать сам будешь. Его тут только что баба безогужная положила. Представь, каково пагню. Силу показать – это ладно, а унижать зачем?

Тем временем в круг вступили Одинаковые. Как я узнал потом, были они братьями-близнецами. Сами по себе – ничего особенного. Только дрались они всегда в паре, прикрывая друг друга и чувствуя действия напарника как свои собственные. Кольчуги их были серьезнее, чем у Жаворонка, шлемы – стальными, с бармицами, прикрывающими шею и лицо, щиты больше, да и действовали они уверенней. Вступили в круг плечом к плечу, наученные горьким опытом соратника и готовые к любому подвоху.

Борислава сразу почувствовала: на сей раз легко победить не получится. Выхватила меч, попятилась, цепко вглядываясь в противников, выискивая слабые места в обороне. Братья надвигались на нее спокойно. Девушка попробовала сместиться в сторону, обойти, заставить мешать друг другу. Одинаковые разомкнули щиты, беря воительницу в клещи. Но стоило ей попытаться сблизиться – щиты вновь сомкнулись, и прадедовский меч высек лишь сноп искр из стального умбона одного из братьев. Мечи наемников замерли, словно две хищные птицы, готовые спикировать на добычу. Но Одинаковые так и не сподобились к атаке. Борислава, пятясь от них, сделала два шага назад. Попробовала зайти с другой стороны. Реакция такая же. Братья сперва разошлись, не давая девушке сместиться им за спину, а потом сошлись, стоило ей вступить в ближний бой.

В этот раз Борислава не стала отступать. Она сама атаковала быстрыми жалящими ударами. Я видел, девушка пыталась заставить братьев пустить в ход мечи, открыться, разомкнуть щиты, но опытные наемники выдержали натиск с прежним хладнокровием, не поддались на провокацию и в результате отвоевали у дерзкой девчонки еще три шага. Они прекрасно знали, чего хотели и как этого добиться. Мастерство дочери воеводы, не подкрепленное боевым опытом, было бессильно против двух простых рубак.

Наверно, Борислава решила, что ее так и будут выдавливать щитами за грань круга, сбросила со счетов мечи наемников. Она расслабилась, подошла слишком близко, пытаясь вскрыть их оборону, и тут же поплатилась, когда оба брата без видимого сигнала вдруг атаковали ее. Клинки скрестились, зазвенели, Борислава отпрыгнула назад и в сторону, но там ее ждал один из братьев, опять возвращая на прежний путь.

Картавый улыбался. Старый наемник знал, что так и будет. Он без лишних церемоний воспользовался брошенными в запале словами о двух противниках, и теперь его подчиненные уверенно двигались к победе. Борислава нахмурилась. Ноздри ее хищно раздувались. Я видел, девушку охватывает ярость. Да что толку? И вот ее спина уже коснулась древка копья. Братьям оставались какие-то два-три шага, чтобы вытеснить ее из круга окончательно.

Из горла Бориславы вырвался пронзительный то ли крик, то ли визг. Того, что произошло дальше, не ждал никто. Словно красная пелена упала на глаза воительницы. Она прыгнула, нанося удар в щит левого противника двумя ногами. Наемник отшатнулся, не смог удержать равновесия, упал на спину. Брат двинулся вперед, прикрывая упавшего. Борислава сама очутилась на земле, оставшийся на ногах наемник не собирался упускать такого преимущества. Но Борислава, едва успев приподняться, нанесла хлесткий удар по ногам. Только кованые поножи спасли одного из братьев. Таким ударом противница вполне могла бы оставить его без ноги.

Борислава, не вставая, ринулась вперед. Казалось, она хочет схватить наемника за ноги, и тот привычным, отработанным движением опустил щит и сместил центр тяжести чуть вперед, дабы вес тела Бориславы не сбил его. Девушка словно того и ждала. Оттолкнувшись кулаками от земли, она вскочила на ноги перед наемником, оказавшись вплотную к его щиту, ухватилась за него двумя руками, рванула на себя и немного в сторону. Человек Картавого оказался не готов к такому повороту событий. Он не успел даже отмахнуться мечом, чувствуя, как теряет равновесие. А еще через миг вылетел из круга, врезавшись в толпу сотоварищей и простых зевак, собравшихся поглазеть на бой.

Второй наемник встал на ноги. Девушка подхватила с земли брошенный меч и вновь ринулась вперед. Удары посыпались градом. Человек Картавого не получил даже крохотной возможности контратаковать, укрылся за щитом, пятясь. Борислава рубила сплеча, от щита летели только щепки и искры. Поединок окончательно превращался в побоище. Девушка двигалась слишком быстро, тяжелый меч был подобен горной лавине.

Нога наемника подвернулась, он опять оказался на земле. Но противница не оставила его в покое, продолжала бешено рубить с невообразимой скоростью. Бармица скрывала лицо наемника, но я был уверен: опытный рубака сейчас побледнел. Наверно, впервые он оказался так близок к смерти. Неистовство дочери корчевского воеводы могло испугать кого угодно. Ждан и Светлана ринулись к ней одновременно. Парень обхватил ее за пояс сзади, оттаскивая от жертвы, при этом рискуя сам получить удар мечом.

– Стой, угомонись, Бешеная! – заорал он.

Княжна схватила подругу за запястья, останавливая меч, готовый обрушиться на неожиданную помеху, и быстро заговорила:

– Все, Славочка, все, ты победила, хватит, успокойся, хватит.

Ее сбивчивый шепот подействовал лучше, чем ушат холодной воды. Мышцы воительницы расслабились, клинок выпал из рук. Светлана прижала ее голову к груди, гладя по волосам. И над местом так неожиданно закончившегося поединка повисла тишина.

– Гасходитесь, чего вылупились?! – рявкнул Картавый. – Дел нет? Так я сейчас сыщу!

Борислава успокоилась быстро. Боевая ярость покинула девушку, оставив лишь дрожь в руках и немного мутный взгляд. Она поблагодарила подругу быстрым поцелуем, отстранила, подняла меч. Острием в ножны попала не с первого раза. Пришлось направить клинок левой рукой.

– Я победила? – спросила она у Ждана.

– Победила, – проворчал тот.

– Вот и хорошо.

И тут Ждан взорвался, словно бочка с порохом:

– Дура! Это так не делается! Неужели тебе не вдолбили в твою стальную головушку простых вещей?! Мать моя женщина!

– Я доказала свое право. Доказала, что достойна вступить в отряд!

– Не делается это так! Тебе же завтра, может быть, с этими людьми рядом сражаться! Да никто из тех, кто видел, как ты дралась, на помощь тебе не придет, не прикроет! Они же специально дрались так, чтобы не покалечить тебя! А ты сорвалась, словно зверь дикий! Бешеная, как есть!

– Но ведь правил нет!

– А мозги под черепушкой у тебя есть? Это – не враги! Как в твою тупую башку вбить простые вещи? Здесь тебе не княжий терем, а ты – не дочка воеводы! Здесь ты никто, и звать тебя никак! И первое дело – заработать уважение соратников. Свое жалованье ты получишь за счет снижения их доли! Неужели непонятно?

– Разве после такой победы меня не станут уважать?

– Нет! Тебя станут бояться, ненавидеть, тебе будут завидовать, но уважать точно не будут! Скажи спасибо, что здесь слишком уважают меня и Искателя. Иначе я поставил бы все, что угодно, на то, что в первой же стычке тебя бы угостили арбалетным болтом в спину!

– Но ведь… – Борислава удивленно захлопала ресницами, надо заметить, весьма длинными. – Это же… Так нельзя… Своему в спину…

– Ты – не своя. А теперь и станешь ею не так скоро! Пойми же… Эх… – Ждан обреченно махнул рукой.

– И что дальше? – уже совсем растерянно спросила Борислава.

– Что дальше, что дальше. Пошли к Картавому, условия найма оговаривать. И пожалуйста, заткнись. Говорить буду я. А то сделаешь еще хуже.

– Хорошо, – закивала Борислава. Напор Ждана буквально раздавил ее.

– Э-эх… – Парень махнул рукой и добавил презрительно: – Благородные. Привыкли с холопами общаться. По-людски уже не можете. Мало, видать, в детстве пороли да вежеству и обходительности учили. Хотя зачем вам это все? Чуть что не по-вашему – сами кого угодно прикажете выпороть на конюшне. Э-эх, тоже мне соль земли, белая кость, голубая кровь. Правильно кто-то придумал терема стенами обносить. Это чтобы вас от нормальных людей отгородить.

Подавленная Борислава молча шла за Жданом, слушала его брюзжание, не перебивая. И сама уже начала понимать, что не так здесь надобно удаль свою показывать.

– Тебя на катапульту сажать да подальше к вгагам забгасывать, – проворчал Картавый, бросив на нее хмурый взгляд. – В бою небось своих и чужих не газличаешь. Будь моя воля, не взял бы тебя, но пготив обычая не попгешь. Пгинимаю, даю тгеть доли.

– Это как? – не поняла Борислава.

– Купец выделяет плату всей охране, – пояснил Ждан. – А уж капитан сам решает, набрать ему серьезных бойцов на солидную долю или зелень всякую. Но сколько бы ни набрал, сверху оговоренного и медяка не получит.

– И как определяется доля каждого?

– А пгосто, – ответил капитан. – Полную долю дают опытным бойцам. Новички, – он кивнул на бочажских охотников, – получают четверть доли. Пговегенные – половину, те, кто пгоявил себя, две, ну а капитан и лучшие бойцы – тги. Ждан потом быстго все газделит.

– А почему мне лишь треть? – возмутилась девушка. – На мечах я любого твоего одолею. Это не меньше двух. А то и все три.

– Тги доли здесь имеем только я и Ждан. А ты мечом спгавно машешь, а только не знаю я тебя. Губиться хогошо – мало. Тебя в отгяд бегут. И с отгядом ты действовать должна. В геальном бою я тебя не видел, и как ты с остальными поладишь – не знаю. Одинаковые для меня гогаздо ценнее, чем ты. Не нгавится – скатегтью догога.

– Успокойся. – Рука Ждана легла ей на плечо. – Для первого похода тебе еще много дают. Особенно после того, что ты здесь устроила. Дай тебе Картавый полную долю – его люди этого не поняли бы.

Борислава отошла, ворча что-то себе под нос. Картавый неодобрительно посмотрел ей вслед.

– Только из уважения к тебе, Ждан, бегу, – произнес он тихо. – Пгисматгивай за ней. Не нгавится она мне. И вот еще что, меч ей купи дгугой.

– Зачем? Хороший же клинок, – не понял юноша.

– А затем, что слишком хогоший. Слухи по земле идут не только пго Тихую Замуть. А и пго Когчев и княжну тамошнюю с ее телохганительницей. У Богиславы вашей и меч пгиметный, и имя совпадает. Да и в бою ты посмотги, как двигается. Либо меч вокгуг себя пускает, либо сама вокгуг меча идет, но никогда одновгеменно. Это – стиль боя когчевских дгужинников. Повезло вам, что мои люди в тонкостях таких не газбигаются. Когчевским князем наггада немалая была обещана. Сдали бы и ее, и подгугу. Я ничего бы не поделал, да и ты с Искателем тоже.

– Спасибо, Картавый, я твой должник, – так же тихо проговорил Ждан.

– Бгось. Долги все мне ты давно вегнул, и с запасом. Я ведь по-дгужески пгедупгеждаю.

Ждан нашел Бориславу на окраине купеческого лагеря. Она сидела, прислонившись спиной к телеге. Рядом – Светлана. Княжна обняла подругу и что-то тихо шептала ей на ухо. Завидев Ждана, умолкла. Обе девушки насторожились.

– Ну ты нашла когда спорить, – хмуро произнес Ждан. – Чисто дитя малое! Здесь тебе не княжий терем, а ты – не дочка всеми любимого воеводы! Пока не сложится у тебя репутация среди наемников, о хорошей доле и не мечтай. Не дадут, хоть весь отряд положи скопом.

– Да поняла я уже, – отмахнулась Борислава. За короткое время знакомства со Жданом она уже осознала, что если тот начинал что-то втолковывать, мог делать это хоть полдня, повторяя одно и то же по много раз.

– Начала ты из рук вон плохо. Этот поход можешь считать неудачным. Разве что если жизнь кому спасешь, отношение к тебе улучшится. Но это вряд ли.

– Почему? – Это слово вырвалось само. Борислава осеклась, поняв, что провоцирует Ждана на новые словоизлияния. Но тот ответил коротко:

– Осень. Листья опали. Засаду нормальную не устроишь. Лихие люди здесь, на севере, обычно в это время на промысел редко выходят, да и то – по большой нужде. Спокойный поход будет.

– Ну и хорошо. Может, с кем другим повезет больше в следующий раз.

– Зря ты так. Картавый – один из самых авторитетных капитанов. Сам-то он злословить почем зря не станет, а вот люди его могут ославить тебя.

Девушка нахмурилась, потянулась к мечу.

– Уймись. Здесь тебе не княжий терем! А наемники – не холопы. Прикрикнуть и запугать не выйдет. Хочешь жить по-новому – забудь свои благородные замашки. Нет – лучше сразу в Корчев возвращайтесь. Князь-батюшка пожурит и простит.

– Мы не вернемся, – ответила за нее Светлана.

– Ну ты, княжна, вообще отдельный разговор. Я тебя в этой новой жизни просто не вижу. А ты, Борислава, гонор свой засунь поглубже и не выпячивай. Ты – новый человек, а значит, все самое тяжелое – тебе. Смирись заранее. И стража ночная в самое неудобное время, и место в арьергарде – пыль из-под колес глотать или лепешки грязи ловить. И пойти разведать местность – это тоже твое. Терпи и не кочевряжься. На время похода Картавый для тебя – князь, воевода и отец родной.

– Да поняла я! – вспылила девушка.

– И раздражение свое тоже на поводке держи. Не ровен час – обломают, как сухую ветку. И запомни, людей Картавого я знаю гораздо дольше, чем тебя. Так что споры решать мечом не вздумай, отберу, как есть отберу. И в канаву выброшу. Я – хам худородный, мне на честь предков плевать, тем более твоих. А на жизнь хороших приятелей – совсем не плевать, тем более своих.

– Хватит, Ждан, – попросила Светлана. – Сколько можно ее в грязь макать? Неужто ты такой безгрешный? Все совершают ошибки. Не привыкли мы к вашей жизни, так что ж, казнить нас за это? Дай время – научимся.

– Научатся они, – проворчал Ждан, уже уходя. – Как же, а мне все это время сопли вам вытирать. Искатель не расстарается, как же – это же ваши ошибки, ваша жизнь и все такое прочее.

Все было готово к выступлению, но купец чего-то ждал. Погонщики в который раз проверяли упряжь, тихо поругиваясь из-за того, что кони запряженные почем зря стоят. Приказчик, весьма похожий на своего хозяина, в десятый раз проверял, хорошо ли закреплен товар, поправлял промасленную парусину, которой были накрыты телеги. Картавый успел распределить, кому с какой стороны идти. Ждан оказался на правом фланге, а Борислава, предсказуемо, в хвосте обоза.

Луг, на окраине которого все происходило, лежал гораздо южнее как Тихой Замути, так и Корчева. Здесь непролазные северные леса плавно переходили в лесостепь. Южные земли княжества богаты реками и пойменными лугами. Собственно говоря, и имя свое оно, как и основавшее его племя, получило именно поэтому. Здесь выпасались знаменитые боевые кони, способные нести тяжеловооруженного воина, да еще и свою броню. Даже в войске княжеском традиционно было два полка: из северян набиралась легкая пехота, а южане формировали тяжелую кавалерию. А если ко всему этому прибавить богатейшие рудники Тихой Замути, сразу становилось ясно то особенное положение, которое Лужское княжество занимало среди соседей. Если помните, именно по нем первым делом ударил в свое время Император. Разбив самую мощную из северных армий, он просто деморализовал остальных князей. Да и сейчас воинственные вильцы стараются зря лужан не задирать.

Даже охотники, которых набрал Картавый в свой отряд, заметили этих людей далеко не сразу. А ведь они должны быть привычны выслеживать дичь, подмечать следы. Восемь человек отделились от кромки леса и двинулись к нам. Они не скрывались, и все же что-то странное было в их повадке, что-то позволяющее оставаться незамеченными. Навык сродни моему.

Слышать я о таких слышал, а вот встретиться довелось впервые. Жили они восточнее, там, где горы не стоят преградой между венедскими княжествами и владениями северных варваров. Одеты пришедшие были одинаково. С первого взгляда производили впечатление какого-то регулярного отряда. Одежда зелено-коричневых тонов, простая, удобная, без каких-либо знаков рода и племени. Плащи расшиты лоскутками, по форме и цвету напоминающими осенние листья. На каждом – добротный доспех из толстой кожи, усиленной пластинами вороненого металла. Такой не стесняет движений и не выдаст в засаде блеском стали. На поясах – мечи совсем не венедской ковки и колчаны, полные стрел. В руках – луки в рост человека. По последним я их и узнал.

– А это кто еще? – Ждан, даже не слышавший об этих людях, подошел к Картавому, и тот с глубоким уважением в голосе ответил:

– Лесные бгатья.

– Что за братья такие?

– Восточнее живут, – пояснил наемник. – На юге есть чубы, а на севеге – лесные бгатья. К ним тоже холопья всякие бегут, ну и лихие людишки тож, кому смелости хватает. Князья не тгогают их, а иногда даже помогают огужием. И на тех невольников, кого они к себе пгиняли, пгежний хозяин пгетендовать не может.

– За что честь такая? – удивился юноша.

– Ну ты же знаешь, губеж там несколько гогодищ стегегут. Но вагвагы ежели захотят, то обойдут их легко, и гагнизон помехой не станет. Лесные бгатья – вот настоящие стгажи губежей с вагвагами. Потому и тегпят князья да бояге эту лесную вольницу, что, кгоме них, никто дикагя в лесу не поймает.

– Они с нами пойдут?

– Да.

– Это ж какая у них доля? – Ждан нахмурился. – Бойцы, по всему видать, серьезные. К лесу привычные.

– Не волнуйся. Им плата отдельно. Тепегь выступаем ского. Мы только их и ждали.

– Теперь понимаю, почему ты в отряд всякой шушеры на четверть доли нанял, – рассмеялся Ждан. – С такими союзничками можно и сэкономить.

– Молодец, сообгажаешь, – не стал спорить Картавый.

– А подчиняются они кому?

– А никому, – в тон ему ответил капитан. – Свой у них выбогный атаман, как у чубов – кошевой. Кто-то из князей поначалу пытался бгатьев силой заставить себе служить. Так газве их в лесу поймаешь? А стгелы их любую кольчугу навылет пгошибают. Нет, с ними вгаждовать – себе догоже.

Уже тогда я начал догадываться об истинной цели похода. Правда, не думал, чем он обернется лично для меня. Впрочем, все по порядку. Предводитель лесных братьев перекинулся парой слов с купцом. После этого мы сразу выступили.

Моя задача была самой простой – протащить обоз через все границы без досмотра. Обычное дело – когда купец везет вместе со вполне легальными товарами что-то запрещенное. Каждый князь кроит законы под себя. Мое умение убеждать – для любого купца незаменимо. К примеру, в Вилецкое княжество запрещено ввозить спиртное, в Бочажское – огнестрельное оружие, в Корчевское – холодное оружие длиннее кинжала. Примеров подобных множество. И все-таки везут, торгуют. А есть еще случаи, когда какой-либо товар облагают повышенными податями.

Иногда те, кто знал меня лучше других, спрашивали, не чувствую ли я угрызений совести, помогая протаскивать контрабанду без досмотра. Отвечу сразу – нет. Мне все равно, если княжья мошна недосчитается нескольких монет. Купцов я уважаю гораздо больше, чем правителей.

Нет, конечно, торговец торговцу рознь. В больших городах сталкивался я с тем, что особо ушлые людишки покупали на одном краю товар чуть дешевле, а на другом продавали дороже. С этого и жили. Вот, к примеру, в том же Луге целый квартал горшечников. Ремесленники лепят посуду из глины. Некогда им торговлей заниматься. Приходит человек и скупает все. Вроде бы и горшечнику хорошо – получил свои деньги сразу, а за прилавком стоять не надо. И покупателям хорошо – придут на рынок и выберут, что сердце пожелает, сразу, вместо того чтобы бродить от мастера к мастеру. И в общем-то справедливо, что посредник получает плату за то, что избавляет их от хлопот. А вот потом начинается. Горшечникам он говорит, что те лепят посуду быстрее, чем у покупателей она бьется. И цены устанавливает все ниже и ниже. Ремесленники соглашаются. Во-первых, некогда им ходить по рынку да интересоваться, почем их изделия продают. А во-вторых, привыкли уже продавать все и сразу. Подумаешь, потеряет несколько монет. А покупатель слышит другую историю – мол, не успевают ремесленники налепить посуды для всех, и потому цена нынче выше.

И вроде бы происходит все тихо, незаметно, маленькими шажками. Глядишь, прошло время – а посредник уже и дом себе новый отгрохал, и ходит весь в шелках, бархате да золотом шитье. А все потому, что покупает в несколько раз дешевле, чем продает. Некоторые скажут – это справедливо. Мол, человек берет на себя хлопоты и ремесленников, и покупателей. Не стану спорить, может, так оно и есть. Только мне подобное не очень нравится.

А вот те купцы, на плечи которых ложится торговля между княжествами, действительно и рискуют больше, и пашут, как волы. Вот хотя бы моего нынешнего нанимателя взять. Вроде бы щуплый человечек, а на поясе – меч, под кафтаном – кольчуга. И я знаю, обращаться с клинком он умеет. Может быть, хуже наемников, а все же ежели нападут разбойники, за имущество свое будет сражаться. И пользы простому люду от него гораздо больше, чем от князей-бояр, которым вечно не хватает денег на бесконечные, никому не нужные, кроме них самих, войны.

Практически сразу мы свернули в лес. В последнюю пару дней светило яркое солнце. Немощеная дорога подсохла, телеги шли без заминок. Лесные братья растворились среди деревьев. Видимо, постоянно прочесывали заросли в поисках возможной засады. С караваном шли не более двух человек. Нелюдимые, отстраненные, они не вступали ни с кем в разговоры. Что-то в их повадке было от диких зверей. Наемники Картавого их опасались. А уж новобранцы так и вовсе старались даже не смотреть в сторону союзников.

Вокруг лежал угрюмый осенний лес. Палая листва шуршала под ногами. Кое-где среди голых остовов дубов, кленов и акаций зеленели сосны. Мы наслаждались последними ясными деньками. Лес, казалось, вымер. И только мерный шаг людей да скрип телег нарушали безмолвие. Охотники-новобранцы, отрабатывая свою мизерную долю, тщательно осматривали попадавшийся нам по пути бурелом, овраги, поросшие густым подлеском, да и вообще любые места, где достаточно опытный человек сумел бы устроить засаду.

Но Картавый не хуже меня или Ждана знал, что мало кто обладает достаточным опытом, чтобы нынче выйти на лихой промысел. А те, кто способен на это, сразу заметят лесных братьев и не станут искушать судьбу, рискуя сойтись со страшными порубежниками.

Деревни нам попадались редко. И тем реже, чем дальше уходили мы на север. Границу Лужского княжества пересекли на второй день. С княжескими сборщиками податей договорился я легко. Телеги не осматривали, содрали наименьшую мзду и отпустили с миром.

Холодало. Никого не удивляло, что наши девушки укладывались спать в обнимку. Наемники тоже жались поближе друг к другу, чтобы сберечь драгоценное тепло. Дожди щадили нас. Это радовало всех, потому как северное бездорожье – штука страшная. Никому не хотелось барахтаться по уши в грязи, выталкивая тяжелые телеги.

Один раз на обочине дороги нам попался остов воза, самого обычного, какими пользуются все купцы. Лесные братья ненадолго задержались у него и сразу обнаружили в трухлявом дереве, которое не пощадили время и непогода, ржавые наконечники от стрел. То, что мои походы всегда заканчивались удачно, отнюдь не значило, что таким же образом дело обстояло у всех. Не будь разбойный промысел делом выгодным, вряд ли расплодилось бы на просторах венедских княжеств столько всевозможных банд и шаек. Среди купцов тоже хватало тех, кто скупал награбленное по бросовым ценам, продавая потом втридорога. Дело это, поставленное на широкую ногу, хоть и влекло за собой множество рисков, но и кормило лучше честной торговли.

Картавый Бориславы не жалел, что, впрочем, для новичков являлось вполне обычным, но и не лютовал сверх меры. Уж я-то наемничьих отрядов навидался и знаю, о чем говорю. Но дочери воеводы все казалось, что ее хотят сжить со свету.

Еще в первый день пути она подошла ко мне и спросила напрямик, без долгих блужданий вокруг да около:

– Почто ты меня не предупредил?

– О чем? – искренне удивился я.

– О том, как себя вести с этими наемниками.

– А должен был? – Я иронично приподнял бровь.

Она смутилась, но продолжила гнуть свою линию:

– Ты же знал, что будет. Это испытание, и как я себя поведу, в чем ошибусь.

– Знал.

– Мог бы предостеречь.

– Зачем? Твоя жизнь, твои ошибки. В следующий раз будешь больше думать и меньше мечом размахивать. Урок ценен, только если ты ощутил его на своей шкуре. Мои слова так не запомнились бы.

– Ты жесток, – бросила она, как упрек.

– Разве? Твой отец был воеводой и тебя учил тому, что знал. Не только мечом размахивать, а и с людьми ладить. Иначе грош ему цена как воеводе и наставнику.

– Так он меня учил с дружинниками ладить, а не с этими…

– А в чем разница? И те, и другие живут оружием. Обычаи и пристрастия схожи. Думаю, и дружинникам не очень нравится, если новичок начинает выпячивать себя, макать их лицами в грязь и относиться как к людям неизмеримо низшим, чем он сам.

– Так то – дружина. Костяк воинства, а не… – Она осеклась.

– А не кто? – уточнил я. – Продолжай, что же ты замолчала? А не холопы, вчера взявшие оружие? Это ты хотела сказать?

– Почти, – буркнула Борислава.

– Ты уж прости, но Ждан прав, благородные дружинники, знатные бояре, мудрые князья остались там, откуда вы сбежали. А здесь все сплошь роду низкого. Но на знатность твою или Светланы им плевать. Они люди простые и смотрят, чего ты стоишь сама, а не твои предки. Пока они видят перед собой скандальную бабу, к которой опасно подходить, если она зла. Не лучшая репутация.

И все же медленно, со скрипом и шероховатостями, девушка вживалась в отряд. Ночью ее чаще всего ставили в последнюю стражу. Она-то сразу восприняла это как очередную попытку капитана испортить ей жизнь, но мотивы Картавого были гораздо проще. Именно в эту стражу стоит ждать нападения. Предутренний сон самый крепкий и сладкий. В случае чего именно Борислава с ее подготовкой княжеского дружинника имела шанс продержаться дольше других, пока спящие наемники продерут глаза и схватятся за оружие.

Ее постоянным напарником стал Жаворонок. Парень получил свое прозвище именно за то, что просыпался раньше всех и на последнюю стражу вызывался всегда сам. Ему это не составляло труда. Собственно, за это его и любили. Ближе к концу похода Борислава даже выдавила из себя нечто похожее на извинения, но легкомысленный наемник давно уже забыл позор первой стычки с девушкой, которая уложила его на лопатки голыми руками.

С остальными бойцами отряда Бориславе тоже приходилось общаться. Довелось идти в тыловом охранении с Одинаковыми – братьями-близнецами. Впрочем, свое общее прозвище они оправдывали только в бою. А в жизни, казалось, все человеческие качества распределились между ними пополам, и братья не получили ни одной общей черты. Один был весельчаком и балагуром, знавшим массу шуток, присказок, способным довести до белого каления любого. Второй – угрюмый, замкнутый нелюдим, без возражений берущийся за любую работу, даже если по неписаным законам наемников оную и должны выполнять только новички.

И все же в первые дни я был рад, что с нами Светлана. Ее истинную значимость оценил только Картавый. Хороший капитан всегда знает, что творится в отряде. Сложно посчитать, скольких драк поначалу удалось избежать благодаря княжне. Когда вечером Борислава, приведенная в ярость необходимостью подчиняться низкородным и выполнять много чего, не понимая смысла, готова была кинуться на любого, Светлана обнимала подругу, прижимала ее голову к груди, бормоча всякие милые глупости. И гнев воительницы уходил. Она спокойно вела себя у общего костра, деля с наемниками нехитрую походную пищу. Все ее недовольство выливалось лишь в беззлобное ворчание. И все же шила в мешке не утаишь, и с легкой руки Ждана и одного из Одинаковых девушку прозвали Бешеной.

Наш караван уходил все дальше и дальше на север. Мы миновали Бочажские гати, обойдя с запада сам Бочаг. Вершины Кордонных гор уже не вставали на западе в особо ясные дни. И наемники теперь не снимали брони даже на ночевке. Для антов осень – время набегов. А между здешними княжествами и варварами лежала лишь жиденькая цепь укрепленных городков да мужество лесных братьев. Но залетные отряды доходили очень далеко. И на регулярные войска положиться сложно. Даже бочажские егеря, чье мастерство малой войны по лесам да болотам общепризнано, пасовали перед дикими северянами. Варвары, называвшие себя антами, использовали тактику, присущую лесным братьям. Хоть правильнее сказать, что братья переняли у антов их методы ведения войны.

О конечной цели похода знал лишь сам купец, я и Картавый. Впрочем, учитывая состав охраны, догадаться не так уж сложно. Мало кто рискует торговать с варварами. Путь на север труден и полон опасностей. А уж князья с купцов дерут непомерные пошлины. Потому мой наниматель так и вцепился в возможность заполучить в караван человека, способного договориться с кем угодно.

Словом, когда я без досмотра протащил его и через северную границу венедских земель, торговец был просто счастлив и обещал увеличить вознаграждение вдвое. Должен признать, было за что. В последний раз мне пришлось напрячь все способности.

Объяснение дотошности и несговорчивости таможенников просто. Варвары – великолепные воины. Да только земли их бедны железом. В горах все рудники контролируют венедские войска. А вывозить на север железо строго запрещено. За этим следит каждое княжество, граничащее с антами. Хорошо вооруженное войско северян – кошмар любого князя. Впрочем, как-то железо все-таки попадает к варварам, и этот тонкий ручеек перекрыть никто не в силах, ибо неизвестно, где его искать.

Еще день мы шли уже по земле антов. Леса здесь становились все гуще, а дорога все больше напоминала звериную тропу. Охрана взялась за тесаки, вырубая кустарник по краю. Последний был не таким и густым. Преобладали можжевельник и жимолость. Телеги еле тащились. Лес окончательно стал хвойным. Дубы или березки попадались настолько редко, что непривычный взгляд не выделял их в сплошной вечнозеленой массе сосен, елей, пихт и лиственниц.

Солнце еще стояло высоко, когда дорогу нам преградила небольшая речушка. Моста не было. Брода тоже. И тут впервые заговорил один из лесных братьев. До сих пор они шли вместе с нами подобно призракам, незаметные, молчаливые, слишком похожие, чтобы даже я смог выделить главного.

– Дальше идти не стоит, – произнес один из них. – Переправы нет, к тому же на том берегу нас будут воспринимать как вторгшихся врагов.

– Разбиваем лагерь, – приказал купец.

Некоторые из наемников настаивали на том, чтобы обосноваться прямо на берегу. Купец же присмотрел поодаль неплохую полянку и приказал перегнать телеги туда. Ропот пресек строгий окрик Картавого, и охранники вместе с погонщиками взялись за дело, расчищая дорогу.

Через час все настолько умаялись, что на ногах не стояли. Но телеги перегнали на поляну, поставили кругом. Солнце еще не село. Картавый сказал:

– До ночи все свободны. Охганять лагегь лесные бгатья будут.

Веселой гурьбой наемники и погонщики ринулись к берегу. Вода, конечно, ледяная, но мы, венеды, народ чистоплотный. А после столь долгого пути от каждого смердело, как от целой конюшни. Очень скоро до нас донеслись звуки плеска воды, радостный гогот вперемешку с беззлобной руганью. Бойцы очень быстро запакостили русло, смывая с себя многодневную грязь, отстирывая вонючие онучи, так что кашевары прямо-таки взъелись на них. Мол, не могли ниже по течению спуститься. Теперь, мол, ждать, пока все это дерьмо унесет, прежде чем можно будет набрать воду для каши. Но злость их была напускная. Самим кашеварам тоже хотелось ополоснуться в ледяной водичке и надеть свежую перемену исподнего.

В лагере остался лишь купец, Картавый, я и девушки. Они бы тоже не отказались освежиться, но сами можете представить эффект от их появления среди пары десятков голых мужиков. Найти же другое место оказалось сложно. Берега реки густо заросли кустарником. Спуститься к воде можно было только у дороги.

– Ничего, кгасавицы, – утешил их Картавый. – Мужики погезвятся, а там и ваш чегед пгидет.

Борислава сидела на телеге, пытаясь обмотать обрывками кожи гарду и яблоко своего меча. Этим она каждый вечер занималась, следуя совету Картавого, но грубые намотки держались недолго. Светлана же осматривала поляну в поисках знакомых трав.

Дело в том, что весь поход у княжны нарастало чувство, что она – лишняя. В общем-то весьма правильное. Особенно оно усилилось в последний день, когда телеги шли вперед, орошаясь водопадами пота наемников. Трудились все, даже мы с купцом иногда брались изводить подлесок, прочищая путь возам. Только Светлана сидела на телеге, потому как ее хрупкое тело не выдерживало этих многодневных маршей, и ловила косые взгляды. Чтобы как-то придать ей хотя бы видимость полезности, Ждан пристроил девушку к кашеварам. Во-первых, им лишние руки всегда нужны. А во-вторых, парень попытался передать ей хотя бы часть своих знаний о тех растениях, что делают кашу гораздо вкуснее. Как вы помните, он и сам начинал походную жизнь рядом с кашеварами. Но княжьей дочке наука не пошла впрок. Нет, она старательно пыталась запомнить все, что говорил ей парень, но, увы, знания долго в голове не держались, и ей не поручали ничего серьезнее, чем помыть посуду.

Однако девушка не теряла надежды. Все пыталась собирать съедобные травы и коренья, приносила их Ждану, тот безжалостно выбрасывал почти все, в очередной раз начиная объяснять те тонкие, едва различимые приметы, по которым сам узнавал нужное.

Первый поход меняет всех. Особенно внешне. Даже привычная к воинским упражнениям Борислава сбросила лишний жир. Походка ее стала мягкой, пружинистой, мышцы окрепли еще больше, впрочем, причиной тому служили и утренние упражнения, которые она постигала под руководством Ждана. Лицо ее вытянулось, и черты его теперь казались еще грубее.

Светлана изменилась еще больше. Тело утратило полноту, приобрело какую-то подростковую угловатость, из-за чего выглядела дочка князя совсем ребенком. Черты лица заострились. Казалось, каждый день пути лег на него неизгладимым следом. И лишь длинная ухоженная коса, которую Светлана прятала под шапку, осталась от прежней княжны, которую не так давно встретил я на лесной дороге.

Вдруг княжна вскинулась, словно зверек, почуявший присутствие врага, и опрометью бросилась ко мне, юркнув за спину и затравленно оглядываясь. Борислава первой среагировала на такое поведение подруги. Краткий миг – и вот она уже приняла боевую стойку с мечом в левой руке и сулицей в правой, ощупывая взглядом заросли, вдруг показавшиеся враждебными. Что-то проворчал Картавый.

Я заметил их за мгновение до того, как они отделились от кромки леса. Четверо. В руках – луки, раза в два короче тех, которые использовали лесные братья. Лишь у одного – копье. За спинами видны круглые щиты, на поясах – топоры и ножи. Кожаные безрукавки усилены костяными и роговыми пластинками. Во всей амуниции предсказуемо мало металла, зато много кости, дерева, даже камня. Лезвия топоров – каменные, хорошо отшлифованные, покрытые резьбой. Одежда очень похожа на нашу, только рубахи – из тонкой кожи, расшитые жилами и цветными камушками. Все как на подбор, крепкие и стройные, молодые. Бороды светлые, волосы русые либо пшеничного цвета, заплетенные на висках в косы. Остальная грива ниспадает за спину, прижатая расшитыми повязками из кожи. Широкие пояса с костяными пряжками, сапоги скорее напоминают постолы. А в движениях – что-то, что я заметил еще у лесных братьев, какая-то нечеловеческая плавность, пружинистость.

Анты – это поняли все. Я не чувствовал в них враждебности. И все же молодые варвары-лучники первым делом разошлись полукругом, сразу взяв под контроль всю поляну. Тот, который был с копьем, видимо старший, двинулся к проходу, оставленному меж телег.

Картавый и купец успокоились. По их поведению я понял, что это не залетный отряд лихачей, испытывающих удаль молодецкую, а те, кого мы, собственно, и ждали. Потому и охрану услали к реке, а лесных братьев – прочесывать окрестности. К чему лишние глаза? Ведь наверняка на торг купец привез запрещенное железо. Иначе не было смысла нанимать меня и платить немалую сумму, если таможенников можно купить дешевле. Картавый, понятно, в курсе дела. Ну а что я умею держать язык за зубами, в купеческих кругах стало давно известно.

Борислава опустила оружие, придвинулась ко мне. Она поняла, что анты не враждебны, но, как и большинству венедов из северных княжеств, ей с детства привили мысль: варвар – враг. От нее не так уж просто избавиться.

Ант с копьем подошел к купцу, переложил оружие в левую руку, правую протянул нашему нанимателю. Они поздоровались как старые знакомые.

– Все в силе? – спросил ант.

– Все по-прежнему, – ответил купец.

– Эти? – Варвар кивнул на нас.

– Слепы, глухи и немы.

– Она обнаружила нас. – Воин с сомнением кивнул на Светлану.

– Не удивляйся, доблестный. Она путешествует с Искателем, а Искатель – человек непростой. Способен уговорить кого угодно на что угодно, поразительно силен и вынослив, и кто знает, какими еще талантами наградили его мать с отцом при рождении. С ним всегда путешествуют странные люди.

Варвар перевел взгляд на меня, пристальный, изучающий. Вдруг тело его напряглось. Даже сквозь одежду я легко разглядел все детали и буквально увидел, как могучая рука вдруг посылает копье прямо в меня. Но самое главное – воин не собирался довести бросок до конца. Потому я даже не пошевелился, и глаза анта сверкнули узнаванием. Несомненно, он знал о таких, как я, великолепно представлял, что мы способны увидеть и понять. Проверка.

Из леса донеслась птичья трель. Светлана тронула меня за локоть и незаметно указала в сторону зарослей. Я увидел, как меж деревьев мелькнул словно бы клочок черно-рыжей шкуры. Мелькнул и исчез из поля зрения. Не зверь, понял я. Шкуру носил человек. Мой взгляд вновь поймал его, и вновь скрывавшийся в зарослях сместился, уходя от моего внимания. Сам не раз пускал в ход это умение. Так вот как оно выглядит со стороны. Кто бы там ни затаился, он чувствовал, что я его обнаружил, безуспешно пытался исчезнуть. С обычными людьми это сработало бы с первого раза, но не с такими, как я.

А меж тем из лесу показались новые анты. За плечами у каждого виднелся объемный тюк. Купец откинул парусину с одной из телег. Там лежали похожие тюки. Варвары сноровисто разбирали их, меняя на вновь принесенные. Предводитель остановил одного из них, жестом приказал сбросить принесенную поклажу, развязал перетягивающую ее веревку и извлек на свет меч в ножнах.

Я тут же узнал клинок. Такие же носили лесные братья. Шире и чуть короче венедских мечей, необычайно тонкое лезвие. Гарда и яблоко без лишних украшений, покрыты странным узором в виде переплетения ветвей и собачьих голов. Все предельно удобно, ничего лишнего. Ножны – столь же незамысловаты, обтянуты кожей и переплетены ремешками крест-накрест.

– Эй, человече, это уже мое, – напомнил анту купец.

– Не беспокойся, в следующий год получишь не десять, а двенадцать. Два за этот один. – Торговец решил удовлетвориться этим. Мало ли чего от варваров можно ожидать.

Ант направился ко мне. Светлана испуганно попятилась, пытаясь скрыться за моей спиной. Борислава, наоборот, выдвинулась чуть вперед и нервно поправила пояс, передвигая рукоять своего клинка поближе к руке. Все это не укрылось от внимательного взгляда варвара, но вызвало лишь усмешку. Он подошел, преклонил колено, на ладонь выдвинул клинок из ножен и протянул мне.

– Позволь преподнести тебе этот дар, мудрый, от нашего народа, – промолвил он глубоким, звучным голосом.

Вблизи стало заметно, что в его светлой бороде прорезается седина. Ладони, сжимавшие подарок, оказались широкими и мозолистыми, иссеченными шрамами. Лет сорок – легко определил я возраст анта. Серьезный воин. Клинок, чуть-чуть выглянувший из ножен, тускло сверкал. Я оценил великолепную заточку, еле заметный узор, который, видимо, образовался сам в процессе ковки, три дола. Не доводилось мне раньше видеть варварское оружие так близко, но слышал о нем много. Его лезвие не нужно точить, даже после многих боев на нем не остается и щербинки. Тонкость меча обманчива. Даже если ты умудришься отбить им плашмя удар топора, клинок не сломается. Его можно взять в две руки и притянуть острие к яблоку, настолько он гибок, при этом большинство изделий княжеских оружейников антские мечи рубят с поразительной легкостью. Сейчас варвар протягивал мне целое состояние.

Отказаться? Зачем мне меч? И тут уголком глаза я поймал лицо Бориславы. Девушка поедала оружие глазами, полными тоски. Прекрасно понимала: не светит ей такого счастья. Я осторожно взял оружие за ножны, стараясь не касаться рукояти или лезвия. Варвар словно бы чего-то ждал.

– Ты знаешь обо мне больше, чем даже мои спутники, – бесцветным голосом произнес я. – А значит, должен понимать, что мне самому твой подарок без надобности. Но я приму его из уважения к твоему народу. И поскольку меч не должен ржаветь в ножнах, отдам тому из моих спутников, кто лучше всего им распорядится.

Следовало видеть выражение глаз Бориславы, когда я протянул ей заветное оружие. Девушка бухнулась на одно колено резвее анта, бережно приняла меч двумя руками, выдвинула из ножен, поцеловала лезвие и коснулась им лба.

– Клянусь… – горячо произнесла она, но я оборвал готовый извергнутся поток слов.

– Не надо. Я – не князь. Мне твои клятвы без надобности.

Варвар одобрительно хмыкнул. Видимо, понравилось ему то почтение, которое девушка оказала венцу мастерства антских оружейников.

В это время Светлана вновь тронула меня за локоть. Опять черно-рыжая шерсть. Мелькнула между деревьями и исчезла. Я двинулся туда. Если странный пришелец обладает хоть толикой моих умений, он с первого раза должен был понять, что замечен и скрыться ему не удастся. А значит, показался он намеренно. Светлана последовала за мной.

Я прошел сквозь заросли можжевельника. Впереди смутно виднелся холм, на нем – одинокая фигура под высокой сосной. Ант. Две косы, падающие на грудь, говорили об этом недвусмысленно. Только одет иначе. Рубаха без украшений, поверх нее – тонкая кольчуга. Впрочем, тонкость эта не могла меня обмануть. Я прекрасно понимал, что плели ее анты, а значит, она способна выдержать даже удар боевого топора. Шлем не конический, как принято у венедов, с округлым верхом и полумаской, а поверх него скалилась собачья голова. Шкура черно-рыжего антского боевого пса лежала на плечах варвара подобно плащу. Передние лапы скреплены костяной фибулой очень тонкой работы. На поясе незнакомца висел меч, подобный тому, счастливой обладательницей которого только что стала Борислава. С другой стороны – тул, полный стрел. Круглый антский щит за спиной, а в руках – лук.

– Живи долго, – склонил голову незнакомец.

– И тебе многих лет, – ответил я, окидывая взглядом поджарого анта.

Я слышал о таких, как он. Их называли псеглавцами. Среди своих племен они выступали чем-то вроде телохранителей вождя. Лучшие воины, подтвердившие свое мужество и сноровку, выйдя с голыми руками против боевого пса.

– Кто был твоим учителем? – спросил я.

– Его имя тебе ничего не скажет.

– И все же.

– Псеглавец, – небрежно ответил он.

Да, я слышал о брате моего учителя. Его тоже звали Псеглавцем, и пришел он из антских земель. Но погиб, не успев довести до конца подготовку своих учеников.

– И его учителя звали Псеглавцем, – добавил ант. – Нас всех так зовут. Принимая на плечи собачью шкуру, мы отрекаемся от прежнего имени. Это знак того, что мы, подобно псам, служим своему народу, и нет у нас иных целей в жизни.

– Значит, ты тоже Псеглавец?

Он утвердительно кивнул.

– Наши с тобой умения – от одного корня. Но я перед тобой – всего лишь щенок. Хотя твои ученики – даже не щенки. Они еще в материнской утробе.

– Они не ученики мне, – ответил я. – Слишком молоды. Возможно, потом, если они захотят…

– Да, конечно, я помню закон. Нельзя учить того, кто не встретил своей двадцать первой весны. И все же она меня обнаружила, – кивнул он на Светлану. – Даже среди Псеглавцев этим мало кто сможет похвалиться.

– Она талантлива.

– Она не на своем месте. Дороги – не для нее. Слишком слаба. Отдай ее нам. Так для нее будет лучше. Лет через десять, при правильном обучении, среди антов появится мудрая ведунья. Мы позаботимся о ней, защитим, найдем место в этой жизни.

– Как отдать то, что мне не принадлежит? – развел я руками. – Я не беру на себя право решать за кого-то.

– Почему? Ведь ты старше, мудрее и сильнее.

– Этого мало. Ты зря рисковал, открываясь мне. Она не пойдет с тобой добром, а силой… у всех вас слишком мало силы, чтобы к чему-то принудить находящихся под моей защитой.

– Мало, – не стал он спорить. – Я и не собирался. И я не рисковал.

– Разве? А что будет, если такие, как я, узнают, что среди антов есть такие, как ты? Большинство моих братьев и кузенов – венеды. Они смотрят на север и видят там врага своего народа.

– Ты не навлечешь на нас их учеников, – качнул головой Псеглавец. – Меч не врет.

– О чем ты?

– Тот, кто сделал нас такими, знал, что умрет, не успев довести дела своей жизни до конца. Его братья по умениям ведь тоже были венедами. Много лет прошло. И какая разница, что послужило поводом к его убийству. Но нам он говорил, что рано или поздно придет тот, кто сможет довести наше обучение до конца. И надобно испытать его мечом. Лишь тот, кто отвергнет меч, достоин вести нас дальше. Ты – стремишься к миру, но не отвергаешь и войну, если без нее не обойтись. Ты не хочешь отдать эту деву, так иди к нам вместе с ней. Наш народ ждал тебя слишком долго!

– Твой народ ждал не меня, – ответил я. – Кто я такой, чтобы вершить судьбы народов?

– Тот, кто поднялся над людьми настолько же, насколько Псеглавец выше пса.

– Ты ошибаешься, ант. Все это не дает мне права решать за целый народ, куда ему двигаться дальше. Я – не тот, ждите другого.

– Это потому что ты венед? Потому что тоже видишь на севере врагов?

– Если бы это было так. – Я печально рассмеялся. – Я знал, что мы везем. Знал, что в нашем отряде лесные братья. Считай я вас врагами – сказал бы им еще на границе все. Тогда отряд Картавого перестал бы существовать. Десяток братьев для этого – в самый раз. А так, где они сейчас? Пойми, Псеглавец, если я дам вам всю свою науку, пограничье утонет в крови. Вы попытаетесь хотя бы захватить месторождения железа, которого так не хватает вашему народу. Но захватить – одно, удержать – другое. Вы не рудокопы и ничего в этом не смыслите. Пока научитесь, пока ваши кузнецы сработают из добытой руды первые мечи… Князья не будут ждать. Они ударят в глубь ваших земель. Вас просто разорвут, и горстка Псеглавцев ничего не сможет противопоставить объединенной мощи Северной Окраины. Мужество ваших воинов разобьется о закованные в сталь венедские полки. Я не хочу этого. Вас не трогают, пока считают слабыми и разобщенными межплеменной враждой. Лучше так, чем резня.

– Может, я помогу?

Я обернулся.

На холм поднимался один из лесных братьев. Лук висел у него за спиной. Он даже не подумал потянуться к оружию. Но и Псеглавец вел себя спокойно, так, словно встретил старого знакомого.

– Тебе было интересно, где сейчас мои люди. – Короткая усмешка сверкнула из-под капюшона. – Они охраняют лагерь. Только не от антов, а от наемников. То, что происходит на поляне, – не для чужих глаз.

– Объясни.

Странное чувство новизны охватило меня, соприкосновения с чем-то, что выше моего понимания. А это – верный признак того, что столкнулся я с плодом трудов кого-то из наших.

– Война, которую лесные братья ведут против антов, – ее не существует. Как и внутренних дрязг между антскими племенами.

– Может, зря ты раскрылся? – с сомнением произнес Псеглавец.

– Нет, не зря, – ответил ему лесной брат. – Он не выдаст нас, я успел понять это. Он понимает, что, если проболтается о том, что узнал, это обернется морями крови. Твои уговоры для него пусты, но, если он поймет, ради чего это все, тогда, может быть, нам удастся убедить его. Искатель, никакой войны нет. Все, что происходит на севере, делается для жадных князей. Просто антам очень не хочется, чтобы война пришла в их дом, а потому они делают вид, что война уже там.

– Не понимаю, – качнул я головой.

– Псеглавец, тот самый, знал, что рано или поздно венеды обратят взгляд на север, – ответил ант. – Он знал, что в этой войне мы проиграем. В этом ты прав. А значит, князьям нужно было внушить, что в наших землях им делать нечего. И мы смогли это. Что сейчас знают об антах? Наши земли бедны. Купцы привозят от нас меха и лучшее в мире оружие. Но чтобы добывать меха, нужны анты-охотники, а чтобы ковать мечи – анты-кузнецы. Значит, с нами выгоднее торговать, чем нас завоевывать. Мы погрязли в междоусобицах. А значит, не сможем объединиться и реально угрожать венедам.

– Но ведь лазутчики князей действительно натыкались на целые поля битв, усеянные костями и поломанным оружием, – вмешалась Светлана.

– Эти поля созданы нами. Не всех покойников принимает огонь. Некоторые служат племени и после смерти, создавая мару, что умерли они в бою. Но никто не поверит в варваров, которые не совершают набегов на соседей.

– И тут появляемся мы, – произнес лесной брат. – Для всех мы – стражи севера. Но наша непрекращающаяся война с антами – такая же мара.

– Однако отряды же проходят мимо пограничных крепостей, – удивился я. – Молчу о многочисленных следах – их тоже можно подделать, но бои, иногда вас даже поддерживают княжеские полки, вы сражаетесь с антами, убиваете их. Тоже жертва добровольцев во имя блага племени?

– Не совсем так, – пояснил ант. – Да, иногда это добровольцы. Юноши, жаждущие испытать себя. Тогда бой идет не насмерть. Псеглавцы и старшие из лесных братьев следят за поединком летучих отрядов, одиночек, чтобы остановить, не доведя до смерти. Так закаляются наши юноши и молодые лесные братья. Но раз в год мы собираем извергов, вооружаем и выпускаем на юг.

– Изверги? – не понял я.

– Те, кто нарушил обычай и был извергнут из своего племени. Если изверг прорывается сквозь заслоны лесных братьев, он волен уйти куда хочет. Так мы избавляемся от тех, кто не чтит законов предков, кому тесно в наших селениях.

– А набеги на деревни?

Псеглавец и порубежник переглянулись и рассмеялись.

– Это – не анты, – пояснил лесной брат. – Иногда – переодетые бандиты, иногда – даже боярские дружинники. Слишком велико искушение ограбить беззащитных селян и свалить все на варваров. Вот с такими грабителями мы сражаемся насмерть. Все должны знать: анты воинственны, знают свои леса настолько, что даже все князья севера не смогут их оттуда выкурить, но бедны, разобщены, и лесные братья способны удержать границу.

– Каждый понимает, что воевать с нами слишком хлопотно, тем более – реальной угрозы от нас нет, – добавил ант. – Нам уже удалось обмануть так вашего Императора.

Они замолчали, а я переводил взгляд с одного на другого. Поразительный план, сложный, рассчитанный не на одно поколение. Настолько масштабно способен мыслить только кто-то вроде меня, моих братьев или моего учителя. Самый прозорливый человек не смотрит в будущее на столько поколений вперед. Знает, что не доживет до тех времен. Лишь мы способны дожить, отслеживать выполнение плана, вносить необходимые изменения.

– Анты – едины, – подвел итог варвар. – Мы, Псеглавцы, сковываем их в единый монолит, мы защищаем свои границы, как можем. И до сих пор это получалось. Но нашего отца убили. Наши знания неполны.

– Я видел гниль венедских городов, – в тон ему произнес лесной брат. – Всем правит золотая монета, князья дерут все новые налоги на ведение бесконечных войн. Каждый готов продать каждого. Человек – один, и если он споткнется, никто не поможет, не поддержит. Я видел селения антов, их общины, где все заботятся о каждом. Где «мое» может быть лишь оружие, и то пока ты жив, а все остальное – «наше». Да, они живут беднее по меркам венедов, но к чему им богатство? У каждого анта есть все, что нужно. Никто не ворует, чтобы прокормить семью, не клянчит милостыни. Я сравнил две эти жизни, и мне стало противно оттого, что я – венед. Там, на севере, мне рады в каждом доме. Меня примут, обогреют, накормят, вылечат, окружат заботой. И никто не спросит за это денег. И потому, Искатель, я готов умереть, чтобы этот мир жил, чтобы среди северных лесов стояли антские селения. Да, их быт прост и незатейлив, но разве не лучше он роскоши князей и бояр и нищеты простолюдинов?

Он говорил от сердца, и мне вдруг стало стыдно. Я уже забыл, как это – испытывать подобные чувства. И все равно знал, что скажу ему «нет». Дело не в том, что я люблю венедский уклад. Повсеместная власть денег, соседство роскоши и нищеты, войны с неясной целью и смыслом – я тоже не понимал этого. Но я не готов был взять в свои руки судьбу целого народа. Боялся? Да, боялся повести их не туда, испортить так трепетно хранимый жизненный уклад и в конце концов получить тех же венедов, только объединенных, воинственных и возглавляемых Псеглавцами и лесными братьями. Боялся, что, почуяв свою силу, они понесут антский уклад на юг на остриях мечей, тех самых, великолепной антской ковки, которым нипочем любая кольчуга. А я буду лишь беспомощно наблюдать за зверем, которого сам же и породил.

– Бесполезно, – тихо произнес ант. Видимо, слишком явно отразились на моем лице все эти мысли.

– Ты прав, бесполезно, – согласился я. – Мы уходим. Но не бойтесь, ваша тайна останется тайной.

Когда мы вернулись в лагерь, от антов уже не осталось и следа. Наемники суетились возле большого костра, готовили ужин. Откуда-то появился объемистый бочонок. По случаю завершения первого этапа похода Картавый разрешил всем выпить.

А я все думал над тем, что узнал, что услышал. Псеглавец, тот самый, брат моего учителя, оказался прозорлив. Похоже, он предвидел создание Империи, подготовил свой народ к ее приходу. Анты так трепетно берегут прадедовский уклад, резонно полагая, что, утратив его, они перестанут существовать как народ. Сольются с венедами, давно уже забывшими все эти замшелые уложения старины, перешедшими от обычаев к писаным законам, которыми, в свою очередь, князья вертят, как хотят. Это венедская поговорка гласит: «Закон как дышло – куда повернул, туда и вышло». И все же лесные братья не совсем правы, отрекаясь от всего венедского. Мне вспомнился Угрюм и его семья, их радушный прием, незатейливая крестьянская пища, неторопливый разговор, простая, незамысловатая мудрость пахаря. А ведь в деревнях обычай до сих пор стоит над законом. И даже всевластные князья ничего не могут с этим поделать. Может быть, и для венедов барыш еще не стал важнее совести? А с другой стороны, что я делаю в этом караване? Отвечаю своим беззаконием на беззаконие таможенников. Может, прав был Угрюм, и стоит мне остановиться, осесть на одном месте, как поступило большинство моих братьев и кузенов. Возможно, тогда я пойму, куда двигаться дальше. Зачем мы? Чего хотел тот, кто был первым, чье искусство мы наследуем?

Возвращались мы через Бочаг. Картавый настоял на том, чтобы его людям дали день отдыха в городе. Купец выплатил часть жалованья, и наемники растеклись по кабакам пропивать его. Я тоже решил остаться в городе. Погода портилась, в лесу нынче неуютно было.

Борислава долго о чем-то беседовала со Жданом. Они даже поспорили, но потом парень пожал плечами и отдал ей большую часть своего жалованья. Девушки ушли, а когда вернулись, за плечами у Светланы висел длинный кожаный чехол.

Больше ничего примечательного не произошло. Я уединился в комнате, которую снял на ночь. В который раз прокручивал в голове разговор с антом, раскладывал по полочкам новые сведения, и странная картина творящегося на севере прорисовывалась все яснее. Похоже, только я разглядел в ней зерно опасности.

Конечно же анты не будут таиться все время, разыгрывая для своих южных соседей представления. Они – гордый народ. Как только их племена скопят достаточно оружия, варвары заявят о себе. Мечом и топором они властно очертят границы своих владений. А где появляются четкие границы, там рано или поздно произойдет первая настоящая пограничная стычка, а не те скоморошьи бои, которыми нынче отвлекается внимание князей. А дальше… Все может быть. Может, северяне замкнутся в пределах своих лесов еще надежнее. А может быть, пойдут войной на южан, большинство из которых в их глазах – источник мерзости и порока. Но, сражаясь с венедами, как бы самим антам в венедов не превратиться. Ведь княжьи войска берут не столько личной доблестью, сколько дисциплиной, выучкой и вооружением. А такая воинская система невозможна в патриархальном антском обществе.

Было о чем подумать. Было в чем усомниться. Может, стоило остаться среди варваров? Может, хватит искать и раздумывать, настала пора что-то делать? Только я по-прежнему не знал что. Путь без цели. Я иду, не зная куда и зачем, просто иду. Да, мы созданы, чтобы изменить мир. Но как? Сверху, возглавив целые народы? Или снизу, множа число учеников, носителей нашей идеи. Ожидать век за веком, пока станет нас больше и мир сам изменится под нашим влиянием, без опоры на силу мечей и княжеские престолы, движимый всего лишь идеей.

В соседней комнате остановились Борислава со Светланой. Стена, отделявшая их от меня, была не настолько толстой, чтобы задержать внутри все звуки.

– Ты проводишь с Занудой больше времени, чем со мной, – услышал я голос княжны.

– Глупенькая. – Дочь воеводы тихо рассмеялась. – Я всего лишь пытаюсь перенять его мастерство. Неужели ты думаешь, что этот кобель, который сейчас неизвестно где шляется, сможет заслонить тебя?

– Я чувствую себя лишней, никому не нужной.

– Ты нужна мне.

– А ты – мне. И больше никто не важен. Мы наконец-то свободны, предоставлены сами себе. Славочка, – тихо прошептала княжна.

– Светланка, главное – мы вместе, мы далеко от твоего отца, его дружины. Никто не встанет между нами, никто. Я буду сдержанной, я рано или поздно научусь всему, что умеет Зануда, и мы уйдем. Тогда нас никто не посмеет тронуть.

– Славочка…

Звуки поцелуев, потом стон нетерпения. Я знал, что будет дальше, а потому вздохнул и заблокировал свой слух. Пусть не одобряю я того, что происходит между двумя девушками, но быть невольным свидетелем их страсти не собираюсь.

Следующий день был ясным. Но стоило пересечь границу Бочажского княжества, небеса разверзлись проливным дождем. Дорога размокла. Возвращаться поздно, спрятаться и переждать – негде. Лесные братья оставили нас еще в Бочаге. Возможно, они и смогли бы найти подходящее место, дабы переждать осеннюю грозу.

Мы двигались дальше. Наемники засучили рукава. Как я не раз говорил, в те времена опасность купеческих походов достигла своего пика. Иногда казалось: если собрать всех бандитов, вышедших на большую дорогу, то будет их гораздо больше, чем воинов у всех князей, вместе взятых. Потому купцы нанимали поистине огромное количество охраны. Но охранники также являлись грузчиками. Они же выполняли любую работу: ведь чтобы заплатить им достойное жалованье и не остаться в убытке, купцы сокращали численность прочей обслуги, как могли. Даже погонщики были не на каждой телеге. Словом, когда дорога размокла настолько, что кони сами не справлялись, наемники вынуждены были помогать им, выталкивая возы из ям и луж особо вязкой грязи.

Настроение у всех сразу испортилось. Грязные как рудокопы, люди Картавого матерились тройным загибом, исполняя эти не столь приятные обязанности. Впрочем, капитан поступил мудро, набрав много молодежи за мизерное жалованье. Боев не ожидалось, а вот завязнуть в грязи – в эту пору вполне реально. Для того чтобы толкать телеги, боевой опыт не нужен, достаточно крепких рук.

К вечеру дождь прекратился. Мы нашли более-менее сухое место на возвышенности. Сухих дров отыскать не удалось. Те, чья очередь была кашеварить, разводили руками – все их попытки развести огонь не привели ни к чему. Тогда за дело взялись мы со Жданом. Должен признать, даже мой опыт не позволил достигнуть результата быстро. И все же в конце концов запылали три костра, люди потянулись к огню, от вымокшей за день одежды валил пар. Некоторые лезли чуть ли не в костер.

Варка каши сопровождалась той же руганью. Картавый не пытался урезонить своих людей. Что там говорить, слишком уж легкой выдалась первая часть похода. Расслабились наемники. И вдруг: дождь, грязь, работа тяжелее, чем у галерных рабов. У нашего народа ведь все приходит внезапно: осенние дожди, зимние морозы, до которых не успевают запастись дровами, весенняя распутица. Венедские черноземы после дождя страшны для путника. Людям надо было, как говорят в Золотом Мосту, выпустить пар. Лучше пусть побранятся, чем начнут зуботычины раздавать.

Погонщики вместе с купцом и его приказчиком благоразумно собрались у отдельного костра. Но и там настроение царило не лучше. Каша снизу подгорела, сверху недоварилась, так что ужин настроения не улучшил. Мы со Жданом заварили лечебные травы. В общий котел пошел почти весь запас. И лишь когда всех обнесли целебным отваром, установилась тишина. Люди прихлебывали горячую жидкость, исчерпав запас ругательств. Воцарившаяся тишина была какой-то серой, недружелюбной. И вдруг оттуда, где стояли выстроенные в круг возы, донесся тихий звук скрипки.

Картавый даже поперхнулся от неожиданности. Да и все остальные готовы были услышать здесь что угодно, только не музыку.

– Кто это там? – нахмурился капитан. – А ну-ка, Одинаковые, волоките сюда этого музыканта.

Вскоре Одинаковые вернулись. Следом за ними шли сердитая Борислава и Светлана, прятавшаяся за ее спиной, прижимая к себе старенькую скрипку.

– Чего надобно, Картавый? – недружелюбно поинтересовалась воительница. – Время раннее, ко сну никто еще не отошел. Так что мы никому не мешаем.

– Успокойся, кгасавица, – рассмеялся капитан. – Подгуга твоя иггать умеет. Мы все пгосим ее к нашему костгу. Пущай повеселит нас песней. Люди устали. Взбодгить их надобно.

– Нашли бродячего сказителя, – вспыхнула дочь воеводы. – Да вы знаете, кто…

Узенькая ладошка Светланы легла ей на плечо, прерывая готовый извергнуться поток гневных слов. Забывшая о всякой осторожности Борислава могла в таком состоянии наболтать лишнего. А княжество Корчевское не так далеко. Капитан наемников ясно дал понять, что догадывался, кто с ними путешествует, а вот простым бойцам про то лучше не знать. Соблазнятся обещанной наградой – выдадут.

– Я попробую, – тихо произнесла княжна. – Только играю я плохо. Третий раз скрипку в руках держу.

Ответом ей стали разочарованные вздохи, а кое-где даже брань. Любому понятно, что за три раза играть не научишься. Люди ожидали развлечения, и разочарование их было велико. Но Светлана упрямо тряхнула светлой челкой, поднесла свой старенький инструмент к плечу, тронула струны смычком.

В этот момент она словно бы преобразилась. Нет, никуда не исчезла болезненная худоба – результат лишений этого похода, такого непривычного для знатной девы. Но лицо приобрело какое-то другое выражение. Во взгляде сверкнули искры лукавства. Первый сорвавшийся звук оказался абсолютно немелодичным. Кто-то даже скривился, лишний раз убеждаясь, что музыки сегодня все-таки не будет. Люди зашептались и вдруг смолкли, придавленные странным ритмом. В нем слышался топот сапог марширующих бойцов, скрип тележных колес, шелест дождя. И те самые, немелодичные звуки теперь органично вплетались в картину. У соседних костров народ тоже затих, прислушиваясь. И когда звук скрипки остался единственным, кроме потрескивания дров в кострах, разрывающим тишину осенней ночи, Светлана запела. Голос ее тоже преобразился. Нет, он оставался все таким же тонким, но приобрел особенную глубину, вплетался в порывистое течение скрипичной мелодии.

Девушка пела о походе, о грязи, чавкающей под сапогами, о гудящих от усталости ногах, о руках, уставших толкать неподъемные телеги. Каждый сидящий у костра вспоминал прошедший день и испытывал чувство, что песня эта именно о нем. И когда тоска, казалось, захлестнула всех окончательно, грянул припев. В нем звучало обещание, что поход закончится, чужой город гостеприимно примет усталых путников, и будет рекой литься пиво, кабаньи туши будут жариться, роняя жир на алые угли, и все тяготы вспомнятся лишь со смехом и гордостью, что никто перед ними не отступил.

Слова оказались простыми и незатейливыми, и уже после второго куплета грубые, хриплые, простуженные и разные голоса подхватили припев. Светлана никого в песне не обошла вниманием. Спела и про сурового капитана, вбивающего послушание в охранников мудрым словом и немножко – кулаком. Этот куплет сопровождался дружным смехом. И даже Картавый, хоть и хмурился, узнавая свой образ, подхватил припев вместе со всеми. Были слова и про купца, который жертвует своим покоем, не жалеет здоровья ради лишней монеты. Досталось и разбойникам, которые в страхе попрятались, услышав, что через их земли идет столь доблестный отряд.

Наконец девушка умолкла, закончив песню тем же немелодичным звуком, с которого она началась. Но теперь никто не ворчал. Повисла тишина, которую через миг взорвали крики наемников. Все сорвались с места, обступили Светлану. Каждый хотел протиснуться к ней поближе, хлопнуть по плечу, сказать пару слов в благодарность.

– А знаешь песню про вдову мельника?! – крикнул кто-то.

– Не знаю, но если напоете, то музыку подберу, – смело отозвалась княжна.

Потом, далеко за полночь, когда все, кроме стражи, легли спать, Борислава рассказала мне, что, кроме вышивания, музыка была единственным занятием, дозволенным юной княжне. В самом деле – какой от этого мог быть вред старшей сестре? Тоска первого похода настолько извела Светлану, что подруга решила создать ей хоть какую-то отдушину. Скрипка вообще-то считается инструментом простолюдинов, но ни на что больше денег не хватило, даже после того как Борислава буквально ограбила Ждана. Слух княжны оказался совершенным. Тренированные пальцы легко вспомнили те азы скрипичной науки, которые девушке показали когда-то давно. Талант восполнил недостаток опыта. Многие даже из моих братьев сказали бы, что так не бывает. А вот я ничего невозможного в этом всем не видел. В конце концов, встречались мне музыканты еще талантливее. Да и мелодии, которые играла Светлана, были просты и незатейливы, не требовали виртуозного владения смычком.

Для наемников этого хватило. Уже на следующей стоянке Светлану сразу подсадили к костру, насыпали полную миску каши с отборными кусками мяса. Ее робкий протест встретил дружный смех.

– Ешь-ешь, – выразил общую мысль Картавый. – От общего котла не убудет. Наедай щеки, тебе еще иггать и иггать.

Вот так все разом изменилось. Княжна повеселела. Такая популярность среди суровых наемников была ей приятна. Погонщики друг перед другом предлагали ей присесть на свою телегу и не бить зря ноги. Дожди зачастили. Дорога превратилась в сплошную каторгу. Но вечером, на привале, когда играла скрипка, морщины на грубых лицах людей Картавого разглаживались, усталость покидала тела. А Светлана с каждым разом играла все лучше и лучше. И грубые наемники с одинаковым удовольствием слушали как фривольные кабацкие песни, так и грустные сказания о любви, героически-возвышенные – о витязях прошлых лет. Скрипка пела, и вместе с ней пело сердце беглой дочери корчевского князя.

В конце похода, когда купец рассчитался со всеми, к Светлане подошел Картавый и протянул калиту, в которой явно ощущался звон денег.

– Что это? – удивилась Светлана.

– Это мы всем мигом собгали, – довольный собой, ответил капитан.

– Да что ты, дядя Картавый? Я нищенка какая, что ли? – возмутилась девушка.

– Ой, княжна. – Картавый произнес это совсем тихо. – Пго гоног подгуги твоей не газ было говогено. Неужто ты ничего не поняла? Нищенка пгосит, а тебе пгосить не надобно. Мы сами пгинесли. За песни твои. Загаботала.

– Так я ж просто так, от всего сердца. – Светлана покраснела. – Я же как лучше хотела.

– Лучше и вышло. – Рука наемника легла ей на плечо. – Мы ж ведь тоже от всего сегдца. Собгали, кто сколько смог. А ты не отхомячивайся. Чай, в кагманах ни полушки. Это – честные деньги, бгать их тебе не зазогно. Загаботала. Есть тебе что-то надо, да и скгипочку получше спгавить. Ты нам помогла, мы – тебе. Все по-людски. Жизнь здесь дгугая. Сам на кусок хлеба не загаботаешь – никто дагом не поделится. Так что беги.

– Куда бежать? – удивилась княжна.

– Да не беги, а беги, вот дуга девка. – Картавый в сердцах сплюнул, сунул ей в руку кожаный мешочек и направился к своим подчиненным. Видно, не очень привык бывалый наемник общаться с людьми благородных кровей, да еще и женщинами. И все же он обернулся, махнул рукой: – Счастливого пути, малышка, может, еще свидимся. Не бойся бгать деньги за свою музыку, когда честные люди пгедлагают. Бойся иггать только гади денег. И косы свои состгиги. Хлопот с ними много. Пгощаться с пгежней жизнью – так уж пгощаться.

Больше мы Картавого не видели. Через полгода, весной, в тех же бочажских лесах, разбойники, переодетые в антов, напали на охраняемый им караван. Почти четыре десятка набранных им бывших охотников, так и не получивших настоящего боевого опыта, разбежались, гонимые вековечным страхом перед северянами. Семнадцать проверенных мечей, и восемнадцатый – самого Картавого. Они встали против банды десятков в восемь, костяк которой составляли дезертиры из княжеских полков, хорошо обученные и вооруженные. Наемники отработали свое золото сполна. Кто-то из охотников все же наткнулся на лесных братьев и рассказал им о нападении. Когда последние поспели на поле боя, лишь купец да Одинаковые еще отбивались, став спиной к спине. Остальной отряд лег костьми, но никто не дрогнул и не убежал. Изрубленного капитана смоли опознать только по мечу, который окоченевшие пальцы сжали в последних смертельных объятиях. Одинаковые потом рассказывали, что, увидев безнадежность положения, капитан сам прорубился к главарю шайки, снес тому голову и упал на его труп под градом ударов. Совсем чуть-чуть не дождался он подмоги. Вот такова она, жизнь наемника.

Впрочем, впереди у нас было много новых походов и много знакомств. Ждали нас стычки, в которых Борислава пролила первую кровь. Были и таверны, где скрипка Светланы за один раз могла принести больше денег, чем дубина Ждана в особо удачном походе. Но княжна так и не привыкла считать медяки. Она играла, видела блеск чужих глаз, слышала восторженные крики, и этого ей вполне хватало. Девушка так и не научилась думать, что она будет есть завтра. Да и зачем? Рядом всегда была подруга, которая считала каждую монетку, легко планировала расходы.

Но вот что удивительно: в новую жизнь дочь князя, благородная дева, первые восемнадцать лет жизни окруженная заботой челяди, вписалась гораздо легче и быстрее, чем Борислава, изведавшая тяготы обучения княжеских дружинников на своей шкуре. Мышцы княжны окрепли. После дневного перехода она уже не валилась с ног, и руки не дрожали, сжимая скрипку у вечернего костра. Хрупкая, тоненькая, как тростинка, она так и не обрела прежней округлости форм. Дорога – она всех обтесывает под себя, вытапливает лишний жир, учит правильно дышать и двигаться, так, чтобы сил хватило на дневной переход. Обостряет внимание. Каждую засаду, в которую мы могли бы попасть, Светлана обнаруживала загодя. Возможно, ее тонкий слух и был инструментом, позволившим в свое время заметить и меня, и Псеглавца, а теперь служившим безопасности торговых караванов. Малышка – ласково называли ее наемники.

Однажды в каком-то кабаке после исполнения особо фривольной и потому весьма популярной песни кто-то из местных заправил решил, что неплохо было бы заполучить эту скрипачку на ночь в свою постель. Кто знает, может быть, песня его так распалила, внушив мысль, что у исполнительницы нравы не менее свободны, чем у разбитной вдовы, о которой она пела. Борислава не успела прийти на помощь подруге, когда два дюжих молодца взяли ее под руки. Кабак был полон наемников. Расправа оказалась весьма жестокой. Все трое – и хозяин, и его подручные – одними выбитыми зубами не отделались. Первому ретивые парни, обожавшие свою Малышку не меньше, чем ее песни, к тому же подогретые неумеренными возлияниями, сломали руки и ноги. С подручными обошлись мягче, но и те на своих ногах уйти не смогли. От окончательной расправы всех троих спасло лишь заступничество Светланы. Девушка сумела-таки достучаться до хмельных голов своих защитников и остановить самосуд.

Очень скоро моя слава отошла на задний план. Те, кто дрался рядом со мной в старые времена, умирали один за другим. Да, купцы всегда помнили обо мне. Каждый знал: Искатель выберет лучший путь для каравана, договорится с разбойниками и таможенниками, которые, по мнению купцов, – суть те же разбойники. А если не успеет, его спутники станут весомым дополнением к обычной охране. Последней, к счастью, мы полностью заменить не могли. Иначе для наемников стали бы врагами.

Борислава продолжала перенимать у Ждана мою науку. Не так быстро, как сам парень, но все же это сделало ее еще опаснее в бою. Девушку уважали, ей стали доверять, как соратнику. Хотя ярость ее никуда не делась, Борислава худо-бедно научилась держать ее в узде. Но все знали: если в бою ей нанесут хоть одну рану, союзникам лучше убраться подальше, потому что меч антской ковки начинал сеять смерть, не глядя на лица. Ждан ворчал – мол, столько человеческого материала пропадает зря, кивая на изрубленные девушкой тела, но поделать ничего не мог.

Кстати, парень научил подруг читать. Но книги, которые он носил с собой, показались им скучными и неинтересными. Даже премудрости Абдаллаха, напрямую связанные с тем, чему учил Бориславу Ждан, не пошли девушке впрок. Парню пришлось пересказывать ей самое важное. Вот тогда Борислава и Светлана слушали, развесив уши, и даже начинали что-то понимать. А слова, написанные на пергаменте или бумаге, так и остались для них набором полупонятных закорючек. Хотя нет, не совсем. Светлана начала записывать на обрывках свои песни. Но и только.

Три года – срок немалый. Много чего произошло, в двух словах не передашь. К примеру, как я и предсказывал, тяга девушек друг к другу начала ослабевать. Они не спешили окунуться в то потаенное, что происходит между мужчиной и женщиной наедине. Тем более что рядом был пример Ждана, которого обе называли если не Занудой, то кобелем. И все же та взаимная тяга, которую я всегда считал извращением, прошла, оставив новое чувство, больше похожее на то, что связывает двух сестер. Все чаще они ложились спать отдельно. А если и забирались под одно одеяло, так только чтобы сберечь тепло холодными ночами. И ничего более. Но все равно осталась между ними какая-то недосказанность. И рано или поздно должна была она прорваться, словно гнойный нарыв.

Борислава потихоньку переняла навыки Ждана. Но о том, чтобы покинуть нас, никто из подруг уже не заикался. Мы стали их новой семьей.

Северных княжеств мы теперь избегали. Все ухищрения Ждана предсказуемо пошли прахом – следопыты князя Корчева поняли, что дочь их повелителя жива. За ее возвращение назначили награду, которая год от года становилась все весомее. А соседи продолжали поиски по другой причине. Каждый хотел породниться с князем, у которого нет сыновей, чтобы потом можно было на законных основаниях претендовать на корчевский стол. Но мало кто из них узнал бы в тоненькой, сохраняющей отроческую угловатость скрипачке ту самую княжну. И все же на север мы больше не ходили.

Я ждал этого момента с нетерпением. Мысленно торопил время. И вот наконец-то в конце осени Светлане, последней из троих, исполнился двадцать один год. Черта. Грань, за которой я имею полное право объявить ее своей ученицей. В доме ее отца это событие обычно сопровождалось пиром, дарением подарков. У нас, понятно, ничего подобного не было. Я думал приурочить разговор с моими будущими учениками ко дню рождения княжны, но в последний момент почему-то засомневался. Непривычная робость охватила меня. Казалось бы, чего там? У моих братьев, я больше чем уверен, давно множество учеников. У Атамана уж точно. Записка, которую когда-то Ждан нашел в своей суме, все еще не шла у меня из головы. И все же я не сумел перебороть робости.

Осенняя распутица прошла. Мороз сковал землю. Купцы сменили телеги на сани, и мы ушли в очередной поход. А там – не до долгих разговоров. Потом пришла весна. Бориславе скоро должно было исполниться двадцать два. Она уже переняла у Ждана все, что парень мог ей дать. Оба жаждали новых знаний. Понимание, что моих умений они коснулись лишь краешком, давно созрело у обоих. Со всем азартом молодости их сердца рвались дальше.

Когда снег растаял, дороги опять развезло и торговля притихла, я понял: откладывать дальше бессмысленно. Нужно наконец-то переступить через робость и испробовать себя в новой роли – наставника.

С тех пор как девушки стали нашими спутницами, мы чаще останавливались в городах, особенно когда ночью трещали морозы. Но в тот раз мы впервые вышли из обжитых людьми мест не вместе с караваном, а просто так. Мои спутники недоумевали, куда я их веду, зачем. А я искал глухое место, куда даже случайный охотник не забредет. Там я чувствую себя уверенней. Там я наконец-то решусь на столь долго откладываемый разговор. Мы были на северной границе Вилецкого княжества. В нем встречаются непролазные дебри.

Уже вечерело, мы сидели у костра, жарили подстреленного Жданом зайца, прихлебывали травяной отвар с медом. Девушки о чем-то тихо переговаривались, Ждан смотрел в огонь. Множество знакомых наемников говорили ему, что этого лучше не делать, как и мне в свое время Атаман, но…

– Что случилось, Искатель? – наконец спросил он.

Девушки тут же примолкли. Похоже, вопрос этот мучил всех. Я же лишь пожал плечами.

– Ну не просто же так ты нас сюда потащил, – продолжил парень. – Скоро купцы оживут. Нет, мы, конечно, не бедствуем, но последний месяц на одном месте просидели. Сердце в дорогу зовет.

– Ну вот чем тебе не дорога? – кивнул я на звериную тропу, по которой мы пришли.

– Ты же с осени сам не свой, – тихо промолвила Светлана. – Сердце не на месте. Обычно – спокойный, аки дуб вековечный, а с осени – словно подменили тебя. Рассеянным стал, задумчивым. Что приключилось-то?

– Мы не дети уже, – поддержала ее Борислава. – Правду молвить, ты каждому из нас встретился, когда жизнь понесло под откос. И каждому помог. Может быть, теперь мы поможем тебе? Долг платежом красен. Хоть сложно мне помыслить, что могло приключиться, с чем ты сам не справишься.

– Вы правы и неправы. И враг мой сейчас – я сам. С собой не могу справиться. Думал, в глуши легче будет, – ан нет, все так же. Привык я к вам таким.

– Ты что ж, покинуть нас вздумал? – Светлана погрустнела.

– Искатель! – возмущенно вскрикнул Ждан.

– Тише вы, – угрюмо осадила их Борислава. – Чего раскричались, аки сороки. Понимать надобно. Искателю сколько годов-то? На вид он – как наш старший брат, а на самом деле? Каждого к старости тянет осесть, семью завести, детишек. Эх. – Девушка с досадой махнула рукой. – Говори уж как есть, мы выросли, ты нас на ноги поставил. Тоскливо без тебя станет, но выдюжим, чай, не малые дети.

И тут я рассмеялся. Так вот о чем они думали, чего боялись. Старость? Что там говорить, мне тогда было под семьдесят. Но мое тело регулярно омолаживало себя, так что по-прежнему сложно мне дать больше тридцати.

– Не то, дети мои, не то, – впервые я назвал их так, как называл нас учитель. И это оказалось несложно. – Да, вы все стали мне детьми. И я вас не покину. Просто не могу. Это только вы можете уйти от меня.

Они расслабились, заулыбались. Вроде бы опасения не подтвердились.

– Вы все время думаете, гадаете, кто я. Реже – спрашиваете. До сих пор я отмалчивался. Но теперь вы достаточно выросли, чтобы я мог это открыть.

– Выросли, – фыркнула Борислава. – Да у нас в четырнадцать лет тебе могли десяток под начало дать. А в двадцать один, ежели меньше чем сотней командуешь, так считай, толку из тебя и не выйдет.

– Нет, Бешеная, – и это прозвище прозвучало в моих устах первый раз. – Теперь вы по-настоящему выросли. Вот здесь. – Я постучал себя пальцем по лбу. – Никак нельзя было раньше. Слишком сложно то, что я вам поведаю, слишком сильно могло оно повлиять на вас. И стали бы вы… Впрочем, раз пошел у нас разговор, давайте сначала.

И тут я задумался: а где же оно, начало? Можно было обойдись парой слов, а можно повести речь так, что всей ночи не хватит. Но ведь не шутки все это. И меня все время подстерегает опасность ошибиться в своих учениках, вложить знания не в те руки, и их – опасность не понять или понять неправильно саму суть нас, как таковых.

– До нас, венедов, – начал я издалека, – здесь жил другой народ. Наши предки пришли с севера. Говорят, тогда мы с антами были едины. Но анты остались, а мы ушли. Венеды заняли земли этого народа, разрушили его города. Конечно же была война, и длилась она не один век, прежде чем наши предки окончательно утвердились на этих землях. Остатки местных жителей смешались с пришельцами. Вот потому многие венеды отличаются от антов внешне, а некоторые – похожи, как родственники. Вопрос – в количестве чужой крови. Письменности мы тогда не знали, потому имя покоренного народа не сохранилось. Может быть, если поискать среди названий мелких городишек, что-то оставшееся от них и отыщется. Но так получилось, что часть слов их языка вошла в наш. И точно так же мы переняли их веру.

– Что такое «вера»? – завороженно спросила Бешеная.

– Вера в богов, или бога, – ответил за меня Зануда. – Это когда ты не видел их, или его, но все равно веришь в то, что он существует.

– Вот именно, – кивнул я.

– Все равно не понимаю. Как можно верить в то, чего никто и никогда не видел? – не сдавалась воительница.

– Это не столь важно, – махнул я рукой. – Однажды, не так уж давно, наши князья объединились против служителей бога. Да, Ждан, венеды верили в одного бога. В те дни были перебиты многие, и много книг сожгли. До сих пор при каждом князе тайно существуют те, кто помнят об этой войне, следят, чтобы не писались запрещенные книги, не произносились запрещенные слова, так что большинство народа просто не знает о том, что это когда-то было. Война длилась два поколения. И все же народ забыл. Однако среди слуг бога были те, кого называли схимниками. Это слово как раз чужое нашему языку, как, впрочем, и все, связанные с поклонением богу. Я не знаю, что оно обозначало тогда. Схимники уходили от людей в дикие места. Чем они там занимались изначально, чего хотели достигнуть, я тоже не знаю. И вот один из них забрался в дебри дальше всех. Не знаю, случайно так получилось или он искал, но этот схимник сумел открыть в себе способность полностью управлять своим телом. Тот контроль над мышцами, который вы обрели, – малость. Схимник мог влиять на каждую клеточку своего тела, управлять каждым протекающим в нем процессом. Он научился омолаживать себя и потому прожил очень долго, углубляя знания и способности. Когда наконец он вернулся к людям, войны против веры уже закончились. Схимник был достаточно умен, тем более новые способности обострили его разум, дали способность соображать и реагировать гораздо быстрее прочих, а также непостижимое простыми людьми понимание человека. Он не пытался восстановить порушенную веру. Не знаю, осталась ли оная вера в нем самом. Обретенные им способности простому человеку могли показаться божественными. Впрочем, ты, Зануда, немного испытал их на себе. Увы, тогда я не мог открыть тебе правды. К этому я еще вернусь. Схимник взял себе четырех учеников. По старой традиции, в свое время, принимая схиму, он отрекся от прежнего имени. Мы знаем его как Схимника, самого первого. То же самое сделали его ученики. Нам они известны под прозвищами: Псеглавец был из антов, Дервиш – из заведеев, Охотник – из степняков хунну и Экспериментатор венед. В ученичестве их звали по-другому. Но те имена до нашего поколения не дошли.

– А сколько было поколений? – тихо спросил Зануда.

– Я принадлежу к третьему. Экспериментатор учил меня. Вы можете стать четвертым. Схимник разработал основную часть правил, по которым мы живем. И те простые люди, которые знают о схиме, называют всех нас «схимниками». Наша жизнь состоит из пяти этапов. Первый – взросление. Время от рождения и до того момента, когда ученик уходит в безлюдные места вслед за учителем. Нельзя учить тех, кто младше двадцати одного года. Зачастую первый этап заканчивается в тридцать. Хоть верхняя грань считается сорок пять лет. Но в таком возрасте человек уже достаточно закостенел, чтобы принять схиму.

– Так мы – ученики? – спросила Бешеная.

– Нет, вы те, кто может ими стать, если захотите. На выбор у вас семь-восемь лет.

– Я не понимаю, – призналась Малышка. – Ты не будешь нас учить?

– Буду. Но самое главное постигается вдали от людской суеты. Годы, которые даются вам на выбор, я буду обучать вас азам. Углублять вашу способность владеть своими мышцами. Не более того. Зануда и ты, Бешеная, поверьте, вы не открыли и десятой доли того, на что ваши тела способны даже без углубленной подготовки. Так вот, второй этап – это ученичество. О нем я вам уже сказал достаточно. Третий – поиск. Полностью обученный схимник возвращается в мир.

– У тебя сейчас третий этап, – поняла княжна.

– Да. Я ищу свое место в этом мире и учеников. Второй, третий и четвертый этапы занимают примерно тридцать лет. Четвертый как раз и есть наставление. Схимник обучает следующее поколение.

– То есть твой четвертый этап начнется тогда, когда у нас будет второй, – понял Зануда.

– Именно.

– А что потом? Что ты будешь делать, когда научишь нас всему и мы вернемся к людям?

– Я не знаю. Вся наша жизнь распределена четко. Я понимаю все этапы, кроме последнего. Ты взрослеешь, потом учишься. Потом уходишь в мир, где испытываешь свои новые знания, и рано или поздно приходишь к выводу: то, что ценят простые люди, на что они тратят жизнь, тебе достается без усилий. К примеру, Малышка, я мог бы уговорить твоего отца сделать тебя наследницей столь же легко, как отвадил твоих преследователей в ночь нашей встречи. Мог бы убедить любого купца в конце похода отвалить мне половину прибыли. Я уже молчу о женщинах. – Кивок в сторону Зануды. – Схимник способен завоевать сердце любой. Но когда окунаешься во все это, понимаешь, насколько оно мелко и недостойно твоих сил. И вот тогда ты осознаешь себя до конца, только тогда готов ты учить. Ученики открывают новые грани понимания схимы. Это я видел в своем учителе. Он обучал нас, но и мы его. А что потом? Что делать со всей этой силой и пониманием? Я этого не знаю. Возможно, пойму, если вы станете полноценными схимниками.

– Если? – уточнила Малышка. – То есть мы можем отказаться?

– Конечно. – Я рассмеялся. – Если нет желания учиться, наука впрок не пойдет. Как я и говорил, на то, чтобы определиться, времени у вас полным-полно. К примеру, ты можешь все это время не учиться ничему. Когда мы уйдем в глушь, начинать не поздно. А можешь постигнуть все, что я способен дать. К примеру, ты видела, что вытворяют в бою Зануда и Бешеная. Перед учеником схимника они – ничто. Отсюда первое правило схимы: я не могу убивать.

– Почему? – удивилась Бешеная.

– Потому что любой человек передо мной – младенец. На вас пока еще такого запрета нет.

– Да, я понимаю, это несправедливо, если бы ты не ограничил себя, но если все-таки убьешь?

– Об этом узнают другие и объединятся, чтобы меня уничтожить. Так было с Псеглавцем. После его смерти вторым поколением было установлено правило для учеников: если ученик поднял оружие на схимника, то схимник может его убить. Потому первое, чему я научу вас, – определять принявших схиму.

– Я запуталась, – призналась Бешеная.

– Хорошо, объясню проще и на примерах. Я знаю человеческое тело настолько, что способен убить или ввести в бессознательное состояние человека простым касанием нужной точки. Если я вступаю в бой с кем угодно, не могу пользоваться оружием, не могу убить. Мы сами наложили на себя этот запрет. Хорошо подготовленный ученик схимника физически мало чем мне уступает. Правда, моих знаний у него нет. Но он способен защититься от моих способностей. Потому, когда их несколько, они могут, к примеру, захватить меня в плен. Но если они возьмутся за оружие, я вправе сделать то же самое. Тогда шансы их весьма снижаются. На учениках таких ограничений не лежит. По сути, в некоторой степени ученики – это инструмент схимника, делающий то, что ему самому запрещено. Лично мне такие инструменты не нужны. Я не собираюсь как-то влиять на этот мир.

– Почему? – спросила Малышка.

– Потому что не могу оценить последствий. Нельзя сказать, что мы держим свое существование в тайне, просто стараемся не привлекать лишнего внимания. Это тоже ограничивает каждого схимника. Но грань выбирает он сам.

– Почему ты не рассказал нам этого всего раньше? – Зануда нахмурился.

– Потому что это повлияло бы на ваше становление. Вы не должны были догадываться, что я собираюсь взять вас в ученики. Принимая схиму, каждый должен стать вполне сформировавшейся личностью. Тогда он привнесет в учение что-то новое. В противном случае получится лишь копия наставника. И кстати, кто-то следит за нашим ужином?

Последняя фраза грянула громом. Не ожидали мои ученики столь резкого перехода от высоких материй к простым потребностям плоти. Наш заяц слегка подгорел. Но на это никто не обратил внимания.

Они все оказались достаточно гибкими, чтобы принять новую, неизвестную им доселе деталь мира. Во время ужина меня засыпали морем вопросов. Я отвечал, ничего не скрывая. Конечно, рано им знать слишком много, а с другой стороны – больше времени остается все обдумать, уложить в голове. Мне было легче, чем моему учителю. Нынче в языке венедов хватало слов для обозначения самых разнообразных процессов в теле человека. Медицина развивалась невообразимо быстро, не без влияния схимы.

Они повидали разное, путешествуя со мной. В том числе и многие мои способности. Для них не стало шоком то, что, ускорив метаболизм, я способен на глазах заращивать раны, что я чувствую все вибрации человеческого тела и голосом, войдя в резонанс, могу влиять на них. А также способен питаться чем угодно, заставляя свое тело выжимать из пищи нужные вещества, копить про запас, а потом, в случае нужды, расходовать. К примеру, то же быстрое исцеление ран способно истощить организм.

Мы разговаривали всю ночь. Разве передашь в двух словах то, что я постигал долгие десятилетия? Человеческое тело – совершеннейший инструмент, если овладеть им в полной мере. К примеру, Зануда и Бешеная уже ощутили на себе, как расширяются способности их мозга. А ведь это – побочный эффект самой первой стадии овладения искусством схимников. Многое было сказано.

А утром, так и не пожелав ложиться спать, мои новоиспеченные ученики буквально потребовали первого урока. Даже Малышка наконец-то заинтересовалась, и это радовало меня больше всего.

Краткий экскурс в историю

Я уже писал о Лихославе, сокрушившем множество держав древних и, без преувеличений, нанесшем им смертельный удар, от которого они уже не оправились. Но успех его не был бы столь ошеломляющим, если бы в то же время в нашу часть мира не вступили кочевые племена хунну.

Что погнало их через горы, ограничивавшие с юга владения древних? У хунну нет письменности, потому сейчас восстановить события тех дней сложно. Увы, единственная легенда о тех временах включала в себя слишком много упоминаний о богах, а потому нынче забыта. Я же вычитал ее в книге, составленной много веков назад одним путешественником. Эту книгу мой отец хранил в тайнике. О ней я узнал случайно. Впрочем, важно не это.

По преданию, ныне забытому среди хунну, бог морей пошел войной на богиню земли за то, что она предпочла его брата, бога неба. Довольно красочного описания взаимоотношений богов я приводить не стану. Оно мало чем отличается от ситуации, когда два брата влюбляются в одну и ту же девушку. Только обычно отвергнутый не мстит самой девушке, а разбирается с братом. Но, как видно, морю до неба не достать, а земля – вот она, рядом.

Все это я понял так, что в землях, где хунну жили раньше, начал подниматься уровень моря, затопляя степь. Рано или поздно племена были вынуждены предпринять опасный переход через горы, надежно отгородившие их от разбушевавшейся водной стихии. Раньше хунну воевали между собой, но вынуждены были отложить распри, чтобы спасти весь народ.

Должен сказать, что моряки из Золотого Моста пытались доплыть до прародины хунну. Они долго шли на юг вдоль гор, но потом берег сворачивал на восток. Те воды были полны небольших островов с бедной растительностью и полудикими обитателями, а также рифов и мелей. Златомостцы не рискнули идти дальше, опасаясь за свои суда. Косвенно это подтверждает древнюю легенду. Острова и рифы – все, что осталось от предгорий. Степь же полностью ушла под воду.

Впрочем, древним это было неизвестно. Просто однажды с гор посыпались всадники, кибитки, отощавшие стада. Хунну не умели штурмовать города. Зато были великолепными наездниками и стрелками. А поскольку, в отличие от венедов, с древними они раньше не сталкивались, языка их не знали и говорить не собирались. Что произошло с южными державами древних, неизвестно. Скорее всего, заняв степные просторы, летучие отряды всадников окружили города, опустошив окрестности и перекрыв подвоз продовольствия. Места те были спокойными, высокие горы служили лучшей защитой, и местные жители воевать не умели. Вероятно, изголодавшись, они вышли из-за стен, пытаясь прорваться хоть куда-нибудь, и пали под дождем стрел.

Несколько держав объединились против неведомого врага. Именно из-за того, что на юге кипели бои, на севере Лихослав столь легко захватил рудники и удержал их. Сложно сказать, кто победил в войне древних и хунну. Ясно одно: вытеснить кочевников или даже прижать их к горам не удалось. Однако объединенные силы древних – мощь, с которой нельзя не считаться. Думаю, у них было достаточно конницы, чтобы бороться с летучими отрядами хунну, а кочевники, потерявшие очень много людей при переходе через горы, не хотели давать решающей битвы.

Но опять же сейчас кроме своих маленьких косматых лошадок они разводят и статных скакунов. Предки этих коней наверняка были захвачены у древних. К тому же в горах наверняка имелись залежи железа. Про то твердо сказать никто не может, но когда венеды, уничтожив древних, столкнулись с хунну лицом к лицу, те уже были вооружены стальными саблями, а ханы и их дружины одеты в доспехи.

Племена бедуинов, называвших себя заведеями, были самыми цивилизованными из противников древних. По крайней мере, письменность своя у них тогда была. И древние записи говорят о том, что в песках уже тогда стоял город Кхсар Фэй ар-Румал. Правда, гарнизон его был что-то около пяти сотен. Через него древние торговали с бедуинами, покупая в основном пленных. Межплеменные войны не давали оскудеть ручейку невольников. Но когда власть древних пошатнулась, нашелся человек, объединивший против них племена пустыни. К городу вышла армия в несколько десятков тысяч воинов. Гарнизон сражался мужественно, но был уничтожен.

После этого заведеи хлынули из пустыни, захватили и разграбили несколько прилегающих к ней городов. Помогли им рабы, восставшие против своих хозяев. Они же в будущем составили основу войска эмира, став противовесом ненадежным и своевольным племенным ополчениям.

Таким образом, державы древних оказались вовлечены в войну на три фронта. Они сомкнулись спина к спине, отложив внутренние дрязги, но это уже не могло помочь. Молодые народы шли твердой поступью на смену одряхлевшим предшественникам.

Глава 5

Барчук

Человек – противоречивое существо. Во мне всегда вызывали непонятные чувства такие его черты, как гордость и гордыня. Казалось бы, почти одно и то же. Но между этими понятиями существует грань, и она весьма тонка. Как мне кажется, гордость стоит на чувстве собственного достоинства, а гордыня – на чувстве превосходства. В этом и есть основное отличие. Мне нравятся гордые люди. Они сторонятся многих предосудительных поступков, считая их недостойными себя. Однако некоторых гордость толкает на поистине самоубийственные дела. В основе многих героических легенд лежит человеческая гордость. Она заставляет вспыхнуть ярко, но иногда и догореть быстро. В то же время превосходство… спорный вопрос, но все мы кого-то в чем-то превосходим. Разве это повод кичиться? Гордыня выглядит не менее жалко, чем самоуничижение. Пустое бахвальство, а пусть даже и не пустое – плохая замена легендам о героях. Впрочем, в своей жизни довелось мне столкнуться как с проявлениями гордости, так и гордыни. Тонкость грани между ними я постиг на собственном опыте.

Слежку я заметил не сразу. Следили за мной осторожно. Это началось в Вилецком княжестве. Даже скорее не слежка, а просто повышенное внимание. Случайный человек рядом с таможенным чиновником, внимательно слушающий наш разговор, потом другой, в таверне, где мы остановились. Казалось бы, не связанные между собой вещи, но и в том и в другом ощущался тонкий налет военной выправки. Следом – новый погонщик в сопровождаемом нами караване, нанявшийся лишь на один переход. Он стал свидетелем того, как я умиротворил банду разбойников, просто поговорив с их вожаком. И исчез, не пожелав оставаться в караване.

Вильцы знали о схиме больше прочих. Я затруднялся предположить откуда. Несущественные детали всплывали потом. Кто-то интересовался мной, но делал это весьма тонко. Простой человек этого не заметил бы. Даже Малышка с ее чутьем на наблюдателей оставалась спокойной.

Вряд ли это другой схимник. Следившие не были отмечены весьма заметной для меня печатью ученичества. Возможно, то, как легко договаривался я с таможенниками об умеренных податях, все-таки привлекло ненужное внимание? Некоторые купцы шепотом и постоянно озираясь сообщили, что мною интересовались. Непонятные люди расспрашивали, представляясь приказчиками купцов. Говорили, хотят нанять. Мол, ожидается сложный поход.

Что и говорить, имя Искателя давно стало известным в купеческих кругах. Я решил некоторое время держаться подальше от Вилецкого княжества. Интерес со стороны власть имущих был мне неприятен, хоть и весьма закономерен. Вильцы, люди, помнящие о своем славном прошлом, наверняка мечтали о не менее славном будущем. Заполучить в союзники схимника, а тем более меня – это осчастливит любого князя. Понятно, кто же откажется от такого советника, который, просто поговорив с врагом, может превратить его в союзника? А мне вовсе не хотелось участвовать в честолюбивых планах какого-нибудь владетеля, как и привлекать еще большего внимания, пытаясь избавиться от его интереса.

На севере я все еще не решался появиться. Восточные торговые пути стали вотчиной кузена Караванщика, который меня очень не любил. На западе – сфера влияния Золотого Моста, а значит, схимника Механика. Оставался юг, хоть и там – недалеко до земель чубов, а значит – до моего брата Атамана. Но с ним бы я, в случае чего, договорился. Помню, в ученичестве мы неплохо ладили. С тем же Механиком отношения складывались гораздо хуже. Да и степь лучше лесов хотя бы потому, что вероятность внезапной засады на торговом пути меньше.

Как только я принял решение, снялись с места мы сразу, не ожидая попутного каравана. Было лето. С голоду не пропадем. Да и самостоятельное путешествие оставляло больше времени для тренировок. Зануда и Бешеная за прошедший год научились многому. К примеру, сейчас они уже осваивали умение помогать кровообращению мышцами. Пока это происходило без остановки сердца. Последнему я стану учить не раньше, чем начнется второй этап их жизни. Но даже так это умение могло пригодиться, если нужно долгое время сохранять неподвижность. Оно позволяло конечностям не затекать. И зимой легче переносить морозы, когда ты способен разогнать свою кровь до кончиков пальцев. А вот Малышка пока застряла на том, что остальные освоили давно, – на простом контроле мышц.

Вечером у Бешеной опять чуть не случилась вспышка ярости. К счастью, нынче она держала в узде свой темперамент гораздо лучше, и все же не удержалась от вопроса:

– К чему все это?! Сердце качает кровь по телу! Зачем помогать ему сокращениями мышц, для которых они, кстати, и не приспособлены?!

– Во-первых, это позволяет тебе лучше их контролировать, – терпеливо объяснил я. – А во-вторых, это – часть более сложного умения. К примеру, если мне пробьют сердце, я смогу просто остановить его, открыв все клапаны, и спокойно качать кровь мышцами. При этом, ускорив метаболизм, зарастить рану. Смертельный для прочих удар со временем будет вам не опасен.

– А зачем останавливать сердце? – включился в разговор Зануда.

– Потому что с каждым его ударом рана расширяется. Тебе нужно сохранять его в полном покое, для того чтобы ее залечить. А так как сердце пронзают обычно в бою, бой тебе при этом тоже надо продолжать, не сбавляя темпа. Потому это упражнение так важно. Ведь ваши мышцы кроме прогонки крови в такой ситуации вынуждены будут выполнять и другие действия.

– Чем больше ты рассказываешь, учитель, тем меньше это все укладывается у меня в голове, – призналась Бешеная. – Сложно, непонятно, невообразимо.

– Не бойся, – утешил я ее. – Когда мы перейдем к изучению этого приема с остановкой сердца, твой ум уже будет способен и не на такое. Мозг, как и мышцы, можно развивать, постоянно напрягая. А все эти упражнения… по сути, вы берете под контроль то, что мозг обычно контролирует без вашей воли. Этим вы развиваете и его тоже. Может, и есть другой способ, но я о нем не знаю. Потому даже Малышку, которая никогда – я в этом уверен – не возьмет в руки оружия, приходится тренировать наравне с вами.

– Я не понимаю. – Зануда присел прямо на землю у костра. – Учитель, ты всегда говоришь, что схимники не созданы для боя, что мы – не воины. Но посмотри на себя, вряд ли отыщется в этом мире воин опаснее. Ты способен залечивать любые раны. Даже меч в сердце тебя не остановит, даже не уменьшит твоих способностей. Каждый твой удар подобен удару тарана. Твое тело обладает чудовищной силой, невероятной ловкостью. Все, чему ты сейчас нас учишь, делает нас все смертоноснее в бою. И при всем этом ты говоришь, что мы не созданы для боя. Как же так?

– Хорошо, попытаюсь объяснить. – Я сел рядом с ним. – Приведу аналогию. В свое время я общался с Абдаллахом, книгу которого ты читал. Он поведал мне, что, когда излагает мысль на бумаге, она становится яснее даже ему самому. Для упорядочивания знаний, изложения их так, чтобы другие лекари тоже поняли, извлекли пользу из его книги, ему пришлось очень много писать. И писать быстро, пока мысль не улетела. Когда тренируют придворных писцов, им тоже приходится учиться писать очень быстро. Ведь владетель, которому они служат, не будет ждать, изрекая свою волю, пока писец все перенесет на бумагу. Если посмотреть со стороны, придворный писец и Абдаллах делали одно и то же, писали очень быстро. Но не скажешь же ты, что Абдаллах создан, чтобы быть придворным писцом? Да, когда он развивал и упорядочивал свои знания, в нем заодно развилась способность, которой позавидовал бы любой писец. Но не развитие ее было целью Абдаллаха. И если задуматься, умение быстро писать никак не связано с его призванием лекаря. Так же и вы. Ваша цель – познать себя, свое тело, в полной мере. Познать и научиться управлять. Через это вы познаете весь мир. Нет ни одного явления в человеческом обществе, которому не нашлось бы аналогии в нашем теле. Что с того, если в процессе этого познания вы разовьете способности воина, несравнимые с теми, которыми обладают простые люди? Целью ведь было не это.

– Я, кажется, понял, – задумчиво промолвил парень.

– А я – нет, – проворчала Бешеная. – И что с того, что цель была другая. Это не отменяет моей способности сломать руку взрослого мужчины двумя пальцами. В бою нам с Занудой нет равных.

– Потому что вы не встречались с полноценными учениками схимников, – тяжело вздохнул я. – Мне нечего добавить к сказанному. Рано или поздно ты сама все поймешь. А до тех пор… Что ж, нынче ты на жизнь зарабатываешь мечом. Но посмотри на Малышку. Вчера она выдала на скрипке такую мелодию, на которую обычный человек просто неспособен. Его пальцы не столь ловки и быстры. Это – благодаря все той же тренировке схимника. И Малышка может подумать, что мы на самом деле – виртуозные скрипачи.

Зануда рассмеялся, Бешеная нахмурилась, не понимая, шучу я над ней или говорю серьезно. Малышка осталась невозмутима. Уж она-то все поняла, в этом я был уверен.

– Хватит на сегодня упражнений. – Я хлопнул себя по коленям и встал. – Пора ужином заняться, а то уже стемнело.

– Ты же не голоден, – хитро прищурился Зануда. – И вообще можешь есть что угодно, хоть траву, а можешь и вообще неделю не есть, не чувствуя голода.

– Конечно, но никто не отменял удовольствия от вкусно приготовленной пищи, – ответил я в том же тоне.

Похлебка действительно оказалась вкусной. А учитывая, что эти дни шли мы без обеда, чтобы вернее оторваться от возможных преследователей, моим ученикам она вообще показалась княжьей пищей. Даже Малышка нахваливала. Она же, кстати, первой насытившись и облизав ложку, вдруг указала ею в темноту, туда, откуда мы пришли, и произнесла:

– Там, двое.

Я еще ничего не видел, но оказалось достаточно напрячь слух, чтобы различить звуки осторожных шагов.

– Один, – поправил я ее.

– Все верно, один идет к нам, второй повернул назад. Его теперь даже я не слышу.

– Понял, что их заметили. Ну что же, посмотрим, кого это мы так заинтересовали.

Бешеная придвинула ближе свой меч и набросила на него край одеяла, на котором сидела. Зануда щелкнул ножами, чуть выдвинув их из ножен и вогнав обратно.

– Спокойнее, – напомнил я. – Он один, так что держите оружие в ножнах.

– А если он сам захочет убить? – уточнила Бешеная.

– С вами я, не забыла? Будь он даже схимником, один на один нам друг с другом не сладить.

Эти слова напомнили моим ученикам, кто они теперь. Я прекрасно понимал их чувства. К могуществу привыкаешь вроде бы быстро, но, с другой стороны, какие-то подспудные страхи остаются. Человек, в одиночку направляющийся к костру четырех незнакомцев, да еще в такой глуши, весьма самоуверен и может быть опасен. Но если это – тот, кто следил за нами, значит, он должен представлять, с кем связался. В итоге – либо он не враждебен, либо слишком уверен в себе.

Он не пытался подкрадываться. Хотя мог бы. Вместо этого – вышел в круг света, ступая нарочито громко. Мол, вот он я, иду, не скрываясь. Костер осветил высокого парня в легкой антской кольчуге поверх вышитой рубахи и кожаного жилета, исполнявшего роль подкольчужника. Длинный зеленый плащ распахнут, не скрывет висящего на поясе меча. Стать воина сразу бросалась в глаза. А еще было в нем что-то от большой кошки. Какая-то повадка рыси. Лицо молодое, но уже отмеченное парой шрамов. Русые волосы, усы и коротенькая курчавая бородка цвета зрелой пшеницы. Глаза – серые и очень внимательные. Черты вроде бы мягкие, но сквозила в них еле заметная угловатость. Словно плотник резал из дерева лик, а потом шлифовал, шлифовал, да иногда рука дрогнет – и остается след, которого уже ничем не сгладишь. И ведь не заметит никто, ежели не приглядываться. А еще отметил я, что девкам такие обычно нравятся. В меру мужественные, но не массивные, как быки или медведи. С такими рядом спокойно и надежно.

– Здравствовать вам, почтенные путники, – отвесил он поясной поклон.

– И тебе, мил-человек, не хворать, – осторожно ответил за всех Зануда.

– А кто из вас Искатель-схимник будет?

– Кто будет, не знаю, а кто был да есть – тебе-то зачем? – Тон Зануды начал приобретать насмешливые нотки.

– Не больно ты на купца похож, – заметил я. – А другим я не интересен.

– Про то дозволь уж мне судить. – Он сбросил заплечную сумку.

Не из простых был наш гость незваный. Пояс широкий, добротный. Меч – без излишеств, но златомостскую ковку я узнал сразу. Да и в манере держать себя проскальзывала привычка повелевать. Да, именно так – не приказывать, а повелевать. Неторопливо он отстегнул клинок от пояса и достал из притороченной к суме скатки еще два одинаковых меча без ножен. Один вонзил в землю перед собой, второй взял на изготовку. Тело привычно приняло боевую стойку.

Мои ученики следили за всеми этими приготовлениями с искорками насмешки во взгляде. Малышка начала натренькивать на скрипке какую-то заупокойную мелодию.

– Не, мы мечей не покупаем, – произнес Зануда, еле сдерживая смех.

Гость видел: над ним уже откровенно насмехаются. Мне понравилась его реакция. Даже тени гнева не вспыхнуло. Словно был он выше всего этого. Все уже давно догадались, к чему идет дело. Но пока делали вид, что не понимают сути приготовлений.

– Я вызываю тебя на поединок, Искатель, – твердо произнес пришлый.

Это подействовало как спуск курка пистоля. Я заметил, как напряглись мышцы Зануды и Бешеной, готовые бросить тела в атаку. Все их намерения лежали передо мной, как на ладони. Я неплохо привил им мысль об ответственности перед обычными людьми. Оба даже не думали об оружии. Зануда собирался броситься в ноги, сбивая ночного гостя на землю. Бешеная – уложить его одним четким ударом в лицо. Что мог противопоставить простой человек тем, кто уже окунулся в учение схимы? Он не успел бы среагировать. Меч не помог бы. Я коротко взмахнул рукой, и мои ученики сразу расслабились.

– Ты сказал, что я – схимник. Так и есть. Наверно, ты слишком мало знаешь о нас. Уходи, человече. Поищи себе противника столь же благородных кровей, как ты сам. Я – низкого рождения. Негоже тебе со мной драться.

– Мне нужен поединок со схимником. Другого я не скоро найду.

Малышка рассмеялась:

– Оглядывался бы чаще – меньше пришлось бы ноги бить. Ищешь схимника за тремя морями, а что под носом у тебя, не ведаешь.

– Не твое то дело, княжна. – Гость отвесил поклон в ее сторону. – За поединком я пришел и получу его. А тебе лучше бы помолчать. Не ровен час – князь корчевский услышит, где дочь его блудная. Что тогда?

Вот теперь Бешеная потянулась за мечом. Вольно или невольно, а гость дал понять, что знает, кто на самом деле мои ученицы, и способен донести весть о них тем, кто так хочет ее услышать. Нельзя сказать, что это для нас опасно, но хлопот будет вдоволь.

– Хорошо, настырный вьюноша. – Я неторопливо встал. – Будет тебе поединок.

– Учитель, – вскинулся Зануда, – как можно?

– Думаю, как-нибудь переживу, – успокоил я его.

Взгляды всех троих перебегали с меня на торчащий в земле меч и обратно. Как же, оружие если и не запрещено схимнику, то очень нежелательно. Я хорошо привил им и эту мысль. Всегда наотрез отказывался взять клинок в руки, даже чтобы научить их чему-то новому. А такого хватало, поверьте. Ведь меня в свое время учил Атаман, и его я считаю первым клинком этого мира. Экспериментатор в те дни, как и я нынче, за оружие не брался.

Чуть меньше сорока лет прошло с тех пор, как моя ладонь в последний раз сжимала настоящее оружие. Правда, была то славная чубовская сабля. Прямой венедский меч непривычно лег в руку, словно незваный гость. Вес ненамного больший, зато другой баланс, другая, незнакомая техника боя.

Мой «противник» не спешил нападать, ждал, пока я испробую оружие, приноровлюсь к нему. Стало заметно его смущение. Наши мечи оказались абсолютно одинаковыми. Сразу видно, воин пытался создать равные условия боя, но ему тогда даже в голову не пришло, что мне может быть привычным совершенно другое оружие. А это навело на новую мысль: он сумел сейчас оценить мои движения и понять, что не так уж часто держал я в руках меч. Неплохие задатки.

– Не робей, – подбодрил я его. – Схимнику все равно, что за оружие у него в руках.

Он сделал первый выпад, осторожный, прощупывающий. Тоже разумно. Передо мной стоял мастер меча. Это даже мои ученики поняли. И при этом он не спешил лезть вперед, не стремился смять меня первой же атакой, полностью захватить инициативу. Он действительно знал о схимниках, понимал, что от них можно ждать чего угодно. Легкость, с которой я отразил нападение, не смутила воина. Конечно, уроки Атамана давали себя знать, и все же я никогда не стремился освоить приемы фехтования в полной мере. Он превосходил меня в выучке. Но что это значит в сравнении с тем, что я видел каждое его движение до того, как он его задумал. Я был быстрее и сильнее.

Воин потихоньку наращивал темп. Краем глаза я уловил восхищение во взглядах Бешеной и Зануды. Оба сравнивали приемы моего противника со своими навыками, и выводы оказались неутешительными. Даже дочь воеводы, ученица лучших наставников Корчевского княжества, понимала: в старые времена, до схимы, наш гость одолел бы ее очень быстро.

Чувство оружия в руке было непривычным. Меня с головой захлестнула вполне понятная робость. Схимникам ведь не рекомендуется брать оружия вообще. А ежели взяли, то обращать его против простых людей… Все это, конечно, не мешало мне следить за боем, вовремя пресекать атаки, становившиеся все острее и острее, при этом не слишком уж демонстрировать свои преимущества.

Даже на лицах учеников отразилось недоумение. Они-то ждали, что я, подобно легендарным витязям, повергну наглеца за три удара сердца. А видели – великолепное мастерство последнего и мою топорную защиту, успешную лишь по причине полного контроля над телом.

Меня сам бой интересовал мало. Еще меньше – его исход. Я изучал своего соперника. Умный, сообразительный – сразу видно, что не простой рубака. Ценное умение работать не только мечом, но и головой. Из знатных, это несомненно. Во-первых, налицо работа великолепных наставников, которые не станут тратить времени на простых воинов, во-вторых, антская кольчуга – вещь ценная и редкая. В венедских землях они встречаются еще реже, чем знаменитые мечи варваров. Ну а в-третьих, воина выдавала сама манера держаться. За его плечами стоял солидный боевой опыт. Это тоже бросалось в глаза сразу.

Для гостя не стали неожиданностью моя сила и скорость. Чего-то подобного он ожидал и противопоставил им безупречную технику. Но конечно же он и представить себе не мог пределов способностей схимника. Я дрался с ним даже не в четверть силы. Гораздо слабее. И все же, наложи схиму на его мастерство… Мне стало любопытно посмотреть на его поединок с Атаманом лет через двадцать ученичества. Это могло бы стать впечатляющим зрелищем. Ни Зануде, ни даже Бешеной подобного не достигнуть уже никогда. Они слишком погружены в схиму, чтобы постигать простые человеческие умения. Так же в свое время случилось и со мной.

Мой противник действовал все быстрее. Видно было, что он спланировал поединок от начала и до конца. Я не сопротивлялся воплощению в жизнь этого плана. Зачем? Ему нужна была победа, больше всего в этой жизни. И он ее честно заработал. Главное – не дать закрасться в его разум мысли о том, что я поддался.

Выжидал момент, а когда воин завернул особо сложную комбинацию, на пределе своих сил, просто дал мечу покинуть мою ладонь. Прием действительно был проведен безупречно. Даже Зануда лишился бы оружия. Я – нет, если бы пустил в ход хотя бы треть своей силы. Но стоило провести последнюю проверку.

Он отступил на шаг, все еще не веря в происшедшее. Ошеломленные лица моих учеников. Клинок, вонзившийся в землю и все еще дрожащий, словно рвущийся обратно в бой. Прости, изделие неизвестного мастера. Не повезло тебе с рукой. Я – схимник, и ты – не для меня.

– Зачем? – разочарованно спросил гость.

– Как? – изумленно выдохнула Бешеная.

Первой конечно же все поняла Малышка. А вторым, увы, победитель. Он вонзил свой клинок рядом с моим, опустился на одно колено.

– Прости мою самонадеянность, – тихо прошелестели его слова. – Глупо было надеяться на победу. Ты пожалел меня, но жалость – не то, что мне нужно. Лучше бы убил.

– Ты победил схимника, это видели трое моих учеников. – Я махнул рукой. – Это то, чего ты хотел. А теперь уходи.

– Это – не победа, – с горечью ответил он.

– Смешно было бы рассчитывать на другую. Я могу очень многое. Но повернуть время вспять не в моих силах. Да и, когда я схимником еще не был, ты смог бы меня одолеть, но вряд ли это тебя заинтересовало. Утешайся тем, что оказался достойным противником. И не мучай себя мыслью, какая сила вырвала меч из моих рук. Причиной этого стал ты. И довольно. Ты победил, и у тебя есть три свидетеля этого. Хочешь – вернемся в ближайший город и подтвердим это?

– Слежка, охота, – проворчал Зануда. – Я уже почти испугался, не знал, что и думать, а оказывается, барчук залетный самолюбие тешит. Схимника одолеть решил. Вильцы – они грамотные, про многое знают и про схиму слыхали. Прославишься. Чего тебе еще надо? Уже – герой на все княжество. Бреди прочь. Мы тут своими убогими делишками занимались, пока славный витязь не приперся.

– Как смеешь, холоп! – вскинулся наш незваный гость.

– Катился бы ты, пока добром отпускаем, – недружелюбно заметила Бешеная. – Я не учитель, меча ронять не стану.

– Умник, – подвела итог Малышка. – Схиму надумал клинком переломить. Славы захотелось, почета. Так иди со своей славой. А нам в твои игрушки играть недосуг.

И гость разом сник. Даже за меч хвататься раздумал. Но не страх остановил его. Начал понимать: все это для нас действительно детские игрушки. Можно ли винить малыша, едва научившегося ходить, но уже надумавшего победить на деревянных мечах княжьего воеводу? Малец, что с него возьмешь? Разумно ли воеводе будет бросить против него весь свой боевой опыт? Ведь даже отроки засмеют: седина в бороде, а маленьких обижает, нашел соперника. Лучше перевести все в шутку. А вот старшие дети, которые еще даже отроками не числятся, могут и по шее дать наглецу – мол, знай свое место.

– Меня не манит пустая слава, – глухо промолвил воин. – Возьми меня в ученики, Искатель.

– Зачем? – спросил я, хоть, признаюсь, порадовало его желание. Подходил он для схимы. – Будешь учиться, пока меня не превзойдешь?

– Нет, понять хочу, – ответил он.

– И сколько ты учиться думаешь? Год? Два? Я же вижу, ты не из простых людей. Кто идти за мной хочет, должен все, что имеет, бросить. А тебе есть что бросать. Стоит ли оно того?

– Буду рядом столько, сколько надобно, чтобы все понять.

– А если не один десяток лет понадобится?

– Значит, так тому и быть.

– У меня уже есть ученики. Трое. Этого более чем достаточно.

– Я не стану обузой. Ежели откажешь – следом пойду. – Он упрямо набычился, и я понял: этот – пойдет.

– А ну как велю ученикам прогнать тебя в три шеи?

– Воля твоя. А только лучше бы им ноги мне отрубить, иначе – все равно пойду. Я много слышал о том, что схимники – непобедимые воины. Да, сперва меня вела жажда славы. Но вот я здесь, и я не вижу перед собой воина. А вижу того, перед кем я как мышь перед горой. Я хочу понять.

– Хорошо, оставайся, – небрежно бросил я. – Бешеная, объясни ему, что к чему.

Я встал и демонстративно ушел. Кому-то, возможно, это покажется неправильным. Мои ученики уже выразили свое отношение к новичку четче некуда. Ясно, что оставлял я его буквально на растерзание. Но если учитель постоянно будет вмешиваться в отношения учеников, защищая «обиженных», ничего хорошего из этого не выйдет. Станет только хуже. Новый ученик должен сам наладить общение со старыми. Ведь в безлюдье, куда мы рано или поздно уйдем, ученикам так или иначе придется уживаться между собой. Лучше решить это сразу и отсеять неуживчивых.

– Присаживайся, – сказала Бешеная, едва я скрылся.

Как-то так получилось, что среди моих учеников заправляла она. Следила за всем, распределяла работу, да и деньгами заведовала. Получалось это весьма хорошо. Впрочем, иначе никто не стал бы ее слушаться.

– Уступи место, – приказным тоном новичок обратился к Зануде. Тот тяжело вздохнул и поднял не менее тяжелый взгляд.

– Это с чего же? – елейным тоном поинтересовался он.

– Оно мне больше нравится.

– Ну знаешь, мне тоже.

– Ты забываешься, холоп! Хватит того, что ты сидишь в присутствии благородного…

– Ну-ну, продолжай, я внимательно слушаю, – перебил его Зануда, хотя выражение лица его говорило об обратном.

– Учитель взял меня в ученики…

– Не поверишь, меня тоже. Но всегда это «но», куда же без него. Он принял тебя, не мы. Чуешь разницу? Вижу, нет. Тогда поясню. Ты пришел к НАШЕМУ костру. Если тебе не нравится отведенное место, разведи свой. Учитель сам решит, у чьего скоротать ночь.

– А если хочешь жить рядом с нами и дальше, – добавила Малышка, – забывай слова «смерд», «холоп» или, хуже того, «раб».

– Пока мы снисходительны к тебе, – подвела итог Бешеная. – Ты только что от людей и переполнен их предрассудками. Дальше будет хуже. Кем ты был в своем народе, вспомнишь, когда вернешься. А здесь ты ученик, один из четырех. То, что пока ничего не умеешь, не так важно. Важно, что перед учителем мы все равны, кто бы ни были наши предки. А потому начнем сначала. Присаживайся.

Воин сел и замер, словно каменная статуя. На лице его воцарилось невозмутимое выражение.

– Меня зовут Бешеная. Это – Зануда, а это – Малышка.

– Прозвища, – усмехнулся новый ученик. – Мое имя…

– Тебя мы будем звать Барчук, – перебил его Зануда.

Рука воина вновь дернулась к мечу, но замерла, когда он поймал взгляд Бешеной.

– Отвыкай от этой привычки, – посоветовал она. – Когда я только присоединилась к Искателю, тоже очень часто хваталась за клинок. Один раз даже обнажила. Зануда сразу же на живом примере показал мне, насколько это было неосмотрительно. Не стоит повторять моих ошибок. Запомни, на слова отвечают словами, а ударом – только на удар.

– У меня язык не так хорошо подвешен, – хмуро проворчал Барчук.

– Если кто-то не умеет владеть мечом, – тихо произнесла Малышка, – ты первый посоветуешь ему или учиться, или не ввязываться в драку. Здесь то же самое. Не умеешь достойно ответить – промолчи, за умного сойдешь.

– Становясь учениками, мы все отрекаемся от прежних имен, – продолжила Бешеная. – Это – символ того, что мы теперь другие люди, оставившие прошлое в прошлом. Имена нам дают те, кто рядом. Новые имена, те, которые отражают наши слабости. Я – Бешеная, потому что в бою не всегда могу сдержать свою ярость. Малышку так называют за то, что она умаляет свои способности, не осознает всей глубины. С Занудой – и так все ясно. А ты – Барчук, потому что в тебе осталось слишком много гордыни от прежней жизни. Я понимаю тебя, как никто. Потому и не дала второй раз обнажить меч. Поверь, урок оказался бы болезненным как для твоего тела, так и для самолюбия. От равного поединка с Занудой тебя отделяют годы и годы. Прими это и смирись. Иначе не сможешь полностью отдаться учению. Наши прозвища – это постоянное напоминание о том, над чем в себе надо работать, а не повод обижаться.

– Хорошо, я понял, – кивнул Барчук.

– В обыденной жизни будешь подчиняться мне.

– А учитель?

– Ну что учитель? – вновь вмешался в разговор Зануда. – Он, по-твоему, должен медяки считать, или за запасами крупы следить, или разбирать наши дрязги?

– Все верно, – подтвердила его слова Бешеная. – Учитель только учит. Вот и сейчас он ушел, давая нам самим разобраться, познакомиться, поговорить, узнать друг друга.

– А он не хочет меня узнать?

– Поверь, он о тебе уже знает больше, чем ты сам, – произнесла Малышка.

– Главной тебя назначил он? – спросил Барчук.

– Нет. Я лучше всего с этим справляюсь. Поэтому так получилось.

– А если я справлюсь еще лучше?

– Тогда мы признаем главным тебя.

– Поверь, это – не почетный титул, не должность, несущая с собой привилегии, – пояснила Малышка. – Это просто работа, которую нужно исполнять. Иногда – очень трудная работа.

– Знаю, – кивнул Барчук. – Мне доводилось командовать людьми.

– Вот и хорошо, – улыбнулась Бешеная. – Значит, не будешь мешать мне, раз понимаешь, насколько это сложно. У каждого из нас свои обязанности. Каждый должен работать. А кроме того, учить других тому, что знает и умеет лучше.

– Учить?

– А что тебя удивляет? Некоторые основы схимы я узнала от Зануды. Тебя поначалу тоже будет наставлять он. В свою очередь, ты – лучший фехтовальщик, которого я видела. Поделишься своими умениями. Все по уму. Мы должны помогать друг другу. Мы – братья и сестры. Если хватит решимости и терпения, станем четвертым поколением схимников.

– Это гораздо важнее даже княжеской крови, текущей в жилах, – промолвила Малышка. Имела в виду она, конечно, себя, но Барчук при этих словах вздрогнул.

– И что я обязан буду делать? – спросил он, чтобы скрыть замешательство.

– Мечом ты владеешь превосходно, – задумчиво произнесла Бешеная. – А топором?

– В совершенстве. – Барчук гордо вскинул голову.

– Вот и хорошо, значит, пока на тебе – заготовка дров…

Вот так и стало моих учеников четверо. Барчука раньше звали Велислав. Это немногое из того, что он о себе поведал. Рассказал бы и больше. От меня он ничего не собирался скрывать. Но больно уж жестко дали ему понять в первый же вечер остальные ученики, как им плевать на его прошлое. Хоть кое-что проскальзывало, и не заметить это было сложно.

Понятно, что такой великолепный фехтовальщик просто не мог не побороться за место охранника в первом же караване, который нас нанял. Но провернул он это гораздо мудрее, чем Бешеная в свое время. В поединках с наемниками он не показал и трети того, на что был способен. Последний же поединок, как показалось всем, не видевшим Барчука в бою со мной, он выиграл благодаря случайности. Таким образом, не самый последний боец отряда сохранил лицо. И Барчука охотно приняли.

Отношения между учениками – вещь своеобразная. К примеру, если обычно командовала Бешеная, то в случае стычки руководство брал на себя Зануда. Его опыт был бесценен. Многие капитаны даже позволяли ему командовать всем отрядом. И вдруг за какую-то пару месяцев Барчук вытеснил Зануду с этой роли. При этом со стороны даже капитанам казалось, что распоряжаются они сами, но при этом все получалось так, как хотел мой младший ученик.

Тот же Зануда лишь вздохнул с облегчением. А я сделал еще одну зарубку на память. Барчук проявлял великолепные черты для схимы. Повлиять на события, при этом вроде бы оставаясь в стороне, – умение нужное, говорящее о многом.

С Малышкой они стали интересной парой. Одна благодаря невероятному слуху и чутью способна замечать засады, второй, как оказалось, знал о засадах все. И если обмануть Малышку еще кому-то удавалось, то Барчук с первого взгляда выделял места, где могут засесть разбойники, сам отправлялся на разведку и проводил ее безупречно. С тех пор как он стал моим учеником, сопровождаемый нами караван в засаду не попадал ни разу.

В те времена я начал потихоньку смещаться на север. Пока мы избегали окрестностей Корчевского княжества. Но лесным тропам опять довелось вспомнить Искателя и его учеников. В этой местности Барчук очень быстро стал незаменимым.

Обучение его шло своим чередом, не быстро и не медленно. Барчук не обнаружил в себе такой хватки к схиме, как Зануда, но и подобно Малышке задних не пас, словом, мало чем отличался от меня самого на этом этапе. Их словесные перепалки с Занудой стали непременной частью любой вечерней трапезы. Но протекали теперь беззлобно. Парни изощрялись в остротах, и очень скоро Барчук научился давать достойный отпор острослову, не хватаясь за меч.

Несколько раз знакомые купцы спрашивали у меня – не муж ли это Малышки? Стоит признать, эти двое стали бы великолепной парой. Прекрасная скрипачка, подобная хрупкому цветку, и воин, образец настоящей мужской красоты, которая заставляет женщин задерживать дыхание, а мужчин – по-белому завидовать. Некоторые даже рассуждали, какие у них получились бы детишки, всем на загляденье.

Что ж, среди учеников иногда вспыхивают чувства друг к другу. В нашем, как говорил склонный к едкому сарказму Механик, выводке Экспериментатора тоже были две девушки. Одна без ума влюбилась в нашего брата Мечтателя. И он в нее, похоже, тоже. Тот же Механик отпускал шуточки о наследственной схиме. А иногда спрашивал: «Мама – схимник, папа – схимник, кто ж ребеночек?» На что Мятежник, тоже известный шутник, отвечал: «Значит, ребеночек – заморец».

Вот и выводок Искателя подобное не обошло. Но кто бы мог подумать, что избранницей писаного красавца станет Бешеная, девушка, откровенно сказать, красотой не блещущая, обладательница мужиковатой стати, способная многих наемников побороть на руках и всех без исключения уложить на лопатки. И здесь все оказалось не весьма гладко. Интересно было наблюдать за этим со стороны и пытаться вспомнить: неужели наше поколение тоже выглядело так забавно?

Дело в том, что сперва Барчук решил, что Бешеная – женщина Зануды. Действительно они позволяли себе в общении определенные вольности, но делали это скорее в шутку. Да и в холодные ночи теперь Бешеная предпочитала спать под одним одеялом с Занудой. Главным образом потому, что не могла с Малышкой. Свежи были воспоминания, которых обе девушки нынче стыдились. Я этого стыда не понимал, но, как уже говорил, люди склонны к крайностям.

По всей видимости, в прежней жизни Барчук был хорошим лазутчиком. Кстати, выследив меня, он это отлично подтвердил. И вот весь немалый опыт его оказался брошен на то, чтобы установить, что связывает эту парочку. Самое смешное, что при этом Барчук тщательно старался не переступить определенных рамок, а потому так ничего и не понял и однажды спросил у Зануды в лоб:

– Ты бабник знатный, Зануда. А с Бешеной вы тоже полюбовники?

– Я не гажу там, где живу, – ответил тот, а потом, подумав, добавил: – И тебе не советую. Характер у девки – ой, не мед. Сбежитесь, а потом она тебя доведет до белого каления. Она резкая, да и твою гордость ни одним аршином не измерить. И что дальше? С обычной – разбежались, и поминай как звали. А с этой, ежели твердо учиться надумал, тебе еще лет сорок бок о бок жить. Не вышло бы беды. Давай я тебя с собой в город какой-нибудь возьму. Там девки получше встречаются. А на тебя – так вообще как мотыльки на огонь слетятся.

– Спасибо, не надобно. – Барчук буквально расцвел. – Приспичит – сам схожу.

– Ну как знаешь. – Зануда пожал плечами и тут же забыл об этом разговоре, перепрыгнул на другое. – Кстати, тот прием, ну который ты вчера нам показывал. Прием-то знатный, спору нет, а только коли через премудрости схимы на него посмотреть, то получится вообще нечто невообразимое, смотри…

Все их метания лежали передо мной, словно открытая книга. Барчук, с одной стороны, так и не мог определиться, что ему позволено, а чего нет в отношении той, кого теперь называл сестрой. К женщинам он относился несколько иначе, чем Зануда. Конечно, среди знати хватало тех, кому зажимать служанок по углам – обычное дело. Но были среди них и другие, считающие, что женщина у мужчины должна быть одна и до гроба. Да, таких – капля в море, и сложно предположить подобный романтизм в опытном воине, повидавшем немало крови, жестокости, грязи, смотревшем в лицо смерти. Как он умудрился пронести подобный взгляд на отношения мужчин и женщин через все это – удивительно.

С другой стороны, Бешеная, уже привыкшая и смирившаяся с тем, что в ней не видят девушки, что она неспособна привлекать мужчин, столкнувшись с подобным, растерялась. Жизнь среди наемников оставляет мало детских иллюзий. Она еще поняла бы влечение, охватившее парня в расцвете сил, изголодавшегося по женской ласке.

– Чего ты ко мне прилип? – однажды напрямик спросила Бешеная. – Чего опекаешь?

– Ты – девушка, – пожал плечами Барчук.

– Это Малышка – девушка. А я – воин. Я – ученица схимника.

– Но все равно ты – девушка.

Барчук не делал попыток стать ее любовником и в то же время окружил девушку заботой, к которой она не привыкла. Растерянность вылилась в грубость, которую воин сносил с неизменным спокойствием и терпением. И постепенно сердце Бешеной начало оттаивать.

При этом со свойственной ему гордостью Барчук не делал попыток воспользоваться этим и как-то упрочить свое положение среди учеников. Всегда исполнял самую трудную работу с каменной невозмутимостью.

Однажды он подарил Бешеной цветы. Казалось бы, чего там? Нарвал охапку в поле, принес и положил к ногам. Но в тот вечер я впервые видел на глазах девушки слезы. Слезы радости. Зануда лишь с досадой махнул рукой. Все его советы пропали втуне. А теперь изменить что-то уже невозможно. Сердце воительницы оттаяло окончательно. И теперь уже она тянулась к Барчуку гораздо сильнее, чем он к ней.

И все же первым не выдержал парень. Он пришел ко мне вечером. Я, как всегда, наблюдал за учениками, держась за кругом света от костра. Не прятался. Опытный лазутчик обнаружил меня в два счета.

– Говори. – Я улыбнулся, когда он, как ему казалось, бесшумно подошел сзади.

– Ты опять услышал меня, – тяжело вздохнул он.

– Можешь ступать как угодно тихо. Но тебе пока не под силу заглушить биение своего сердца. Можешь затаить дыхание, но шелест крови, бегущей по твоим жилам, слышен каждому схимнику. Рассказывай, что гнетет тебя.

– Ты же знаешь.

Он довольно быстро понял, что каждого из них я вижу насквозь.

– Знаю, но лучше, если ты расскажешь. Не стоит привыкать к моему всезнанию. Я тоже человек и тоже могу ошибаться. Просто делаю это намного реже. Потому лучше не отказываться от обычного человеческого разговора.

– Я называю их сестрами, а Зануду братом, – пылко заговорил он, и выглядело это так, словно слова были продолжением того спора, который воин вел сам с собой. – Но к одной из них я испытываю не братские чувства. Это плохо?

– Это – так, как есть. – Я повернулся к нему.

Коротко подрезанные волосы всклокочены, в глазах – лихорадочный блеск, на лице – вселенская мука. Сжимает кулаки, хрустит суставами, словно не знает, куда деть руки. От обычной каменной маски спокойствия нет и следа. Впервые видел его таким.

– Никто не берет с вас обета безбрачия. Ваша жизнь – ваши ошибки и ваши победы. Решать тебе и ей. Просто уверен ли ты, что действительно хочешь быть с нею?

– Конечно!

– Сердцу не прикажешь, так, кажется, в народе говорят. Но вот ты с другой стороны посмотри. Неизвестно, захотите ли вы оба остаться со мной. Если ты уйдешь, а она останется, или наоборот, всяко случается. Может, вы будете вспоминать все с теплом и немного грустной улыбкой. Я больше о ней думаю. Ты станешь первым мужчиной в ее жизни, но можешь стать и последним. Она – не совсем обычная девушка. И за стальной броней бесстрашной воительницы кроется очень ранимое сердце.

– Учитель, я не собираюсь поиграть с ней и бросить. Я хочу, чтобы она стала моей женой.

– А это еще неразумнее. Подумай, ты – из знатного рода. В тебе течет чистая венедская кровь, без примеси древней. Я не удивлюсь, если кто-то из твоих предков принадлежал к Лихославичам. Она – простолюдинка. Древней крови в ней предостаточно. Знать не женится по любви.

– Ты противоречишь своему учению, – возразил он. – Будь я хоть прямым потомком Лихослава, приняв схиму, отрекся от прошлого. Сейчас я Барчук, сын Искателя.

– В том-то и дело, что окончательно ты станешь им, когда для тебя начнется второй этап жизни схимника. Не раньше. Завтра ты можешь передумать, вернуться. Ведь наверняка ты занимал не самое низкое место в Вилецком княжестве. Жена простой крови станет обузой, если она, конечно, за тобой последует.

– Я не передумаю. – Глаза его сверкнули в лунном свете поразительной решимостью. – И если она согласится стать моей первой женщиной, она же станет и последней.

Я догадывался, что Барчук до сих пор не был с женщинами. Многое говорило об этом. Но оставались сомнения. Идеалист. Весьма необычно для нашего мира. Впрочем, именно необычные и становятся схимниками.

А потом мы направились к Корчеву. Это был непростой шаг, но и неизбежный. У девушек все еще оставался страх перед этим городом, боязнь, что их все-таки выследят, схватят, поставят пред светлые очи князя. Каждый, перед тем как полностью принять схиму, должен посмотреть в глаза своему прошлому, встретиться с самым большим своим страхом.

В то время княжество отца Малышки переживало не лучшие времена. Дороги становились все опаснее, наемные охранники караванов требовали все большей платы за свои услуги, ведь риск умереть был немал. Не каждый купец мог позволить себе подобную роскошь. Были те, кто все-таки рисковал экономить на охране. Такие попадали в лапы разбойников очень быстро. У каждой банды хватало осведомителей в городах, которые за небольшую мзду выкладывали всю информацию о караване.

В Корчеве мы прожили месяц. Сперва Малышка боялась показываться на людях, но потом постепенно страх прошел. Она начала выступать. Сначала – в кабаках и харчевнях, потом – на городских площадях. Никто не узнавал в ней беглую княжну. Обычные люди слишком одинаковы в своих мыслях. Ну кто мог вообразить, что встретит дочь самого князя в подобном месте? Сложившиеся представления, стереотипы стали лучшей защитой, чем любая маскировка.

Когда к нам заявились посланцы князя, дабы пригласить на пир ставшую известной и популярной скрипачку, Малышка перепугалась не на шутку. И все же приняла посланцев. Все они знали ее раньше. Все они оказались столь же слепы, как и простой народ. Малышка вежливо, но твердо отказалась, сославшись на то, что музыка ее слишком проста для княжеских палат.

Все это время Бешеная крутилась возле дружинников, которые сопровождали посланцев. На всякий случай – вдруг княжну узнают и попытаются захватить силой. И хоть воительница изменилась гораздо меньше, чем ее подруга, она тоже осталась неузнанной.

В тот же день мы покинули Корчев. Все-таки отказ князю – штука серьезная. Впрочем, город угнетал даже Зануду, привычного к городской жизни. Упадок – только это слово и приходило в голову. Бедные горожане, обилие нищих и калек, роскошь знати и успешных купцов. Все это настолько контрастировало, бросалось в глаза. Поневоле вспомнились лесные братья, венеды, видящие идеалом общество антов. Возможно, в чем-то они и правы.

Мы не знали, куда направиться, но вечером ко мне подошел Барчук.

– Остался только я, – тихо произнес он.

– О чем ты? – спросил я.

– Посмотреть в глаза прошлому.

– Разве у тебя есть страхи, которые надо немедленно побороть?

– Не знаю, – растерянно произнес он. – Страхи ли это? Я много думал и не нашел ответа. Понимаю только, что должен вернуться. Я хочу, чтобы мой отец увидел Бешеную, соединил наши руки. Чтобы мы стали мужем и женой по обычаю.

– Что есть обычай? – ответил я. – Всего лишь привычка, переходящая из поколения в поколение. Если вы твердо решили стать супругами, обычай к этому ничего не прибавит. А если решение нетвердо, ничем не поможет.

– Я понимаю, что это – лишь условность, но все равно хочу. Да, знаю, принимая схиму, мы отрекаемся от своего прошлого. Но пусть наши имена прозвучат в последний раз, прежде чем забыться. Для меня это важно – чтобы ее никто ни в чем не мог упрекнуть. Чтобы она стала моей женой по закону, а не какой-то наложницей.

– Что ж, тебе решать, – пожал я плечами. – Одна дорога ничем не лучше другой. Мне все равно, куда держать путь.

И мы повернули к Лихову, городу, названному в честь легендарного Лихослава, к которому возводили свои родословные древа все князья венедов.

Мы шли на юг, а следом неотвратимо надвигалась зима. Но несмотря на это, на ночевки останавливались в чистом поле. Все были по горло сыты городами, людьми и всем, что связано с человеческими муравейниками. Мои ученики давно привыкли к суровым условиям, да и опытному воину, Барчуку, они не в новинку. После Бочага скрипка Малышки зазвучала новыми, веселыми мотивами, а Бешеная стала не такой раздражительной.

На границе с Вилецким княжеством до нас начали доходить первые слухи. На дорогах появились разъезды княжеских воинов. Не дружинники. Барчук определял полки, к которым принадлежали всадники, с первого взгляда. Это лишний раз утвердило всех в мысли, что раньше он служил в подобном полку. Что-то происходило в столице. Мы шли без дороги, стараясь не попадаться воинам на глаза. Но часто видели со стороны, как они осматривали группки путников, очень похожие на нашу. Иногда заставляли раздеваться донага, при этом держа наготове метательные копья-сулицы. А однажды на наших глазах пустили их в ход, убив чем-то не понравившегося путника и всех, кто шел с ним. В тот момент Барчук на них чуть не бросился. Бешеная удержала его. Если разъезды настроены так решительно, тем более не стоит с ними связываться.

– У вас всегда так? – тихо спросил Зануда.

– Никогда подобного не было, – ответил Барчук, скрипя зубами.

– Может, из княжьего терема не очень видно?

– Слушай, Зануда, еще раз скажешь про терем – зубы выбью, – буквально прорычал воин. – Я не из дружинников. И дороги здешние знаю потому, что истоптал их своими ногами не раз.

– Прости, – буркнул Зануда. Он видел, что обычно невозмутимого Барчука буквально трясет от гнева.

Мне все стало ясно, когда тела убитых стащили в одну кучу крючьями на длинных древках, забросали хворостом и подожгли, бросая факелы издалека.

– Эпидемия, – произнес я одно слово.

– Что? – Барчук не понял меня. Не знал этого слова.

– Зараза, мор, – пояснил я. – Разъезды ищут зараженных и убивают, чтобы те не разносили заразу. И сдается мне, направляемся мы к самому очагу.

Чем ближе к столице княжества, тем явственнее становились признаки. Разъезды теперь попадались на каждом шагу. В деревнях въезды были забаррикадированы телегами, поверх которых виднелись угрюмые бородатые лица мужиков, вооруженных вилами, топорами и дрекольем.

Барчук все больше хмурился. Все его поведение навело меня на мысль, что он – знатнее, чем мы думали. Воин действительно переживал за народ, который когда-то защищал, так, как может переживать только радетельный правитель. К тому времени, когда вдали показались белокаменные стены Лихова, Барчук весь извелся. Он мало спал, ночью мучили кошмары. Мешки под глазами старили его лет на десять. Одновременно со стенами мы заметили и оцепление. Залегли в овраге, наблюдая за десятком воинов.

– Может, не пойдем? – спросил Зануда. – Боязно мне.

– Там – вся моя родня, – жестко ответил Барчук. – Остальным идти необязательно. А я хочу выяснить, что с матерью и отцом.

– Мне-то уж точно туда дорога, – промолвил я. – Может, чем смогу помочь.

– Все пойдем, – отрезала Бешеная. – Искатель поборет любой мор. Без него – пропадем. Или разъезд какой на копья поднимет, или заразу подхватим.

Город был окружен. Небольшие отряды по десять воинов оцепили его плотным кольцом так, что и мышь не проскочит. На них были доспехи из толстой кожи, усиленные воронеными пластинами стали. Шлемы – тоже кожаные на металлической основе. Вооружение – меч, круглый щит и легкий самострел. Барчук долго рассматривал их, а потом на всякий случай уточнил у меня:

– Пластины на плечах видишь?

Широкая пластина была у каждого приклепана на наплечниках. Я присмотрелся. Гравировка в виде арбалета – единственный узор на всем доспехе.

– Вижу.

– Что изображено?

– Арбалет.

– Егеря, – сказал Барчук, поднимаясь во весь рост.

Он пошел вперед, чуть пригнувшись. Мы все давно успели изучить эту его манеру. Так он шел на Зануду после очередного поражения, собранный, сосредоточенный, опасный. Я не стал его останавливать. Да, на первый взгляд безумие – пытаться прорваться в Лихов силой. Тем более что егеря, скорее всего, не давали зараженным выбраться из города. Вряд ли станут они задерживать безумцев, рискнувших отправиться туда, где свирепствовал мор. Да и уговорить их, если заупрямятся, – дело плевое. Но хоть и шел Барчук как в бой, глаза его не горели боевым задором. Скорее, что-то другое мелькало в них. Озорство. А поскольку в последние дни взгляд его переполняли только боль да звериная тоска, я не стал ему мешать. И Бешеную удержал от этого.

Егеря услышали его шаг слишком поздно. Оно и понятно. Обернулись, когда Барчук уже ринулся вперед. Дистанция сократилась слишком быстро. Самострелы тут же стали бесполезны, а двое ратников растянулись на земле, припорошенной первым снегом. Сверкнули выхваченные мечи, но к тому времени легли еще трое. Оставшиеся на ногах обступили Барчука. Острия клинков уперлись в него. И вдруг егеря опустили оружие.

– Зело паршиво. – Барчук сплюнул. – Половина погибла. А я один был. А ежели бы двое?

– Воевода, не вели казнить, – улыбнулся егерь, у которого гравировка на наплечной пластине сверкала медью, – видимо, старшой, командир десятка. Крепкий, поджарый воин, в светлой бороде и волосах которого обильная седина была почти незаметна, а морщины и шрамы исчертили лицо такой густой сеткой, что первое от второго уже и не отличишь. Он ухватил узловатыми пальцами Барчука за плечи и прижался к его груди.

– Велел бы, Первуша, да не воевода я вам более.

– Да как же так? – всплеснул руками старшой. – Весь полк извелся! Сотник Храбр даже супротив приказа соглядатаев разослал по всем окрестным городам да весям. Батюшка твой сказал – мол, сгинул, не ищите, нового воеводу дам вам, а мы все одно не успокоились.

– Воевода, значится, – пробормотал Зануда.

– А что сотник Злоба?

– В порубе нынче сидит. И не сотник он вовсе, а старшой, как и я.

– Что ж стряслось?

– Батюшке твоему перечить посмел. Так прямо и сказал: «Доколе тела воеводиного не узрю, другому не покорюсь». Ох, осерчал батюшка твой. Потом всем полком челом бить ему ходили, дабы не казнил горячего да неразумного. Насилу отстояли. Плетей Злобе всыпали, конечно, серебряные самострелы с плеч сорвали, добро, что жив остался. Да еще в поруб его бросили, дабы остыл. Месяца два уже. То-то радости будет. Злоба – он более всего по тебе убивался.

– А тебя здесь любят, – задумчиво промолвила Малышка.

– Воеводу-то Велислава? – хмыкнул разговорчивый старшой. – Да за него все наши егеря и еще два слободских полка головы сложить готовы! Эх, девица-краса, тугая коса! Воевода наш – всем воеводам воевода. А батюшка его…

Егерь вдруг осекся и посмотрел на Барчука так, словно только вспомнил, зачем они здесь, под стенами города, стоят. Разом помрачнел старшой. Нахмурились остальные. Всю радость с лиц как ветром сдуло.

– Прости, воевода, неразумного. Батюшка-то твой…

– Что стряслось?! – теперь пришел черед Барчука хватать старого знакомца за плечи и трясти его, как грушу.

– Дык с княжьего терема зараза и пошла. А как весь кремль охватила, батюшка твой велел запереть ворота. А тех, кто испужался да сбежать вздумал, сам порубил. Князь-то к тому времени преставился уже. А батюшка твой крикнул: «Гой-еси, дружинники славные! Вилецкий люд поил нас, кормил, в дорогие шелка одевал! Кому же, как не нам, от мора черного уберечь их. Расплатимся, вои!»

Старшой смахнул набежавшую слезу. Остальные опускали глаза, не рискуя встречаться взглядом со своим бывшим воеводой, только что узнавшим, что теперь он – сирота.

– Славный витязь был твой батюшка. И воевода справный. Не все дружинники за ним пошли. Эх, гниль, на княжьих пирах задами лавки полируют! Я бы с такими языка брать не пошел. А только были и среди них добрые вои. Батюшка твой – сам знаешь как горазд мечом махать. Только ты и мог одолеть его. А тут взял два меча и встал в воротах, аки скала. Знатная сеча была. Ох, знатная! Сам не видел, люди сказывают, что как понял твой батюшка, что не сдержит всех, кто смерти убоялся и вырваться в город возжелал, – велел верным своим кремль запалить. И запалили с четырех сторон. Знатно полыхало, ан зря вышло. То ли сбежал кто из челяди княжьей, то ли еще как зараза пробралась в город.

– А матушка? – сцепив зубы, спросил Барчук.

– Все, кто в кремле оставался, погорели, – развел руками старшой.

Привычен был мой ученик не выдавать чувств перед простыми ратниками. Не дал воли горю, лишь зубами скрипнул.

– Ты, воевода, в город никак собрался, так нечего тебе там искать, – промолвил Первуша. – Вертайся к нам в полк. Заждались тебя. А времена для княжества Вилецкого нынче смутные наступают. Все слободские полки сами по себе под копье встали. Соседи аки волки скалятся на землицу нашу. Того и гляди кинутся. Нет нынче князя-батюшки. Некому супостату отпор дать. А только не переломить им вилецких ратей. Воеводы добрые нужны.

– Вам действительно лучше не ходить со мной, – подтвердил я. – Не знаю, хватит ли моих сил с этой заразой совладать.

– Хватит, – убежденно заявила Малышка. – Ты, учитель, сам говорил, что ищешь себя, свое место в мире, применение своим умениям. Когда-нибудь и мы будем искать его. А может быть, схимники копят знания, чтобы вот так вставать между простыми людьми и тем, против чего эти люди бессильны? За других решать не могу, но я не останусь.

– Ну а я что, зря столько болтался по миру с тобой? – возмутился Зануда. – Нет уж, учитель, так просто от меня не отделаешься. А вот Бешеной и Барчуку лучше не ходить.

– С каких это пор ты за меня решаешь?! – закричал на него бывший воевода. – Все пойдем!

Бешеная лишь молча склонила голову, подтверждая, что согласна с ним. Зануда же не обратил внимания на тон. Сам сирота, он прекрасно понимал, каково это – узнать, что твои родители погибли.

– Пропустишь нас, Первуша? – спросил Барчук.

– Эх, рад бы не пущать, воевода, а только захочешь пройти – разве же станем мы тебе помехой. И все же подумай, не ходил бы…

– Я слово дал. А ежели бы и не дал, надо так, Первуша. Коли сгину, не поминайте лихом. Бывай здоров, старшой. Остальным передай… – Голос его сорвался, но Барчук взял себя в руки и закончил твердо: – Передай, не вернусь я. Нового воеводу пусть слушаются.

Город встретил нас открытыми воротами. Кому их запирать? Пустые улицы, угрюмые дома, редкие телеги трупожогов. В воздухе – стойкий смрад горелой плоти. Дымы многочисленных костров. Сложно сказать, пытались ли лекари бороться с заразой. Если и пытались, то безнадежно проигрывали. Давно не являлась черная смерть в венедские земли. Не было от нее лекарства. Мы стояли в воротах. Я все не решался сделать шаг в зараженный город. Оглянулся на своих учеников. Бледные лица, в глазах – страх. Вот оно, дело, достойное схимника. Это – не таможенных чиновников уговаривать. Но не чувствовал я привычной уверенности.

Огромная крыса перебежала дорогу и юркнула куда-то в подворотню. Где-то завыла собака, дополняя картину запустения. Скрипели, мотаясь на ветру, ставни покинутого дома. Куда делись хозяева? Успели сбежать от надвигающейся напасти или померли, и тела их выволокли крючьями, бросили на телеги и отвезли к кострам, на которых сжигали умерших от болезни? А если сбежали, то не напоролись на разъезд? Велики глаза у людского страха. Ретивые ратники могли заколоть любого, в ком заподозрили бы следы болезни. И кто осудит их? Достаточно одного человека пропустить, чтобы мор расползся по всем городам и весям. Тогда его уже ничем не сдержишь.

– Холодно, – тихо произнесла Малышка.

Барчук снял подбитый мехом плащ и набросил ей на плечи. До сих пор он не проронил ни слова. Держался воевода. Привык, что как бы ни скребли на сердце кошки, а подчиненные видеть того не должны.

– Может, вернетесь? – спросил я в последний раз.

– Обговорили это уже, Искатель, – ответила за всех Бешеная. – Мы с тобой. Хоть толку от нас немного, а все же не гони. Сам говорил, наша жизнь – наши ошибки. Только не ошибка это.

– Тогда пошли.

Среди явно заброшенных домов один выделялся. Ставни плотно закрыты, дверь заперта, а к ней прибит кусок красной тряпки. Видимо, так метили дома, в которых уже была зараза. Я постучал. Никто не ответил. Может, хозяева умерли, а может, не имели сил даже произнести слово.

– Посторонись, учитель, – произнес Барчук, доставая топор, которым обычно рубил дрова.

Два раза стукнул обухом по двери, прислушиваясь к звуку, а потом, высоко размахнувшись, всадил топор между двумя досками. Хрустнуло. Дверь распахнулась. Нашим глазам предстал перерубленный деревянный засов.

– Любой егерь знает, – пояснил Барчук, – как дверь такую открыть.

Затхлый воздух ударил в нос. Вонь мочи, испражнений, потных тел, приправленная специфическим запахом болезни. Сперва в темноте ничего не было видно. Потом начали проступать детали обстановки. В доме было холодно, печь давно не топили. На лавке лежал крепкий мужик. Глаза его были закрыты, грудь судорожно вздымалась. То и дело его сотрясали приступы кашля. На губах пузырилась кровавая пена. Я вошел первым. Осмотрелся. Кровать. На ней – две женщины. Тоже еще живы. Я подошел к печи, заглянул на нее. Детишки. Четыре холодных трупика. На лицах застыла мука. И вдруг в самом темном углу сверкнули два глаза.

– Прочь, прочь, – старческий голос. – Смерть здесь, мор здесь, ступайте прочь, пока живы!

Сгорбленная старуха выползла на свет. По голосу казалось, что она сильно пьяна. Язык заплетался. Мне не надо было прикасаться к ее телу, чтобы ощутить, какой у старухи жар. Но главное – на шее я заметил гнойные бубоны. В полутьме они казались черными и, наверно, такими же были и на свету. До сих пор мне не приходилось сталкиваться с подобным, да и слышал крайне мало. Давно не являлась в венедские княжества жуткая гостья – бубонная чума.

– Беги, сынок, – прошамкала старуха. – Спасайся.

«Сынок». Я горько усмехнулся. Бабка явно младше меня. Простолюдины стареют рано. Жизнь, полная тяжелого труда и постоянных забот о пропитании, никого не делала моложе.

– Спокойно, матушка, – промолвил я. И голос мой завибрировал, входя в унисон с ее мозгом, успокаивая, усыпляя.

Слишком сильное влияние. Но по-другому нельзя. Если я хочу кого-нибудь спасти, действовать надо быстро. Некогда слушать возражения старухи, ее советы бежать и спасаться. Ее тело обмякло. Я подхватил, не дал упасть, уложил на стол, стоявший посреди единственной комнаты. Глубоко вздохнул и раздавил один из бубонов. Черный гной хлынул наружу. Я прикоснулся к нему указательным пальцем, слизнул каплю, повисшую на кончике. Малышка при этом отвернулась, не в силах вытерпеть зрелище. Остальные смотрели не отводя глаз, хоть и побледнели еще сильнее. Я, не обращая внимания на них, присел возле стены и закрыл глаза.

Зараза проникла в меня. Я чувствовал ее, но ничего не предпринимал. Просто ждал, и в моем разуме, отточенном схимой, начало медленно рождаться понимание. Болезнь атаковала мое тело, быстро и безжалостно. А я изучал ее. Сам изгнать заразу я мог в любой момент. Нужно не это. Я должен был понять, как повлиять на чужое тело, чтобы заставить его исцелиться. Непростая задача.

Солнце уже перевалило далеко за полдень, когда наконец во мне само по себе возникло понимание. На человеческом теле есть множество точек, влияя на которые с ним можно делать все, что угодно. Немного об этом знают лекари бедуинов, немного – степняки. Мы, схимники, умели это в совершенстве.

Я подошел к мужчине. Вонь давно не мытого тела ощущалась здесь еще сильнее. Он болел уже не один день. Что ж, посмотрим, что можно сделать. Я сорвал с него лохмотья, в которые превратилась рубаха. Чумные бубоны покрывали тело слишком густо. Кое-какие из них лопнули. Вытекающий гной не смущал меня. Я начал нащупывать нужные точки на его теле, медленно, осторожно. Болезнь проникла слишком глубоко. Надо было подстегнуть ослабленный ею и голодом организм. Можно ли твердо сказать, что такое усилие окажется ему по плечу? Я не знал. Желание жить, пусть даже подсознательное, творит чудеса.

Чувствовал отклик на свои действия. Тело боролось. И я продолжал воздействия. Тем временем мои ученики тоже не сидели без дела. Они натаскали воды, растопили печь, открыли ставни, впуская свежий воздух. Из найденных продуктов приготовили похлебку. Пусть, когда больные придут в себя, она давно остынет. Борьба с заразой отнимала у тела много сил. Их надо будет подкрепить хоть какой-нибудь пищей.

Наконец я закончил. Бешеная тут же поднесла мне лохань с водой. Руки у меня были грязными по локоть. Девушка с ужасом смотрела на покрывавший их гной из раздавленных бубонов.

– Рано, – сказал я. – Еще трое остались, а времени терять нельзя. Потом займемся вами.

– Что? – Бешеная отпрянула и чуть не выронила лохань. – Мы тоже больны?

– А как ты хотела? Полдня провести в зачумленном доме и остаться здоровой?

Я направился к кровати. Женщины еще были живы. Хорошо. Теперь уверенность, что я их вытащу, окрепла. Сам принцип лечения уже стал яснее, потому следующие пациенты отняли меньше времени. Бабкой я занялся последней. К тому времени солнце село.

Потом помыл руки и велел ученикам раздеваться. Даже если кому из них повезло и зараза каким-то чудом не прицепилась, все равно подстегнуть их организмы – нелишне. Тем более что тело, научившееся противостоять этой болезни, второй раз подхватить ее не сможет. Не знаю, как те, кто справился с ней сам, а вот вылеченные мною – точно исцелились навсегда.

При свете лучины я наскоро перекусил. Не знал еще тогда, что это – последняя моя трапеза в чумном городе.

– Почему ты первым вылечил мужчину? – спросила Малышка.

– Кормилец, защитник, – пояснил я двумя словами.

– Сейчас на улицах полно мародеров, – произнес Зануда. – Женщины, даже если выздоровеют, сами пропадут. Могут убить, могут снасильничать, даже просто поиздеваться могут. А мужчина и защитит, и пищу найдет. С ним у всей семьи больше шансов выжить.

Мы потушили лучину, но ставни оставили открытыми. Выжившие жильцы этого дома плавно перешли от горячечного бреда к простому здоровому сну. Жар спал. И даже лица их выглядели уже не так болезненно. Мы напоили их, хоть в себя они еще не пришли. Большего сделать просто не могли. Передо мной лежал весь зараженный город. Я просто не мог позволить себе выхаживать каждого отдельного больного.

Многое мне довелось повидать в жизни. Но до сих пор вздрагиваю, вспоминая зачумленный Лихов. Не буду писать об этом подробно. Ничего хорошего нет в тех воспоминаниях. Я не лечил людей, я боролся с мором. Кто-то спросит – в чем разница? Подстегнув тела больных, принудив их побороть заразу, я спешил дальше. Никогда до того я не поступал подобным образом. Обычно я в буквальном смысле слова ставил пациента на ноги и покидал его лишь тогда, когда он был в силах о себе позаботиться.

Больные вели себя по-разному. В первом доме я буквально выдернул хозяев с порога смерти. Если бы не мое вмешательство, они не дожили бы до вечера. Потому и были они относительно спокойны. Другие же метались в бреду, харкали кровью. Попадались такие, в чьи тела только проникла зараза. Эти исцелялись сравнительно легко, за них я не волновался. Они в силах и о себе позаботиться, и о тех, кого я вытащил почти из могилы.

Несколько раз нам встречались шайки мародеров. Но, завидев мечи, кольчугу Барчука и кожаные доспехи Зануды с Бешеной, считали за лучшее убраться. Жалкие остатки городской стражи пытались сдерживать волну хаоса, охватившую погибающий город. Я проникся уважением к этим людям, которые исполняли свой долг до последнего, пока болезнь не подкашивала их. Помогал им в первую очередь, и скоро у северо-западных ворот, которые носили характерное имя Корчевских, сформировался анклав порядка.

Выжившие стражники прищучили мародеров, исцеленные мною люди начали помогать своим соседям. Поверив в то, что им теперь ничто не грозит, они с радостью принимали больных и вели ко мне. На третий день я двинулся в глубь Лихова. За все это время не заснул и на миг, не съел и крошки пищи. Зато теперь каждый зараженный занимал у меня очень мало времени. Я отточил свои умения до бритвенной остроты. Мои ученики спали урывками. Они тоже делали все, что могли. Зануда даже порывался лечить. Он легко запомнил те точки, на которые я воздействовал, и посчитал, что теперь может все сам. Пришлось объяснить ему, что при подобных болезнях нужно не только давить на правильные места на теле человека, но и чувствовать отклик организма, на что он пока неспособен. Бешеная взяла на себя руководство добровольными помощниками, которые заботились о больных, пока те не вставали на ноги. Барчук же возглавил остатки городской стражи и добровольных ополченцев, организовал их в отряды, вооружил, расправился с любителями поживиться на чужой беде, распределил патрули.

На пятый день мы наткнулись на баррикаду. Несколько кварталов вовремя отгородились от остального города, не пуская чужаков. На какое-то время это позволило спастись от мора. В нас полетели стрелы и копья. Горожане были не склонны к разговору, но на шее одного из защитников я заметил приметный бубон. Все-таки оружие и баррикады оказались бессильны против болезни. Ее разносчиками были крысы, а их баррикадами не сдержишь. Вернее, даже не сами крысы, а их блохи. Сопровождавшие нас городские стражники и ополченцы вознамерились было проложить дорогу топорами. Я запретил им делать это. На штурм пошли те, кто принял схиму, во главе со мной. Я не хотел гибели людей, обезумевших от страха.

В этой части города проработал еще два дня. Больных здесь оказалось несравненно меньше. А чтобы развить в здоровом теле способность сопротивляться заразе, хватало нажатий на три точки. Потом мы пошли дальше, сопровождаемые не только вооруженными мужчинами, но и женщинами, готовыми ухаживать за больными.

На десятый день я понял, что сражаюсь с чумой не один. В Лихове были другие схимники. К тому времени мор пошел на убыль. Не знаю, сколько жизней спасли наши усилия. Не одну тысячу, это точно. За нашей спиной жизнь города входила в нормальную колею.

Наконец мы вышли к пепелищу, которое осталось от кремля. Центр города, здесь когда-то находился княжий терем, казармы дружинников, множество хозяйственных построек. А нынче остался лишь черный пепел. Лиховский кремль был рубленным из дерева. Наверно, дуб разгорался неохотно. Отцу моего ученика долго пришлось сдерживать обезумевших жителей кремля, дабы те не разнесли заразу по городу, пока жаркое пламя не поглотило всех.

Барчук сел прямо в пепел, набрал полные горсти, пересыпал из ладони в ладонь. Хлопоты последних дней не давали ему вспомнить о собственных потерях, но сейчас на пепелище сидел не воевода вилецких егерей, не ученик схимника, а простой юноша, потерявший всех родных и близких. Слезы катились по его щекам. Потрескавшиеся губы шептали слова прощания. Бешеная подошла к нему сзади, обняла за плечи. Барчук обернулся, прижался к ее груди и разрыдался.

Тяжелое зрелище. Мы ведь до сих пор не знали, кто был его отец, что заставило воеводу одного из четырех вилецких полков бросить все и отправиться на поиски схимника. А теперь никто не решился бы пуститься в расспросы.

И вдруг наше одиночество было нарушено. Десятка два людей в черных вощеных плащах, которые, по общему мнению, могли сохранить от заразы. Но под плащами виднелось оружие, знакомые кожаные доспехи, а один раз сверкнула наплечная пластина с изображением арбалета. Вилецкие егеря быстро оцепили место. Один из них двинулся прямиком к Барчуку. Он скинул капюшон, распахнул плащ словно для того, чтобы его узнали. Антская кольчуга, наплечные пластины такой же формы, как у остальных, только с золотой гравировкой. Я заметил, как они с Барчуком похожи. Наверно, одного возраста. Тот же рост, та же стать, цвет и разрез глаз, даже повадка одинаковая. Только черты лица незнакомца тоньше, да подбородок больше выдается вперед.

Барчук встал ему навстречу, отстраняя Бешеную за спину. Наверно, это и был новый воевода вилецких егерей. Некоторое время они в упор смотрели друг на друга. Егерь отвел взгляд первым.

– Здрав будь, Велислав, – произнес он.

– И тебе здравствовать, Часлав.

– Явился за своим наследием?

– Наследие мое обратилось в пепел. Как ты можешь о таком думать? Наш отец погиб! По нем еще тризну не справили, а ты уже скалишься на меня.

– Отец умер князем.

– Лучше бы он жил княжьим братом. Ты последний в роду остался? Так забирай княжество. Мне оно не нужно.

– По-другому раньше ты пел, брат. Еще бы, нынче княжество в смуте. Соседи скалятся, аки волки, каждый хочет кусок урвать. Такое княжество тебе не нужно?

– Твои права на наследство неоспоримы. Ты – законный сын, я – нет.

– Конечно, ведь моя мать не была рабыней.

– Моя тоже! – вспыхнул Барчук. – Она была заложницей! Она – внучка князя. Пусть ее княжество присоединено к Вилецкому, по знатности рода моя мать не уступит твоей. И отец любил ее!

– О, любил ее, любил тебя, все тебя любят! Посмотри на этих. – Часлав нервно махнул рукой в сторону егерей. – Увязались за мной, боялись, что мы с тобой убьем друг друга. Думаешь, за меня они испугались? За тебя! Для них ты остался воеводой, а я так и не стал! Хоть ты бросил их, ушел. Тебе мало было любви отца. Ты хотел славы, славы, которая позволит тебе отодвинуть в сторону законных сыновей, наших братьев, меня! Младший ублюдок, позднее дитя, возжелавший стать первым! Ты нашел своего схимника?

– Нашел. – Вперед выступила Бешеная. В глазах ее разгоралось знакомое мне пламя ярости. – И сумел выбить у него меч. Ты не побоялся пройти сквозь зачумленный город, чтобы сказать это?

– Ты зря проделал этот путь. – Барчук встал рядом со своей возлюбленной. – А теперь иди прочь. Хватит оскорблять память моей матери и нашего отца. Я больше не стою на твоем пути. Я – ученик схимника.

Вот так открылся нам краешек истории Барчука. Часлав ушел, забрав с собой егерей. Те оглядывались. Все еще надеялись, что воевода передумает. Но я-то знал: Барчук уже принял решение.

Потом он расскажет нам все. Дед его – двоюродный брат того самого Прибыслава Вилецкого, которого подняли на копья собственные дружинники, верный сподвижник Императора, стал князем, когда уже было ясно, что Император не вернется и Империи не удержать. Старший его сын оказался бесплоден, но младший, Братислав, стал вернейшим соратником брата и опорой его правления. Всем было ясно, что именно он наследует княжеский стол. Для укрепления власти в жены ему выбрали девицу из самого влиятельного боярского рода. Словом, все как везде. Жена родила ему пятерых сыновей и трех дочек, так что наследников хватало. Жену Братислав не любил. Какая там любовь, когда впервые увидел ее на свадьбе. Старший их сын уже был сотником в полку тяжелой пехоты, которой так славились вильцы, когда Братислав встретил юную наследницу одного из поверженных княжеских родов.

Ее держали даже не заложницей, ведь родовых земель лишился еще ее дед. Просто как-никак она тоже была из Лихославичей. Не выгонять же прочь. Так и жила при княжьем дворе непонятно кем. Поздняя любовь Братислава оказалась подобной жаркому пламени. Прославленный воевода мог не опасаться людской молвы. Он признал незаконного сына, нарек его Велиславом. А через месяц разрешилась от бремени его жена, родив шестого мальчика, которого и назвали Чаславом.

Детство их прошло в вечном соперничестве. Велислав, незаконный, но любимый, и Часлав – один из шести братьев, если разобраться, лишний, нежданный ребенок. Как во все это умудрился влипнуть их отец, кто знает. Что злословить о мертвых?

Велислав удался в отца. Некоторые ветераны видели в нем молодого Братислава. В четырнадцать лет он стал старшим в егерском полку, набранном в основном из земляков его матери. Через год уже командовал сотней. Егеря никогда не сидели на месте. Тяжелая вилецкая пехота – это для больших боев. А пограничные стычки – удел егерей. Они же были лазутчиками и много кем еще. В восемнадцать лет воеводе егерского полка уже, казалось, не к чему будет стремиться. Но он хотел большего. Понимал, что никогда не сядет на княжий стол, – это как раз Велислава не печалило. Он хотел стать княжеским первым воеводой. Кто бы из братьев ни правил после отца, Велислав хотел быть его мечом, грозой его врагов.

Воеводу назначают не по знатности рода, а по уму. У Велислава хватало и ума, и опыта, его любили простые ратники, уважали другие воеводы. Юношеские мечты развеял отец. Возможно, хотел он как лучше. Открыть глаза сыну, пока не поздно. Правда состояла в том, что в старших своих сыновьях он сумел воспитать любовь к братьям. Они держались вместе с детства. Вместе давали отпор обидчикам в детских играх, вместе учились владеть оружием, вместе вошли в княжескую дружину. Для них было уже почти свершившимся фактом то, что когда-нибудь один из пятерых станет князем, а один – воеводой. Остальным трем достанется дружина, пехота и конница. В планах их если и отводилось место младшим братьям, то точно не выше воеводы егерского полка, который всегда считался вспомогательным.

Вот тогда и возникла у Велислава идея найти и победить схимника. Обладателя подобной славы просто не посмеют отвергнуть. Для начала он разослал своих лазутчиков по всем окрестным княжествам. Но цель этого знал лишь его отец. Так начался его путь ко мне, в конце которого воеводы Велислава не стало, зато появился ученик схимника Барчук. Кто бы мог подумать, что егерей отдадут его брату-сопернику. Благодаря этому Часлава не оказалось в кремле, когда туда пришел мор. Так он остался последним представителем княжеского рода.

Эта история многое объяснила. Например, его отношения с Бешеной. Не хотел незаконнорожденный сын Братислава, чтобы на его детях лежало клеймо ублюдков. Но сейчас ни о каком свадебном обряде и речи быть не могло.

Больные теперь приходили ко мне сами, или их приносили. Я занял один из заброшенных домов, ученики привели его в порядок, местные жители доставляли им еду. Эпидемия – слово из языка древних. В Лихове она шла на убыль. Но все равно работы хватало. В воздухе уже не носился запах горелой плоти. И печаль о тысячах погибших отошла, уступив место радости выживших, в мыслях похоронивших себя, но спасшихся.

Благодарные люди приходили к моему дому. Они хотели видеть меня, запомнить, рассказать детям. Вряд ли мое лицо осталось в чьей-то памяти. Как я и говорил, городскими стражниками командовал Барчук, простых людей организовывала Бешеная. Мне же оставались больные, а жар и бред – не лучшее состояние для того, чтобы запомнить лицо.

Но я чувствовал кое-что. Толпу объединял единый порыв. Выйди я сейчас к ним – меня тут же объявят спасителем города и новым князем. И вдруг от мысли этой у меня закружилась голова. Пусть не я, пусть Барчук. Егеря подтвердят, что он – сын Братислава, который тоже пусть несколько дней, но княжил после смерти брата. Его поддержит войско. Новый князь, а в советниках у него – схимник, спаситель Лихова. Пусть в одном этом княжестве, но я смогу установить свои порядки. Ни один мздоимец не сможет обмануть меня. Продажные чиновники строем пойдут в темницу. Соседи оставят в покое границы. Кто сможет устоять перед моими уговорами? Княжество схимы. Сильное и справедливое. Мечта. Нет, я не мечтатель. Такое имя носил один из моих братьев. А значит, пришло время уходить. Пока искушение не стало слишком сильным. Не мой это путь. И княжество справедливости очень быстро обернется своей противоположностью.

А вечером, когда поток больных иссяк, ко мне явился необычный гость. Он вошел в хижину, освещаемую тремя лучинами, и бывшие здесь у меня на подхвате Зануда с Малышкой сразу попятились. Да и мне стало как-то неуютно. Чуть-чуть сгорбленный, на плечах – длинный зеленый плащ, который скрывал очертания его тела. Он сбросил капюшон. Седые волосы рассыпались по плечам. Их поддерживал простой плетеный кожаный шнурок. Глубоко посаженные глаза смотрели оценивающе. Костистый нос, острый подбородок, впалые щеки. Внешность битого жизнью человека. Но я-то знал, как она обманчива. Ведь передо мною стоял схимник. Я и сам, достаточно легко управляя лицевыми мышцами, способен изменить свой облик.

– Поздорову тебе, кузен, – сказал он, присаживаясь напротив, скрипучим голосом. – Не ждал?

– Отчего же, – хмыкнул я. – И тебе здравствовать, хоть наше с тобой здоровье – в наших руках.

– Верно подмечено.

– Зачем показаться решил?

– Да вот давно с нашими не виделся. Меня Отшельником зовут. Я сын Охотника.

– А я Искатель, ученик Экспериментатора. Или сын, если тебе так больше по нраву.

– Слышал о тебе от брата, Караванщика. Зол он на тебя, и зол весьма.

– То – его проблемы, – осторожно ответил я. – Дорогу ему специально не переходил. Ну а коли в чем я лучше, так пусть над собой работает.

– Да не волнуйся, Искатель. – Он рассмеялся. – Проблемы моего брата – не мои проблемы. Я из лесу вышел и в лес уйду.

– Что-то не больно лесная у тебя манера говорить.

– А ты чего ждал? Могу и по-крестьянски аль по-простолюдински: ой, ты гой-еси, свет, Искатель, да Искатель сын Экспериментаторович.

– Это скорее говор сказителей. – Мы рассмеялись оба.

– Твои? – кивнул он на Зануду с Малышкой.

– Мои, если сами так решат.

– Хорошо выучил. Меня сразу признали.

– А твои где?

– Нет, – погрустнел он. – И не будет.

– А что так?

– Больно стар.

– Нам ли про старость говорить? Захочешь – и седину выведешь, и…

– Не понимаешь, Искатель, – перебил он меня. – Я схиму в сорок семь принял. Сам-то научился, а других учить не тянет. Резок я и вспыльчив. С учениками терпение надобно. Разозлят – боюсь, прибью ненароком.

И тут я понял, что испугало моих учеников и взволновало меня.

– Ты убивал, – произнес я.

Он лишь опустил глаза.

– Так заметно? А я не верил, что это остается на всем облике, словно печать. А вот Караванщик не разглядел. Теперь ясно, почему ты его обскакал. Ну что смотришь, Искатель?! – вдруг вспылил он. – Осуждаешь? Да я сам себя осуждаю. Не так что-то у Охотника со мной пошло. Потому и подался я в отшельники.

– А выполз из норы зачем? – В голосе моем звучал лед. Я увидел, как Зануда передвинул на поясе ножи, так чтобы легко можно было выхватить. И только теперь заметил, что и Отшельник был при широком антском мече.

– Искупления искал. Спокойствия искал. А может, искал тех, кто прибьет. Как про чуму услышал, сразу сюда поспешил… Я знаю обычай. И все же пришел к тебе.

– Думаешь, я должен казнить тебя?

– Таков обычай.

– Иди в свои леса, Отшельник, – устало произнес я. – Не знаю, искупил ты свой поступок или нет. Пусть твои братья тебя судят. Встречу кого из учеников Охотника – передам. Попросят помощи – помогу, а сам тебя убивать не намерен.

– Жалеешь?

– Не тебя. Учеников своих. Не хочу, чтобы они со схимником бились, а сам не справлюсь. Ты же знаешь, как и ты со мной. А потому иди своим путем. Это дело твоих братьев, нашего поколения.

– Не думал, что так выйдет, – тихо промолвил Отшельник.

– Меч оставь лучше.

– Нет, Искатель. Его анты подарили, когда схимника во мне признали.

– Как знаешь. Анты – народ мудрый. Не всем их подарки впрок идут.

– Разберусь как-нибудь. Я что еще сказать хотел. Город нынче – голыми руками бери. Захочешь стать князем – я на пути твоем не встану.

Надо же, не одному мне в голову приходили подобные мысли.

– А сам почто не хочешь?

– Поздно для меня. Чему я научу их? А ты, Искатель, подумай. Может, для того мы и нужны, чтобы вести простых людей. Открыто, а не исподволь. Нести им понимание схимы.

– Нам бы себя сперва понять. Как вышло, что ты убил?

– Незачем тебе то знать. – Он встал. – Прямых дорог тебе, Искатель.

– А тебе мудрости, Отшельник. Может быть, для тебя еще не все потеряно, если ты понимаешь, что поступил неправильно, и пытаешься делать выводы. Возможно, когда-нибудь ты простишь себя.

– Жесток был Охотник, – произнес он уже у двери. – Ты знаешь, что это он убил своего брата Псеглавца? Возможно, часть его сейчас во мне.

– Все мы несем в себе часть своего учителя. Главное – не забывать, кто мы сами.

На том мы и расстались. А ближе к полуночи вернулся Барчук. Столицу заваливало снегом. Сугробы лежали уже выше колен. Мой ученик отряхнул снег с плаща, сбросил его, повесил перед печкой сушиться, сел на лавку, хмуро посмотрел на меня и сказал:

– Уходить надобно, учитель. Останемся еще на день – вообще не уйдем.

– Почто так? – спросил Зануда.

– Люди неспокойны. Мужики собираются в толпы, шумят. Городская стража с ними. Я сам немного в толпе побродил, просто посмотреть по старой егерской памяти, чем народ дышит. Знаете, под конец почувствовал, что и сам увлекаюсь.

– Да что такое? Объясни ты толком, – попросила Малышка.

– Они поняли, что Искатель – схимник. Да это любой бы понял. На княжение его хотят поставить. Знаете, вилецкие егеря – не просто легкая пехота, мы – лазутчики. А я долго воеводой был. Научился понимать, от кого чего ждать. Ежели дойдет до оружия и против этих людей бросят регулярные полки… Словом, не позавидую я княжьим ратникам. Выучка и оружие – это еще не все. Горожане настолько уверены в своей правоте, что пойдут с голым брюхом на копья. Они сомнут любую рать. И боюсь, завтра я уже стану думать так же, как они.

– Схимник спас их от чумы, – произнесла Бешеная. – Теперь они решили, что схимник должен править ими, спасти от прочих бед.

Под утро, до того как встало солнце, мы ушли. Горожане крепко спали. Мы легко миновали все патрули. Конечно, в городе еще оставались больные, но хребет мору мы уже переломили. Разъезды вокруг города и на дорогах княжества тоже не стали проблемой. Для всех мы исчезли. Правда, у меня возникло подозрение, что я и Отшельник – не единственные схимники в Лихове. Но тогда я отмахнулся от него.

Казалось бы, путешествуя по княжествам, общаясь с купцами, я должен знать все последние новости. Другое дело, что они меня не очень интересовали. Князья всегда воевали, интриговали, заключали союзы, которые потом благополучно распадались. Ничего нового. Вот почему вести о происходящем в Вилецком княжестве дошли до меня лишь следующим летом. И были они странными.

Новый правитель провозгласил себя Императором. Да, именно так, Императором с большой буквы. Он не уточнял, является ли тем самым, первым Императором, давая народу додумать, досочинить. Но тут же всплыли старые слухи, что Император бессмертен и вернется, когда для венедов наступят тяжелые времена. А что творилось сейчас? Разбойники на дорогах, многочисленные банды в городах, уйма князей и бояр, мало чем отличающихся от этих самых разбойников. Чем не тяжелые времена? И чума как последняя капля. Чудесное избавление от нее стараниями схимников. После этого любой достаточно наглый человек, присвоивший эту заслугу, сможет провозгласить себя Императором (а тот самый или нет – додумывайте сами).

Но имелся еще один тонкий момент. Если вилецкий князь может претендовать только на одно княжество, то Император, провозглашая себя таковым, тем самым заявляет права на все владения бывшей Империи. Конечно, ответный удар должен быть страшен. Соседи объединятся… вернее, объединились бы. Мобилизация на границе слободских полков и боевая готовность регулярных пришлись как нельзя кстати. На следующий день после того, как в Вилецком княжестве объявился Император, его полки перешли границу. Удар был одновременно нанесен по всем направлениям. Подобного никто не ждал от княжества, ослабленного чумой. Это было глупо, нелепо, противоречило всем правилам стратегии. Может, потому и сработало. К лету территория Империи увеличилась втрое.

Князья смеялись: Император был лишь один. Новая Империя развалится сама от восстаний и ударов соседей. Но создавалось такое впечатление, что Император действительно возвращался в свои старые владения. Оказалось, многие слушают дедовские рассказы, мечтая об объединении венедов. То какой-нибудь полк, то несколько бояр со своими дружинами переходили на сторону Императора. То какой-нибудь город открывал ворота без боя.

В Империи начал устанавливаться жестокий порядок. Наказания в ней было лишь два: посягнувшему на чужое имущество рубили правую руку, посягнувшего на чужую жизнь просто вешали на ближайшем дереве. Наверно, это стало самым сильным ходом Императора. Егерские полки очищали дороги и города от грабителей, чем тут же привлекли сердца купцов к вилецкому правителю. А купцы – это деньги, информация, это – города, в которых они имели немалое влияние.

История повторялась. Соскучившиеся по сильной руке и порядку венеды отвернулись от своих князей в пользу нового объединителя. Самые умные князья, как и в прошлый раз, поспешили присоединиться. Самые гордые продолжали сопротивляться. От них отворачивались простолюдины, дезертировали ратники, даже дружина не всегда оставалась верна. Правда, одумалась знать. Для нее новая Империя оказалась отнюдь не сказкой. Император не смотрел на древность рода, его волновали лишь способности человека. Кроме того, бояр лишили права набирать собственную дружину. Объединитель венедов опирался на простолюдинов: купцов, ремесленников, крестьян.

Помню, на втором году, когда вокруг Империи кипели основные бои и решалось, жить ей или оказаться разорванной на части соседями, я спросил Барчука:

– Может, все-таки вернешься домой? Великие дела творятся. Когда-то ты мечтал об этом. Думаю, сейчас не так уж сложно человеку твоего рода и твоих способностей занять место воеводы.

– Нет, учитель, – ответил он. – Решение давно принято. Если Часлав провозгласил себя Императором, а я не знаю, кто, кроме него, мог это сделать, – удачи ему. Я больше не воевода. Я – схимник Барчук.

Вот, пожалуй, и все… Хотя нет, был еще один случай, стоящий упоминания. Произошел он, когда Барчук был у меня в учениках уже четыре года, а Империя захватила почти все венедские земли и лениво добивала сопротивляющихся князей, которых легко было пересчитать по пальцам одной руки.

К тому времени дороги стали спокойными, и для отрядов наемников, раньше процветавших, настали трудные времена. Купцы снижали плату охране. Оно и понятно: ведь теперь в каждой лощине им не мерещилась засада. Серьезные отряды не соглашались работать за цену простых грузчиков. Кто-то подался в имперские полки. Опытных бойцов туда брали охотно и жалованье платили достойное. Некоторые ушли в разбойники. Помню, в те времена полгода на дорогах кипела настоящая малая война. Хорошо сколоченный отряд наемников, вооруженных не хуже регулярных войск, прошедший через множество стычек, мог поспорить с имперскими егерями. И спорили. Правда, недолго. Империя нашла силы и способы вырезать их под корень без жалости и снисхождения.

Те, кто продолжал промышлять «охраной», не годились и в подметки старым добрым наемникам. И оружие поплоше, и выучки никакой, да и опыта, честно сказать, тоже. Теперь им доставалась роль грузчиков, подсобных работников, и уж крайне редко доводилось браться за топоры. Мечи этим горе-воякам были не по карману.

Нас тоже стали нанимать гораздо реже. В основном – для походов за пределы венедских земель, куда еще не дотянулась стальная рука Императора. Купцы – невиданное дело – согласны были платить все подати. Потому что видели, на что идут их деньги. Имперских ратников, следивших за безопасностью дорог, теперь называли не иначе как «наши заступнички».

А дело было зимой. Санный обоз шел на юг, к чубам. Нужен хозяину был в основном я, а вернее, мои знания зимних путей. Капитаном охраны взяли наемника по имени Заяц. Это не прозвище. Родители так нарекли, когда увидели, что детище их родилось с заячьей губой. Но характер капитана очень соответствовал имени. Моих учеников уже два года как нанимали отдельно от остальной охраны. Купцы понимали, что без них я никуда не пойду, а отдавать столь прославленных людей под начало капитану, вчера только лапти снявшему, – это оскорбление. Впрочем, ворчали они скорее для приличия. Барыши под имперской десницей росли день ото дня, так что четверо моих учеников никого бы не разорили.

К тому времени в бою, случись что, все подчинялись командам Барчука. И сам он уже был не тот, что раньше. Все мои ученики освоили первоосновы, которые я смог им дать на этом этапе обучения. Конечно, Зануда все еще считался лучшим из них, и, наверно, таким он и останется, по крайней мере, пока не придет пора постигать другие грани схимы. Нет, предела никто из них не достиг. Усиленные ежедневные тренировки продолжались. Я, к примеру, был уверен, что у того же Атамана наверняка имеются ученики, способные справиться с Занудой, хоть и нелегко им это дастся.

Заяц старался лишний раз с нами даже не заговаривать. Конечно, ведь Зануда, Бешеная и даже Барчук пользовались уважением, когда сам он еще не помышлял о стезе наемного охранника. Купец лишь один раз прибег к моим услугам, да и то в переговорах с партнером. Границ внутри венедских земель не осталось, а значит, исчезла нужда в многочисленных таможенных податях: мы шли по землям Империи.

Я был задумчив. Не так давно появились первые признаки того, что чуть больше года спустя приведет меня в Золотой Мост. Подданные Империи становились слишком одинаковыми. Говорить с ними было не о чем. Любой разговор сползал либо на обыденные темы, либо на то, как всем нам хорошо жить под легкой рукой Империи. Полузабытое слово «патриотизм», пришедшее к нам из языка древних, вновь всплыло. Стало для всех знаменем. Император прав во всем. Он ведет венедов к процветанию. Быть несогласным с Императором – непатриотично.

Не могу сказать, что расширение этих идей шло гладко. Тот же Бочаг, как и при первой Империи, отметился восстанием, которое, по слухам, подавлено было жестоко, что, по мнению большинства имперцев, вполне справедливо. Кто я, чтобы судить? И все же иногда мне казалось, что стоило поддаться искушению, сесть на Вилецкий стол хотя бы для недопущения Бочажской резни.

Как я уже говорил, старые князья больше не могли быть соперниками Императору. Начали накаляться отношения с чубами и Золотым Мостом. Имперцы вроде бы не пытались давить на них силой. Больно опасно это. Чубы оставались лучшим войском нашего мира, ну а Золотой Мост был выгодно расположен, хорошо укреплен и обладал наилучшим огнестрельным оружием, тем более что эти две силы продолжали оставаться союзниками. Империя с каждым годом все больше и больше взвинчивала цены на железо для златомостцев, при этом завела песню: мол, вы и мы – венеды, мы братья, зачем враждовать? Надо объединяться. Ибо никто не знает, чего ждать из Заморья. На севере анты, на юге – кочевые орды. Чубы противостоят им одни, но все венеды готовы помочь. На востоке – заведеи. И кто знает, когда надоест им жить в своих бесплодных песках. Кругом враги.

Да, так все громче кричали имперцы. Никто не удосужился спросить чубов – нужна ли им помощь ценой объединения с Империей? Поможем – и все тут. А златомостские купцы возмущались: что же это за братство такое, что железо уже в десять раз подорожало? А оружие по большим ценам покупать не хотите. На что же нам тогда жить? На это им резонно, по меркам тех же имперцев, отвечали, что братство – братством, а железо – железом. И оружие будете продавать. Куда денетесь? Куете-то его больше, чем нужно и Заморью, и чубам, вместе взятым. Излишки лучше продать в ту же Империю. Всяко выгодней, чем выбросить. Логической нестыковки во всех этих рассуждениях не видел никто из подданных Империи. Это тоже считалось непатриотично. Золотомостцы не спешили пугаться внешних угроз. Заморье они знали. Половина их армии состояла из наемников-заморцев. Кстати, в Империи сейчас вошло в моду другое их обозначение – «заморыши». Про жителей Золотого Моста говорили, что те сами продались заморышам, потому и не хотят объединяться с братьями. Потому и стоит их душить если не имперской ратью, так полновесным золотым.

Но дальше подобных мер дело не шло. Чубами правил схимник Атаман, Золотой Мост надежно держал под контролем схимник Механик. Бедуины находились под защитой Палача. В том, что имперскую идеологию мог внедрить за столь короткий срок только схимник, я не сомневался. Значит, за Императором стоит схима. И значит, войны не будет. В этом я был уверен. Схимнику хватит ума не трогать другого схимника, тем более оседлого, а не такого бродягу, как я. Потому что он давно оброс учениками, приобрел влияние на все, что происходит в его вотчине. Взять Золотой Мост – это не Бочаг в крови утопить. Воевать с Атаманом, лучшим из существующих полководцев, – нужен огромный перевес в силе.

Вот такие мысли бродили у меня в голове. Уже тогда я подумывал рвануть в Золотой Мост. Поговорить с Механиком – что он обо всем думает? Во времена ученичества Механик был самым нелюдимым из нас. Его не интересовали боевые приемы Атамана, которые остальные перенимали с воодушевлением. Он постоянно чертил на песке какие-то схемы, формулы, ругаясь себе под нос. И тот, кто мешал ему в этом занятии «идиотскими вопросами», рисковал нарваться на саркастичную тираду о «венедских варварах, только и умеющих дубасить друг друга мечами по пустым головам, созданным лишь для ношения шлема».

Чувствовал, чувствовал я свою вину за происходящее. Ведь, искоренив чуму, ушел из Лихова, слова никому не сказал. Словно сам расчистил путь любому схимнику, вознамерившемуся осчастливить всех венедов скопом. Кто из братьев или кузенов встал за спиной марионетки-Императора? И могу ли я решать за венедов, как им жить? Ну скину Императора. Ведь с его узурпированным правом на абсолютную правоту может уйти и все хорошее, что он принес. Вновь расплодятся разбойники, вновь начнут драть с народа три шкуры удельные князьки – потомки легендарного Лихослава. Стоит ли этого возможность иметь свое мнение? Ведь мнением детей не накормишь.

Падал легкий снег. Он шел со вчерашнего полудня не переставая. Вокруг лежало белое поле, ровное, как стол. Ни деревца, ни холмика. Хотя нет, вдали виднелся одинокий могучий дуб, невесть как выросший посреди степи. Обоз протаптывал дорогу наново, потому двигались мы не быстро. Может, снег убаюкал меня, и я начал подремывать на ходу. А может быть, тяжелые мысли виной тому, что слишком глубоко ушел в себя. Да к тому же о разбойниках в этих краях давно позабыли. Чего волноваться? Потому не сразу понял я, что произошло.

Мы поравнялись с дубом, когда три снежных облачка взвихрились слева. Сверкнули метательные топоры, и кони, тянувшие первые сани, рухнули как подкошенные.

– Засада! – закричал кто-то.

Всего три человека? Охранники тут же развернулись в ту сторону. Недружный залп из легких самострелов и охотничьих луков хлестнул по наглецам. Но несмотря на неопытность охраны, нападавшие должны были умереть. Должны. Но не умерли. Тела с невероятной ловкостью ушли с линии стрельбы. Сверкнули шесть мечей, разрубая в полете стрелы тех, кто успел сместить прицел следом за целью.

– В атаку! – закричал Заяц и упал. Горло его пробила длинная белооперенная стрела.

– Сзади! – крикнула Малышка.

Я успел толкнуть ее в снег. Другой рукой взял прямо из воздуха предназначенную мне стрелу. Трое оказались лишь отвлекающим маневром. Под деревом притаились еще пятеро. Белые маскировочные плащи, знакомые длинные луки. Неужели лесные братья? Далеко забрались они от своих земель. Но то, как быстро редели ряды охраны, не оставило сомнений – это не простые разбойники.

– Бешеная, за мной, Зануда, тыл! – рявкнул Барчук.

Нам с Малышкой досталось лишь по одной стреле. Конечно, мы ведь безоружны, никто не видел в нас опасности. Даже били не на поражение – целились в ноги. Зануда опрометью ринулся к дубу, отбивая стрелы своим небольшим щитом. Я поймал еще две стрелы. Четверо лучников выкашивали охрану, но пятый постарался разобраться со странным безоружным человеком, проявившим неожиданную прыть. Более двух десятков тел уже пятнали снег кровью. Остальные, оставив мысли о сопротивлении, спрятались за санями. Лучники на один залп оставили в покое Зануду и меня, уложив пятерых погонщиков и внеся еще большую панику в сердца охранников. А потом Зануда оказался рядом с ними. Лесные братья отбросили луки, выхватывая знакомые мне антские мечи.

Да, засада оказалась подготовлена великолепно. Не будь с обозом нас, восемь нападавших уже расправились бы со всеми, не потеряв никого из своих. Однако против троих, в ком я сразу опознал принявших схиму, встала точно такая же схима. Барчук довольно ловко увел за собой среднего, сознательно ввязываясь в бой сразу с двумя противниками. На ближайшего ко мне налетела Бешеная. Скрестились клинки. Девушка смяла противника, но не смогла сразу дожать. Тот выдержал ее натиск и контратаковал. Напавшие на обоз чужие ученики рубились с мечами в двух руках. Это давало им определенное преимущество. Воительница сражалась со своим противником на равных. А вот Барчук пустил в ход все умение, чтобы выжить. Его небольшой круглый щит явно не был предназначен для парирования ударов принявших схиму. Лопались металлические полосы оковки, летели щепки от деревянной основы.

– Не вытягиваю! – крикнул бывший воевода, смещаясь так, чтобы прикрыться одним противником от другого.

– Держись! – ответил ему Зануда.

Первому из моих учеников повезло больше, чем двум другим. Лесные братья – опытные рубаки, но все же простые люди. Они поняли, кто против них, быстро, но не сразу. К тому времени дубинка Зануды уже уложила двоих на снег. Остальные продержались ненамного дольше. Подхватив выроненный кем-то из лесных братьев клинок, Зануда бросился на помощь остальным.

– Бешеная, лови! – крикнул он, пробегая мимо девушки.

Та, не отвлекаясь от боя, поймала брошенный меч. Зануда ринулся на одного из противников Барчука, пригнувшись за щитом. Глубокие сугробы не сковывали его передвижения. Снег за спиной взвивался плотным облаком и медленно оседал. Чужой ученик успел повернуться к моему вовремя, оставив в покое Барчука, державшегося из последних сил. Он нанес низкий удар, пытаясь подрубить Зануде ноги. Последний подпрыгнул так, как может только принявший схиму, буквально провернулся в воздухе вокруг меча, ударив дубинкой под колено. Противник не удержался на ногах, упал, откатился и тут же вскочил. Но теперь он припадал на одну ногу. Если с лесными братьями Зануда сдерживал силу ударов, дабы не расколоть им черепа, то сейчас, уже понимая, кто ему противостоит, вложил в дубинку слившуюся воедино силу всех своих мышц.

– Сдавайтесь, – предложил Барчук, пятясь от своего противника. – Я держался против двоих, сейчас нас три на три, и наш учитель может вступить в бой. Тогда вы вынуждены будете повернуть против него оружие, чем дадите право вас убить.

Ответом стала новая атака. Двое попытались на сей раз смять Зануду одним молниеносным броском. Но тот не стал проверять, что крепче – его изрядно потрепанный щит или клинки антской ковки. Он ушел в сторону перекатом, стряхнул щит с руки, метнул в ноги ближайшему противнику, который весьма заметно хромал, и сам прыгнул следом. Клинок, ударивший навстречу, он принял на дубинку жестко. Когда-то после такого его парирования Бешеная, еще незнакомая со схимой, просто выронила меч. Нападавший решил противопоставить силу силе. Это и стало главной ошибкой. Зануда и не думал так легко обезоружить ученика-схимника. Свободной левой рукой он схватил противника за запястье, завернул руку за спину, при этом смещаясь, чтобы уйти от удара вторым мечом, и сам пнул ногой под то же больное колено. Нападавший потерял равновесие, рухнул вперед, подставляя затылок под дубинку, которая не замедлила ударить.

Бешеная теперь теснила своего противника. Она не спешила завершить поединок, нанося мелкие порезы, обильно кровоточащие. Чужой ученик уже побледнел от потери крови, но продолжал сражаться. Никто из них не собирался сдаваться. Я это ясно видел. И не хотел смерти чужих учеников, к тому же уступающих моим по глубине постижения схимы. Но сознательно оставил это решение Барчуку. Пусть четвертое поколение само разбирается. Меж тем Барчук, довольно ловко отбив клинки противника, сблизился с ним и, бросив свой меч, обхватил за пояс и повалил на снег, придавливая собой. Нападавший выронил оружие, попытался вывернуться, но не смог соперничать с бывшим егерем, хорошо обученным кулачному бою и борьбе. Барчук встал над ним на колени и ударил в лицо, потом еще раз и еще. Даже ученика не так-то просто лишить сознания. Но бывший воевода бил его, пока нападавший не обмяк на снегу.

Третьего они обступили и скрутили уже втроем. Он вырывался до последнего. Наконец Зануде пришлось и его угостить дубинкой. Люди Зайца уже опомнились от пережитого страха, выбрались из укрытий, связали пятерых лучников, притащили поближе к саням. Лесные братья приходили в себя. Кто-то что-то сказал, и непутевые охранники набросились на пленных, сполна отыгрываясь за ужас перед смертоносными стрелами, за смерть соратников. Их били ногами, древками копий, прикладами самострелов, всем, что подвернулось под руку. Барчук и Зануда ворвались в эту толпу, больше напоминавшую свору бродячих собак, раздавая пинки и затрещины.

– А ну назад все! – рявкнул Зануда. – Пленных бить много доблести не надо! Где вы были, когда мы сражались? Сейчас туда же загоню!

Барчук молчал, но взгляд его был красноречивее любых слов. И озверевшие люди испуганно попятились. Тем временем Бешеная скрутила оглушенных учеников. Вязала их ремнями, буквально заматывая все тело. Зная по себе силу подобных людей, девушка понимала, что простая веревка их не остановит. Купец что-то кудахтал, суетясь возле убитых лошадей. Как видно, до потерянных людей дела ему не было. Меньше народу – меньше платить.

Оставшиеся в живых наемники помогли погонщикам распрячь коней. Сани поставили в круг. Трупы собрали, завернули в дерюгу и бросили на сани. Долбить промерзшую землю, чтобы их похоронить, никто не собирался, но и бросать павших соратников в чистом поле – не годится. Разожгли большой костер, благо под дубом хватало сухих веток. Мы расположились отдельно. Мои ученики все еще зыркали на наемников недружелюбно. Те отводили глаза.

Я переводил взгляд с одного ученика на другого. Все они были мрачны и подавлены. Малышка держалась лучше всех, но лишь потому, что не довелось ей принять участия в бою, в котором схима пошла на схиму.

– Ну как же так, – жалобно проговорил Зануда. – Они же видели, что мы – такие же, они узнали в учителе схимника. Почему не сложили оружие?

– Засада продумывалась тщательно, – произнес Барчук. – Даже мы ничего не заметили, пока не стало слишком поздно. Трое учеников легли в снег еще вчера, чтобы вокруг лежки не осталось следов, чтобы снегопад все скрыл.

– Сутки пролежали? – удивилась Малышка.

– А что? Ты и я можем так же. Разгонять кровь движениями мышц, ускорять бег, чтобы не замерзнуть, чтобы руки да ноги не онемели. А дышали через это. – Бывший егерь продемонстрировал камышинку, покрашенную в белый цвет.

– Все верно, пар от дыхания над землей заметить сложно, – согласилась Бешеная.

– Ученики отвлекли охрану, подставляя под стрелы лучников. А те подползли ближе к дороге, накинув белые маскировочные плащи. След там не заметен, а длинные луки бьют далеко. Учитель, это все слишком сложно придумано. Зачем?

– Вы же сами видели: они поняли, кто я, но не сдались. Они ожидали, что в охране будут принявшие схиму, – тихо ответил я. – Возможно, я стал для них неожиданностью. А вы – нет. Приведите их.

Барчук и Бешеная развязали путы на ногах трех пленных учеников, подвели их к нашему костру. Зануда взвел свой арбалет и демонстративно опустил болт в ложе. Я поднял на них взгляд. Обычные парни, лет по двадцать пять – двадцать шесть. Губы у всех плотно сжаты. На лицах – одинаковое выражение упрямства, а на лбах – шрамы от ожогов складывались в изображение паутины. Я тут же вспомнил Паучиху, одну из своих сестер. Ее отец, кажется, был то ли егерем, то ли состоял в тайной службе какого-то князя. В общем, все, что касается ремесла лазутчика, она знала отлично. Многое мне рассказывала. Ее ученики? Все говорило о том, но что за дурацкие метки на лбу?

Паучиха чем-то напоминала Механика. Скрытная, немногословная, недоверчивая. Тем удивительнее показалась всем нам ее любовь к Мечтателю, самому бездарному из наших братьев. Лишь мне подумалось, что так и должно быть. Больно уж своевольна была Паучиха. Мягкий, вечно задумчивый Мечтатель подходил ей. Жесткая и решительная женщина, узнавшая изнанку жизни не хуже меня или того же Мятежника, заботилась о нем, словно мать. Но выжигать свой знак на лбах учеников – на мой взгляд, это даже для Паучихи было слишком.

– И давно схимники стали своих учеников клеймить? – спросил я.

Пленники потупились, но промолчали.

– Вас плохо обучили. Ведь ваша цель была – не убить нас, а что-то, что находится в этом обозе?

Вновь молчание в ответ.

– Отвечайте, когда спрашивает учитель! – вспылила Бешеная.

– Тише, девочка моя, тише, – остудил я ее пыл.

– Мы не можем разглашать нашу цель, – произнес наконец самый бледный, тот, кто в бою столкнулся с нашей воительницей. Двое других одновременно толкнули его в бока локтями.

– И не разглашайте. Только одному из вас надо было прорываться к саням и пытаться найти вашу цель. Но вы слишком увлеклись возможностью победить моих учеников. Слишком много в этом личного. Видно, те, кого вы ожидали встретить, для вас смертельные враги. Не знаю, как до этого дошло. И это не мое дело. Вы обознались. Думаю, ваш учитель и я учились вместе. Запомните мое лицо. Я – Искатель. Я хожу с торговыми караванами. И нанявший меня купец – под моей защитой. До чужой вражды мне дела нет.

– Ты хочешь их отпустить? – вдруг поняла Малышка.

– Да, хочу. Они – наши пленники. Но сперва я кое-что объясню им. В следующий раз, когда встретите схимника, бросайте оружие. Это – добрый совет неразумным юношам. Пусть третье поколение разбирается само в своей вражде. Вы – четвертое. Не стоит рычать на того, кто способен выбить тебе зубы. Привет вашему наставнику. Скажите, Искатель велел кланяться и усердствовать более нынешнего, а то не ученики – срам один.

Мои все поняли без лишних объяснений. Зануда столь же демонстративно вынул болт из ложа арбалета. Барчук, все время находясь за спиной пленников, подрезал их путы.

– Спасибо, Искатель. – Бледный неловко поклонился. – Ты действительно не тот, кого мы ждали встретить. Прости.

– Если надумаете вернуться за союзничками, чтобы без крови у меня, – предупредил я. – А теперь делаем все быстро.

Мои слова прозвучали, и тут же ремни, связывавшие пленных, лопнули. Все трое разом развернулись. Барчук получил два удара – в лицо и живот, упал на истоптанный снег. Трое перепрыгнули через него и опрометью ринулись прочь.

– Стоять! – заорал Зануда, припадая на колено и картинно спуская арбалет.

– Промазал! – крикнула Бешеная, выхватывая меч и устремляясь вслед за беглецами.

Но те уже перемахнули через сани, окружавшие лагерь, и тьма беззвездной ночи скрыла их.

– Факелы! Дайте свету! – приказал Барчук. – Далеко не уйдут!

Наемники и погонщики зашумели. Принять участие в погоне хотели все. Когда рядом мои ученики, эти люди не боялись сбежавших пленников. Погонять по степи тех, кто сильнее тебя, расплатиться за страх и обмоченные портки под ливнем стрел. Лагерь опустел. Когда, проплутав полночи, но так никого и не поймав, все вернулись, оказалось, что и остальные пленники исчезли. Но сил даже на злость ни у кого уже не осталось. Спать повалились, даже не выставив часовых. Я вспомнил Картавого. Он своим людям подобной расхлябанности не позволил бы. Кроме того, я уверен: охраняй этот обоз он – наемники справились бы не только с лесными братьями, но и ученикам моим помогли бы.

А утром, стоило нам разбросать по саням груз с тех, которые лишились лошадей, и двинуться в путь, навстречу попался отряд конницы. Ратники – в кольчугах и мисюрках, с луками наготове. На наплечных пластинах была изображена голова коня.

– Слободской полк, – тихо произнес Барчук. – Я в их знаках не разбираюсь.

– Имперцы, – веско подытожила Бешеная.

Вел их тот, в ком мы сразу узнали ученика схимника. И Барчук выдвинулся вперед, оттеснив купца, уже смиренно кланявшегося предводителю. Завидев моего ученика, последний сделал знак подчиненным, и те подняли луки.

– Уберите оружие, – глухо проговорил Барчук. – Обоз под нашей защитой.

– Назови себя, – отрывисто бросил предводитель, не спеша подчиниться требованию. – Теперь мы берем охрану на себя.

И тут вперед вышел я. Имперец побледнел. Видимо, не ожидал подобной встречи. Наверно, до сих пор он и схимников-то, кроме учителя своего, не видел.

– Езжай, откуда прибыл, – посоветовал я. – Обоз под моей защитой. Хозяин нанял меня, и я доведу дело до конца. Имперских законов мы не нарушаем.

– Прости, я не знал. – Ученик спрыгнул с коня и низко поклонился. Этот оказался почтительнее предыдущих или умнее. Его люди опустили оружие. – На вас никто не нападал? – спросил он.

– Вчера была засада. Мы справились. Я им сказал и тебе скажу: не знаю, что ваши учителя не поделили, но держитесь подальше от купцов, которые под моей защитой. И поскольку ты умнее их, попробуй понять, что любую попытку напасть я буду рассматривать, как твое покушение на меня со всеми правами, которые мне это дает.

– Здесь замешаны интересы Империи.

– Пусть Империя в будущем лучше охраняет свои интересы.

Вот теперь точно все. Имперец увел своих людей, не рискнув спорить со схимником. Мы довели обоз до границы с чубами. Так и осталось для меня загадкой, чего же в нем было такого важного. И почему имперцы не озаботились достойной охраной или хотя бы прикрытием. А если положились на тайну и решили не привлекать лишнего внимания, то как их враги, предположительно ученики Паучихи, узнали об этом секрете? Впрочем, так или иначе, в Империи мне стало душно, тесно, и я подался в Золотой Мост. Хотелось посоветоваться с Механиком, посмотреть на происходящее его глазами.

Краткий экскурс в историю

Первая Империя быстро вознеслась и столь же быстро пала. Сейчас уже невозможно сказать, были тому объективные причины или все сделали люди, сильные личности, которые иногда способны творить историю.

Когда под властью соратников Императора остались лишь земли Вилецкого и Острожского княжеств да кое-какие владения соседей, война сама собой утихла. У имперцев уже не хватало сил удержать рассыпающиеся княжества. Но и у тех недостало бы мощи сокрушить самые стойкие из имперских полков. Смирившись, вильцы избрали князя. Соседи его признали. И новый правитель встал перед проблемой. С одной стороны, имперские полки остались самой серьезной военной силой в Венедии. С другой – вот уже несколько лет вильцы жили в нищете, пытаясь содержать эту армию.

Оставшихся полков было слишком много для охраны границ – и слишком мало для их расширения. К тому же простые люди устали от войн. Они жаждали мира, покоя и не одобрили бы новой свары. Половина полков была распущена. Эти рати когда-то набирали из крестьян и городских ремесленников. Люди рады были вернуться к мирному труду. Отборных полков не тронули. Но оставался вопрос – что делать с остальными, теми середняками, которые не входили в воинскую элиту, но составляли становой хребет имперской армии.

Хорошо обученные и вооруженные, с командирами из тех чубов, которые не пошли за кошевым атаманом и остались верны Империи, эту рать не так просто распустить. Многие провели в походах и боях всю молодость. Они просто забыли, что такое мирная жизнь.

Выход нашелся. Князь издал указ, по которому для этих ратников на окраинных землях основали поселения, именуемые слободами. Слобожане продолжали считаться ратниками, но каждому выдавался надел земли. В мирное время они должны были работать как простые крестьяне. При этом поселенцы, в основном выходцы не из Вилецкого княжества, освобождались от большинства поборов и от всех повинностей, кроме воинской.

Создался уклад жизни, очень похожий на тот, который царил у чубов. Да и возглавили этот процесс чубы. Своих сыновей слобожане обучали военному делу с детства. С шестнадцати лет они должны были четыре года отслужить на границах княжества в слободских сотнях, помогавших регулярным полкам. Называли их слободскими чубами.

Мизерные подати позволяли этим людям самостоятельно вооружаться, держать отличных боевых коней. И пусть по дисциплине и выучке они уступали регулярным частям, зато боевой дух их был всегда высок. А князья, вместо того чтобы тратиться на содержание огромного войска, получали с чубов подати и могли мгновенно поставить под копье тысячи хороших бойцов.

Конечно, сечевые чубы смотрели на слободских свысока, а то и вообще предпочитали не замечать, благо встречались редко. Слобожане не шли ни в какое сравнение с сечевиками. И все же они сумели сохранить особый чубовский дух. В обиходе часто пользовались чубовскими словечками. Хаты свои, к примеру, называли куренями, предводителей – атаманами, воевод – полковниками, а помощников их – есаулами. Правда, ни о каких радах и речи не шло. Любой чин слобожанин получал от князя.

Часть вторая

Цель без пути

Глава 1

Мятежник

– Слишком долго, – произнес я в полный голос. – На полграфина дольше, чем следовало бы при вашей подготовке.

– Ты… – прошипел Ловец.

– Они со мной.

– Прости, учитель, не нам тягаться с настоящим схимником, – услышал я голос Барчука.

– Садитесь. Это – Ловец, ученик Дервиша, мой кузен.

Ученики коротко поклонились, сели по двое слева и справа от меня. Расторопные слуги, заметив новых гостей, тут же засуетились. Один поинтересовался, чего угодно молодым господам, чем тут же вверг моих учеников в недоумение. Они никогда не общались с людьми востока. Даже Зануда, прочитавший немало книг, понятия не имел, что они едят.

– Любезнейший, думаю, в этом гостеприимном доме умеют готовить неплохой кус-кус?

– Лучший в Золотом Мосту, – заверил меня слуга.

– Тогда начнем с него.

Слуги в белых шароварах, подпоясанных синими кушаками, белых чалмах и малиновых жилетках сновали бесшумно и незаметно. От приносимых блюд шел восхитительный аромат. Мы ели не спеша. Вкусная пища – то немногое, что я все еще ценил из простых удовольствий. Ловец пристально наблюдал за моими учениками. Сам он к пище не притронулся.

– Две пары, – наконец промолвил он. – Да, две пары.

– Ошибаешься, пара тут одна, – ответил я. – Зануда и Малышка – сами по себе.

– Это ведь вы сбросили местных соглядатаев с нашего следа.

– Плевое дело, – откликнулся Зануда. – Рвения много, умения достойные, опыт есть, да только с такими, как мы, они не сталкивались. А если и сталкивались, ничего полезного не вынесли.

– А ты что скажешь, воевода? – Быстрый взгляд раскосых глаз скользнул по Барчуку, но тот поперхнулся. Посмотрел на Ловца глаза в глаза.

– А я ведь не узнал тебя, – медленно промолвил бывший егерь.

– Ну как, воевода, нашел своего схимника? – Теперь в голосе степняка звучала неприкрытая насмешка.

И вдруг он рассмеялся в голос, хлопая себя по коленям:

– Эх, Искатель! Ах, Искатель! Что ж раньше мы с тобой не встретились? Два раза жизнь сводила! Учеников-то твоих я знаю, да, знаю. Вот эти две девицы – Корчев. Князь Будимир. Нанял меня найти их. Да, нанял. По следу шел – в Тихую Замуть пришел, там тоже наняли, только вот этого найти. Я же вас до границы с антами вел. Потом вернулся – и тем и другим сказал, где вы, с кем. Озолотился.

– И как? – спросил я.

– Два года жил безбедно. А эти умники, ох умники, решили в антов переодеться да на караван напасть. Снюхались княжьи люди да тати городские.

– В антов? – Я понимающе усмехнулся.

– Ну да, в антов. Они же жизни Пограничья не ведают. Хотя, вернее, не ведали. Лазутчиков-то послали, те подтвердили: нужные люди при караване. Ну и отпустили меня с заработанным золотом. Да, отпустили. Я же не убить был нанят и не девок связать да привести пред светлы очи Будимировы. Ой, и светлы очи у твоего, девка, батюшки.

– Как он там? – спросила Малышка, затаив дыхание.

– Здравствует, девица. На хвори не жалуется. А людей его лесные братья в той же засаде и положили. За антов, видать, приняли. Ну и дело привычное, стрелами утыкали, а кто от стрел попрятался, мечами искрошили. Лесные – они на расправу скорые. А уж потом и с последышем твоим судьба меня свела. Какое имя принял, воевода? Схимник Егерь был уже.

– Барчуком кличут, – отозвался тот, переходя на манеру речи Ловца.

– Ой, метко назвали. Барчук и есть. А гордости сколько! А гонору! Но упертый был. Я же его почти до костра твоего довел.

– Значит, это ты был, – кивнул я.

– Княжна заметила меня, да, Искатель, заметила. Я такие вещи чую. Потому и ушел. А так интересно было бы посмотреть, как этот Барчук тебя побеждать пытался. Да, интересно, эх, не судьба. А за засаду извиняй. Знал бы, что ты замешан, не повел бы я людей княжьих да татей замутских. Но я ж только след видел.

– Тебе, Ловец, не передо мной извиняться, – ответил я. – Перед теми, что в засаде полегли. Охрана у каравана тогда добрая была. Как ни прикидывай, не выжили бы твои наниматели. А за Барчука спасибо. Может, и в Лихов тебя жизнь занесла, когда чума там буйствовала?

– Нет, Искатель. Далеко я тогда был. Только слухи о черной смерти до меня докатились. А потом – Император объявился. Пытался я к нему подобраться, да что толку? Сразу понял, схима его охраняет. А как схимника того в наряде дружинника увидел, о котором рассказывал тебе, так убедился в этом. Да, убедился. Из наших кто-то за спиной его стоит. Из кузенов, – добавил он, бросив на меня быстрый взгляд.

– С чего взял? А может, какой твой брат?

– Из моих братьев только Акын остался. А он среди степняков живет. Ни к чему ему венедские княжества.

– А если передумал?

– Акын? Эх, Искатель, не знаешь ты нас, степняков. Он скорей бы Орду собрал да на север двинул, чем изнутри пытался бы венедов захватить. Только не таков Акын. Да, по самодовольству ему равных нет. Его в степях почитают как великого мудреца и непревзойденного бойца. Любит брат мой и силой с кем-нибудь помериться, и так сделать, чтобы ханы на курултае приняли его решение, да еще за мудрость благодарили. А как поет! Ах, как мой брат поет! Он одной песней из людей способен веревки вить.

– А еще небось красавец писаный, – ехидно поддакнул я.

– Акын? Не, не красавец. Ох, не красавец! Ноги кривые, глаза косят, зубы щербатые. А лысину на макушке даже схимой вывести не смог.

– Разве не все вы, степняки, такие? Кроме лысины, конечно, – с наивным видом поинтересовался я.

– Ох, Искатель, шутник ты. – Ловец рассмеялся. Но вдруг оборвал смех и продолжил уже серьезно: – От Золотого Моста на юг двину, может, на корабле, быстрее будет. К брату Акыну в гости поеду.

– Думаешь там жить?

– Ах, Искатель. Умный, а глупости говоришь. Не уживутся два схимника в одном улусе. В Империю звать его буду. Если и сможет кто сбросить с имперцев эту их дрему и повальную почтительность к Императору – так только Акын своими песнями.

– Думаешь, люди тебе спасибо скажут?

– Сразу не скажут. А только нельзя оставлять все как есть, ох нельзя.

– Напрасно все это, – покачал я головой. – Может, в степи Акын – властитель дум. В Империи все по-другому. На одного него тысячи сказителей, которые Императора славят.

– А ты слышал их песни?

– Я – нет. Малышка слышала.

– В старые времена на этой ерунде они бы и на кусок хлеба не заработали, – задумчиво произнесла моя ученица. – Послушала. Музыка примитивная, слова – еще хуже. А народ слушает, в ладоши хлопает. Что с людьми случилось?

– А то и случилось, – с необычной для схимника горячностью ответил Ловец. – Мозги у всех жиром заплыли. Да, заплыли от сытой жизни да чувства безопасности. Коли есть в песне строчка об Императоре, какой он сильный, мудрый, или про землю венедскую, бескрайнюю, богатую, родную-любимую, то слушают, раскрыв рты. И поверьте мне, из императорского дворца эти все горе-певцы растекаются по градам и весям. Не полками держит венедов в повиновении Император, а тем, что все думы их им же в голову вложены.

– Сомневаюсь, что один человек, пусть даже схимник, сможет это изменить, – честно признался я. – Свой, венед, может быть, и смог бы, но не чужак из степи. Схимники не всемогущи. Вон мы с тобой как следы путали, а все же нашли нас простые ученики. Правда, задержались слишком.

– Не думали, что ты на свой след вернешься, – признался Барчук.

– Да это же самый верный прием, – рассмеялся Ловец. – Хотя как у вас вообще получилось нас выследить?

– Ну это просто, – произнес Зануда. – Учителя мы найти и не пытались. Он-то знал, кто за ним шел. А вот ты считал нас простыми людьми. Хотя вести тебя – врагу не пожелаешь. Один шел следом, трое – рассыпались впереди по самым вероятным направлениям. Связь приходилось держать птичьими криками, но наш слух позволяет распознать их даже в городском шуме. К тому же ты хоть и великолепно умеешь выслеживать людей, города не знаешь, а я вырос на улицах. Когда ты наконец от нас оторвался, я уже вычислил систему твоего перемещения. А дальше – проще. Все шло к тому, что ты стремился в этот квартал. На подобные мысли меня навела также встреча с Караванщиком. Ну а найти подходящий караван-сарай – это уже ерунда.

– Потрясающе! – воскликнул Ловец. – Только не забывай на будущее о петлях. Да, петли, заячий прием. Выйти на свой след – первое, что приходит в голову тому, кто желает скрыться. Одному из вас следовало остаться. Тогда, ведя еще и Искателя, вы легко могли прикинуть, где наши пути сойдутся.

– Так, стой, степняк, это мои ученики, – теперь и я улыбнулся, не скрывая гордости.

– Слушай, отдай мне его, хотя бы на пару лет, – попросил Ловец. – Талант пропадает!

– Не пропадет, если в самом деле талант. К тому же он – не вещь. Захочет – сам уйдет.

– Нет, не захочу, – качнул головой Зануда. – Я – сын Искателя, им и останусь.

– Завидую. – Ловец сник. – Повезло тебе, кузен. А вот я все никак не найду достойных схимы. В степи все Акыном очарованы, а в Империю поздно подался.

– Время еще есть. – Я ободряюще улыбнулся. – Ты же Ловец. Поймаешь себе кого-нибудь.

– А может, ну ее, эту Империю? В Заморье податься. Про него ничего толком не известно. Схимники туда даже не смотрят. Может, зря?

– Может, и зря. – Я задумался. – Мы ведь не знаем, что происходит за очерченной непонятно кем границей. Вот смотри, к примеру, коньяк. Напиток вроде бы простой, и делают его по всей венедской земле. А слово – не наше, не из древнего языка, не из заведейского, и даже не из вашего. Откуда это название? Я у Палача когда-то спрашивал, тот ответил, что с востока привезли.

– С востока? – удивился Ловец. – А я слышал, из Заморья. И кто из нас ошибается?

– Может, оба, а может, никто. Мой брат Механик говорил, что наш мир имеет форму шара. Тогда мне это бредом показалось. Как это? Почему те, кто внизу, не падают в небо? А вдруг он прав. И не суть важно, куда направишься – за море, на запад или на восток, через бескрайнюю пустыню, – а все равно выйдешь рано или поздно туда, где живут люди, для которых слово «коньяк» что-то значит. Не просто набор звуков, обозначающий винный спирт, выдержанный в дубовых бочках. Слово со своими корнями. Как у нас, к примеру, чубовская горилка – потому что хорошо горит, или деревенский самогон – потому что сами гонят, мутняк – потому что мутный, вино – потому что из винограда. А что такое «коньяк»?

– Далеко на юге и юго-востоке степь упирается в горы, – ответил Ловец. – Через них никто никогда не переходил, кроме славной Орды. Высоко в горах живут огромные быки, которых называют яками. Коньяк – конь и як. Значит, напиток этот родом из наших степей, а не с востока или запада. Может, потому так назван, что мощный, как як, и в голову бьет быстрее, чем бежит конь? Мы – народ поэтичный, да, поэтичный. И названия наши надо понимать образно.

– Осталось только понять, откуда ваш народ брал в старые времена виноград и дубовые бочки. Если ты объяснишь мне это, на остальное закрою глаза, как на мелкие детали.

– Наш народ древний и мудрый. Да, мудрый, мы не обременяем себя летописями. Все важное сохраняется в народной памяти и передается из поколения в поколение. Неудивительно, что какие-то мелочи затерялись. Тем более что и вы, венеды, несмотря на обилие книг, не можете похвастаться знанием древней истории.

– Вот то-то и оно… – Шутливое настроение мигом покинуло меня, сменившись какой-то непонятной грустью. – Нас всегда учили, что схима – способ познания мира через познание себя. А что мы знаем о нашем мире?

– Ты перегибаешь палку, Искатель. Мы знаем людей, мы понимаем, что их связывает и разъединяет, что ведет по жизни. Любые человеческие общества для нас просты и понятны. При желании мы можем вертеть как ими, так и отдельными людьми.

– Но все эти знания не дают ответа на главный вопрос: зачем мы?

– Что значит «зачем»? – удивился Ловец.

– То и значит. Вот мы сидим здесь с тобой, двое схимников. Оба бежали от Империи, потому что нам стало душно в ней. Но если возьмемся дружно, да еще заручимся помощью братьев, с которыми были дружны в годы обучения, то через два года от Империи останутся одни воспоминания. Даже если за нею стоит еще один схимник, он не сможет уследить за столь огромной территорией. Начать откусывать по кусочку. Объединить песни Акына, мой дар убеждения, твою способность находить ключевых людей. Но почему мы этого не делаем, а бежим в Золотой Мост, по сути, под крыло еще одного схимника?

– Не уверены, что справимся.

– Нет, Ловец, мы не уверены, что это надо делать. С лиховской чумой проще было. Люди умирали, страдали, людям было плохо. И все схимники, кто оказался поблизости, встали против мора без сомнений. А сейчас? Лучше или хуже сделаем мы, развалив Империю?

– Конечно, лучше!

– Ой ли? А что взамен? Все по старинке? Разбойники на дорогах, грабители-князья, войны, раздоры, в каждой избе топор под рукой?

– А Империя, где все – одинаковые? Одинаково думают, одинаково говорят, но и мысли и слова – чужие. Все – рабы, но сами этого не понимают. Потому не восстанут. Променяли свое право решать на иллюзию безопасности.

– Не такую уж иллюзию.

– Хорошо, допустим, ты прав. Но раньше они могли выбирать: не нравится ковыряться в земле – иди в ремесленники или купцы. Не хочешь рисковать товаром – найми охрану хорошую. Прибыли меньше, но она есть. Взявший меч пусть не удивляется смерти от меча. А сейчас какой может быть выбор, если все всем довольны? Болото.

Наш разговор прервал приход моего старого знакомца. Первым его увидел Ловец, сидевший лицом ко входу. Его глаза, и так неширокие, сузились еще больше. На лице возникло удивленное выражение. Лишь на краткий миг. Мои ученики ничего не заметили.

Я обернулся. За моей спиной стоял Караванщик. В его глазах промелькнуло замешательство. Губы сжались в тонкую нитку. Не ждал он встретить нас здесь. Может быть, потому из заплечного мешка столь неприкрыто торчала рукоять сабли. Не могу сказать, что оружие для нас под запретом. Обычая относительно него не существует. Просто считается неправильным открытое ношение. Исключением является тот же Атаман. Но он – во многом исключение.

– Проходи, кузен, – произнес я. – Присаживайся. Есть что обсудить.

– Нечего мне с тобой обсуждать, – резко ответил он. – Наши караваны ходят разными дорогами, и чем меньше они пересекаются, тем лучше для нас.

– Зачем ты так? – спросил Ловец. – Мы оба приглашаем тебя. Неужели мир этот столь тесен, что два десятка схимников не могут ужиться, не толкаясь плечами?

– В этом наилучшем из миров возможны любые вещи, даже те, что кажутся невозможными. Я не знаю твоего имени, кузен, и знать не желаю.

– Но разве сейчас не тот момент, когда всем нам тяжело? Разве не стоит он разговора?

– У всех свои проблемы. С моими я разберусь сам.

– Не эти ли проблемы заставили тебя повесить на плечо саблю?

– Эта сабля моя, жизнь – тоже моя. Мне решать, где носить мою саблю и как распоряжаться моей жизнью.

– Наверно, Охотник был плохим учителем, – тяжело вздохнул Ловец. – Да, плохим, если не сумел вложить в тебя простое понимание, что мелкие дрязги по пустяковым поводам недостойны принявшего схиму.

– Мое понимание тоже оставь мне. – Караванщик уже буквально рычал.

– Печально, – промолвил Ловец. – Хорошо, я оставлю тебе твое понимание, твою гордыню, твою жизнь вместе с твоей саблей. Иди с миром.

– Нет, кузен, уйдем мы, – перебил я его. – Караванщику здесь привычнее, а мы поищем другое пристанище. Город большой. Кстати, Караванщик, здесь действительно великолепный кус-кус. Хотя, боюсь, мои ученики не оценили его по достоинству. Они непривычны к блюдам твоего народа.

– Если передумаешь, твоих умений хватит, чтобы отыскать нас, – небрежно бросил Ловец, вставая. – Прятаться мы не намерены… от тебя.

– Не думаю, что в этом будет нужда. Я не хочу иметь ничего общего с этим отродьем шакала и ишака, – с деланой небрежностью бросил Караванщик.

– Между нами могут быть споры и противоречия, – сквозь зубы процедил Ловец, – да, могут. Но, оскорбляя другого схимника, ты унижаешь прежде всего себя.

– Оставь. – Я положил руку на плечо степняка, уже начинавшего распаляться. – Собака лает – ветер носит – караван идет. Пошли и мы отсюда.

– Раньше мне доводилось встречаться с твоим братом Бродягой. С прискорбием должен заметить, что не все ученики Охотника столь же достойны, как он, – произнес Ловец напоследок.

Мы покинули караван-сарай, оставив Караванщика в одиночестве. Ловец буквально кипел. Видно, подобное отношение между схимниками стало для него чем-то новым. Да и чего уж таить, меня все это тоже задело. Мы с Караванщиком – далеко не друзья. Но я и не подозревал, насколько глубока его неприязнь.

– Это ревность. – Ловец тряхнул головой. – Вы занимаетесь одинаковым делом, но ты гораздо более известен, чем он. У тебя четыре великолепных ученика, да, великолепных, а у него – ни одного.

– Только моим ученикам этого не говори, – предупредил я, хоть, признаюсь, столь лестная оценка другого схимника вызвала радость в моем сердце и улыбку на губах. Сами ученики следовали поодаль, решив не мешать разговору старших.

– Он действительно худший из схимников, хоть я знал лично немногих. Такой короткий разговор, а я не разглядел в нем ничего, кроме зависти, ненависти и раздражения. Не удивлюсь, если его сабля отнимала жизни. Я не знаю, как это отражается на схимнике, может, потому не различил на нем печати убийцы?

– Ты знал Палача, – напомнил я. – На его счету немало жизней.

– Это не то, – отмахнулся Ловец. – Да, не то. Палач – лишь инструмент, позволяющий себе немного самостоятельности. Убивает ведь не он, а те, кто выносит приговор. Это – работа, кому-то же надо ее делать. Мне жаль, что он разменивает схиму на это, но с другой стороны, возможно, по-своему он прав. Был прав, – тут же машинально поправился он.

– Да, на Палаче его работа отразилась мало, – подтвердил я. – Но встречался мне другой несущий печать убийцы. Я знаю, как она выглядит. Это ни с чем не спутаешь. Так что в этом Караванщик чист… пока.

– Убийца?! – Ловец резко остановился и схватил меня за плечо. – Ты покарал его?

– Смеешься? – Я мягко, но настойчиво убрал его руку. – Я был один – и он один… э-эх, – вдруг оборвал сам себя. – Да не в том дело. Не стал бы он сопротивляться в полную силу. Это терзало его изнутри. Он сам наказывал себя каждый день, каждый час. Что к этому прибавит смерть? Я отпустил его с миром.

– И может быть, тот, кого ты отпустил, переварил свою вину и теперь убивает нас.

– Постой, Ловец. Никаких «нас» нет. Убит лишь Палач, и то я в это не верю. Но хорошо, представим, что это так, что он – мертв. Палач отнимал жизни. Цель – не так важна. Формально обычай на стороне того, кто его убил. Сперва ты ошеломил меня заявлением, что Палач мертв. Я не сразу все осознал. Ты ведь боишься за свою жизнь? Почему? На тебе так же, как на Караванщике, печати убийцы нет. Зачем кому-то твоя жизнь?

– Разное бывало. – Ловец разом сник. – Я многих убивал до схимы. И потом иногда ходил по краю. Да не в этом дело! Я же говорю, чутье, да, чутье не дает мне покоя. Словно все происходящее вокруг гораздо глубже, а я не могу заглянуть так глубоко! И это непонимание заставляет меня метаться. А я же схимник! Мой разум настолько отточен, что непостижимого в этом мире для меня просто быть не должно! Вот такое противоречие.

– Мы не всемогущи, – в очередной раз произнес я избитую истину.

– А иногда хотелось бы, – проворчал он и вдруг резко сменил тему. – Что произошло между тобой и Караванщиком?

– Глупая история. – У меня вырвался тяжелый вздох. – Коротко рассказать – проще повторить твои слова: «Двум схимникам тесно в одном улусе». Оба мы – путешественники. И оба путешествовали с торговыми караванами. Проводники, переговорщики с властями и партнерами, а иногда – защитники. Вот только договариваться у меня лучше получалось. Дело это тонкое, общих шаблонов не терпит. Какой-нибудь чиновник – у него строгий приказ. Да еще желание какую-никакую мзду поиметь. Влиять на него грубо – выдать себя, привлечь внимание. А там, глядишь, слухи разойдутся. Словом, ни он, ни я на подобное не могли пойти. А мягко влиять – не всегда выйдет. Здесь талант нужен. У меня он есть, у него – нет. Какое-то время он пытался копировать мои действия, просто механически, как переписчик копию книги делает. Иногда это проходило, иногда нет. У меня же проходило всегда. Ну и сам понимаешь, кого купцы предпочитали нанять, если был выбор.

– Так часто этот выбор был? – удивился Ловец. – Венедия – большая. Можно годами бродить и не встретиться.

– Пары раз хватило. Потом у меня появились ученики, а у него – нет. Ученики взяли на себя защиту от разбойников, разведку, да много чего еще. Тот же Зануда с цифрами обращается лучше, чем Барчук с мечом. Бешеная – лучше любого приказчика. Ну а Малышка – вообще отдельный разговор.

– Тяжко нашему кузену пришлось, – кивнул степняк, – ой тяжко.

– Не то слово. Вот и взялся он за саблю.

– Почему?

– Подумай сам. В старые времена стоило мне вломиться в толпу разбойников – те начинали падать как подкошенные. Следом обычно шли простые наемники. Не каждый умудрялся удержать свой меч от смертельного удара, даже если противник не сопротивлялся. Словом, в итоге не очень и поймешь, насколько важным оказалось мое вмешательство. А когда купец видит удары сабли, брызги крови, да и самого Караванщика всего в крови – это выглядит гораздо внушительнее. Добавлю, что, когда рядом со мной появился Зануда, все очень быстро забыли, на что я способен в бою. Ты не подумай, Караванщик не убивал. Зачем? Одна неглубокая рана в нужном месте – противник выведен из боя, но жив. И наниматель получает зрелище, видимое подтверждение, да еще и пленников, которых можно продать в рабство.

– Шакал, – выплюнул Ловец сквозь зубы.

– Ну почему же? Он этих людей спасал от смерти. Наемники редко церемонятся с татями.

– Смерть лучше рабства.

– Тут уж кому как. Рабство оставляет возможность побега, а от смерти не сбежишь.

– Я все равно не вижу причин для подобной вражды, – признался мой кузен.

– Ну сперва Караванщика невзлюбили наемники. Купцы резонно прикидывали, что раз у них такой защитник, тогда охране можно платить только за подсобные работы. Несколько раз наемники даже пробовали потолковать с ним по-свойски. Результаты предсказуемы. И любви к Караванщику это не прибавило. А потом ему самому начало нравиться все это – бой, кровь. Его пьянило чувство всемогущества, беспомощности противника.

– Но это… – Ловец даже споткнулся, замялся, подбирая слово на венедском. – Схимник так не должен. Чем упиваться? И так ясно, что у простых разбойников нет против него шансов. Да, нет. Схима не для этого.

– Мы разные, Ловец. Есть те, кого влекут простые радости, а есть те, кого низменные. Может, потому Караванщик так и не нашел учеников, что само учение хранит свою чистоту и не дает недостойному обучить следующее поколение.

Ловец нахмурился, задумался. И только тут пришло мне в голову, что и сам он до сих пор без учеников.

– Не думаю, что это касается тебя, – поспешил я сказать.

– Зря не думаешь. Я слишком нерешителен. Не уверен, что это – хорошая черта для схимника. Было ведь такое, что видел: вот этот – он сможет принять схиму. И сразу же находил оправдание, чтобы не брать. Сначала – что слишком рано мне учить, потом – изощреннее. То слишком молод – не ждать же, пока вырастет. То – земли Акына, мол, негоже брата обкрадывать. Если горожанин – так думал, ну разве пойдет он за мной, степным бродягой. Если крестьянин, то что, буду отрывать его от привычного уклада? Если бедуин – то привык он к своим пустыням, как он выживет вдали от них, в незнакомом мире? Вот придурь какая! Дервиш ведь тоже был из бедуинов. А потом поздно стало. В Венедии и пустыне – Империя, в степях – Акын, здесь – Механик, у чубов – этот твой Атаман, а к антам я сам не пойду. Вот и остается лишь Заморье.

– А может, не так это и плохо? Может, в Заморье тебя и ждут ученики?

– Брось, Искатель. Мне больше восьмидесяти лет, а ты меня утешаешь. Не девица, не расплачусь. Нечего нам в Заморье сейчас делать. Здесь наша земля, хорошая или плохая – а наша. И нам разбираться с ее проблемами, если в них схима замешана. Разберемся – тогда и посмотрю. Тогда это не будет похоже на бегство. Что там с Караванщиком-то, а?

– А что с ним… – Я махнул рукой. – Сам он понимает, что неправильно все, что он делает. Вернее, почему делает. А остановиться уже не может. Первопричину же всего видит во мне, в нашем соперничестве. Винит меня в своих проблемах.

– Ну и дурак. Дервиш всегда говорил: «Хочешь найти виновного в своих бедах? Загляни в зеркало».

– Наверно, Охотник не говорил ученикам ничего подобного.

– А даже если и так, разве вся схима не пропитана этим девизом? Мы познаем прежде всего себя. А уже через себя – мир.

Я не ответил. Да Ловцу мой ответ и не был нужен. Все, что он говорил, очевидно даже для моих учеников. Не знаю, кто из нас кого вел. Наверно, все-таки я. Давно хотелось увидеть море. Поэтому непроизвольно направился к пристаням. Золотой Мост – единственный прибрежный город венедов. Хоть сами златомостцы, как, впрочем, и чубы, давно венедами себя не считали. Что тут скажешь? Жизнь здесь отличалась от жизни княжеств. Даже культура была другая. Законы, которыми вертели так и сяк умелые стряпчие, гордо именовавшие себя юристами. Купцы, полагавшиеся лишь на договоры, оформленные на пергаменте, и не верившие слову. Для венедских торговцев подобное было дикостью. Как можно обмануть партнера? Разнесет худую молву – больше никто с тобой дела иметь не станет. Для златомостцев же это считалось нормой. У каждого из них был личный стряпчий. И приобрести немного золота, отсудив у недостаточно смекалистого партнера, воспользовавшись «дырками» в договоре, считалось здесь чуть ли не подвигом.

Тонкая прослойка знати принимала в жизни города очень малое участие. В основном из нее формировалось немногочисленное офицерство небольшого гарнизона и столь же малого военного флота. Хоть Золотой Мост медленно двигался к тому, что офицерские чины скоро будут покупаться за деньги. А может быть, уже и пришел. Плохо ли это? Я не знаю.

Добрая половина армии – наемники-заморцы. А флот… говорят, в Заморье очень развито мореходство. Есть у них и те, кого называют «пираты». Это что-то вроде наших ушкуйников, только на море. Любой торговый корабль Золотого Моста оснащен самыми современными пушками, а команда большей частью состоит из так называемых морских пехотинцев. Эти лихие ребята набираются наполовину из горцев-иверов, а наполовину из отбросов общества, иногда даже из преступников. Но, спасшись от виселицы, бывшие тати служат не за страх, а за совесть. В случае войны любой торговый корабль тут же становился военным. Капитан сразу же переводился в подчинение златомостскому адмиралу (это что-то вроде морского воеводы). Так что у города не было нужды в большой армии. Самой серьезной их ратью считались «Серебряные шпоры». Всадники, закованные в сталь, с лучшим оружием. Правда, воевали они в основном в Заморье, причем постоянно. Поэтому боевой опыт их был воистину огромен. Спросите, откуда я все это знаю? Механик, мой брат, – он родом из Золотого Моста. Во времена ученичества он рассказывал мне о родном городе, который очень любил. Немного было тех рассказов, да и то лишь когда нелюдимый Механик пребывал в тоскливо-меланхолическом настроении.

Навстречу нам протопал небольшой отряд заморцев. Одежда их была для меня необычной. Сапоги выше колен, с отворотами, куртки, которые они именовали камзолами, широкополые шляпы с перьями. Безбородые, смуглые, скуластые лица с одинаковым каменным выражением. Эти люди считали, что выдать свои чувства недостойно мужчины. Цвет глаз варьировался от серых и желто-зеленых до темно-карих. Все они были мельче венедов. Что-то на манер четырнадцатилетних пацанов. И все же в них чувствовалась повадка умелых воинов. На плече каждый нес легкий мушкет. На поясе – по два пистоля и топор для ближнего боя с очень узким лезвием и четырехгранным клевцом на обухе. Я не видел, как это оружие пробивает доспехи, но представить себе мог. Заморцы шагали в ногу, колонной по два.

– Смотри, – ткнул я локтем Ловца. – Побрить тебя – и будешь весьма похож. Может, действительно подашься в Заморье?

– Заморье, Заморье, – проворчал он в ответ. – А почему никто раньше туда не плавал? Механик твой мог? Запросто. На любом купеческом корабле. Да, на любом. А Атаман? Чубы на своих чайках, как я слышал, и до Заморья иногда доходили, обрушивались на побережья, как снег на голову. И ни разу кошевой атаман их не возглавлял. Да и у наших корабли есть.

– Водоплавающие кочевники? – Я рассмеялся.

– Некоторые племена, живущие на побережьях, не брезговали рыбной ловлей, – ответил он. – Сперва на утлых челноках плавали, а потом постепенно и до галер додумались. Конечно, флот Золотого Моста патрулирует все побережье и топит любой корабль, идущий из Заморья под чужим флагом. Но все же туда Акын сплавать мог. Не поплыл. Да и кто угодно из Золотого Моста отчалить мог. Для схимника уговорить шкипера взять его на борт – плевое дело. Да, плевое. И никто не плавал. Что нас отпугивает?

– Просто не хотелось, – пожал я плечами. – А сейчас тем более не хочу. Больно похоже это на бегство, как ты сказал.

– Куда идем? Ты ведь не просто так в город явился?

– Не просто, – согласился я. – Как и ты. Пошли к морю. Давно хотел на него посмотреть. А там и решим, что дальше.

– Чего на него смотреть. Лужа. Только большая. Неужели никогда не видел?

– Я – венед. И жил в Венедии.

– Ну да, у вас выход к морю лишь в Золотом Мосту. Может, потому оба ваши Императора так зарятся на этот город.

Город менялся. Чем ближе подходили мы к порту, тем меньше оставалось жилых зданий. Оживленные улицы, многолюдные таверны, дома, в которых женщины легкого поведения предоставляли вполне понятные услуги морякам, стосковавшимся в долгом походе по женскому телу. Склады, небольшие рынки, где не было видно товаров. Купцы встречались здесь, вели переговоры, заключали сделки, и лишь потом товар перекочевывал со склада на склад или в трюмы кораблей.

Иногда попадались особняки, принадлежавшие богатым купцам. Настоящие крепости, обнесенные высокими каменными заборами, охраняемые морскими пехотинцами и свирепыми сторожевыми собаками. Здесь по ночам по-другому нельзя. Подгулявшие моряки и бойцы с кораблей вполне могли в пьяном угаре показать удаль молодецкую, ворваться в шикарный многоэтажный дом. Неспокойное место. Но многие купцы предпочитали жить поближе к складам своего товара. Очень часто они имели второй дом в более спокойном квартале, где и пристало селиться людям их положения.

А иногда попадалась затершаяся среди таверн, мастерских и складов рыбацкая лачуга. Наверно, предки нынешних хозяев построили эти хибары в незапамятные времена, когда земля в городе отдавалась тем, кто первый претендовал на нее. А потомки, так и не сумев обогатиться, наотрез отказывались продавать родительские дома. Лачуги эти стояли плотными группками. От них ощутимо воняло рыбой. Когда я увидел их впервые, понял, что до моря осталось два шага. Не станет селиться рыбак далеко от моря.

Говорят, раньше Золотой Мост был группкой деревень. И лишь когда население увеличилось, все эти деревушки объединили в один город и обнесли каменной стеной. В это легко верилось. Приморская часть Золотого Моста весьма походила на самостоятельное поселение.

И вот наконец-то за очередным поворотом в лицо мне дохнул солоноватый ветер, и показалось, что я увидел море. Синий взблеск где-то впереди. Я ускорил шаг, улица вывела меня на златомостскую пристань. И тут я испытал разочарование. Море? Не было здесь моря. Корабли, множество самых разнообразных кораблей. Рыбачьи фелюги, боевые фрегаты, галеры, круглобортые купеческие шхуны, или как там они назывались? Меж больших кораблей сновали другие, поменьше. Кто-то разгружался, кто-то, наоборот, закладывал в трюм товары, купленные в Золотом Мосту.

Порт кипел, как муравейник. Грузчики с объемными тюками на спине, тихо матерящиеся себе под нос, купеческие приказчики, матросы, пушкари, морские пехотинцы. Множество лиц, наречий, самые разнообразные одежды. От верфей доносился стук топоров, визг пил и запах свежей древесной стружки. У одного пирса рыбаки сгружали улов, который тут же скупил юркий купчишка, наверняка собиравшийся продать свежую рыбу в городе ближе к центру и вдвое дороже. Иногда проходили отряды городской стражи, бдительно следящие за порядком. Никогда до сих пор не видел я столько людей. И над всем этим столпотворением реяли чайки, оглашая воздух криками. Множество чаек, питавшихся тем, что выбрасывали люди. Да, им здесь было раздолье.

Я стоял в стороне, не решаясь нырнуть в эту толпу, словно пришибленный. Уже не хотелось проталкиваться к пирсам, чтобы увидеть все те же корабли и воду, в которой плавал мусор, совсем не похожую на морскую гладь, какой мне рисовало ее воображение.

– Как тебе море? – ехидно поинтересовался Ловец.

– Ты знал, что здесь так? – хмуро спросил я.

– Догадывался. На море надо смотреть со скал, которые окружают бухту. Даже наши порты, не весьма оживленные, наводят на меня тоску. А Золотой Мост раз в десять больше столицы любого вашего княжества. Если всем взрослым мужчинам в нем раздать оружие, получится армия не меньше имперской. Да, не меньше, а то и больше. А ты думал, почему до сих пор ни одно княжество даже не попыталось его завоевать? Этот город – сам по себе страна. Разве ты этого не понимал?

– Не думал об этом, – признался я. – Пойдем отсюда.

– Насмотрелся?

– Насмотрелся. – У меня вырвался печальный вздох.

– И куда теперь?

– Ты говорил, в город проникла просто орда схимников. Поищем кого-нибудь из них.

– Как?

– Кто из нас Ловец? Это ты должен рассказать мне как, – проворчал я.

– Та-а-ак, – задумался он, почесывая затылок, тихо пропел: – Кто-нибудь, кто-нибудь, кто-нибудь. Я легко отыщу того, что въехал в город с имперцами.

– Я тоже. Только мне кажется, говорить со схимником, который поддерживает Империю, относительно того, что он о ней думает…

– Ты прав, ничего нового не узнаем. Тогда могу найти чуба.

– Атаман тоже нам не советчик, – покачал я головой. – Могу предсказать все его решения. Он – воин, саблю в руки взял раньше, чем научился говорить. На коня сел раньше, чем научился ходить. Если бы мы решили сражаться против Империи, тогда лучше Атамана помощника не найти. Думаю, все воеводы Императора – ничто против него одного.

– Если он так воинственен, может быть, и Палача убил он?

Я лишь рассмеялся в ответ на такое предположение.

– Конечно, Атаман никогда не расстается с оружием и не скрывает этого, в отличие от Караванщика.

– От ношения до применения – один шаг. Да, Искатель, лишь шаг. Я тоже неплохо управляюсь с клинками, потому никогда не вешаю их на пояс.

– Нет, Ловец. Он не из таких. Я же говорю: он величайший воин среди схимников. Но это все равно не позволит ему расправиться с самым худшим один на один. Он не позволил бы себе убить даже чужих учеников, поднявших на него меч. Зачем? Этих он разбросал бы голыми руками. Не ищи в нем убийцу. Я скорее усомнюсь в том, кто всегда был тихоней и не проявлял боевых талантов, чем в прирожденном воине. Они слишком чтят правила и обычаи, чтобы уронить свою честь нарушением хотя бы одного.

– И кого тогда искать? – задумчиво спросил Ловец.

Мы остановились в каком-то переулке, не зная, куда идти дальше. После увиденного в порту я сторонился людных улиц. Отчего-то это бурление людского муравейника показалось мне… грязным, что ли. Не знаю, как назвать охватившее меня чувство. Впервые я столкнулся с подобным. Словно… словно увидел свою любимую детскую игрушку в руках прокаженного. Почему меня влекло к морю? Ведь среди моих предков, в этом я точно уверен, моряков не было. В Венедии даже больших рек нет, таких, чтобы другого берега не было видно, чтобы хотя бы отдаленно напомнили море. Не знаю, может, это – какая-то мечта о неизведанном? И вдруг – вот оно, море, бескрайний водный простор, но покрытый кораблями, плавающими отбросами, берег, кишащий людьми, как тюфяк в захудалой таверне – клопами.

– Похоже, мы все-таки кого-то найдем, ох найдем, – прервал Ловец мои размышления. – Как там венеды говорят, на Ловца и зверь бежит.

Он хохотнул своей шутке. И сделал знак мне следовать за собой. Переулок вывел нас на людную улицу. И уже на ней заметил я того, кто привлек внимание Ловца. Человек вроде бы мало отличался от местных жителей. Короткие штаны, просторная рубаха, босые ноги, голова повязана косынкой. Одежда светлая, такая не притягивает солнечных лучей. Подобным образом одевались и рыбаки, и моряки, и простые портовые грузчики. С одной стороны, тело прикрыто от безжалостных солнечных лучей в море, где нет тени. С другой – просторная одежда позволяет ветерку гулять свободно, даря хоть какую-то прохладу. Ну а босые ноги не так скользят на мокрой палубе. Грузчики же за день проходят столько, что никаких сапог надолго не хватит. Словом, все как заведено в этой части Золотого Моста, но, приглядевшись, я различил в движениях тот малозаметный оттенок, который может добавить лишь приобщение к схиме. «Морячок» был чьим-то учеником. И далеко не первого года.

Возможно, я бы и не распознал ничего необычного, уловив его силуэт краем глаза, когда он проходил мимо переулка, где мы остановились. Но со мной был Ловец, тот, кто выслеживает нужных людей так же хорошо, как я влияю на их чувства, мысли и решения, просто ведя отвлеченную беседу. Теперь мы шли, стараясь избегать его взгляда. Ловец вел нас, потому я взял на себя тыл. И вскоре обнаружил еще двоих, одетых так же, как наш «моряк». Они явно присматривали, не увяжется ли кто за их другом. Но мы обнаружили их первыми. Ловец одобрительно кивнул. Видимо, не ждал подобной прыти от меня. Мои ученики тут же один за другим свернули в переулки, а потом вновь появились, но уже за спиной чужих учеников. Мы же с Ловцом продолжали идти в самом центре треугольника, который образовали «моряки».

Сперва они шли по той же улице, но потом свернули на параллельную, куда-то в район складов. Некоторое время пропетляли в лабиринте переулков. Теперь и нам пришлось пристроиться за их спинами. Слишком безлюдными стали места. Наконец они остановились возле какого-то склада, имевшего весьма запущенный вид, осмотрелись, в очередной раз проверяя, нет ли слежки, и юркнули внутрь.

– Вокруг чисто, – сообщил Ловец. – За входом наблюдают четверо. Да, четверо.

– Неплохо кто-то устроился, – усмехнулся я. – Эти трое, четверо наблюдателей, да и вход явно не один. Сколько же у него учеников?

– Если подумать да прикинуть, не меньше двух десятков выходит. Только не стал бы я их учениками называть. Дервиш, к примеру, нас троих из пятнадцати послушников выбрал.

– Кого? – не понял я нового слова.

– С ним ходило пятнадцать человек. Он нас называл «послушными схиме», или просто «послушниками». А уж те, с кем он ушел в пустыню, стали «принявшими схиму», или «схимниками».

– Не знаю, у Экспериментатора послушников не было. Вернее, все его послушники схимниками стали. А вы, значит, в пустыне учились?

– Да, а вы?

– Мы – в степи. На юге Венедии еще попадаются такие места, куда человек не забредает.

– Ясно. А Охотник, я слышал, в лесные дебри своих увел. Ну что, пойдем посмотрим, кто там на этом складе засел?

– Конечно, за тем и шли, – кивнул я. – Барчук, вы ждете меня здесь. Незачем раньше времени полошить нашего брата или кузена. Вы незаметно подобраться не сможете.

– Хорошо, учитель, – кивнул он. – Но если Малышка услышит лязг стали, а ты знаешь, какой у нее слух, мы врываемся.

– Не стоит. Вряд ли кто-то станет на нас нападать.

– Не знаю, времена изменчивы.

– Ты слишком близко принял к сердцу рассказ о смерти Палача, который, кстати, ничем не подтвержден.

– Учитель, я ведь бывший вилецкий егерь. Хоть егеря бывшими не бывают. Слишком уж часто за мою жизнь неподтвержденные рассказы обрушивались на голову, словно подрубленное дерево. Лучше пусть посмеются надо мной, поднявшим напрасную тревогу, чем мы будем плакать над тобой.

– Ну что ж, решай сам. Пока не наступил второй этап вашего обучения, вы имеете право решать сами, не слушая меня.

– Это – не строптивость, учитель. – Он потупил взгляд, но в голосе прозвучали нотки упрямства. – Ты давно забыл, что такое смерть, а мы помним слишком хорошо.

– Они тебя просто любят, Искатель. – Ловец хлопнул меня по плечу. – Даже если это – всего лишь детские игры, пусть поиграют. Еще успеют стать серьезными. Да, успеют. Пошли.

Однако, вопреки его словам, мы еще некоторое время наблюдали за дозорными. Двое из них засели на соседних крышах, двое – слева и справа от ворот. Казалось, ими просматривались все подходы к складу, и все же имелись мертвые зоны, по которым мог прокрасться лишь схимник. Одна из створок была чуть приоткрыта. Я прикинул, что мы сможем проскользнуть в образовавшуюся щель.

Так и получилось. Один за другим мы прокрались мимо сторожей и юркнули в склад. Здесь царила полутьма, разгоняемая мерцающим светом нескольких масляных ламп. Склад был заброшен. Никаких товаров. Гора полусгнивших ящиков, кучи какого-то тряпья и, казалось бы, никого живого. Но в тишине мы оба четко различили дыхание троих человек. Дыхание, тщательно сдерживаемое. А значит, они не просто знают о нашем приходе, но и догадываются, кто пожаловал к ним в гости.

– Странно, свет горит, а хозяев нет, – громко произнес я. – Никто гостей дорогих не встречает. Аль не рады нам?

– Как ты называл свою сестру Паучиху? – Голос, произнесший вопрос, был изменен. И все же я сразу понял, кому он принадлежит. Это прозвище кроме меня знал лишь один человек.

– Мизгирня, Мятежник, мы с тобой звали ее Мизгирня.

– Значит, все-таки ты, – услышал я радостный смех.

Из-за горы полусгнивших ящиков вышел схимник. Был он чуть выше меня, худощавый, тонкий в кости. Длинные светлые волосы свисали в живописнейшем беспорядке. Большие темно-синие глаза воспаленно сверкали на узком, костистом лице. Тонкий, немного длинный нос делал его похожим на птицу. Узкий рот сейчас был растянут в дружелюбной улыбке. Он бросился ко мне и обнял.

– Братец. – Его смех гулял по пустому зданию склада, казалось наполняя его без остатка. – Кто это с тобой?

– Ловец, ученик Дервиша.

– Я рад любому, кого привел лучший из моих братьев.

Из темных закоулков показались трое уже знакомых нам послушников в одежде моряков. Все они теперь были при мечах и держали руки на рукоятях.

– Оставьте, – махнул рукой Мятежник. – Если кому в этом гнилом мире и можно верить – так это моему брату Искателю.

Среди завалов обнаружилась расчищенная площадка, хорошо замаскированная всякой рухлядью. Там я увидел несколько десятков лежанок, «стол» и «стулья» из тех же ящиков.

– Хорошая лежка, – заметил я. – Не сразу найдешь, если не знаешь, что искать.

– Мир стал слишком жесток. – Мятежник посерьезнел. – Я предпочитаю не рисковать. Рад, что ты нашел меня. Вы голодны?

– Не особо, – ответил я. Ловец промолчал, оставляя мне переговоры с братом.

– Искатель, я ведь помню, как ты любил такую простую человеческую радость, как вкусно приготовленная еда. Или что-то изменилось?

– Не настолько, чтобы я отказался разделить с тобой трапезу.

– Отлично, все будет готово мигом.

Его ученики без лишней суеты собрали на стол. Откуда-то приволокли целый котелок наваристой ухи, распространявшей сногсшибательный аромат, сковороду жареной и блюдо с огромной запеченной с травами рыбы.

– Море рядом, – развел руками Мятежник.

– Я только прибыл в город, потому морской рыбы отведать не успел. Откуда у тебя в этом хламовнике такая шикарная кухня?

– Рядом таверна, хозяин – свой человек. Он кормит нас и не задает лишних вопросов.

– А ты все так же не пьешь?

– Алкоголь – пустое изобретение. Дурманит разум, развязывает язык, а с утра вызывает головную боль. Но если хочешь…

– О нет, брат. Обойдемся.

– Я понимаю, мы, схимники, способны в момент избавиться от любых последствий самой жестокой попойки, но зачем? Я никогда не пил, а теперь начинать поздно.

– Мятежник, брат, разве я когда-нибудь тебя за это осуждал? Я же не Атаман.

– О да. – Мятежник вновь рассмеялся. – Как он там говорил? «Якщо людына нэ пье, вона або хвора, або подлюка».

Я присоединился к его смеху. Да, наш брат такой. Умение много пить он считал не меньшей доблестью, чем умение управляться с любым видом оружия.

– Знаешь, а я вот только что заметил, что из всех вас почему-то Атаман вспоминался мне чаще всего, – признался я.

– Наверно, потому, что он был для нас самым необычным, – ответил Мятежник, разливая уху в глиняные миски. – Да и этот его чубовский диалект – вроде бы похож на венедский, а все же другой язык. Не всегда поймешь, что он и сказать хотел. Ну по крайней мере, пока он на нормальном языке говорить не научился.

– Златомостцы некоторые тоже по-чудному говорят.

– Я заметил, какой-то промежуточный вариант между венедским и чубовским. Ну еще нахватались словечек у заморцев.

– Ты не любишь заморцев? – поинтересовался я, заметив в его голосе оттенок неприязни.

– Не то чтобы очень. – Он поморщился. – Заморец хорош в Заморье, венед – в Венедии, заведей – в пустыне. Ну ты понимаешь. У каждого есть земля предков. И нечего искать другую.

– Я тоже из степей пожаловал, – задумчиво произнес Ловец. – Если как ты рассуждать, то мне в этом городе не место?

– Ерунда, – убежденно заявил Мятежник. – Ты, кстати, ешь уху, а то остынет – не такая вкусная будет. Так вот, насчет тебя, – вернулся он к прежней теме. – Хунну не разгуливают здесь строем с оружием наперевес. Да, заходят в порт ваши галеры, купцы что-то покупают, что-то продают. Всем хорошо. Дело нужное делают. В своих пределах безвылазно сидеть тоже не годится. Так можно вообще мхом обрасти. Но когда здесь половина войск – заморцы… Кому они служат? А кто их знает! Пока городу, но где гарантия их верности? Наемники. А вдруг Император предложит больше? Останутся ли они верны Золотому Мосту? Или одним махом займут пару кварталов, а потом еще ударят в спину защитникам стены? Ведь сейчас они здесь первое по численности и слаженности войско.

– Император? Хм. – Я покачал головой, не решив для себя, как оценить то горячее неприятие Империи, которое прозвучало в словах Мятежника.

– А кто еще? – Он, как всегда, вспыхнул от первой же искры.

– Чубы, к примеру.

– Чубы? Атаман не пойдет против братьев, а Золотым Мостом правит Механик.

– Правит?

– Его власть тайная, но от этого – не менее крепкая. Да и что чубам здесь искать?

– Что искать в самом богатом городе мира? – Я рассмеялся. – Осталось не так много времени. Три года, пусть четыре, пусть даже пять – и мы уйдем со своими учениками от людей. В Золотом Мосту не станет Механика, а у чубов – Атамана. Что дальше?

– Это пустой разговор, Искатель, – махнул он рукой. – Чубы всегда были верны заключенным союзам, а Золотой Мост, пусть он погряз в торгашестве, не станет предавать их. Нет такой выгоды. А вот Империя – это настоящий враг. Ты ведь не станешь спорить, что так или иначе она привела сюда и тебя, и Ловца?

– Не стану. Но за Империей стоит кто-то из схимников.

– О, я это знаю лучше кого бы то ни было.

Сейчас глаза его горели, тонкие нервные пальцы, казалось, жили своей жизнью, что-то теребили, отбивали дробь на импровизированном столе, сцеплялись в замок так, что костяшки белели. Мятежник то клал руки на стол, пытаясь унять эту бурную деятельность своих конечностей, то начинал хрустеть суставами. Любой понял бы – мы задели его за живое, для этого не надо быть схимником.

– Что такое, Мятежник? Ты обломал зубы об Империю?

– Можно и так сказать. – Мой брат потупил взгляд. – Да, Искатель, они сломали мне зубы, но не сумели перебить хребет. А значит, зубы отрастут. А за битого, как известно, двух небитых дают. Знать бы, кто… Какое-то время я думал на Паучиху… но нет, те послушники, с которыми я сталкивался, не могли быть ее учениками. Последователи Мизгирни не выпустили бы меня из ловушки.

– На тебя охотились?

– Можно и так сказать. Преследовали, убивали учеников, выжигали каленым железом любые мои проявления. Деревня, давшая нам приют, почти наверняка бывала обречена. Когда я понял это, перестал останавливаться в деревнях. Меня убить не пытались – понимали, что тогда развяжут мне руки. Стоило вступить мне в бой, как клинки прятались в ножны…

Речь его стала беспорядочной, слова отрывистыми, как хлопок арбалетной тетивы, жесты дергаными. Несколько раз Мятежник порывался вскочить, но вовремя сдерживался. И во всем его облике сквозили следы глубокой скорби. Да, мой брат никогда не был особо уравновешенным, но подобное…

– У меня есть догадки, кто может стоять за Империей, – медленно произнес я.

– Кто? – Его глаза сверкнули в свете ламп, и руки замерли, сжавшись в кулаки.

– Я встретил в свое время одного схимника. У него имелась возможность занять влиятельное положение тогда еще в Вилецком княжестве. На нем лежала печать убийцы.

– Это еще лучше! Это даже не будет местью, все по обычаю! Кто он?

– Отшельник, ученик Охотника. Насколько я помню, в их ветви схимы есть традиции убийства схимников.

– Да, кровь Псеглавца на них, – кивнул Мятежник, но в голосе его уже не слышно было прежнего запала. – Вот только не стоит судить всех учеников по учителю.

– Тому, кто убивал простих людей, обнажить меч против чужих учеников проще…

– Да знаю я, – отмахнулся брат. – Видел. Только не Отшельник убил моих послушников.

– Тогда поясни.

– Много придется рассказывать.

– Я никуда не спешу. Прежде чем определюсь для себя, что такое Империя, я должен узнать о ней как можно больше.

История повторяется. Рассказ Мятежника лишний раз убедил меня в этом. Если с Вилецкого княжества началось объединение Венедии, то и зерна мятежа просто обязаны были вызреть в Бочажском. Захват его вильцами произошел как-то уж слишком буднично. Просто лазутчики Империи встретились с воеводами заморцев, поговорили, обсудили, определенное количество золота перекочевало в нужные руки – и вот заморские мушкетеры захватывают Бочаг, легко подавляя разрозненное сопротивление горожан, княжеской дружины и бочажских егерей. Тяжелой пехотой тамошний князь обзавестись так и не сподобился, зато осушил болота, построил отличные дороги, по которым и промаршировали знаменитые полки вилецких пеших латников. Князя застрелили при обороне детинца. Пали его старшие сыновья. Из младших, может быть, кто и спасся. Рати, сформированные из бочажцев, новые хозяева города распустили. Заморцам заплатили за их предательство, но попросили убраться восвояси. Ну в лесах еще некоторое время вяло сопротивлялись остатки егерей и местные народные герои, пуская стрелы из-за кустов и разбегаясь при виде серьезного противника. Кстати, вот так легко вскрылась причина нелюбви Мятежника к заморцам.

Мой брат в это время жил среди лесных братьев. Те привлекли его вполне предсказуемо. Они ведь и сами были в чем-то мятежниками. Но стоило разнестись вести о захвате Бочага – туда тут же прибыл Мятежник. О, для него там нашлась благодатная почва. Имперский гарнизон невелик, а местные жители все еще не забыли, как их деды и прадеды нанесли первый удар по прежней Империи. Бывшие княжьи ратники из егерских полков охотно слушали слова схимника, разжигавшие пламя в их сердцах. Бочажцы сдались Императору практически без боя. Сопротивление дружины, беспорядочное и бесполезное, и боем-то считать сложно. Скорее, избиение. Это грызло бочажцев изнутри, не давало спать спокойно. Удивительно ли, что последователей у Мятежника сразу же появилось больше чем надо.

Он тут же смекнул, что просто так сбросить Империю не получится. Доблести всего Бочага не хватит. Нужно нечто большее. И это большее у него как раз было. Схима. Да, та самая схима, созданная не для боя, но позволяющая получать великолепных бойцов. Не могу сказать, был ли Мятежник первым, кто до этого додумался. Ведь его лесные братья жили рядом с антами, которые воспитывали своих лучших воинов, используя жалкие крохи оставшегося у них учения схимы. Да и прославленные чубы – как знать, не открыл ли им Атаман часть своего мастерства? Ведь года вполне хватает, чтобы любой человек встал вровень с отборным дружинником.

В те времена Мятежник не всегда успевал спать. Он использовал свои способности на полную катушку, дойдя даже до того, что погружал в сон попеременно полушария своего мозга. И сеть сопротивления росла. Запасалось оружие, формировались отряды, возглавляемые послушниками, у каждого из которых была своя задача в день, когда Бочаг сбросит ярмо Империи. Практически сразу же его должны были поддержать отряды лесных братьев. Да, болота вокруг города стали проходимыми, но леса-то никуда не делись. А в них братья могли поспорить с любой армией. Бочаг должен был стать костью в горле Империи, тем камнем, о который она споткнется и к которому потянутся все ее враги, тайные и явные.

Но Император каким-то образом проведал о готовящемся восстании. Мятежник слишком поздно узнал, что к городу движутся отборные полки. Новый владыка всех венедов не хотел повторения старой истории. Бочаг был не просто городом. Для многих это до сих пор символ удачного восстания против тирании. Я не сомневался: будь у него достаточно времени – никто не смог бы выгрызть брата из Бочага. Весь город попал под его обаяние. Только схимник мог построить тайную сеть под носом у имперских соглядатаев. Но в последний момент что-то сорвалось.

Мятежник послал гонцов к лесным братьям. Но даже их приход не спас бы восстание, если бы в городе остался имперский гарнизон. Тогда восставшие попали бы между ним и подкреплениями как между молотом и наковальней. И мой брат одним словом «поджег» Бочаг. Отряды, которые так долго готовились к этому, напали на имперцев. Их резали везде, где находили. Некоторых перебили во сне: в кабаках, в борделях, в казармах. Гулящие женщины всаживали шпильки в глотки своих вчерашних клиентов, спокойно спящих в их постелях. Кабацкие слуги разбивали головы пьяным ратникам дубинами и топорами. Часть воинов, оставшихся в казармах, сумела организовать сопротивление. Тогда бочажцы заперли двери снаружи и подожгли казармы, а потом расстреливали спасавшихся от огня через окна имперцев. Кровавое безумие казалось повторением того, что охватило город во времена первой Империи.

Осечка случилась возле Южных ворот. Десятник тамошней стражи сообразил, что происходит что-то не то, и заперся со своими людьми в надвратной башне. Позже к ним присоединились немногие уцелевшие в ночной резне. На штурм пошли отборные отряды Мятежника, состоящие из бывших егерей. Но вильцы сражались отчаянно, понимая, что дерутся уже не «за честь и Императора», а за свою жизнь. К тому же они успели выпустить одного конного гонца до того, как башню полностью взяли в оцепление.

Не знаю, выжил ли кто из этих героев в последующей вакханалии смерти. Но несомненно их мужество стало первым камнем преткновения для Мятежника. Если вспомнить лучшего воеводу из нашего поколения – Атамана, – то он наверняка пошел бы на штурм в первых рядах с голыми руками. Тот же Отшельник перебил бы смельчаков, Механик пустил бы на них своих учеников. Все это принесло бы успех восстанию. Увы, Мятежник слишком хорошо разжигал огонь бунта, но плохо умел обуздать вырвавшийся на свободу поток, направить его в нужное русло.

Имперцы же, наоборот, рассчитали все правильно. Обозные лошади были распряжены, отборный отряд вильцев сел на них верхом и после ночи безумной скачки появился под стенами Бочага раньше, чем их ждали. Оказалось их сотни полторы, но механизм, запирающий ворота, контролировали ратники из гарнизона, державшиеся уже больше суток. А что Мятежник? Это звучит странно, но он даже не знал, что происходит. Никто не догадался доложить предводителю об этом. Многие даже не знали его в лицо – обратная сторона тайной сети, которую он же сам и создал. Поздно прикидывать, где в цепочке подчинения произошел обрыв, где застряла столь жизненно важная информация. Мятежник формировал новые бочажские полки в детинце, призвал к себе всех учеников – и ведать не ведал о том, что авангард имперцев уже разбил отряды бочажцев и соединился с осажденными в надвратной башне.

А к вечеру возле города взвились хоругви вилецких полков. Имперские ратники шли весь день ускоренным маршем и с ходу вступили в бой. Отряды, сторожившие окраины, были сметены мигом. Атаман сказал бы, что Мятежник проиграл имперским воеводам все, что только мог. Он ждал их на сутки позже, рассчитывал, что к тому времени подойдут лесные братья, потому оборона стен не была приведена в надлежащее состояние. Узнав о том, что в городе уже идут бои, Мятежник ринулся туда, и полтысячи вильцев героическим броском прорвались к детинцу и взяли его. Теперь дурные вести посыпались на моего брата со всех сторон. Наконец-то он выстроил цепочку, по которой мог быстро получать информацию, но теперь это ничего не меняло.

В бой были брошены отборные отряды бочажцев во главе с учениками Мятежника. И вот тогда все впервые увидели, как схима пошла на схиму, ибо во главе вильцев шли чужие ученики, и было их гораздо больше.

– Ты знаешь, как это – терять ученика. – Тихий шепот Мятежника звучал подобно грому. – Ты высматриваешь тех, особенных, кто может принять твою науку, вкладываешь в него частичку себя. Дети? Да они больше, чем дети по плоти. Это – продолжение не твоей крови, но твоих идей, мыслей, мечтаний. А потом они начинают умирать, один за одним. Искатель, ты понимаешь, они ведь меня спасали. Я ведь столько рассказывал им о том, что схимник может послать своих учеников против другого схимника, и те, не обнажая оружия, вполне смогут его захватить в плен. Они ведь подумали, что это за мной пришли. Потому ни один не отступил. Искатель, их лица до сих пор стоят у меня перед глазами, я слышу их голоса. Они приходят во снах, просят меня объяснить. А что я им объясню? Последние гибли у меня на глазах. Это уже была не война простых людей. Там, где находился я, собрались все чужие ученики, они отослали простых ратников. А вокруг меня встали стеной мои послушники, и оказалось их несравненно меньше. Ты думаешь, я не пытался их спасти?

– Я знаю, Мятежник, ты пытался, – так же тихо ответил я. – Если бы не попытался, твой внутренний огонь сожрал бы тебя.

– Стоило мне вступить в бой – имперцы убирали мечи. В их руках появлялись арканы, дубинки, даже сети. Один раз ученики меня еле отбили. И тогда…

И тогда его ученики сказали: «Если погибнет кто-то из нас – погибнет лишь один боец, если же погибнешь ты, погибнет надежда сбросить Империю». Большая часть осталась прикрывать отступление. Остальные раздобыли коней и пошли на прорыв из города. Они стремились навстречу лесным братьям, которые были уже недалеко. И в этом прорыве отряд таял, как снег под весенним солнцем. Если очередной отряд имперцев садился на пятки бегущему Мятежнику, кто-то из его учеников оставался и покупал своей жизнью время для учителя.

И тогда Мятежник не выдержал. Боль потерь захлестнула его с головой, вскипела и вырвалась диким криком. Вопль боли отчаявшегося схимника взвился над городом, повис, перекрывая все звуки, хлынул волной вниз. И тогда город сошел с ума. Все жители выплеснулись на улицы. Началось то, что позже назвали Бочажской резней. Старые калеки бросались на имперских ратников, пытаясь достать их своим костылем. Матери бросали в захватчиков младенцев и прыгали следом с кухонными ножами, целясь в лицо, не прикрытое броней. Ремесленники, никогда не державшие оружия, хватали, что под руку подвернется, и становились стеной против закаленных ратников. Богатейшие купцы и нищие дрались плечом к плечу и погибали. Подбитые железом сапоги имперских пехотинцев чавкали, ступая по кровавой жиже. Мятежник не знал, какая сила разбужена его отчаянием… Но все уже было напрасно. Закаленные в боях ратники имели четкий приказ: подавить мятеж, – и мятеж был подавлен.

– Мы вырвались вчетвером. – Мятежник сник, растратив весь свой жар. – Те трое, кто сейчас находится здесь, единственные из моих первых учеников, которые спаслись. Где-то в городе мы лишились коней. Сперва мне казалось, что погоня все-таки отстала. Увы, я ошибся. И вот тогда я встретил его.

Преследователи уже дышали в затылок. На лицах учеников было лишь отчаяние. Они понимали – имперцев не меньше десятка. Они же втроем могли отсрочить неизбежное ненадолго. Оставалось одно – положить как можно больше, чтобы от остальных учитель сумел отбиться. И тут навстречу им вышел седой, чуть-чуть сгорбленный человек. Они не сразу поняли, что перед ними схимник. Мятежник двинулся вперед, закрывая своих учеников. Спина, согнутая горем этой трагической ночи, распрямилась. Схимник против схимника. Никаких запретов и ограничений. Теперь Мятежнику казалось, он знает, что делать, но седой лишь указал быстрым нервным жестом себе за спину.

Беглецы прошли мимо того, в ком я по описанию сразу узнал своего знакомца из Лихова. Лишь брат чуть-чуть задержался, ровно настолько, чтобы увидеть, как незнакомец обнажил широкий антский меч. «Кого мне благодарить за спасение?» – спросил он, преодолевая чувство вины. Ведь этот схимник делал ради незнакомых людей то, чего не сумел мой брат ради своих учеников, – нарушал правила. «Отшельник я, – бросил седой через плечо. А потом добавил: – Кое-кто нарушил уговор, теперь придется расплатиться».

– К полудню я встретил отряд лесных братьев. Все вместе мы вернулись туда, где я столкнулся с Отшельником. Напоролись на отряд имперцев, который благополучно вырезали. После Бочага мы не щадили никого. Отшельник лежал на спине, так и не выпустив меча. Я насчитал одиннадцать вильцев, погибших не от стрел. Ровно столько нас преследовало. В горле Отшельника, перебив позвоночник, торчал меч вилецкой ковки. Один удар – один труп.

– Еще один труп, – эхом отозвался Ловец.

– Он перебил их всех! – запальчиво воскликнул Мятежник. – Он должен был спастись! Ученикам не по силам убить схимника! Значит, явился кто-то двенадцатый. Схимник. Убил его. Понимаешь, Искатель! Да, этот кто-то был в своем праве! Отшельник поднял меч на послушников и тем обрек себя! Но, чтоб мне сдохнуть, я в долгу перед ним! И ни за что не прощу его убийцу! Смерти моих учеников – дело рук его последователей. Потому я уверен, что никто из наших с тобой братьев не может стоять за Империей. Да, мы спорили, не сходились во взглядах, иногда даже морды друг другу бить пытались…

– Да уж, помню, как вас с Атаманом всем миром разнимали, – кивнул я.

– Всяко было, но мы не пошли бы друг против друга. Я мог бы списать все, что произошло в Бочаге, на незнание простых учеников, с кем они имеют дело. Но там был схимник! Будь это наш брат или сестра, они узнали бы меня и прекратили все это. Это – кто-то чужой.

– Тогда выходит, это кто-то из детей Охотника, – задумчиво произнес Ловец.

– Почему? – спросил Мятежник.

– Потому что из моих братьев Акын безвылазно жил в степях, а Палач умер, по моим предположениям, от рук имперцев. К тому же, по обычаю, преимущественное право наказания убийцы имеют его братья. Знаю, что этот обычай не прошел испытания временем, но все же он существует, и косвенно это подтверждает мою версию.

– Это не Караванщик, – тут же сказал я.

– Ясное дело, – кивнул Ловец.

– Караванщик? – переспросил Мятежник.

– Брат Отшельника, – пояснил я. – Единственный известный мне живой ученик Охотника.

– Значит, все просто. – Глаза Мятежника вспыхнули. – Я найду этого Караванщика и вытрясу информацию о братьях. А потом мы отыщем их. И каждого я возьму за горло и посмотрю в глаза. Я узнаю, кто убил Отшельника.

– Боюсь, не стоит далеко ходить, – заметил Ловец. – В город проник схимник под видом имперского дружинника.

– Это ни о чем не говорит, – вмешался я. – Любой из нас смог бы провернуть подобное, изменив внешность.

– Ты прав, брат, ты прав. – Казалось, новая идея захватила Мятежника целиком. – Надо все обдумать. Надеюсь, ты останешься у меня на ночь?

– Нет, брат, мы, пожалуй, пойдем. Спасибо за угощение.

– Но почему?

– Не волнуйся, брат, я никуда не денусь из Золотого Моста. Так что еще свидимся.

– А ведь я искал тебя после вести, которую ты передал мне через учеников, только в Империи это для меня не так просто.

– Какой вести? – удивился я.

– Ты же схимник, где твоя наблюдательность? – Мятежник рассмеялся.

Его ученики молча сняли головные платки. На лбу у каждого красовались шрамы от ожогов, складывающиеся в уже знакомый рисунок паутины…

Покинули старый склад мы как-то уж слишком быстро. Ловец молчал, лишь иногда бросал на меня взгляды, полные любопытства. Мои ученики вздохнули с облегчением, когда я вернулся.

– Боялся, эти трое решили отыграться, – признался Барчук.

– То есть? – не понял я.

– Ну заманить тебя в ловушку и отомстить за свое поражение, – пояснил Зануда.

– Какое поражение?

Наверно, вопроса глупее я придумать не смог бы. Ученики воззрились на меня как на чудо чудное, диво дивное. Признаться, рассказ Мятежника произвел гнетущее впечатление. Мой брат великолепно умел передавать свои чувства слушателям, так что в горечи потерь и боли незаживших сердечных ран я искупался вдоволь. Может, это послужило причиной того, что сейчас мои послушники впервые созерцали по-настоящему удивленного схимника.

– Ну зимой… караван… – Зануда еще пытался объяснять, хоть я видел, ему, как и прочим, не по себе от одного выражения моего лица.

– Ну эти трое, это же те самые трое, которые напали на нас втроем? Там еще лесные братья были…

– Да, те самые, – согласился я.

Странно, а ведь до слов Зануды я их просто не узнал, наших старых знакомцев. Выходит, это через них передал я весточку Мятежнику. Не Паучиха их наставник. Впервые придуманные мною для себя объяснения настолько заслонили реальность. Ведь я не видел в них старых знакомых, потому что убедил себя, что не могут они быть учениками Мятежника.

– Они не держат зла… – немного отрешенно проговорил я.

– Пойдем. – Ловец дернул меня за руку. – Вот Караванщик, чтоб ему провалиться! Не стань он кочевряжиться – остались бы в том караван-сарае. И на брата твоего не наткнулись бы. Да, не наткнулись, и ты не был бы как загнанная лошадь.

– Почему паутина? – тупо спросил я.

– Эх ты, Искатель. Ищешь чего-то непонятного, а того, что под носом, и не замечаешь. Как можно столько бродить по Империи, а законов ее не знать? Пойманный преступник, все равно на чем он был пойман, теперь клеймится паутиной и отправляется на каторгу. Ненамного, в зависимости от того, какой закон нарушил. Да, отправляется. А если клейменый попадется, тогда нет ему пощады. Посягнувшему на чужое имущество отрубят руку, на жизнь – голову. Тех же, кто бунтовал против Империи, клеймят, гноят на рудниках, только не убивают. Не хочет Император плодить мучеников. Ждет его тайная стража, пока клейменный паутиной бунтарь не будет пойман за убийство, – лишь тогда казнит. Разве мог бы твой брат Мятежник найти людей ближе и роднее?

– А почему именно паутиной? Не каким-то другим знаком?

– Это от первой Империи традиция осталась. Символизирует, что человек теперь попался, как муха в паутину, и чем больше дергается, тем больше запутывается. Нынешний Император если напрямую и не объявил себя тем самым, первым, то мнение это в народе всячески укрепляет. Отсюда и возрождение старых символов.

– Кажется, припоминаю, – кивнул я. – Да, точно, слышал про такое, правда, с самими клеймеными встретиться не доводилось, но как же давно это было!

– Что-то не то с тобой, Искатель. Да, не то. Ну ничего, сейчас найдем таверну поприличнее, и буду тебя пивом отпаивать.

– Зачем пивом?

– Так надо. Обязательно темным, мягким, но с горчинкой. И к этому всему возьмем маринованных осьминогов.

– Зачем осьминогов?

– Всегда было интересно, как люди их едят.

– Мы же схимники, Ловец. Какое пиво? Какие осьминоги?

– Темное пиво, маринованные осьминоги, – как ребенку повторил он. А потом с горечью и сарказмом добавил: – Эх, не ту тактику Мятежник выбрал! Ему бы Императору и его приближенным историю Бочага рассказать. Бедный повелитель венедов удавился бы от тоски и раскаяния. А воеводы его приказали бы себя расстрелять из пушек. Даже мне хреново, ой хреново. А ты – его брат, вы же друзьями раньше были. Он же, сам не понимая того, из тебя все чувства выдавил да вместо них свои влил. Ты сейчас чувствуешь то же, что и он. Так что схимник не схимник, а мы с тобой будем пить и разговаривать. Много разговаривать, обо всем и о разном. А иначе мне тебя не починить.

– Починить – это к Механику, – попытался я пошутить.

– Ага, с Механиком твоим мы еще свидимся, ох, чувствую, свидимся. Глянет он на всю эту кагалу набежавшую да скажет – мол, мой это город, а вы все валите на хрен, за моря, за сини горы катитесь колбаской.

И было так, как он сказал. Нет-нет, не с Механиком. С таверной. Маленькое уютное заведение где-то между портовой частью города и центром. Оно притаилось в чистеньком, но неприметном переулке. Видимо, завсегдатаи и так знали о нем, а чужих здесь не особо жаловали. Но разве способен кто-то отказать в приюте схимнику, который облюбовал для себя именно это место?

Дверь украшало резное изображение коней. Да и вообще любили здесь конские мотивы. Конек крыши вполне оправдывал свое название. Ставни были изукрашены рисунками резвящихся лошадок. Внутри – низкие потолки, с балок свисают связки чеснока, некоторые из них человек роста Барчука вполне мог задеть головой. Кругленькие столики совсем не похожи на те, которые я привык лицезреть в кабаках для наемников. И вообще мебель не рассчитана на добрую драку. Завсегдатаи – ремесленники средней руки и столь же среднего возраста. Такие предпочитают уютный покой тихого уголка и кружку доброго пива в хорошей компании шумной разнузданной попойке, когда хмельное течет рекой, а аргументами в спорах часто служат зуботычины.

Хозяин – низенький, чуть полноватый. Нос картошкой, на котором сидело новомодное изобретение златомостских стеклодувов, именуемое «окулярами». Маленькие подслеповатые глазки и добрая, приветливая улыбка на круглом краснощеком лице дополняли облик тавернщика. Помогали ему две дочки, тоже низенькие и полненькие, пышущие здоровьем.

Ловец долго и придирчиво инспектировал пивные запасы и наконец остановился на каком-то сорте, который оказался именно таким, как он говорил, – темным, мягким, с легкой горчинкой. Нашлись и осьминоги. Хозяин быстро накрыл на стол, даже не поинтересовавшись наличием у нас денег. Мы устроились в темном углу, который не освещали свечи и красный свет, лившийся из камина – странной открытой печки, о которой я лишь слышал, но не видел нигде до сегодняшнего утра.

Ученики мои устроились поближе к огню. Малышка достала скрипку. Песни ее сегодня были тихи и мелодичны. Как раз то, что требуется в подобных местах. Мелодия полилась рекой, и, глянув на лицо хозяина таверны, я понял, что денег за еду с нас сегодня не потребуют. Опершись о стойку, толстячок протирал чистой тряпицей свои окуляры, глаза его были полузакрыты, а на губах блуждала чуть печальная улыбка. А после третьей песни он сам принес целый поднос с блюдами, распространявшими восхитительный аромат, сноровисто расставил их на столе и произнес с отеческой нежностью:

– Покушай, маленькая, оно, глядишь, и пальчики по струнам быстрее порхать станут.

– Ну что? – спросил меня Ловец, мельком взглянув на эту картину. – Мятежник нам не помощник?

– Сам догадался? – ехидно поинтересовался я. – Или подсказал кто?

– Да больно уж быстро ты от него ушел. Да, быстренько. Даже о себе ничего не рассказал.

– Что ему рассказывать? Что у него спрашивать? Он нынче в своем горе, нырнул в него по самую маковку и сидит, вылезать не хочет.

– Он лишился большинства послушников. Разве это не повод для ненависти? И разве не хочешь ты помочь ему против Империи?

– Не знаю. Я услышал одну сторону. Схима пошла против схимы. Кто виноват? Мои ученики однажды схлестнулись с его. По недоразумению. Нас за имперцев приняли, а мы просто охраняли торговый караван. Если бы кого-нибудь убили, кто оказался бы виноват? Я или Мятежник?

– Искатель, то – караван, а здесь весь город вырезали! Бочага больше не существует! Мертвый город! Имперские мечи не щадили никого.

– И кто виноват? Император, пославший ратников на подавление обычного мятежа, или Мятежник, вливший свою боль в каждого горожанина, как сегодня влил в меня отчаяние? В меня, схимника! Да и ты держался лишь потому, что нет у тебя с ним такого сродства, как между учениками одного учителя. Кого винить?

– Я не знаю. – Ловец смешался.

– Вот и я не знаю. Надо обе стороны выслушать, а тогда уж решать. Пойми, Ловец, ну нет во мне уверенности, что Империя – это плохо. Да, она создала неудобства мне, тебе, возможно, еще кому-то. Мятежника не берем. Не о нем речь сейчас. Не будь Императора – он нашел бы против кого бунтовать. Мне нужен еще кто-то, нужен его взгляд на Империю, его мнение. Не хорошее и не плохое – другое. Понимаешь?

– Понимаю, – тяжело вздохнул он.

– Проклятый Караванщик! – Я ударил кулаком по столу. – Если бы он не был таким упрямым ослом, я уже получил бы то, что мне требуется. Взгляд еще одного бродяги, измерившего ногами пол-Империи, – как раз то, что надо. Не пришлось бы с Мятежником встречаться. Знаешь, Ловец, сейчас я бы его с удовольствием зарезал.

– Кого? – Глаза моего собеседника округлились.

– Караванщика, не Мятежника же. Хоть и понимаю, что неправильно перекладывать на другого ответственность за свои решения.

– Вот именно, – назидательно произнес Ловец. – Ты сам искал Мятежника. И сам ушел, хоть, возможно, твоему брату сейчас нужна помощь.

– Нет. Не нужна. Ему покой сейчас нужен и одиночество. Переварить случившееся и принять. А он не может, все мечется в потугах отомстить. Эх, что же вез тот караван, вокруг которого сплелись в узел интересы моего брата и имперцев?

– Не знаю.

– Конечно, не знаешь. Откуда? А возможно, это знание многое объяснило бы. И почему я тогда не проявил больше любопытства!

Малышка закусила и опять взялась за скрипку. Спокойная мелодия заполнила небольшой общий зал. Солнце давно зашло, посетителей не становилось больше. Но и те, кого мы застали, не спешили уходить. Наверно, не так часто выпадает им случай послушать красивую музыку. Краем уха слышал я, что играют в других подобных заведениях. Абсолютно примитивные мелодии, дурацкие слова. Поневоле задумаешься, куда катится наш мир.

– Вот смотри, я Искатель, а ты Ловец. – Мой голос звучал тихо. – А местечко это ты нашел. Хотя должен был я.

– Ты другое ищешь. Не таверны и кабаки. Скорее, я его поймал, как людей ловлю, – в тон мне отозвался Ловец.

– Ты ведь степняк. У вас кумыс пьют. Где так насобачился в пиве разбираться?

– Это еще до схимы, – откликнулся он. – Я ведь убийцей наемным был. У нас в семье это мастерство от дедов-прадедов идет. А в степи для таких, как я, работы много. Ханы вынуждены подчиняться обычаям при общении друг с другом. Война редко объявляется. И повод должен быть весомым. А иногда так хочется избавиться от чем-то насолившего соседа или от кого-то из его особо талантливых подручных. Вот тогда и нанимали меня. Да, меня или моего отца. Только он погиб рано. Своей смертью в моей семье никто не умер. И казалось бы, чего там – человека убить. А на сердце потом так гадко. Ой, гадко, Искатель. Если издалека, стрелой или метательным ножом – то легче, а когда горло перерезаешь или саблей лицом к лицу – так потом хоть самому в петлю лезь. Вот тогда и начал я пить все, в чем есть хоть чуть-чуть хмеля. Бывало, на месяц в запой уходил, до нового заказа. И вот однажды заказали мне певца одного. Что-то не то он про хана спел, как-то вроде бы восхвалял, а получилось, что осмеял. Потом на северо-восток подался, в пустыню. Но я его и там настиг. А с ним были еще двое, Дервиш и Палач.

– Так это тебе Акына заказали, – вдруг понял я.

– Его. Только Акыном он тогда не был еще. А я – Ловцом. Дервиш меня, конечно, скрутил, саблю отобрал, а потом уже рассказал про схиму. Вот так я с ним и остался. В степь не вернулись, сразу в пустыню ушли. Учитель решил, что нас троих ему за глаза хватит.

– Ты же говорил, что вас пятнадцать было?

– Так это еще до меня. Учитель сперва двумя учениками собирался ограничиться. Да, двумя, а тут я под руку подвернулся. Решил взять с собой зачем-то.

– И правильно решил. Хорошие у Дервиша ученики вышли, – кивнул я, и в словах этих не было и капли лжи. Палач, как вы помните, стал мне другом. Да и Ловец нравился, хоть знал я его всего лишь день.

– А кем ты был до схимы? – спросил он.

– Кем только не был. – Я отмахнулся. – Отец мой был переписчиком книг. Только не прельщали меня пыль фолиантов и пальцы, измазанные в чернилах. Собрал кое-какие пожитки и подался куда глаза глядят. Побродил немало. Довелось и перебиваться случайной работой, и грабить, и от городской стражи бегать. А потом прибился к разбойникам. Прижился, пообтерся. Тогда и с Мятежником встретился. Правда, звали его по-другому в те времена. Он из знатных, Лихославич. Все жалел, что Империю без него развалили, не довелось поучаствовать. Поднял бунт против князя, своего троюродного дядюшки, получил по рогам, но костяк своих сторонников спасти сумел. Подался в дальние веси, собрал новую армию, опять получил по рогам. А потом, кажется, еще раз или два. В общем, долго не могли его задушить.

– Он, я смотрю, с тех пор не изменился. Да, совсем не изменился.

– Отчасти – да. Мы встретили его с небольшим отрядом. Сначала чуть до резни не дошло, а потом решили выживать вместе. Я к тому времени чем-то вроде советника у нашего атамана был. В общем, сошлись мы с Мятежником, даже сдружились. А однажды решили путников ограбить. Вроде бы неопасными они нам показались. Мужик без оружия, трое юношей, один, правда, здоровый, как лось, да две девки. Если разобраться, на девок-то как раз и позарились. Сам понимаешь, полсотни здоровых мужиков в лесу. Тяжко без баб.

– Дай угадаю – это был Экспериментатор?

– Он самый, с учениками. От отряда нашего только клочки полетели. Нас с Мятежником он живыми взял. А дальше – получилось почти так же, как у тебя. Разглядел он в нас что-то, потому и не дал убить.

– Так ты тоже к своему учителю последним попал?

– Нет, последним стал Атаман. Нам его отец с рук на руки передал. Тогдашний кошевой атаман чубов. Крепкий старик. Ему тогда уже за шестьдесят было. А он сына дождался. Говорят, до последнего в походы чубов водил, пока не передал булаву Атаману. А потом как-то сразу зачах. До ста лет чуть-чуть недотянул. Последний сподвижник Императора – того, первого – и последний бунтарь против Империи. Бурная у него жизнь выдалась. Вот кто мог бы много рассказать.

– Он и так прожил долгую жизнь. И увидел, как власть перешла к лучшему из его сыновей. Правда, я слышал, у чубов кошевой избирается.

– Так и было. После первого же похода чубовская Рада объявила Атамана новым кошевым и торжественно вручила атаманскую булаву.

– Знаешь, Искатель, вот смотрю я на твоих учеников. Бывший вор, которого зарезали бы где-нибудь в подворотне, бастард, чьи способности гораздо выше, чем происхождение, лишняя дочь князя и дочь воеводы, вместо которой ждали сына. Лишние. Да, лишние люди. А мы с тобой? Акын? Мятежник? Палач? Мы все не дожили бы до зрелых лет, если бы не схима. Возможно, только из таких выходят настоящие схимники? Ведь ты же знаешь – если нет у человека склонности, не будет из него настоящего толка. В лучшем случае освоят первую ступень. Продвинутся не дальше, чем сейчас тот же Зануда. Даже Мятежник берет в ученики тех, кому тесно в нынешнем мире. Возможно, только такие и могут вырваться за рамки, очерченные для обычных людей.

– А Атаман? Он не изгой. Младший, любимый сын кошевого чубов.

– Вот именно, младший. Все время в тени братьев. Когда он ушел в первый поход, братья уже наверняка покрыли себя славой. Если бы не схима, не видать бы ему булавы.

– Мне надо об этом подумать. – Я встал. Хотелось на воздух.

– Мне пойти с тобой?

– Не надо. Хочу побродить один. Дождешься?

– Конечно. Пиво здесь отменное, музыка великолепная, зачем искать что-то лучшее.

Глава 2

Книжник

Ночь была тиха. Даже топот башмаков стражников и их редкая перекличка не могли испортить ее. Я повернулся туда, где, как знал, за складами и доками лежало море. Легкий ветерок подул в спину, словно подталкивая. Вспомнился где-то слышанный обрывок фразы: «…С ночным бризом отчалим». Позади слышался шум Золотого Моста, города, не засыпавшего даже ночью. Чего я искал сейчас? Море? Детская мечта. Помню, когда я ушел из дому, хотелось побывать во всех уголках мира. И однажды сесть на корабль и отплыть в Заморье. Именно так, с ночным бризом. И, повинуясь ветру, я пошел.

Пустынные переулки, слабо освещенные улицы. То слева, то справа сквозь тишину прорывались отдаленные шумы таверны. Я знал, что в здешних переулках частенько поутру находят парочку трупов. Но городская стража ловит убийц без особого рвения. Наверняка те уже покинули гостеприимную гавань на борту какого-нибудь судна. Отдельный мир, город в городе.

Очередная улица вывела меня на пристань. Пусто. Тихо. Слышен лишь плеск воды да скрип корабельных снастей. Вся гавань усеяна огнями, словно пытается соперничать со звездным небом. Фонари горят на мачтах, на носу и корме кораблей. Но жизнь затихла. Видны фигурки вахтенных. Кто же оставит судно без присмотра, даже в дружественном порту?

Наверно, в этой части пристани разгружались большие корабли, которые из-за осадки не могли подойти к пирсам, и их хозяева гоняли туда-сюда целую армию небольших шлюпок, чтобы опорожнить трюмы или, наоборот, заполнить их купленным товаром. На самом конце пирса горел одинокий фонарь, чуть раскачиваемый ветром. И море уже не казалось мне таким загаженным. Оно было прекрасно.

Я поднял взгляд. Между корабельными «звездами» и огнями небосклона четко было видно еще два, расположившиеся как раз посредине. Маяки, построенные на скалах, образующих вход в бухту. Там, наверно, хорошо. Город где-то внизу, со всем его шумом, многообразием запахов, мелочной суетой. А ты – один между бескрайним простором моря и таким же бескрайним простором неба. Кто знает, возможно, не стань я схимником, с удовольствием устроился бы смотрителем маяка. Хотя одно другому не мешает. Может быть, когда-нибудь в будущем именно там пожелаю я дожить последние годы.

Двинулся вперед. Раз уж пришел, стоит хотя бы прикоснуться к морю, а не стоять осторонь. Первый шаг на пирс отозвался бурей эмоций. Я почувствовал шевелящуюся под ногами безбрежную стихию, от которой отделяли меня лишь тонкие доски. Легкий укол страха сменился восторгом. В жизни до схимы я плавать не умел. Так уж получилось, что рядом с моим городом не было озер, а речку, протекавшую не так далеко, гуси вброд переходили. Опыта в этом деле у меня с тех пор не прибавилось, но все же тело знало само, как выжить в воде. Я вдруг задумался – хватит ли у меня сил добраться вплавь в Заморье? Вот это было бы настоящее испытание для схимника! А почему нет? Каждый из нас умел правильно распределять силы, давать отдых мышцам, не прерывая движения, даже усыплять попеременно полушария мозга, при этом бодрствуя. Хоть идея сама по себе дурацкая. А вот проникнуть в Золотой Мост, минуя бдительную стражу ворот, смог бы любой ученик схимника. Именно гавань – слабое место города.

Я не смог удержаться, разбежался и прыгнул с пирса, сразу уйдя под воду. Вынырнул, лишь когда воздуха в легких совсем не осталось. Рядом проплывала бутылка, кожура от какого-то южного фрукта, поодаль качалась на волнах бесформенная куча мусора, мерзкого даже на первый взгляд. Ночная темнота скрыла на время то, как загадили люди бухту, но мусор сам по себе никуда не делся. Находиться тут сразу же стало противно.

Я разогнался и выпрыгнул прямо на пирс, как рыба. Нога соскользнула. Я чуть не грохнулся обратно в воду, но вовремя ухватился за край пирса. Левую ладонь обожгло болью. Я подтянулся и увидел, что напоролся на острие ржавого гвоздя, которое и пробороздило кровавый след на моей ладони. Всего лишь досадная мелочь. Даже не стоит ускорять метаболизм, чтобы заживить такую царапину. Сама затянется. Выползая на деревянный помост, я услышал отдаленный вскрик, а потом – тихий всплеск. Вот она, ночная жизнь порта. Смерть всегда рядом.

Встряхнувшись, как пес, я все же пошел в ту сторону. Мало ли, вдруг успею кого-то спасти. Кажется, звук раздавался с соседнего пирса. Но на нем никого не оказалось. Я не слышал даже удаляющихся шагов. Возможно, над водой звук распространяется по-другому? Не знаю. Я уже почти отчаялся что-то найти, как вдруг обнаружил небольшую каплю крови. Не моей. Свое кровотечение я остановил сразу. Кровь была свежей. Я прикоснулся к ней кончиком мизинца, а потом слизнул то, что осталось на пальце. Несколько мгновений расслабленно ждал, чтобы мозг сообщил мне хоть что-то о том, кто оставил этот след. Потом лизнул свою ладонь.

Странно все получалось. В капле крови на пристани присутствовали вещества… хм… не знаю, как и сказать. Таких не обнаружишь у простых людей. Эти вещества мы, схимники, вырабатывали для омоложения своих тел. Значит, не так давно здесь побывал схимник. Либо златомостские алхимики научились воспроизводить подобные вещества в своих колбах и пробирках. Я слышал о том, что уже не одно поколение этих людей ищет так называемый эликсир бессмертия. Сейчас я этому не удивился бы.

Старая привычка, въевшаяся в плоть и кровь, – держаться подальше от дел собратьев. Я встал и пошел прочь. Хватит с меня и одного врага, нажитого в лице Караванщика. Надеюсь, Механик не воспримет то, что все мы собрались в его городе, как попытку ущемить его интересы. Да, раньше в этом мире все было проще. Раньше, до Империи…

Вдруг я остановился. В переулке, выходящем на пристань, мне померещился человеческий силуэт. Высокий, на голову выше Барчука, и гораздо шире в плечах бывшего егеря. Я знал лишь одного человека, обладавшего подобной статью.

– Книжник! – окликнул я его.

Но великан словно бы растаял в ночной темноте. В ответ ни звука, ни шороха. Конечно, из моих братьев Книжник был самым нелюдимым, всегда держался особняком, молчун, каких поискать. Вполне в его манере избежать встречи, хоть мы и не виделись несколько десятков лет. Я не стал преследовать брата. Не хочет общаться – его дело. Может быть, это его капля крови осталась на пирсе? А может…

Идея о том, что вражда Книжника с кем-нибудь из кузенов могла дойти до вооруженной стычки, показалась мне дикой. Да, он мог быть резким на слово, иногда и на дело, но навоевался еще в молодости. Стал ли он ярым приверженцем ненасилия? Трижды нет. Книжник был физически самым сильным человеком в этом мире, и если бы посчитал нужным, пустил эту силу в ход. Но повод должен быть весьма серьезным.

Мне показалось, что отсутствовал я недолго. Чего там – прогуляться до пристани, нырнуть, вынырнуть и пройтись обратно. Однако таверна к моему приходу опустела. Хозяин сонно позевывал за стойкой да за нашим столом о чем-то вполголоса общались Ловец и Зануда.

– Тебя помоями окатили? – спросил степняк, когда я подошел к ним.

– Сам в помои прыгнул, – не очень дружелюбно отозвался я.

Ловец расхохотался:

– Все-таки не успокоился. Что ж тебя так тянет к этому морю?

– Не знаю, это – из детства.

– Эх, Искатель, ох, Искатель! Я же тебе не сказал, что городская канализация в море сливается. Да, в море, в гавань их. Думаешь, почему у рыбаков такие серьезные посудины? Далеко в море надо выйти, чтобы пойманная рыба дерьмом не воняла. Но я и подумать не мог, что тебе взбредет в голову искупаться! Слушай, да у тебя кровь на одежде!

– На ржавый гвоздь напоролся. – Я продемонстрировал ему оцарапанную ладонь.

– Даже не знаю, смеяться или плакать, – качнул он головой. – Будешь теперь ходить, вонять свежей морской водой.

Он расхохотался собственной шутке. Я и сам уже чувствовал, как от меня разит.

– Баня истоплена, – флегматично заметил хозяин. – Еще не совсем остыла. Конечно, без парной не то, но помыться – в самый раз. А одежу в предбаннике брось, мил-человек, дочки с утра постирают. А коли надеть на смену нечего, я подберу чего-нибудь.

– Спасибо, самый гостеприимный из известных мне хозяев подобных заведений. – Я церемонно поклонился ему, круглое лицо толстячка расплылось в довольной улыбке.

Вот что значит человек на месте. Хорошо делает свое дело и получает удовольствие от заслуженной похвалы. Да, конечно, баня остыла, но в бадье нашлось достаточно воды. Здесь стены были покрыты резьбой со все теми же конскими мотивами с примесью морских. То великолепный скакун выходил из воды, то лошадиные гривы вдруг чудным образом преображались в морскую пену. Все сплеталось, рождая удивительное ощущение сказки.

– У тебя, смотрю, в знакомцах неплохой резчик по дереву, – заметил я, возвращаясь в общий зал, вымытый и посвежевший.

– Куда там, – хозяин махнул рукой. – Все сам, в меру слабых сил моих.

Он смачно зевнул. Время было далеко за полночь. Скоро просыпаться пора, а он все не ложился. Я не стал спрашивать почему. Не может хозяин уйти почивать раньше своих постояльцев. А вдруг им что понадобится? Хотя сама таверна уже была закрыта. Дверь заперта на массивный засов, ставни плотно затворены, так что наружу не пробивался даже лучик света.

Зануда ушел спать. Я присел рядом с Ловцом, задумчиво потягивающим пиво.

– Снова спиться решил? – не удержался от шутки.

– Куда там, – меланхолично отозвался он. – Не берет меня хмель, ох не берет.

– Что-то стряслось, пока меня не было?

– Ученик у тебя непростой, Искатель, ох непростой. Многое заставил меня вспомнить. Странные вопросы не дают ему покоя, странные и страшные. Да, страшные. Присмотрел бы ты за ним. Не ровен час – найдешь с перерезанным горлом.

– Что за вопросы-то? – удивился я.

– Как ты там говорил, «мои ученики»? – Ловец прищурился, отчего его и так узкие глаза превратились в едва заметные щелки. – Плохой ты учитель, коли не знаешь, что у послушников твоих за душой.

– За чем? – Я не понял последнего слова.

– За душой, – веско повторил Ловец и вдруг рассмеялся.

– Что это?

– А ты разум напряги. Тебе ведь не меньше восьмидесяти. Так? Во времена нашего детства слова этого еще не забыли. Эх, схимник. Про корни схимы небось слышал?

– Все слышали.

– Вот. А зачем те, старые схимники от мира удалялись? Для спасения души.

– Да что это такое, толком поясни! – вспылил я. Почему-то веяло от слова, произнесенного Ловцом, чем-то знакомым и при этом – опасным, маняще-неизведанным.

– То, что останется от нас, когда тело умрет.

– Я не понимаю.

– Наши с тобой народы, когда слово «бог» или «боги» еще не попали под запрет, верили в разное. Но понятие «душа» было у всех. Мне самому оказалось непросто вспомнить это слово. Но я сумел, сумеешь и ты. С Занудой поговори.

– О чем вы с ним беседовали?

– О разном. Но в основном о богах.

– Мы родились…

– Да-да, когда войны богоборцев давно отгремели. Вы слишком привязаны к своим ветхим пергаментам и бумажкам. А у нас прошлое живет в памяти народа. И те, кто рискует рассказывать о старых войнах, в которых уничтожили всех служителей богов, точно люди непростые. Такие, общение с которыми схимнику надобно пуще еды и питья. Когда-то мне заказывали немало таких. И до встречи с Дервишем, и после. Только до я находил и убивал их. А после – скрывал от тех, кто охотился на них. Но и до, и после я не мог удержаться и не послушать их рассказов.

– Бабкины сплетни. – Эти слова вырвались у меня сами собой.

Наверно, так отдергивает ребенок руку, коснувшись раскаленной сковороды. Так встряхивает лапой кошка, вступившая в лужу. Так вздыбливает шерсть на загривке сторожевой пес, зачуяв волчий дух. Вот как вырвались слова. Словно разум мой рефлекторно защитился, поспешив отнести все обрывки древних преданий в разряд бреда.

– Может, и сплетни. У меня их подобралась немалая охапка. Да, Искатель, немалая. Сплетни хунну, заведейские сплетни. Бабки ведь и там и там есть. А еще легкая, хорошо укрытая от всяких ушей прослойка сплетен в чубовских песнях-думах. Или в венедских былинах. Даже одна антская сказка затесалась туда же. Да, затесалась. А ученик твой из меня все это слово за словом вытянул. И вот лежит оно теперь на поверхности. А я смотрю, и мозги как-то интересно думать начинают. Ежели доживет твой Зануда до того дня, когда станет схимником, нареки его Дознавателем. Этот любую информацию выудит из кого угодно.

– А с чего бы ему не дожить?

– А ты сам не знаешь, куда деваются те, кто начинает вспоминать о богах и о том, что безжалостно вырвано из ваших венедских летописей? Или прилюдно споет нашу, ордынскую песню, скажем, о боге войны? Живы потомки богоборцев. Они все еще несут свою стражу.

– Это я знаю. Но разве рискнут они замахнуться на схимника?

– На схимника – нет, уверен. Потому что немного знаю их. Ой, знаю. А вот на послушника – вполне. Знают они про схиму, Искатель. Много больше, чем прочие знают. И коль на то пошло, помнишь, я рассказывал тебе, как мне заказали Акына?

– Сегодня же и рассказывал. Сложно забыть.

– Так вот, не хана он оскорбил. Вернее, все верно, хана. – Он встряхнул головой. – Тьфу ты, запутался совсем. Словом, хан тот богоборцем был. А Акын, только тогда его звали Менке, он про бога спел. Он не сказал мне про какого, да там еще ханская дочка была замешана. И послали меня оторвать излишне певучую голову. Вот и смотри. Задаст твой Зануда не те вопросы – и за ним какого-нибудь «ловца» пошлют.

– Лучше бы им этого не делать, – ответил я, правда, не очень уверенно. – Он на улице вырос. Всегда держится настороже.

– Да, понимаю, все так. Однако за прошедшее с появления богоборцев время нигде не возродился ни один религиозный культ, даже в подполье. Ты даже смысла слова «душа» вспомнить не смог. И о чем это говорит?

Я оставил вопрос без ответа. Но Ловец в нем и не нуждался. Вновь погрузился в себя, прихлебывая пиво. Глаза его блестели в полумраке, разгоняемом лишь светом трех лучин. Может быть, Ловец вышел на след. Но кого он ловит на сей раз? Я не стал спрашивать. Придет время – сам расскажет. День. Всего лишь день знал я его. Но уже чувствовал определенную близость. Может быть, Империя, загнавшая всех схимников в Золотой Мост, сделала нас ближе? И этого вопроса я задавать не стал. Ушел спать, оставив Ловца наедине с его мыслями и дремлющим хозяином таверны.

Спал я долго. Простые человеческие радости. Одна из них – поваляться в чистой постели, застеленной белой простыней. Мое тело отвыкло от мягких перин, но вспомнило о них очень быстро. Когда я проснулся, солнце взошло уже высоко. На табурете возле двери лежала моя вчерашняя одежда, выстиранная, высушенная и выглаженная, все дырочки аккуратно заштопаны. Я улыбнулся. В подобном идеальном состоянии она не была, даже когда я ее купил. Вот что значит женская рука.

Ловец сидел за тем же столом, за которым я его оставил. Не уверен, что он вообще ложился спать. Хозяина видно не было. За стойкой обосновалась одна из его симпатичных пышечек-дочек. Зал, который сквозь открытые окна заливали лучи солнца, оказался пуст. Еще бы, день в разгаре, завтракать поздно, обедать рано. Все завсегдатаи трудятся в поте лица.

Ловец крутил в руках шарик из скомканного бумажного листа, словно не решаясь что-то с ним сделать – положить на стол, бросить на пол или отправить в окно. Еще один лист, сложенный вдвое, лежал перед ним.

– С утром тебя, Искатель, – поприветствовал он меня.

– И тебе утро доброе.

– Ой, доброе ли? Тебе письмо.

– От кого?

– Раз его принес тот же человек, что доставил мое, скорее всего, от твоего брата Механика. Все наши вчерашние упражнения по сбрасыванию топтунов со следа оказались детскими играми. Досадно. Ты был прав. Твой брат держит этот город в кулаке, хоть со стороны и не скажешь.

Я подсел к нему, придвинул лист поближе.

– Завтракать будешь? – буднично поинтересовался Ловец.

– Вчера мне хватило чревоугодия. Не голоден.

– А у нас борщ чубовский, – сказала дочь хозяина. Голос ее оказался громким, но по-своему мелодичным. Точно так же как сама она была по-своему красива. – Вкусный, я сама готовила. Отец говорит, что лучше борща даже на Сечи не варят.

– Сомневаюсь, что твой отец бывал на Сечи.

Впрочем, слова ее напомнили мне вновь об Атамане. Борщ он готовил вкусный. Я усмехнулся. При воспоминании о самом ярком из моих братьев на ум сразу приходили две сабли и борщ.

– Отец, может, и не бывал, а чубы у нас один раз останавливались, очень хвалили мою стряпню.

Похоже, достойная дочь своего отца задалась целью накормить меня завтраком во что бы то ни стало. А почему бы и нет? Уж что-что, а ожирение схимнику не грозит, если он сам того не пожелает. Так что очень скоро сияющая от гордости девушка принесла глиняную миску, исходившую ароматным паром, другую, чуть поменьше, со сметаной, несколько головок чесноку, деревянную ложку и серый ноздреватый хлеб, еще теплый.

Стоит признать, оказалось действительно вкусно, хоть и не совсем по-чубовски. Но все равно ел я с удовольствием. Трудно ждать от женщины, тем более жительницы Золотого Моста, что она владеет настоящими рецептами суровых степных воинов, которые большую часть жизни проводят вдали от своих жен. Впрочем, образ жизни чубов – не столь интересная тема, чтобы отвлекаться на нее. Скажу просто, что борщ вышел вкусный, но не чубовский.

Ловец терпеливо ждал, пока я закончу трапезу, хоть по нем, как он ни старался оставаться невозмутимым, было видно, что он ждет даже не того, чтобы я прочитал письмо, а моей реакции на него.

– Мои где? – спросил я между делом.

– Разошлись. С утра устроили во дворе тренировку, прямо перед баней, пугая хозяйских дочек и домашнюю птицу, а потом разошлись. Не в смысле расходились, а разбрелись. Да, разбрелись по городу.

– Не сказали куда?

– Нет, но я уверен, что вечером Бешеная придет с какой-нибудь новой побрякушкой, из тех, которые златомостцы втюхивают иноземцам как уникальные изделия местных мастеров. Малышка вернется с кучей денег и всевозможных подарков, которые преподнесут ей благодарные слушатели, а Зануда – с залежами морщин от умных мыслей. Да, от мыслей. Либо с ехидной улыбкой и воспоминаниями о какой-нибудь морячке, которой он помог скрасить ожидание мужа.

– Весьма точно. Скорее всего, так и будет, – кивнул я.

– Ты бы уже прочитал послание, – напомнил он.

– Всему свое время, – ответил я и все же развернул лист тонкой желтоватой бумаги.

Брату моему Искателю привет и пожылания долгих лет

После захода сонца преходи в васьмой дом от порта по улице Алхимиков. Думаю, нам всем есть, што абсудить. Зная, что с городом ты низнаком, я на всякий случай намалювал тибе карту. Иди по стрелачкам. Вхадить можыш бизстука. Учиников оставь в «Марском коньке». Не их ума это дело. В обчем, жду.

Подписи не было. Я узнал корявый почерк Механика и без нее. Он всегда писал быстро и с ошибками. Несколько солидных клякс вполне могли бы сойти за родовую печать моего брата, всегда считавшего каллиграфию и грамматику напрасной тратой времени. «Всем понятно, что я написал, – остальное чушь собачья», – говаривал он.

– Тебя тоже пригласили? – спросил я у Ловца.

– Угу. – Он кивнул. – После захода солнца. Из этого можно сделать вывод, что нынче в городе собрались если не все известные твоему брату схимники, то подавляющее большинство. Да, большинство.

– Мы с тобой поняли это еще вчера, – напомнил я.

– Да, но не знали наверняка.

– Думаешь, речь об Империи пойдет?

– А о чем еще? – искренне удивился Ловец. – Сейчас имперцы хорошо прищемили хвост Золотому Мосту. Местные купчишки и пальцем не пошевелят, даже если небо начнет падать на землю. Но стоит упасть их прибыли… Так что новые имперские пошлины на вывоз железа – это хуже, чем если бы самым уважаемым купцам плюнули в лицо. А коль Механик действительно контролирует город так плотно, должен он реагировать на подобные вещи.

– Торговцам ударили по самому больному месту – по кошельку.

– Империи конец. – Ловец расхохотался. – Да, Искатель, конец. Если все схимники объединятся против одного… Пусть даже не все, пусть половина. Самый лучший не устоит.

Мне не понравилось его настроение, но я промолчал. Как бы то ни было, мы – схимники, не годится решать спорные вопросы, меряясь силой, подобно сельским мужикам. Следует встретиться с тем, кто стоит за Империей, выслушать его резоны, а уж потом… А вот что потом, я не знал.

– Ну что притих? – воскликнул Ловец. – Думаешь, прикидываешь. Больно нерешителен ты, Искатель.

– Знаю, какая за мной сила, потому и решать не спешу, – ответил я.

– Ну думай. Да, думай, пошли посмотрим на этот Золотой Мост. А то увидели лишь краешком. До вечера времени много.

После градов и весей Империи это было весьма необычно. Для нас ведь важно не только общение. Просто слушать, о чем говорят люди, ловить их настроение, мысли и чаяния – это настоящая пища для ума. А говорили златомостцы о разном. В основном – обычные житейские беседы. Но Империя властно вторгалась и в этот город, всегда стоявший особняком.

На Кузнечном рынке хватало споров о новых ценах на железо. И мнения были самые разные. Нет тупого имперского «Император лучше знает, как нам лучше», того монолитного единства, которое изрядно пахнет болотом и утомляет хуже каторжных работ. Одни возмущались, что железо продают с каждым днем все дороже, а изделия из него Империя берет по старым расценкам, наотрез отказываясь платить больше. Мол, скоро себе в убыток работать станем. Другие призывали не продавать имперцам даже самого завалящего ножа, пока те не дадут справедливой цены. Кричали, что лучше затянуть пояса, перебиваясь торговлей с Заморьем, чубами и хунну. Самые разумные возражали им: основным преимуществом Золотого Моста было высокое качество за ту же цену. Если ее поднимать, то покупатели предпочтут обходиться изделиями местных мастеров. А находились и те, которые считали, что надо впустить в Золотой Мост имперский гарнизон, присягнуть Императору и спокойно заниматься своими делами. Ведь какая разница, кто правит? Главное – чтобы у тебя был кусок хлеба, желательно с сочным ломтем мяса.

Говорили и о Бочажской резне. Почему-то сейчас в Золотом Мосту тема города, восставшего несколько лет назад, стала очень актуальной, и я в этом видел влияние учеников Мятежника. И опять же я-то, по сути, узнал подробности тех событий от своего брата. До разговора с ним слышал лишь мнение подданных Империи. Да, восстали, да, войска усмирили мятежников. Поделом. На этом сходились все.

Златомостцы же спорили до хрипоты. Словно событие это вдруг приобрело для них важность большую, чем даже притеснения в ценах на железо. Кто-то кричал о кровавом диктаторе, который точно так же поступит с Золотым Мостом, если у того хватит глупости добровольно войти в состав Империи. Другие возражали: Бочаг присягнул Императору. Тот имел полное право расправиться с мятежниками, как посчитает нужным. А что слишком много крови – еще вопрос, не стало бы ее больше, если бы ратники Империи позволили сохраниться корням мятежа и вызреть в новое восстание.

И что самое важное было для меня во всех этих разговорах – это то, что даже сторонники Империи аргументировали свою позицию существеннее, чем «Император знает лучше». Логические построения некоторых поражали своей масштабностью и продуманностью. Эти люди смогли бы оправдать даже полное уничтожение всех жителей Империи благом человечества. Нет, мне не нравилась их позиция. Но мне нравилось, что пришли они к ней обдуманно, а не под чужим влиянием, особо не задумываясь, что же они отстаивают.

Но виделись мне во всем этом и другие тревожные моменты. Золотой Мост не был един. Мало того, все, кто имел мнение об Империи, разделились на ее сторонников и противников примерно поровну. Империя уже пришла сюда.

– Тревожно, ой тревожно, – ворчал Ловец. – Послушай, Искатель, о чем люди говорят.

– Слышу. И чего в этом такого?

– Для них проблемы отношений с Империей важнее обычных, житейских. Золотой Мост превратился в пороховую бочку. Стоит проскочить искре – все вспыхнет. Это – город торгашей. А торгашей всегда можно купить. Необязательно деньгами. Те же чубы, как бы их ни зажали, станут сражаться до последнего за свободу. А золотомостцы готовы поступиться частью свободы ради стабильности. А значит, у них постепенно отберут и то и другое. Но сами горожане этого не понимают.

– Ты преувеличиваешь.

– Надеюсь.

И все же жизнь в городе продолжалась и била ключом. Мы выпили холодного квасу, купили у разносчика пирожков, Ловец – с мясом, а я – с брусникой. Запили все это горячим сбитнем. От людей, расхваливавших свой товар на все голоса, не было отбоя. Под конец за нами увязался земляк Ловца.

– Ох, степной храбрец! – вопил он на ломаном венедском, хватая моего спутника за рукав халата. – Почему без конь? Где ты видеть степной храбрец без конь? Купи конь, нэ? Карош конь, быстр конь, настоящ ордынский конь. Будешь храбрец с конь! Нэ?

– Не нужен мне конь, – отмахнулся от него Ловец. – Зачем он в городе?

– Тогда купи арбуз, – тут же предложил степняк. – Карош арбуз, спелый, сочный, карош арбуз. Солнце печь, купи арбуз жажда утолять.

– Что-то не вижу я у тебя арбуза.

– Здесь рядом. Совсем близко. Все рядом, и конь и арбуз.

Он долго еще плелся за нами, уговаривая купить то коня, то арбуз, то саблю лучшей златомостской ковки по старым ценам, то шелковый халат, то новые сапоги, то «карош пистоль стрелять, нэ», и даже «резной табурет-стулка». Я уже окончательно перестал понимать, чем торгует этот кривоногий тщедушный человечек и что ему от нас надо. Лишь когда он отвязался, Ловец пояснил:

– Наемный зазывала. Несколько торговцев скинулись и наняли, чтобы покупателей заманивал.

Меж тем солнце неуклонно приближалось к закату, и мы с Ловцом, не сговариваясь, начали продвигаться в сторону улицы Алхимиков. В Золотом Мосту было принято вешать на домах жестяные таблички, на которых выбивалось название улицы и номер дома. В других городах я с подобным не сталкивался. Неплохая придумка.

Восьмой дом встретил нас клубами дыма, валящими из всех окон. Местные жители, видимо, привыкли к подобному, потому проходили мимо, не обращая внимания. Тем более что дым был без запаха. Жилище или лаборатория Механика, уж не знаю, чем этот дом был, представляло собой двухэтажное каменное здание с широкими оконными проемами и двускатной крышей, крытой черепицей.

Я пожал плечами и толкнул дверь. Она противно скрипнула давно не знавшими смазки петлями. Мы очутились в прихожей. Прямо перед нами располагалась большая дверь, ведущая в комнаты первого этажа. Справа – еще одна, поменьше. От нее ощутимо тянуло холодом, из чего я сделал вывод, что за нею – спуск в подвал. Слева – лестницы на второй этаж. Из клубов дыма появился сутулый силуэт.

– Кого там несет нелегкая? – услышал я скрипучий голос Механика.

Все ясно. Петли не смазывались специально. Их скрип служил сообщением хозяину дома, что кто-то пришел.

– Так-то ты встречаешь брата? – в тон ему ответил я.

– Искатель, – удовлетворенно произнес он. – Первый заявился. Еще бы, тебе по имени положено меня отыскать раньше всех. – Он хохотнул своей сомнительной шутке. – Как тебе эффект?

– Шутка так себе.

– Я про дым.

– Решил скрыть дом от глаз соседей?

– Если честно, ошибся с дозировкой веществ. Но каков эффект! Если этой смесью начинить ядра, вставить запал, как в бомбах, то парой выстрелов можно полностью лишить вражескую артиллерию возможности целиться.

– А твои пушкари во что целиться будут? В клубы дыма?

– Верно подметил. – В голосе его я уловил нотки растерянности, тут же сменившиеся уверенностью. – А если в морском бою? Корабль-то остается виден, хотя бы силуэт, а большего и не надо. Зато в трюмах – полно дыма. В первые минуты собственных рук не видно в нем.

– Первые кого? – не понял я.

– Ми-ну-ты, – повторил брат по слогам. – Эх ты, темнота. Часы я давно изобрел. А ты небось и не слышал. Вы, венеды, небось до сих пор щи лаптем хлебаете. И этот лапотный Император еще разевает свой клюв на Золотой Мост!

– Приятно слышать это от человека, который даже собственное имя пишет с тремя ошибками, не меньше. Это потому ты письма не подписываешь? Зря, брось, в самом письме ошибок обычно столько, что еще три уже не навредят.

Он рассмеялся и наконец спустился вниз, предстал перед нами. Теперь клубы дыма не мешали разглядеть моего брата поближе. Он совсем не изменился. Сутулостью Механик был очень похож на Отшельника. Только приобрел ее, склоняясь над своими многочисленными изобретениями, корпя над пробирками и мелкими механизмами. Конечно, ему не составило бы труда избавиться от сутулости, как и всякому схимнику. Только я не знал человека, более безразличного к своей внешности, чем Механик. Бороду и усы он брил, как, впрочем, извел и волосы на голове. Часто приходилось ему работать с легко воспламеняющимися составами либо со сложными механизмами. И в том, и в другом случае длинные волосы были непозволительной роскошью. Либо вспыхнут, либо в какую-нибудь шестеренку попадут. Серые глаза – с постоянным прищуром, отчего выражение лица делалось каким-то ехидным, словно отражая любовь Механика к едкому сарказму. Это все делалось очевидным сразу, при первом взгляде на него.

– Рад, что ты все же пришел. – Механик ухватил меня за плечи и прижал к себе.

– Давно ли ты стал столь гостеприимен? – усмехнулся я, тоже сжимая брата в объятиях.

– Времена непростые, – честно признался он. – Не скажу, что каждый схимник, бегущий от Империи, мне сейчас нужен, но ты, брат, всегда был особенным. Твои суждения слишком ценны в столь необычные времена, чтобы отдавать их Империи.

– Ты преувеличиваешь. – Я мягко, но настойчиво вывернулся из его объятий. – И переигрываешь. Механик, я не верю, что с неба упал камень, ударил тебя по голове и что-то повредил настолько, что ты стал ценить людей больше, чем механизмы.

– Времена меняются, – помрачнел он. – А это и есть Ловец, знаменитый охотник на людей?

– Не такой уж и знаменитый, – ответил мой спутник.

– Не скромничай. Мой знакомец Егерь тебе даже завидует. Ну здравствуй, кузен.

– И тебе здравия, кузен.

Они пожали друг другу руки. Я услышал, как захрустели кости. Да, иногда приветствие схимников бывает и таким. Механик чуть выше степняка, но за счет сутулости первого сейчас их глаза были на одном уровне. И взгляды скрестились подобно мечам. Это тоже бывает. Мельчайшие детали мимики способны многое рассказать схимнику о собеседнике.

– Хорошо, что ты с нами, – наконец произнес Механик.

– Я не очень уживчив, – заметил Ловец. – Да, не очень. И твоя привычка приказывать вряд ли облегчит нам понимание друг друга.

– Вот он, взгляд охотника на людей. Пронзает, как копье, бьет быстрее пули. – Мой брат вернулся к своему ехидному тону. – Проходите. Пожрать предлагать не буду. Я вам не Мятежник.

Да, вот таким он и был, то ехидным, то грубым, то почти хамом. Брат распахнул перед нами дверь, ведущую на первый этаж.

– Быстрее, – поторопил он нас. – Пока дыма не напустили.

Дверь была чем-то уплотнена по краю, потому что в обширное помещение, открывшееся нашему взору, дым не проник. Мы быстро проскользнули внутрь и захлопнули дверь. Немного дыма конечно же проникло сюда вместе с нами. Но он стелился по полу.

– Да, – кивнул Механик, – для корабельной перестрелки – в самый раз. Заполнит нижние палубы, как раз там, где пушки и пороховые склады.

– Ты давно на поле боя был? – поинтересовался Ловец. – Наверно, очень. После первых же залпов обычно от порохового дыма уже ничего не видно. Да, вообще ничего.

– Но этот дым гуще и держится дольше. И если не корабли… – Механик задумался, – то вражеский лагерь или город. Короче, пусть воеводы думают, как применить. Мое дело – изобрести, – закончил он нервно.

Моему брату и в голову не могло прийти, что какое-то его изобретение может оказаться бесполезным. И люди, иногда намекавшие на это, ему очень не нравились. Но сейчас он заставил себя соблюдать хотя бы видимость радушия.

Комната занимала большую часть первого этажа. Чем она была для Механика, я затруднялся сказать. Посреди нее стоял огромный дубовый стол, сколоченный на совесть, но без изыска. Стулья – такие же прочные и простые. На стенах вперемешку висели карты различных земель, чертежи механизмов, несколько темных широких досок, исчерченных непонятными мне значками. Писали на них мелом, явно чтобы в случае ошибки стереть ее мокрой тряпкой и дописать как надо. Почерк принадлежал не только Механику. Я заметил, что к этим формулам приложили руку не меньше десятка человек. Слева от входа располагалась дверь, ведущая, судя по всему, в поварню. Как бы то ни было, а схимники остаются людьми и есть им иногда надо.

– Это – твоя основная резиденция, – усмехнулся я.

– Нет, склад картофеля, – отозвался он. – Для схимника ты слишком проницателен.

Он подошел к одной из досок, стер часть формулы и начал дорисовывать новые значки, иногда останавливаясь и бормоча что-то себе под нос. До меня долетело:

– Да-да, распределение… летучесть чуть-чуть повысить… и густота… Искатель, как думаешь, если снизить густоту дыма…

– Не знаю, – перебил я его. – И вообще недостойно схимника заниматься подобным.

– Что ты чистоплюй, я знал давно. Мы познаем мир, познавая себя. Я выбрал эту часть мира, она мне нравится больше. В человеческом теле заложена конструкция всех механизмов и основы всех алхимических реакций. Я это все разглядел, другие – нет. Вот и пусть каждый занимается своим делом.

– Смотри. – Ловец подошел и отобрал у него мел и тряпку.

Прежде чем Механик успел возразить, он стер часть формулы и начал дорисовывать свои значки. Мой брат открыл рот, собираясь излить на наглого хунну очередную порцию сарказма, и тут же захлопнул его.

– Стой, стой, а это зачем? – ткнул он в одну из частей формулы.

– Галлюциноген, – ответил Ловец. – Совсем немного, но противнику начинает мерещиться всякая ерунда. А благодаря вот этому дым будет распространяться равномерно, а не стекать вниз. А вот эта часть формулы сделает его еще белее. Темные силуэты будут явнее видны со стороны.

– Поразительно! – Механик хлопнул себя по лбу. – Оказывается, можно набраться мудрости и крутя хвосты кобылам. И давно ты знаешь алхимическую систему обозначения элементов?

– Только что изучил. Да, только что. То, что ты пытаешься изобрести, передается в нашей семье очень давно. Охотникам на людей иногда нужно быстро скрыться от преследователей. Дымовая завеса – отличный способ.

– Но где вы брали все элементы для состава? Не из кобыльей же мочи?

– Отчасти и из нее. А вообще все можно найти в степи. Кое-какие минералы, порошки из трав, один элемент, ты угадал, получается выпариванием конской мочи.

Я не выдержал и рассмеялся:

– Ну как тебе, брат, наш кузен?

– Для степного табунщика – поразительный гигант мысли, – откликнулся Механик. – Завтра испытаю и, если это будет работать так, как надо, начну носить халат и малахай.

– Как ты нас нашел так быстро? – сменил я тему разговора, пока он окончательно не превратился в обмен колкостями.

– Ну это же мой город, – развел он руками. – Если бы вы не ушли от Мятежника, все получилось бы гораздо быстрее.

– Хозяин таверны, – тихо произнес Ловец.

– Что? – не понял я.

– В городах, где настолько развиты тайные приказы, большинство хозяев подобных заведений служат осведомителями.

– Ты прав. Хозяин «Морского конька», где вы остановились, сообщил моим людям об этом. Парочка вы как-никак приметная. Венед и степняк.

– И много наших в городе? – поинтересовался я.

– Достаточно, чтобы я забеспокоился. Кроме вас я отправил письма Атаману, Мятежнику, Книжнику и троим из выводка Охотника: Караванщику, Егерю и Бродяге. Кто-то укрылся в квартале имперцев.

– А это что за чудо дивное? – удивился Ловец.

– У имперских купцов там склады, особняки. Ну и там же имперское посольство. Охрана в квартале не нашенская. Формально – это территория Империи. Даже моим послушникам туда доступа нет, пока, конечно, война не будет объявлена открыто. Думаю, тот, кто укрылся там, четко показал, на чьей он стороне.

– Не знаешь, кто это может быть? – спросил я, присаживаясь за стол.

– Понятия не имею. Он изменил облик, пробираясь в город.

– А может, ты поторопился с выводами? Мы с Ловцом тоже сперва пытались твои хвосты сбросить. Знали бы, что в городе существует имперский квартал, сами бы туда наверняка подались.

– Может быть, – легко согласился он. – Да уж менять что-то поздно. Разве что попросим Ловца смотаться в имперский квартал. Он этого схимника быстро сыщет. А, Ловец?

– Вопрос цены, – пожал плечами мой спутник.

Механик расхохотался. Потом присел напротив меня. Меж тем среди бумаг, которыми был усыпан стол, я заметил несколько весьма любопытных листов. Придвинул их к себе. На верхнем красовалось заглавие, написанное большими буквами: «Бродяга». Ниже шло краткое описание. Я бегло просмотрел его. Профессиональный нищий до схимы. Надолго нигде не задерживался, оправдывая свое нынешнее имя. Великолепно умел разжалобить человека, да так, что тот готов был ему последнюю рубаху отдать. В общем-то незаурядная способность. Понятно, чем он привлек своего учителя.

– Смотри-ка, Ловец, – вдруг воскликнул я, добравшись до краткой сноски о происхождении. – А Бродяга – твой земляк, оказывается.

– Да, – подтвердил Механик. – Он из пленных. В бою ему ногу покалечили. Сумел убедить купившего его венеда, что как раб бесполезен. Его просто отпустили на свободу, чтобы не тратить зря пищи. Потом кочевал по городам. Из выпрошенной милостыни закопал два неплохих клада. Сейчас его внуки жили бы безбедно, если бы Бродяга не принял схимы.

– Что это? – Я швырнул ему листы. Те упали, рассыпавшись веером.

– А на что похоже? – ехидно осведомился брат. – Наверно, чертежи новейшей пушки?

– Оставь свои шуточки! – вспылил я.

– А что ты кипятишься? Я ничего противозаконного не делал. И между прочим, основную часть работы проделал Книжник по моему заказу. Вот на него и ори.

– Зачем тебе это?

– Пытался выстроить механизм.

– Какой, на хрен, механизм?!

– Ах, ну да, я же забыл, для тебя слово «механизм» – это рычаги, блоки, шестеренки и тому подобная ерунда. Искатель, я пытался восстановить механизм набора учеников вторым поколением схимников. Чтобы понять их.

– И как?

– В общих чертах все ясно.

– Хм, и что ты скажешь про Дервиша? – заинтересовался Ловец.

– Самый бестолковый, но и самый схимник из всех.

– Ты бы полегче в словах, – прищурился мой спутник.

– О-хо-хо! – Это развеселило Механика. – Редкий момент! Вот он! Знаменитый прищур Ловца! Мало кто может похвастаться, что видел его. Большинство после этого умирали, что хвастовству весьма не способствует. Так ведь, Ловец? Я счастливчик!

– Не смей оскорблять моего учителя!

– Вот чудак-человек! Да вы там все такие дикие, в вашей степи? Я же ему комплимент сделал. Он набирал учеников не ради какой-то цели. Брал тех, кто казался ему подходящим, чтобы принять схиму. Потому и метод у него – бестолковый. Или, если тебе так больше понравится, бессистемный. Понял?

– Ну если так, тогда прости, неправильно тебя понял. А что с Охотником?

– О-о-о! – Механик откинулся на стуле так, что тот встал на две ножки и замер, балансируя. – Охотник! Он считал себя старшим братом и наследником своего учителя. Именно потому он убил Псеглавца, который, как ему казалось, отошел от основных принципов схимы. И учеников набрал по тому же принципу, что и Схимник. Хунну Бродяга, венед Егерь, заведей Караванщик и северянин Отшельник. Последний, конечно, недотягивал до Псеглавца, но Охотник решил, что антам доверять нельзя и, вместо того чтобы брать ученика от них, нужен кто-то, кто будет следить за северянами в оба глаза. А кто подойдет лучше, чем выходец с Северной Окраины? Там антов считают исконными врагами.

– Интересная теория, – кивнул я. – Только за уши притянута.

– Это почему же?

– Бродяга не контролирует степь. Там безраздельно влияние Акына. О Егере в Венедии тоже я особо не слышал.

– А о Мятежнике? Много слышал? Меж тем он был в центре Бочажской резни. Бродяга – единственный пробой в цепи, и то не факт. У Акына влияние явное. Он слишком самолюбив. А у кого тайное? Может быть, у Бродяги. Но этого я наверняка не знаю. Пока. Ловец, не хочешь помочь разузнать?

– Вопрос цены, – пожал тот плечами.

– Думаю, договоримся. Казна Золотого Моста необъятна.

– Информация входит в цену, – поспешил добавить степняк. – Иначе не договоримся.

– Обсудим. Ну а про нашего учителя узнать не желаешь? – повернулся Механик ко мне.

– Представь себе, нет. Неведение – великое благо.

– Ну тогда я Ловцу расскажу, – усмехнулся брат. – Тем более что он неведение благом не считает. Да и в будущем это пригодится. Ведь начал-то я именно с нашего учителя, когда нашел про него кое-какие занимательные сведения.

– Это какие, интересно? – тут уж я не сдержался.

– А вот это узнаешь, когда соберутся все. Пока же скажу, что собирал он своих учеников по весьма интересному принципу. Большинство из нас либо бунтари, либо те, кто за этими бунтарями охотится.

– Разве?

– Представь себе. С тобой и Мятежником все ясно. С Атаманом – тоже. Чубы – они вообще какое-то бунтарское образование. К ним всегда мятежники всех мастей бежали. Но начнем по порядку. Первым к нему Книжник попал как раз. Ох, известный в свое время был разбойник. Он вообще из ушкуйников. И кровушки когда-то пролил – ох, немало. Наверно, больше всех нас. Против него даже дружинники боялись выходить. Дури-то у детинушки много. Топором своим щиты раскалывал, как орехи, вместе с головами. Да что там, оглоблей любого мог уложить. Потому сейчас он из всех нас самый мирный. Напился кровушки в свое время.

– Допустим, – кивнул я. – С Паучихой тоже все ясно. Одна из лучших лазутчиц тайного сыска… вот только не знаю, какого княжества, да это и не суть важно. А такие люди всегда страдают вольнодумством.

– Дело даже не в этом. Вербуют их очень часто из бандитов. В юности наша сестра весьма попортила кровь будущим сослуживцам, в том числе и родному папочке. Роду она, можно сказать, знатного. Незаконнорожденная дочь. Ее банда держала в руках весь ночной город. Паучиха уже тогда научилась создавать тайные сети осведомителей, освоила в совершенстве маскировку. В тайном сыске ее малость пообтесали и пустили в дело. Практически она одна со своей сетью осведомителей противостояла лазутчикам Вилецкого княжества. А ты знаешь, там это – егеря, то есть парни, умеющие не только информацию разнюхать, но и вести бой в городских условиях малыми отрядами.

– Я знаю способности вилецких егерей лучше тебя.

– Не сомневаюсь. Еще бы, заполучить в послушники их воеводу.

– А ты разведал немало. Но дальше твоя цепочка рушится. Да, пять из восьми – это немало, а все же до системы недотягивает. К тому же вольнодумцы – из них лучшие схимники получаются. А от вольнодумства до мятежа – один шаг. Вот если бы еще хотя бы один мятежничек, совсем маленький, – тогда я с тобою согласился бы.

– Пират, к примеру, подойдет? – ухмыльнулся брат.

– Неубедительно, – покачал я головой. – Кто у нас, кроме тебя, остался? Близнецы? Мечтатель и Ведьма. Оба они даже моря не видели. Поверь мне.

– Они – как раз исключение. Ведьму Экспериментатор взял за острый ум и способность к просчету вариантов, которую путают со способностью предсказывать будущее. Кстати, большинство из нас попали в выводок учителя именно благодаря ее просчету наших действий. А Мечтатель просто был взят за компанию с сестрой. И оказался самым бесполезным. Я даже не знаю, где он сейчас болтается.

– Да уж, – согласился я. – Талантами он никогда не блистал. Зато гонору дурного хватало.

– Ага. – Механик хохотнул. – То с Атаманом рубку на саблях затеет, то с Книжником на руках борется. А как он однажды к Паучихе подкрадывался… Вы с Мятежником тогда ушли на месячное голодание. Помнишь?

– Как же не помнить! Месяц жить на одной воде!.. Постой. – Я вдруг понял. – Механик, не может быть. Ты был пиратом?

– А я все ждал, когда же тебя осенит. – Он вдруг сник, ссутулился еще больше. На губах появилась печальная отстраненная улыбка.

– Ты же изобретатель!

– Ага, изобретатель, – проворчал он. – Про «вороньи клювы» слышал?

– Абордажные мостики со штырями на конце, заточенными на манер гарпуна?

– Примерно. Моя придумка. Понимаешь, пираты нечасто носят доспех. С корабля на корабль прыгать неудобно при абордаже. А если оступишься и упадешь в воду – сразу на дно утянут. Вот я и придумал «клювы». Наши матросы сходились с вражеским кораблем борт к борту, а потом несколько таких помостов соединяли суда. После этого наша абордажная команда, даже в простых кольчугах, легко сминала впятеро превосходящие силы противника. Просто шли вперед стеной щитов. У противника зачастую и щитов не имелось. И пистоли тогда были не в пример слабее. Это потом я усовершенствовал формулу пороха, придумал нарезное оружие и специальные пули под него. А еще книппели.

– Это что такое?

– Два ядра, соединенные цепью. Такелаж крушили отлично. Тоже моя придумка времен пиратства. А еще десантные круги из пробкового дерева. Да и крепление косого паруса я усовершенствовал так, что он позволял галсами идти даже против ветра. Эх, молодость! Это вам не честных прохожих пугать, из кустов выпрыгивая. Тоже мне благородные разбойники.

– Так ты и в Заморье был? – Я пропустил его шпильку мимо ушей.

– Не доходили. На островах кое-каких бывал, нападали даже на колонии тамошние златомостцев. А в Заморье не высаживались. Да и зачем? На побережье они богатств не держат. Пираты от этой привычки их давно отучили.

В этот момент скрипнули петли. Гнусавый голос затянул:

– Люди добрые, подайте пару монет от щедрот ваших несчастному калеке, пострадавшему в Бочажской резне во имя свободы от Империи, да будет она разрушена.

Открылась дверь, ведущая в нашу комнату. Я уже понял, кто пожаловал. Тщедушная фигура мужчины, одетого в мешковину. Он хромал на правую ногу и казался перекошенным. Худощавое лицо с заострившимися чертами носило следы жизни впроголодь. Гнойные капельки в уголках раскосых глаз, на носу – бородавка. Волосы давно не мыты, кое-где свалялись в колтуны.

– Все юродствуешь? – неодобрительно спросил Механик.

– А ты все умничаешь? – прогнусавил Бродяга.

Он похромал в комнату и плюхнулся на стул недалеко от меня. В нос ударила вонь давно не мытого тела. Я не сразу обратил внимание, что Бродяга пришел не один, настолько колоритный образ предстал передо мной в его лице. Второй схимник оказался среднего роста, обычного телосложения. Одет вполне опрятно. Темно-зеленый кафтан, такого же цвета штаны, заправленные в высокие сапоги. Цепкий взгляд голубых глаз, аккуратно подстриженная светлая бородка и усы. Волосы – тоже светлые, со стальным отливом, слегка вьющиеся, подрезаны на уровне шеи. Немного курносый нос, щеки впалые, высокий лоб без единой морщины. Казалось, этого человека ни разу не смущали сомнения, он всегда четко видит цель и знает, как до нее дойти.

– Здравия всей честной компании. – Он поклонился не ниже, чем требовали правила приличия.

– И тебе здравствовать, – ответил Механик за всех на правах хозяина.

Мы встали и ответили таким же поклоном.

– А кормежка во сколько? – поинтересовался Бродяга.

– Если ты заявился сюда, чтобы пожрать на дармовщинку, то мог бы и не приходить, – откликнулся Механик.

– Я еще и на баньку надеялся.

– Могу окатить помоями. Может, пахнуть лучше станешь. Чем не банька? Тебе уж всяко не повредит.

– Зачем такие жертвы? Твои помои небось загнать в перегонный куб – так спирт чистейшей пробы получить можно.

– Откуда слов таких набрался, «перегонный куб», «спирт», «проба». Уж не твои ли блохи нашептали?

– Да уж, блохи у меня знатные, схиме обученные. Хочешь, поделюсь?

– Благодарю покорно, мне с людьми привычнее.

– Караванщик не с вами? – Я поспешил прервать грозивший затянуться обмен «любезностями».

– Мы заходили к нему в караван-сарай, но он там не ночевал, – ответил человек в зеленом, видимо Егерь.

– Думали, уже здесь, – подтвердил Бродяга, и голос его неуловимо изменился, стал серьезнее. – Хотя наш брат – известный нелюдим, мог и не прийти.

– И не придет, – произнес Механик, и я увидел, как словно бы туча набежала на его лицо. – Сегодня его труп всплыл в порту.

– Что?!

Вот теперь я увидел морщины на лбу Егеря, гневную складку между бровями.

– То самое. Его убили. И, насколько я знаю, это третья смерть в нашем поколении.

Я прикинул: Палач, Отшельник, а теперь Караванщик. Выходит, третья. И тут вспомнилось все: ночной порт, тихий всплеск, капля крови на пирсе и силуэт могучего мужчины в переулке, слишком приметный, чтобы я мог ошибиться.

– Не знаю, кто третий, но мы лишились второго брата. – Тон Бродяги был спокоен. – Как он погиб?

– Странно. – Механик тяжело вздохнул. – Очень странно. Сперва ему вогнали в шею нож сзади. Перебили спинной мозг и повредили голосовые связки. А потом отрубили руки и столкнули в воду. Он еще оставался жив. Умер ближе к полудню. Если можно так сказать, задохнулся.

– Действительно, странно. – Ловец нахмурился. – После удара ножом он остался совсем беспомощным. Тела не контролировал, даже «воплем гнева» не мог ударить. Почему бы просто не отрубить голову.

– Ты не понимаешь, – спокойно пояснил Бродяга, словно речь и не шла о его брате. – Без головы тело сложно опознать. Похоже, это послание.

– Кому?

– Мне, а скорее, тебе или Егерю. Это же вы охотитесь на людей. Караванщик мог бы выжить. Восстановить контроль над руками по периферийным нервам, вытащить нож, срастить спинной мозг, дышать через кожу. Потому ему и отрубили руки. А потом столкнули в воду, чтобы задохнулся.

Повисла тишина. Каждый из нас обдумывал услышанное. Да, Бродяга был беспощадно логичен. И вернулся страх, зароненный в мое сердце сообщением Ловца о смерти Палача.

– Ты ведь был там, Искатель, – вдруг прозвучал еще один голос.

Никто не заметил прихода еще одного схимника. И скрип двери не предупредил нас. Книжник появился абсолютно бесшумно. Впрочем, если он у Механика частый гость и они вместе собирали информацию о схимниках, брат знал о скрипучих петлях. А при его бычьей силе с Книжника станется приподнять тяжелую дверь, абсолютно не напрягаясь, и открыть ее бесшумно.

– Здравствуй, брат, – повернулся я к нему. – Да, ночью я был в порту, но и ты – тоже. Почему ты бежал от меня?

Ответить ему не дал Ловец. Прищурившись, он измерил меня взглядом и сказал:

– Ты вернулся мокрый и с царапиной на руке. И ты вчера был очень зол на Караванщика. Да, зол и выбит из колеи разговором с Мятежником. К тому же я видел твоих учеников. С их помощью ты вполне мог бы одолеть Палача. А Отшельник сам приходил к тебе за смертью.

– Ловец, ты никак меня в убийцы записал? – Я почувствовал злость.

– Я всего лишь говорю, что могло бы быть.

– Если бы я был способен на такое, то тебя точно прикончил бы первым. Тебе так не кажется?

– Я – не Караванщик! А твое объяснение, что, мол, решил искупаться в заливе, сразу показалось мне дурацким.

– Да? И как же тебе все это видится? Караванщик с ножом в глотке сумел утащить меня на дно, и, отбиваясь, я поцарапал ладонь? По-моему, это еще больший бред. А ты, Книжник, почему ты бежал? Я окликнул тебя, и ты просто не мог не узнать моего голоса.

– Так ты меня убийцей считаешь?! – возмутился мой брат.

– Всего лишь прошу объяснить.

– Потому и бежал, что не хотел ничего объяснять, – проворчал он.

Я пристально посмотрел на него. Про таких в деревнях говорят: «детинушка». Косая сажень в плечах. Даже просторное одеяние не скрывает мышц, которым позавидовал бы любой молотобоец. Широкое мясистое лицо, кожа пористая, мощные надбровные дуги, густые брови, лоб покатый, глаза светло-карие. Картину дополняла нечесаная рыжая борода. Сложно заподозрить в этом человеке собирателя человеческой мудрости. Но я знал, Книжник интересуется всем: историей, преданиями, сказками, научными трудами и полуправдивыми воспоминаниями первых путешественников в Заморье. Мой брат был настоящим кладезем мертвого знания. Копил и систематизировал ради него самого. Его книги переписывались втайне. Хватало в них мыслей и идей, которых не одобрили бы власть имущие. Ах да, еще из-под его пера вышло несколько сборников песен, тоже рассортированных по областям Венедии, в которых они популярны.

– Оставьте, дознаватели, – махнул рукой Механик. – Доказательств ни у кого нет. А обвинять друг друга на пустом месте мы можем до полуночи. И все равно каждый останется при своем мнении. Я знаю Искателя. Не станет он идти на такое сложное дело из простой обиды.

– Я тебя не обвиняю. – Книжник потупился. – Вчера просто встречаться не хотел. Прости, брат, если в словах моих послышалось тебе что-то другое.

– Не знаю. – Ловец тряхнул головой. – Извиняться пока не стану. Но если буду уверен, что убийца – ты…

– Не надо угроз, – предупредил я. – Нас убить не так просто. Я по-прежнему не верю, что это – дело рук одного человека. А ученики мои вчера были у тебя на виду.

– Не совсем так. Они ушли спать вскоре после того, как ты подался в гавань. Остался лишь Зануда. А остальные могли выбраться через окно и догнать тебя, пока он отвлекал мое внимание.

– Считай, как сам знаешь. – Я устало отмахнулся.

Не знаю, к чему бы мы пришли, до чего бы договорились, но в это время дверь вновь скрипнула. А еще миг спустя перед нами предстали Атаман и Мятежник. Кошевой чубов сверкнул белозубой улыбкой:

– Добрый дэнь, шановни добродийи, як ся маетэ?

Он оставался все таким же, каким я его помнил. Даже шрамов новых не прибавилось. Да и что они для схимника? Правильный овал лица, полноватые губы, черные усы подковой, гладко выбритый волевой подбородок. Голова тоже выбрита, лишь на макушке оставлен, по обычаю его народа, клок волос, свисающий до плеча. Собственно, чубы за него и получили свое прозвище. И очень им гордились, хоть сами себя предпочитали называть сечевиками – от названия их укрепленных поселений: Сечь. В ухе – серебряная серьга с сапфиром. Задорный блеск темно-синих глаз, гордый разворот плеч, твердая походка. Одет он тоже был для этих мест необычно. Коричневые шаровары, которые, как говорят чубы, шире бескрайней степи, просторная вышитая сорочка, кожаная жилетка, сапоги без каблуков. Подпоясан алым кушаком поверх кожаного ремня, укрепленного стальными бляхами, на котором висела простая сабля в потертых ножнах.

– Можно без этого твоего тарабарского наречия? – проворчал Бродяга.

– Кожэн розмовляе тиею мовою, яка йому до подобы. – Казалось, этот выпад еще больше развеселил Атамана.

– Большинство здесь – венеды. Не все тебя понимают. А ты можешь говорить и на венедском.

– Якщо ты мэнэ нэ розумиеш, хиба цэ повынно мэнэ турбуваты? Я тэбэ розумию добрэ.

– Атаман… – Механик поморщился. – Мы здесь не для того, чтобы выяснять, кому на каком языке говорить. Давай еще сейчас начнем спорить о ерунде. Тоже мне ключевая проблема – языковой вопрос. Тут кузены дохнут один за другим, Империя душит со всех сторон, а мы до утра о чепухе проболтаем.

– Выбач, братэ, алэ я з повагою ставлюсь до кожного, хто тут зибрався. А цэй жэбрак пэршый почав. Я б запропонував йому зъясуваты цэ пытання на шаблях, алэ бачу, що вин навить ножа соби купыты нэ можэ. Мабуть, вси гроши пропыв. А хворого на голову ображаты нэможна. Понял или перевести? – добавил он уже на чистейшем венедском, который услышишь разве что в Лихове.

Так уж повелось, что вильцы считают свое наречие истинно венедским, а остальные – диалектами. С ними не спорят. Это еще со времен первой Империи повелось, да так и прижилось. А вот чубы – те считают свой язык самостоятельным, родственным венедскому, но другим. Точно так же, как антский на венедский похож, но тоже считается самостоятельным языком. Кто здесь прав? Мне судить сложно. С какого момента ответвление, диалект становится самостоятельным языком? Наверно, когда так начинает считать народ, на нем говорящий.

– Ну вот, все в сборе, – произнес Механик. – Остался еще кто-то, проникший в Золотой Мост под видом имперского дружинника.

– Это я был, – усмехнулся Егерь. – Принял облик одного из них. Прости, Механик, привычка. Хотел сперва в городе осмотреться.

– А я-то думал, почему тебя так поздно обнаружили. Посчитал, что ты на галере ордынской приплыл. Порт контролировать сложнее ворот. Там народу больше. Ну что ж, рассаживайтесь.

Скрипнули петли. В прихожей послышался топот множества ног. Все головы невольно повернулись к двери. Атаман сделал шаг вперед, заложил большие пальцы за кушак, развернул плечи. Дверь открылась. Первыми вошли два имперских дружинника, встали по бокам от входа, стукнули об пол древками копий. Один провозгласил чистым, молодым голосом:

– Император венедский!

Я редко видел удивленных схимников. А сейчас довелось лицезреть полную комнату оных. Каждый подался вперед. Как ни странно, повелитель венедов был загадочной фигурой. Послов не принимал, перед войсками с зажигательными речами не выступал, оставляя все помощникам. Он вошел неторопливо, одетый как простой дружинник, только без шлема и оружия. Следом за ним появились две девушки.

– Анпиратор. – В голосе Атамана прорезался почти звериный рык. – Шут гороховый! Гони своих холуев отсюда! Иначе ножнами от сабли так обработаю, что мать родная не узнает!

– Ах ты, тварь! – воскликнул Мятежник.

Книжник тут же сжал его в своих медвежьих объятиях, шепча:

– Тише, тише, ну нельзя же так. Все понимаю, но остынь, братишка, остынь.

Девушки обошли Императора и присели на стулья в самой темной части комнаты. Одна – стройная и гибкая, в мужской одежде, вторая – самую малость полноватая, в дорожном платье. Да на них никто сейчас и не смотрел. Все внимание собрал на себе Император.

– Выйдите, – бросил он дружинникам.

Те тут же повиновались, отвесили ему поклон и выскользнули за дверь.

– Подозреваю, вы здесь собрались обсуждать мое детище, – хладнокровно произнес он. – И хоть приглашение так и не пришло, думаю, у меня есть полное право здесь находиться.

– Тварь. – Мятежник уже взял себя в руки, но голос его все еще сочился ненавистью.

– Прости, то, что случилось в Бочаге, – недоразумение. Так вышло. Наша скрытность сыграла против нас. Я не сразу понял, что и произошло. Из моих учеников никто не вернулся.

– Лицемер! Ты был там! Это ты убил Отшельника!

– Слишком сильное обвинение.

– Да больше некому! – воскликнул Ловец. – Империя приходит в Бочаг – умирает Отшельник, потом она приходит в Кхсар Фэй ар-Румал, и перед штурмом там находят труп Палача. Теперь ты в Золотом Мосту – и Караванщик мертв. Все они тебе мешали, да, мешали твоей Империи!

Резким движением Ловец сбросил на стол свою войлочную скатку. Я уже так привык к ней, что не обращал внимания, не задался вопросом, зачем он таскает ее с собой постоянно. Войлок развернулся, и на нем сверкнула кованая сталь. Теперь я понял, почему Ловец так боялся обыска. Моему взгляду предстали две легкие ордынские сабли в ножнах, штук пять кинжалов, с десяток метательных ножей, длинная тонкая цепь с крюком на одном конце и небольшим шипастым шариком на другом. Было там еще что-то, но Ловец уже сноровисто рассовывал оружие в недра своего халата.

– Никак на войну собрался? – насмешливо спросил Механик.

– Атаман, мы оба вооружены. Покараем убийцу! – Степняк проигнорировал вопрос.

– Дай мне одну саблю, – процедил сквозь зубы Мятежник.

– Не советую, – раздался тихий женский голос. – Мы втроем пришли. И вполне сможем уйти. Но тогда точно начнется война.

Говорила Паучиха. И я знал: ее слова – не пустая угроза. Все взгляды скрестились на Атамане. Лучший воин, от него сейчас зависело многое. Но обычно решительный чуб колебался. И я прекрасно его понимал.

– Серьезное обвинение, – произнес он. – Убийство. Надеюсь, у тебя есть чем оправдаться?

– Оправдаться? – Император горько рассмеялся. – Я никого не убивал. Но даже если бы убил, Отшельник и Палач должны были умереть по обычаю. Но смерть последнего мне совсем невыгодна. Мы договорились. И если бы кто-то не убил Палача, Ксар сдался бы без боя. Так что убийцу следует искать среди врагов Империи. С Караванщиком – бред. Я сегодня днем только прибыл в город и просто не успел ни с кем повидаться. А что ты, Атаман, скажешь об Акыне? Кто положил его, двух моих учеников и два десятка всадников, между прочим, слободских чубов?

– Не знаю, – буркнул Атаман.

– Акын мертв? – поразился Ловец, и я увидел, как рука его легла на саблю.

– А ну прекратить! – взревел вдруг Книжник. И все разом затихли. – А теперь слушайте внимательно, – продолжил он. – Мы пришли сюда поговорить. Устраивать драку – неуважение к хозяину дома. Но дело даже не в этом. Как вы не понимаете, не должны мы так решать споры! По вашим словам, погибло уже четверо. Никого не застали с ножом над трупом, а значит, хватит бросаться пустыми обвинениями! Я предупреждаю. – Книжник сжал кулак и продемонстрировал всем. – Кто из вас при мне попытается убить брата или кузена, вот этим кулаком башку разобью, как тыкву!

– Разумные слова, – поддержал я его. – Хватит саблями махать. Здравствуй, брат.

– И тебе здравия и долгих лет, брат Искатель. – Император улыбнулся.

– Ваш брат? – тихо переспросил Ловец.

– Да, – ответил я. – Когда-то мы звали его Мечтателем.

– Искатель, я все тот же! – воскликнул Император. – Я по-прежнему ваш брат, и я пришел сюда, чтобы договориться, чтобы вы поняли меня, а те, кто в чем-то винит, простили.

Я вновь посмотрел на него. Казалось бы, обычный человек. Не выделяется ни ростом, ни телосложением. Даже взгляд прежний, мечтательный. Большие зеленые глаза – это у них с Ведьмой общее, как и волосы, светлые с рыжеватым оттенком. Веснушчатое узкое лицо, правильные черты. Выглядел он моложе всех нас, лет на двадцать – двадцать пять, что, конечно, ни о чем не говорило. При первом взгляде на него никто не поверил бы, что перед нами – повелитель всех венедов, соединивший княжества огнем и мечом. Лишь где-то на донышке глаз, в плотно сжатых губах проглядывало известное всем нам упрямство, бросавшее Мечтателя то с саблей на Атамана, то с голыми руками на Книжника, позволявшее вставать после падений, которых было гораздо больше, чем у любого из нас. Может, это и есть его талант?

– Нет, брат, – прозвучал голос Книжника. – Ты пришел к нам не как схимник Мечтатель, а как Император. И другого имени тебе не будет более.

– Может, кто-нибудь расскажет мне про Акына? – спросил Ловец. – Что случилось с моим последним братом?

Теперь все посмотрели на него с искренним сочувствием. Не вызывало больше вопросов его пристрастие к оружию. Последний из братьев. Единственный наследник мудрости Дервиша. Второе поколение слишком остро переживало смерть Псеглавца. Обставили себя обычаями и запретами, надеясь, что они помогут избежать подобного их ученикам. Но все напрасно. Схимники вновь умирают. И ведь если судить по записям Механика, здесь собралось все третье поколение. Неужели убийца среди нас? А может быть, нет одного убийцы и гибель четверых моих кузенов никак не связана?

– Я хотел договориться с Акыном, – мягко начал Император. – Пригласил его к себе, чтобы он сам посмотрел на мою Империю, не полагаясь на чужие слова. Он согласился. Я выслал за ним своих учеников в сопровождении отряда отборных кавалеристов. На одной из стоянок на них наткнулся разъезд чубов. Чуть не вспыхнула драка.

– Мы всегда уважали Акына, – перебил его Атаман. – Мои хлопцы думали, что его взяли в плен, решили отбить. А он встал, выдернул у одного из них нож и, прежде чем мои люди успели схватиться за оружие, срезал у всех с поясов сабли.

– Да, это на него похоже, – печально кивнул Ловец. – Акын обожал вызывать восхищение.

– После этого спросил у моих людей, продолжают ли они думать, что его захватили силой?

– А дальше? – Император криво усмехнулся.

– Дальше не было ничего. Хлопцы подобрали оружие, извинились и уехали.

– В тот же вечер ко мне выслали гонца. Граница была уже недалеко. Этот воин – единственный выживший. Его старшой думал, что чубы вернутся с подкреплением. Гонец поднял по тревоге пограничную хоругвь и повел навстречу отряду, сопровождавшему Акына. Всех нашли мертвыми на той же стоянке. И поверь, брат, мои люди умеют отличить следы от ударов саблей. Тело Акына привезли ко мне, я видел его. Помнишь, Атаман, у нас был разговор о том, как можно убить схимника, кажется, на последнем году обучения.

– За тридцать лет мы все друг с другом немало переговорили.

– Но этот разговор мне запомнился. Ты продемонстрировал мне один удар по горлу с подкруткой клинка. Шея практически раскрывается, разрубаются голосовые связки, и парализуются мышцы. Схимник не может издать «вопль гнева». А парализованные мышцы шеи не позволяют закрыть рану, не выходя из боя. Ничто не поможет, жертва истекает кровью достаточно быстро. Это смерть даже для нас. И не надо отрубать голову. Так вот, Акын был убит именно так.

– Но остальные – по-другому, – вступился за чуба Мятежник.

– Это ни о чем не говорит.

– Как и наш разговор тридцатилетней давности, – огрызнулся Атаман. – До этого мог додуматься любой, у кого есть сабля и хотя бы капелька ума. Вы хоть следы догадались проверить вокруг?

– Не было никаких следов. Но вы, чубы, мастера их заметать.

– Отшельника убили венедским мечом, – заметил Мятежник. Голос его звучал глухо, руки он сложил на груди, встал напротив Императора. – И рядом с ним валялись трупы твоих учеников.

– Я не слышал, что трупы способны убивать. Неужели ты считаешь, что, будь я там, оставил бы своих учеников без погребения? А мечей в Венедии много.

– Как и сабель в степи, – откликнулся Атаман.

– Да и вообще – почему мы не подозреваем Ловца? Ему было что делить с братом. Влияние на ордынцев дорого стоит.

– Атаману наш союз с Акыном был опаснее всего, – произнес Император. – Его владения просто зажали бы в тиски. С севера – мои полки, с юга – орда хунну. Выбор у чубов остался бы простым: умри – или присоединись к Империи.

– У нас хватает врагов, – процедил сквозь зубы Атаман. – Но никто и никогда не смог бы упрекнуть меня в том, что я применяю подлые приемы!

– Хватит! – Кулак Книжника обрушился на стол. – Кто кого хочет обвинить – потом сделаете это. Довольно пустых дрязг. Механик, говори, зачем собрал нас.

– Он собрал? – Император усмехнулся. – Это я вас собрал, а он – лишь разослал приглашения.

Тот, кого мы называли когда-то Мечтателем, прошел через комнату и занял место за дальним от двери концом стола. По бокам от него молчаливыми изваяниями застыли сестры. Механик сидел напротив него. Рядом – Атаман и Мятежник. Словно два войска выстроились для битвы. И было ясно, кто за кого в этом сражении выступит. Сыновья Охотника заняли сторону стола по левую руку от Механика. Бродяга закинул на столешницу босые, давно не мытые ноги. Егерь сидел в расслабленной позе, но я чувствовал его готовность действовать. Напротив них – мы с Ловцом. Я – спокоен. Мой спутник отсел от стола так, чтобы тот не помешал в случае чего выхватить оружие. И над всем этим возвышался Книжник.

Сложно переоценить роль нашего большого брата в тот вечер. Возможно, не возьми он все в свои могучие руки, случилась бы резня. И даже Ведьма не смогла бы предсказать итога. Одиннадцать схимников в небольшой для такого числа комнате, на всех – три сабли. Да еще кулаки нашего брата, его чудовищная сила.

– Слишком уж многое ты себе приписываешь, – заметил Атаман. – Я прибыл сам.

– Можешь считать как угодно. Но знай, что это я создал в Империи условия, невыносимые для жизни схимников. С одной стороны, это позволило выявить возможных мятежников и вовремя сделать их своими учениками. С другой – вы рано или поздно, изголодавшись по новым идеям, должны были устремиться в Золотой Мост. На твой приезд, Атаман, я, признаться, не рассчитывал. Ты пустил корни в своем уделе. Но в этом мне повезло. С Акыном и Палачом я планировал договориться отдельно. Увы, этого мне сделать не дали. Мятежник, я действительно сожалею о том, что произошло в Бочаге. Но после этого говорить с тобой стало бесполезно. Я дал тебе время остыть. Жаль, его не хватило.

– Все до безобразия логично, – кивнул Бродяга. – И что дальше?

– Думает положить всех скопом, – бросил Ловец, чем вызвал общий смех.

Да уж, шутка славная. Все и так понимали: убивать нас как раз легче поодиночке. Дольше, хлопотнее, но так хотя бы существуют шансы на успех.

– Печально, что вы не настроены на серьезный лад, – нахмурился Император.

– А что же нам, славить тебя хором за то, что сделал невыносимой для нас жизнь в своей Империи? – спросил Бродяга.

– Я задумал великое дело. Никто из вас на подобное не решился. И до сих пор справлялся и сам. Но сейчас я прошу вашей помощи.

– Что? – Мятежник вскочил. – Не ослышались ли мы? Он просит помощи!

– Сядь! – рявкнул Книжник. – Пусть он скажет. Потом скажешь ты.

– Спасибо, брат, – поблагодарил его Император.

– Не стоит. Я просто не хочу, чтобы все вновь переросло в перепалку.

– Да, Мятежник, брат, я прошу вашей помощи. Даже та часть мира, которую мы знаем, слишком велика для трех схимников. Места хватит на всех. Учеников тоже, еще и останется. Теперь их легко можно отсеять из толпы. Они сами выделяются.

– Вот-вот, – вмешался молчавший доселе Егерь. – Зато на остальных остается клеймо толпы. Откуда ты знаешь, может быть, если бы не твои усилия, в ком-то из них проклюнулся бы талант. Воля ведь к нему не всегда прилагается. То, что ты устроил в Венедии, позволяет выбрать людей с сильной волей. И они необязательно талантливы в чем-то.

– А разве это так важно? Посмотрите, крестьяне могут спокойно пахать землю, купцы – торговать, ремесленники – заниматься своим ремеслом. Люди с горячей кровью идут в имперские полки, а не на большую дорогу. Нет грабительских податей, нет беззакония, торговые пути безопасны. Разве это плохо?

– И что ты получил? Болото. А в болоте редко рождается что-то новое, зато старое великолепно гниет.

– Так на то вы мне и нужны, чтобы не допустить гниения. Я сам не справлюсь, но все мы – разве задача эта не по плечу третьему поколению схимников? Нам даны великие способности. Разве не досадно, что вы их тратите на всякую ерунду? Мы могли бы стать пастырями людей, а не загадочными странниками. Разве овцы могут без пастуха?

– Да только люди – не овцы! – воскликнул Мятежник. – О, ты действительно, как пастух, отделил простых смертных от возможных схимников. А дальше что? Два замкнутых сословия? Схимники, рожденные править, и все прочие, эти…

– Быдло, – подсказал ему Атаман.

– Для тебя люди – быдло?

– Ты всегда умел извращать чужие слова так, как тебе выгодно. Пойми же, я никого ни к чему не принуждаю. Хочешь пахать землю – паши и славь Империю, которая тебя защищает не только от лихих людей, но и от произвола князей и бояр. Хочешь поселиться в городе – иди. Империя даст тебе взаймы денег, чтобы освоить ремесло, обосноваться. Хочешь торговать – торгуй. Империя избавила тебя от необходимости тратить кучу золота на охрану. А меньше трат – ниже цены. Всем хорошо. А коли у тебя море неуемной энергии, Империя придет к тебе и предложит направить ее на благо людей, а не на глупый бунт. Кому от этого плохо?

– Мне, к примеру, – заметил Бродяга.

– Так пойдем со мной. Ты сможешь выбрать учеников себе по сердцу, сможешь общаться не с серой массой, а с лучшими, разумнейшими, пышущими новыми идеями. Сможешь передать им свою мудрость.

– Я бы пошел, да мне дорога милее княжьих теремов. Или императорских, разница невелика. Мне нравится находить драгоценности в грязи, а не приходить и получать под расписку в имперской канцелярии: «Так, что тут у нас, ага, ученики, восемь штук. Поставьте здесь подпись и получите на складе». А ты предлагаешь именно это.

– Да это – ладно, – вступил в разговор Атаман. – Я, к примеру, всю жизнь делал почти то же самое. Мой народ – чубы. Твой – венеды.

– Все мы – венеды. Кроме хунну и заведеев, – возразил Император.

– Это – твой взгляд. Мои чубы считают себя отдельным народом. Златомостцы вот тоже.

– Спорить об этом можно бесконечно, – заметил Книжник, вновь выступая чем-то вроде судьи. – Разве так важно, кто и как себя называет?

– Ты прав, брат. Моим хлопцам все равно, что там венеды на севере квакают. Пока у нас есть сабли и порох, слова их весят не больше пуха. Что ты, Император, предлагаешь нам с Механиком? Ведь то, как правим мы, отличается от того, как это делаешь ты.

– Я не провозглашал себя правителем Золотого Моста, – напомнил Механик.

– Какая разница? Если понадобится, город исполнит твою волю. Значит, ты больше всего на правителя похож. Так что скажешь, Император?

– Двух правителей быть не может, как и двух законов. Вам придется присягнуть Империи, принять ее законы. Но я не собираюсь вмешиваться во внутренние дела.

– Щедр ты, Император, – усмехнулся Механик. – Отбросим то, что у тебя ратников не хватит просто осадить мой город. Забудем о том, что случится, объяви ты войну чубам, что останется у твоих подданных от их мирной жизни. Но вот сейчас ты предлагаешь нам признать, что мы почти тридцать лет ведем наши народы неправильным путем. А прав ты, всего лишь взявший то, что никому не было нужно. Твоей Империи пять лет в обед. С каких пор пятилетние дети учат зрелых мужей, как им жить?

– Разве мир не стоит того? – удивился Император. – Без вас я все равно не смогу править ни чубами, ни Золотым Мостом, избегая крови. Вы нужны мне больше всех. И ради этого я готов договориться. Мы вместе создадим законы, которые устроили бы всех.

– Скажи, Император, а как ты думаешь, должен ли ученик продолжать дело учителя? – Механик вдруг хитро прищурился. Мятежник и Атаман заулыбались.

– Несомненно. Конечно, учитель иногда может ошибаться в деталях, но в целом, если ученик пришел к нему и выучился до конца, значит, разделяет его взгляды и должен не только продолжить, но и улучшить его дело.

– Воистину разумные слова. А знаешь ли ты, что в Золотом Мосту – лучшие чеканщики в мире? Самые богатые князья раньше заказывали им монеты со своим изображением, и подданные всегда узнавали своего повелителя, даже если видели его в первый раз и без регалий?

– И это всем известно.

– Тогда посмотрите на это.

В руке Механика возник золотой кругляш, весьма массивный, надо сказать. Брат подбросил его, поддев большим пальцем. Монета взвилась в воздух, упала посреди стола, завертелась волчком. Ладонь Мятежника опустилась на нее, придавив к столешнице. Когда он убрал руку, я, признаться, несколько растерялся. С золотой поверхности на нас смотрел профиль Экспериментатора. Знакомый мне длинный нос с горбинкой, выпуклый лоб, волевой подбородок и даже немного насмешливая улыбка. Казалось, безымянный чеканщик уловил не просто внешность, а саму суть характера учителя.

– Все помнят, как пала первая Империя, – меж тем сказал Механик таким тоном, словно читал лекцию. – Во главе восстания стоял человек, которого называли просто Вождь. О нем ничего не известно. Однако в анналах Золотого Моста осталась запись, что его ближайшие сподвижники, надеясь, что Вождь создаст из Империи нечто новое, но единое, заказали партию общевенедских монет с портретом своего предводителя и надписью «Каждый вправе решать за себя». Вождь, видимо, отверг эту идею, но монеты были отчеканены, и пять штук по традиции остались на Монетном дворе для истории. Теперь их там четыре, а пятая здесь.

Книжник потянулся к золотому кругляшу, перевернул его и прочитал:

– «Каждый вправе решать за себя». Да, во многих летописях упоминается, что повстанцы изображали эту надпись на своих знаменах. Механик, это что, твоя очередная глупая шутка?

– У меня много талантов, но изображение людей в их число не входит. Чеканщик ВИДЕЛ нашего учителя. А значит, в наше время этого сделать не могли. Но если кто-то сомневается, милости прошу на Монетный двор. Записи там ведутся скрупулезно, есть эскизы монеты. И думаю, брат Книжник, любезно взявший на себя сегодня неблагодарную работу всех нас успокаивать, легко определит, подлинные это записи или моя подделка.

– Но лучше бы тебе, Император, смириться, что первую Империю развалил наш учитель. И мы, как его истинные последователи, не оставим камня на камне от второй, – сказал Мятежник.

– Мой отец поддержал Вождя, я, как послушный сын, собираюсь поддержать его наследника, Мятежника, – сказал Атаман.

– А уж Золотой Мост всегда был оплотом свободы, – добавил Механик. – И думаю, все, кому дорога память о нашем учителе, присоединятся к нам.

Он бросил на меня взгляд и подмигнул. Теперь прояснился смысл его рассуждения о том, как Экспериментатор набирал учеников. Наверняка интерес брата к этому проснулся именно после находки монеты. И казалось бы, все на поверхности, а наткнуться можно только случайно. Иначе никто не узнал бы о бурном втором этапе схимы нашего учителя.

Глава 3

Атаман

Казалось, эта весть повергла всех в ступор. Удивленные лица, округлившиеся глаза, бешено мечущиеся мысли. Радостный Ловец, задумчивый Бродяга, потупивший взгляд Егерь, Книжник, застывший с открытым ртом. Лишь Император остался спокоен, словно его Империи только что не был нанесен смертельный удар. Сестры даже не пошевелились. Горящие глаза Мятежника и торжествующая улыбка Атамана, казалось, произвели на них впечатление не большее, чем спокойная уверенность Механика. И тихий голос Императора расслышали не сразу:

– Да, ученикам достойно продолжать дела учителя. А исследователю достойно изучить вопрос досконально, прежде чем делать выводы.

– То есть ты считаешь монету подделкой? – Механик рассмеялся. – Ну конечно, так же проще всего, объявить все доказательства происками повстанцев, мятежников и просто бандитов, жаждущих лишить простых людей покоя, снова ввергнуть Венедию в пучину анархии.

– Ошибаешься. Я готов подтвердить, что она подлинная и что ты верно восстановил последние годы Экспериментатора перед тем, как он начал набирать учеников.

– Что? – переспросил Мятежник. Похоже, он ждал чего угодно, только не согласия.

– Я сказал, что не спорю с выводами Механика и, думаю, Книжника. Ведь только он из всех нас способен собрать разрозненные крохи сведений о прошлом и превратить их в связную картину. А о Вожде достоверной информации воистину крупицы. Об Императоре, том самом, первом, их осталось не в пример больше.

Он протянул руку, накрыл ею монету, а когда убрал ладонь, золотых кругляшей стало два. Два одинаковых профиля. Чеканка та же самая. Один мастер.

– И что это? – спросил Атаман.

– Переверни, – ответил Император.

На сей раз первым успел Бродяга – может, пока нищенствовал, наловчился хватать монеты влет. Золото смотрелось чужеродным предметом на его грязной, шершавой ладони. Пальцы с обломанными ногтями, казалось, сами удивлялись, переворачивая монету.

– «Сильный решает, слабый повинуется», – глухо произнес он.

– Это слова первого Императора, – сказал Книжник. – Он произнес их в самом начале, после победы над Лужским княжеством.

– Это шутка? – спросил Егерь.

– Это – история, – покачал головой Император. – Монеты были заказаны за два месяца до исчезновения Императора. С утречка, брат мой Механик, можешь прогуляться на свой знаменитый Монетный двор и копнуть чуть-чуть глубже. Только, желательно, ищи в архивах, а не на Монетном дворе. Если что-то и есть – только там.

– Нет там ничего, – возразил Книжник. – Неужели, ты думаешь, я не искал?

– Ну конечно же. Кто пойдет за Вождем, если он поднимает бунт против им же созданной Империи? Кто поверит ему? Я бы на его месте тоже скрыл все доказательства. Поверь, мои исследования оказались гораздо сложнее твоих. Лишь интуиция Ведьмы позволила найти не просто сведения об Императоре, но доказательства, что он – Экспериментатор. Есть у меня и монета Вождя. Мои алхимики исследовали их всеми доступными способами.

Император взял золотой с ладони Бродяги и бросил Механику:

– Возьми. Ты сведущ в алхимии. Убедись сам. Одно золото, одна чеканка, надпись подлинная и была вычеканена изначально, а не добавлена в более поздние времена.

– Так что это? – спросил Ловец.

– Это – империал времен первой Империи, так и не запущенный в оборот. Наш учитель тщательно замел все следы, но оставил еще кое-что. Людей, своих первых послушников. Их потомки помнили об Императоре. Стоило мне появиться, они встали рядом со мной. У некоторых сохранились эти монеты как знак хранителей воли Императора.

– Но зачем?! – воскликнул Мятежник. – Зачем ему разрушать собственное детище?

И в этот момент встала Ведьма. Нет, на самом деле они с Императором близнецами не были. Мы так называли их, чтобы подчеркнуть кровное родство, ведь все мы, выводок Экспериментатора, считали себя братьями и сестрами. Ведьма была на год старше Императора. Как я и говорил, у них одинаковые глаза, цвет волос да веснушки. Нос у сестры длиннее, красивый изгиб бровей, большой рот, а когда она улыбалась, я знал это, в уголках губ появлялись забавные ямочки. Ведьма казалась крупнее брата в кости, самую малость полновата. Но это лишь красило ее. Ей очень шло красно-синее платье. И сейчас, когда она встала, все взгляды буквально прикипели к ней.

– Все просто, – звучным, сильным голосом промолвила сестра. – Нашего учителя не зря прозвали Экспериментатором. Первая Империя была его большим экспериментом. Он сотворил ее, обезопасил от любых врагов. Он объединил все народы венедской крови, кем бы они себя ни считали, дал единый закон, урезонил самодуров-князей, создал могучую армию, готовую стереть в порошок любого врага – как вне пределов Империи, так и внутри нее. Но что-то учителю не понравилось в том, что он сотворил.

– Где же он ошибся? – Глаза Книжника загорелись. Конечно, история – его слабость, любимейшее из всех знаний.

– Увы, ни ты, ни я уже не сможем ответить на этот вопрос. Летописей для этого недостаточно. Ты же знаешь, как мы, схимники, воспринимаем этот мир. Не сможем почувствовать того, что чувствовал он. Идея сама по себе недурна. В чем-то подкачало исполнение.

– Идея недурна? – возмутился Мятежник. – Он отказался от идеи! Каждый вправе решать за себя! Не Император! Каждый сам за себя!

– Мечтатель ведь сказал, что в Вилецком княжестве остались послушники нашего учителя. Те, кто мог бы стать нашими братьями. И не только в нем. Во многих других тоже. Почему учитель не позвал их с собой?

– Может, Империя была им по сердцу больше, чем ему? – предположил Бродяга.

– А разве это важно? Вспомни свой первый этап. Позови тебя учитель – разве ты не последовал бы за ним, даже если бы считал неправым? Мы же тогда детьми были по сути, но уже осознавшими неизмеримое превосходство наших отцов.

– Пошел бы. – Бродяга потупился.

– А он не позвал. Он оставил для себя возможность быстро восстановить Империю с помощью послушников или их детей, внуков – не столь важно. Вспомните, как долго Империя сопротивлялась попытке своего создателя разрушить ее! Именно благодаря послушникам. Другое объяснение найти сложно. А значит, они были не так уж плохи. Не хуже нас. Но их оставили. Экспериментатор не хотел быть всеобщим надзирателем. А без этого ему сложно было тогда обойтись.

– А сейчас? – спросил я.

– Именно то, что ты, Искатель, и остальные так не любите в Империи, позволило нам дать право каждому решать самому – и при этом не расшатывать основ державы.

– Разве же это решения? – фыркнул Ловец. – Да вы же им мозги задурили. Да, задурили. А тех, кто оказался слишком сильным, превратили в своих сторонников. Конечно, обаянию схимника сложно сопротивляться.

– Не всех, – процедил сквозь зубы Мятежник.

– Не считая тех, кто ушел к тебе или бежал в Золотой Мост и к чубам. Не это важно. На самом деле в Империи никто ничего не решает, кроме вас троих. Не того из вас прозвали Механиком! Ох, не того! Вы же механизм создали, который теперь работает сам, мелет людей, словно зерно. Муку – в один мешок, а плевелы – в другой. Всяк сверчок знай свой шесток. Так, кажется, у вас, венедов, говорят? Вы даже схимников по мешкам разбросали. Кто подчинится – тот брат, вот тебе ученики, вот тебе нормальная жизнь. А кто нет – тому гонения и бегство из вашей славной Империи, чтобы не путались под ногами. А кто бежать не хочет – под нож, как беднягу Отшельника!

Мне вдруг вспомнился разговор с антом. Теперь многое стало на свои места. Конечно, когда Псеглавец затеял свой масштабный обман для венедов, чтобы отвести их взгляды от северных земель, он знал, что Империя придет к ним. Ведь он знал, кто такой Император, хорошо изучил своего брата, а потому начал готовить отпор заранее. Может, потому этот сумасшедший план удался.

– Мы никого не убивали! – воскликнула Ведьма. – И никого убивать не собираемся. Атаман, твой отец не предавал Империю. Он исполнял волю человека, которому присягнул. И этот человек исполнил свое обещание. Сын его верного соратника унаследовал атаманскую булаву. Разве поведение чубов в тех давних войнах не служит лучшим доказательством того, что Император и Вождь – один и тот же человек?

– Это похоже на истину, – согласился чуб. – Мой народ всегда верен данному слову. Тем более его правители. За лжецом никто не пойдет, ведь многое у нас держится на слове кошевого атамана, на доверии ему. Но что из того?

– Разве не хочешь ты продолжить дело отца?

– Ты ошиблась, сестра, я – не мой отец. Я схимник. Вижу и понимаю больше, чем он. Мне по вкусу наша сечевая вольница. Мне не надо вашей Империи, где даже овцы ходят строем по слову Императора.

– Да что там овцы, – поддержал его Мятежник. – Даже мысли в головах людей ходят тем же строем по тому же слову. А недовольных – либо перевербовать, либо паутину на лоб и в рудники в кандалах!

– Всем мил не будешь, – философски заметил Император. – Меньшинству приходится чем-то жертвовать ради спокойствия большинства.

– Да у вас все чем-то жертвуют! Только одни это понимают, а у других мозги так загажены, что отказываются что-либо уразуметь, даже если их тычешь носом в очевидное!

Поднялся шум. Братья уже не слушали друг друга, со всех сторон сыпались обвинения, оправдания, доводы и их опровержение. Книжник, до сих пор ухитрявшийся поддерживать порядок, сейчас сидел, придавленный открывшейся правдой. А остальные? Не знаю. Мы привыкли к тому, что он старший. Так было во время обучения, а после мы ни разу не собирались все вместе. И потому некому было навести порядок. Оставалось ждать, пока спорщики выдохнутся.

– Я не хочу войны! – крикнул Император. – Вы сами меня к ней толкаете. Для вас даже учитель больше не авторитет.

– Ты, братец, неплохо придумал, – возражал ему Механик. – Выбрал отрывочные факты – и истолковал их, как тебе удобнее. Если все так, отчего же Экспериментатор, избавившись от нас, не занялся восстановлением Империи?

– А я откуда знаю? Ты же даже поразмыслить над этим не хочешь! Уперся в свое мнение, других уже не слышишь.

– Отчего же? Последнее, что учитель сделал, – это развалил Империю, да так, что только осколки брызнули. Для меня это действие яснее прочих говорит об его воле.

– А может быть, он собрал нас, чтобы мы сделали это! То, что оказалось не по плечу одному, простая задачка для восьмерых. Все вместе мы обладаем полным набором талантов, чтобы улучшить его детище, достичь его мечты.

– Да, тебе по-прежнему только бы мечтать! Мне мало грез для того, чтобы привести свой народ под имперское ярмо! Тем более что свое истинное лицо вы уже показали. Железо, медь, даже свинец – цены на них все выше, а оружие вы скупаете по старой цене.

– Мы – не вы, вооружать тех, кто открыто называет нас врагами, не собираемся.

– Такого раньше не было! Мирные люди скоро голодать начнут. Ремесленники и так уже продают все себе в убыток. Если поднимут цены, у нас вообще никто ничего покупать не будет. На что простым людям брать хлеб? Неужели ты этого не понимаешь, дурья твоя башка!

– Казна Золотого Моста бездонна. Вот и тряхните мошной. Зерно вы у нас покупать отказываетесь, у чубов берете.

– Да вы на свое зерно цены не снизите!

– Присягните Империи. Сразу все подешевеет. Как может оставаться независимым государство, неспособное прокормить себя? Или поищите залежи металлов в своих горах.

– Сколько там тех гор? Их же еще древние почистили основательно! После них даже Бродяга не найдет чем поживиться!

– Ну вы же маленький, но очень гордый народ. Вот и посмотрим, наедитесь ли вы вашей гордостью, скуете ли из нее оружие. И как вы запоете, когда мои полки подступят к Золотому Мосту!

– А как запоешь ты, когда рати чубов сметут твои пограничные городки? – вступил в спор Атаман.

– Не боишься получить в спину удар от ордынских ханов? На вас многие зуб имеют, – напомнил Император.

– Пуль и пороха на всех хватит. Только дурак станет воевать с народом, в котором каждый взрослый мужчина – воин. И не забывай про нашего брата Мятежника. Он до сих пор в ярости. Тебе мало Бочага? Двинь свои войска на одного из нас – и получишь десятки таких «бочагов».

– Тогда я не знал, кто противостоит мне. Теперь знаю. Посмотрим, сумеет ли Мятежник укрыться от послушников Паучихи!

Я почувствовал на себе внимательный, ощупывающий взгляд. Повернулся и встретился глазами с Ведьмой. Она улыбнулась, робко и как-то виновато. Словно просила у меня прощения за что-то, о чем я пока не знал. Я видел, как угнетает ее все: этот спор, больше приличествующий не умудренным опытом схимникам, а горячим молодым князьям, бездействие Книжника, обычно мирившего братьев.

Что-то смущало меня. Я окинул быстрым взглядом ее всю. Простенькое платье – такие носят женщины из самых бедных семей. Ни вышивки, ни украшений. Серый дорожный плащ. И вдруг я понял, что смущало меня. Под плащом явственно проступали контуры оружия. Короткий меч.

Я перевел взгляд на Паучиху. Такой же плащ. И такой же меч. А еще, готов поспорить, мелкого оружия не меньше, чем у Ловца. Они знали, куда шли, они не исключали возможности стычки и потому принесли с собой клинки. Император наверняка об этом не знал. Наблюдательностью он никогда не отличался. Наш бывший Мечтатель мечтателем и остался. Верил, что идет к братьям с открытым сердцем, без камня за пазухой. А женщины, на словах вроде бы послушавшись, на деле поступили так, как сочли нужным. Не раз замечал такое за их племенем.

– Скажи мне, Искатель, – Бродяга перегнулся через стол, – а ты уверен, что схимники – это мудрость? Посмотри на своих братьев. Да они как дети малые, которые выясняют, чей батя сильнее.

Его слов другие не слышали. Бродяга придвинулся так близко, что его несвежее дыхание заставило меня поморщиться.

– Глупый спор, – согласился я.

– И после этого они удивляются моему образу жизни?

– Не понимаю тебя.

– А что тут понимать? Я ни к чему не привязан. Нет места, которое я мог бы назвать своим домом, нет любимых вещей, нет даже привычной пары сапог, которые жалко терять, потому что они притерлись по ноге. И тем более меня не заботит такая глупость, как прибыли златомостских купцов. Нет, ну ты послушай.

А послушать было что. Братья уже перешли к прямым угрозам.

– Когда хунну свяжут войной Атамана, ты останешься один, – чеканным тоном твердил Император. – А сами по себе твои купчишки ничего не стоят в войне. Имперские полки двинутся на приступ, а изнутри им помогут те, кто любит деньги больше, чем свой город. Твои торговцы сами откроют ворота!

– И как же ты подойдешь к стенам? – ехидным голосом поинтересовался Механик. – Может, вспомнишь, как ты добирался в Золотой Мост? В одном месте дорога идет по скальному карнизу, нависающему над морем.

– И что? Встретишь меня там? Имперские пехотинцы возьмут любое укрепление, которое ты в состоянии воздвигнуть!

– Укрепления? – Механик расхохотался. – У той части дороги с сегодняшнего дня несут боевую вахту десять фрегатов. Каждый имеет на своем борту по полсотни новейших пушек. Твоя армия на той скале как на ладони. Вас будут поливать ядрами и картечью, а вы даже не сможете ответить. А как только дозорные заметят имперские хоругви, по тревоге будет поднят весь торговый флот. Когда он подойдет, вас просто размажут по скале тонким слоем. Не советую идти во главе войска. Ядра никто из нас отбивать еще не научился.

– Но если мы как-нибудь пройдем…

– Как? Все горные тропы охраняют иверы. Горцы – народ дикий, но в родных местах им любой нипочем! Они знают скалы как свои пять пальцев. Большое войско там не пройдет. А маленькие отряды просто завалят камнями. Если кто и прокрадется – знай, сейчас в порту сходят с кораблей «Серебряные шпоры». Я велел отозвать их на родину в преддверии войны. А с ними – новые наемники из Заморья. С ними я смогу не только защищаться, но и атаковать твои границы.

– Пусть приходят. – Император гордо вскинул голову. – Наш народ един, все встанут на защиту Империи!

– Ты устарел, братец. Ваша доблесть не устоит против шквала свинца и огня. Не спорю, некоторые твои полки тоже вооружены огнестрельным оружием, только вам мы продаем худшее. Наши новые ружья с нарезными стволами бьют дальше и точнее. Наши пушки гораздо мощнее. Пороха с присадками из разрыв-травы в Империю мы не продаем. И радуйся, что в пределах твоей Империи нет места, куда мог бы пристать корабль. Иначе ты познакомился бы со златомостскими морскими пехотинцами. Они наводят ужас на все Заморье. Но коли ты явишься в город, узнаешь, почему это так.

– Ты свой город на карте видел? Его ногтем мизинца накрыть можно. И ты хочешь соперничать с Империей, которая объединила не только венедов, а и заведеев?

– Нет, я хочу соперничать лишь с тобой, худшим из нашего выводка! Среди твоих воевод не найдется полководца, равного Атаману. Золотой Мост – это новейшее оружие, это кузня, способная вооружить в краткий срок любую армию. Мятежник зажжет в сердцах твоих подданных пламя бунта. А ты мне про какие-то земли говоришь. Назовись ты хоть трижды Императором, останешься все тем же Мечтателем. А мечтами войны не выиграешь!

– Так почему же до сих пор вы так ничего мне не сделали?

– Потому что еще надеемся, что в тебе проснется разум. Каким бы ты ни был, ты – наш брат. Я не хочу войны. Это ты меня к ней толкаешь.

– Первые разумные слова, – вновь услышал я голос Ведьмы. – Жаль, что Книжник молчит. Обычно он выступал судьей в наших спорах. Но все мы давно не дети. Стоит поговорить, попытаться принять какое-то решение всем вместе, как в старые добрые времена.

– Золотые слова. – Бродяга встал и начал аплодировать. – Воистину иногда и женщины изрекают мудрые мысли. Даже красивые женщины. Неужели вы готовы одним своим словом бросить на смерть тысячи простых людей? Это хуже, чем если бы вы взяли клинки и пошли убивать их собственноручно.

– А вот тебе вообще лучше бы не вмешиваться, – тут же вскипел Император. – Это дело между мной и моими братьями.

Атаман высказался резче:

– Заткнись и сядь, жэбрак. Мы не знали, кто стоит за Империей, теперь знаем. Сами разберемся, сами все решим.

Ведьма попыталась смягчить его слова:

– Мы ведь не пытались покарать за убийства одного из твоих братьев. И решение Палача уважали, хоть формально вполне могли его убить. Вот и вы все трое теперь дайте нам самим решить, как поступать.

– Это – дело нашего выводка, – подвел итог Механик.

– Мы можем спорить и грызться между собой сколько угодно, – добавил Мятежник. – Но кто тронет одного из нас, будет иметь дело со всеми восемью.

– Это справедливо, да, справедливо и по обычаям, – сказал Ловец, но при этом нахмурился.

– Нет уж, спасибо. – На лице Бродяги появилась паскудная ухмылка. – Жратвой не кормят, водкой не поят, милостыни не выпросишь. Чего я с вами теряю время?

Он развернулся и направился к двери, но, прежде чем выйти, обернулся и сказал:

– Ваши дела оставляю вам. А вот в мои не лезьте, не надо. Вас, конечно, восемь, но Охотник любил говорить: чем больше учеников, тем хуже каждый из них. Я подожду, чем у вас все закончится, а уж потом поговорю с теми, кто останется в живых. Егерь, пойдем.

В голосе его прозвучали властные нотки. Егерь дернулся встать. Странно, оказывается, он привык подчиняться брату. И все же остался на месте.

– Хочу посмотреть, чем закончится это представление, – пожал он плечами вроде бы небрежно, однако в голосе звучали еле заметные извиняющиеся нотки.

– Посмотри, брат, заодно потом и мне расскажешь, – милостиво разрешил Бродяга и вдруг прогнусавил: – Подайте несчастному калеке, люди добрые, живу в голоде, сплю в холоде. Пару медяков на пропитание.

– Гэть, покыдьок! – рявкнул Атаман.

– Добрый ты, чуб, – хихикнул нищий. – Не удивлюсь, если доброта твоя заведет тебя в могилу и следующий труп окажется твоим. Это даже хорошо будет. Одним идиотом от схимы на свете меньше станет.

С этими словами он и вышел, не дожидаясь ответа нашего брата, который уже начинал терять контроль над собой. Ноздри Атамана раздувались, как у норовистого коня. Пальцы побелели на рукояти сабли.

– Успокойся, брат, – попросила его Ведьма. И мягкий тон сестры, как в старые времена, сыграл свою роль.

Атаман опустил оружие, присел на стул. Остальные спорщики тоже сели. Бродяга послужил чем-то вроде громоотвода. Да, мы все еще оставались одним выводком, несмотря на Империю, Бочажскую резню, цены на металлы и прочих черных кошек, что бегали табунами между нами. Император, до сих пор споривший с Механиком до хрипоты, готов был встать с ним плечом к плечу даже не за жизнь Атамана, а просто чтобы наказать сквернослова. По крайней мере, мне так казалось.

Казалось, еще есть шанс прийти к общему решению. Казалось… э-эх, казалось. А вот Егерь не пытался как-то возражать нам, заступиться за своего брата. Просто надел каменную маску безразличия. Егерь. В каком же княжестве он был егерем до схимы? Очень уж его повадки напомнили мне Барчука. Лазутчик? Тогда ради того, чтобы получить информацию, он мог проглотить и не такое оскорбление. Ловец же сидел подавленный. Кажется, он только начал осознавать, чего лишился, потеряв братьев. Кто он теперь? Что весит его слово в споре схимников? Акын и Палач, умирая, могли надеяться, что братья за них отомстят. Ловец остался один и понимал это прекрасно.

– Прости, – прошептал я одними губами, так, чтобы видел и слышал только он.

За что извинялся? За резкость Императора или за грубость Атамана? За прямолинейность Мятежника или сухую холодность Механика, от которой за версту несло скрипом шестеренок? Не знаю. Он конечно же понял это по-своему и благодарно кивнул.

– Одним из нас мешает Империя, – нарушил тишину голос Ведьмы. – Другие видят в ней будущее людей. Мой брат Мечтатель не зря создал условия для того, чтобы все схимники собрались в Золотом Мосту. Мятежник, мы не знали, что за Бочагом стоишь ты. Действительно не знали. Но разве тебя это удивляет? Всем известны твои таланты. Лично я больше удивлена, что в руки мне попало достаточно сведений, чтобы понять: в Бочаге зреет бунт.

– Так это – ты, – бессильно выдохнул Мятежник.

– Я. – Ведьма склонила голову. – Засылать лазутчиков, чтобы все проверить, было некогда. Да, мы бросили на твой город лучшие полки. На этом тоже настояла я. Их возглавили послушники, мои и Мечтателя. Не знаю, сможешь ли ты меня когда-нибудь простить. Лично я себя – нет. Но ты слишком хорошо всегда умел скрываться.

– Я понял, сестра. Ты права, я не знаю, прощу ли тебя, но смерти твоей или твоего близнеца больше не хочу.

– Если бы мы знали, действовали бы по-другому, – подтвердил Император. – Брат, Механик правду сказал, я не наделен особыми талантами. Неужели ты думаешь, что мне нужен был враг в лице лучшего повстанца в этом мире?

– Ладно, хватит, я уже остыл, – буркнул Мятежник, нервно побарабанив пальцами по столу. – Оставим прошлое прошлому.

– Разумные слова, – согласилась Ведьма.

– А передо мной никто не хочет извиниться? – поинтересовался Механик.

– За что? – удивился Император. – За кошельки твоих любимых торгашей? По донесениям моих лазутчиков, в Золотом Мосту не было голодных бунтов. Чубы заваливают вас продовольствием по низким ценам. Да, кто-то лишился части прибылей. И что? С каких пор схимники смотрят на золото? Даже те из твоих купцов, что шпионили на моей земле, не были схвачены и брошены в темницу. Хотя следовало бы.

– Экий ты у нас, братец, бессребреник. Вот только все золото, которого недосчитались мои люди, шло в твою казну, на вооружение твоих ратников.

– Хватит, Механик, – произнесла Ведьма. – Что было, то было. Вы с Мечтателем достаточно побряцали оружием, чтобы понять, какими жертвами обернется война. Давайте наконец поговорим, как в старые добрые времена, вместе решим, как поступить, и меньшинство присоединится к большинству.

– Хорошие слова, сестра, – ответил Атаман. – Нас, чубов, считают воинственным народом, но мы никогда не одобряли напрасного кровопролития. Только прости, я так до сих пор и не понял, что мы будем решать?

– В первую очередь – быть ли Империи. Что она – благо для людей или то, чем кажется Мятежнику, – гниющее болото? Если большинство выскажется в ее пользу, тогда мы с вами подумаем, как безболезненно объединить наши владения, так, чтобы заложить основу прочной державы, но и не оставить ни один из народов обиженным.

– А если нет? – спросил Мятежник. – Если большинство выскажется против?

– Тогда мы вместе подумаем, как разрушить ее и не создать на обломках того же хаоса, который возник при падении первой Империи.

– И Император на это пойдет? – удивился Механик.

– Пойду. – Ответ прозвучал твердо. – При условии, что мы найдем разумный способ. Я не для того очищал Венедию от всевозможных татей, лихоимцев и самодуров, чтобы они вернулись еще более голодными и злыми.

– Значит, договорились? – спросила Ведьма.

Смотрела она на троих противников Империи.

Мятежник молча кивнул.

Механик почесал кончик носа и произнес:

– Лучше так, чем кровопролитие.

– Згода, – сказал по-чубовски Атаман.

– Раз Книжник самоустранился, – продолжила сестра, получив согласие всех, – предлагаю выслушать Искателя. Он много путешествовал, видел Империю, знаком с жизнью Золотого Моста и Южной Окраины.

– Верно! – воскликнул Атаман. – Искатель мало говорит, но толково. Книжник, ты не против?

– Почему я должен возражать? – хмуро спросил тот.

– Ты всегда был старшим среди нас. И сегодня сперва начал в старом ключе, а потом скис как-то.

– А-а-а… – Наш огромный брат махнул рукой. – Я бы еще во время обучения руководство Искателю передал. Да не хотел он. Я давно стал книжным червем. В истории понимаю больше, чем в реальной жизни. А он мир повидал, здесь Ведьма права. Говори, Искатель.

Признаться, я немного растерялся. Ждал чего угодно – попыток привлечь меня на одну из сторон, просьбы не вмешиваться, мало отличающейся от приказа. Но вот такого? Да, видел я Империю, чубовские хутора видел и Золотой Мост посмотреть успел со всеми его «прелестями». Вот только так и не решил, что же будет для людей лучше. Не для меня. Как раз мне-то лично Империя давно поперек горла встала. А простые люди? Что сможем мы дать им вместо защиты имперских полков? Где найдется управа на князей и бояр, если им опять разрешат иметь собственные дружины? А с другой стороны, что станет с державой, в которой простые люди разучатся самостоятельно принимать решения, будут ждать указа сверху не только что им делать, а и что думать. Что произойдет, когда мы, схимники, удалимся со своими учениками? Где середина? Где тот мостик, которым можно соединить эти два берега?

Я не видел его. Кто-то скажет, что я струсил. Не стану спорить и оправдываться, может быть, так и есть. Кто-то скажет, что я виноват во всем, что произошло дальше. Смешно. Мне давался шанс изменить судьбу антского народа – я отказался. Потом мне на блюдечке поднесли венедов. И вновь не рискнул я решить за них всех, это сделал Император. А теперь в моих руках судьба всего мира, а я все еще колеблюсь. Не чувствую за собой права решать.

– Простите, – я покачал головой. – В Империи есть как хорошее, так и плохое. Я не знаю, чего больше. Считайте, что я воздержался от решения.

Говорил-то я для всех, а смотрел лишь на Ведьму. И видел, как надежда в ее взгляде сменилась разочарованием, а потом даже какой-то брезгливостью. И еще, на ее лице словно большими буквами было написано: «Я так и знала». И этот брезгливый взгляд был хуже пощечины. Ведьма. Сестра моя, вновь я тебя разочаровал. Снова ты ждала от меня большего, чем я способен был дать. Я смешался под ее взглядом, отвел глаза. Никогда, никогда мой дар убеждения не действовал на нее, на единственную в мире. Никогда я не мог отделаться от чувства вины под этим взглядом, и даже отвернувшись чувствовал его на себе, как огненную печать.

А вот Император, похоже, думал, что я его поддержу. Мой ответ буквально вверг его в панику. Он быстро заговорил:

– Если дело в том, что Император – я, так это не так важно. Мы выберем вместе того, кто возглавит Империю, того, кого поддержат все. Я не держусь за власть, братья!

– Бесполезно, – ответил Мятежник. – Ты же слышал? Единственный, кого поддержали бы мы и вы, только что отказался принимать решение.

– Тогда, может быть, изберете меня или Ловца? – подал голос Егерь. – Я знаю, между братьями часто соперничество. Кто-то со стороны – лучший выход в такой ситуации.

– Сиди уже, самодержец недоделанный, – устало произнес Механик. – Без тебя тошно. На себя посмотри, владыка хренов. Бродяга пальцами щелкнул – ты чуть следом не сорвался. Думаешь, никто этого не заметил? Мы же все тут схимники. Таким Императором, как ты, будут вертеть, как собака хвостом.

– Короче, братья, – вновь заговорил Мятежник. – Посмотрим правде в глаза. Сестры поддерживают Императора, а значит, и его Империю. Мы трое считаем, что она должна быть разрушена. Книжник, твое слово последнее. Как скажешь, так и сделаем.

– Да не знаю я, что сказать! – с мукой в голосе воскликнул Книжник. – Прав Искатель, и хорошее и плохое в Империи есть! А чего больше? Как это измерить? На каких весах взвесить? История рассудит.

– Да пока она рассудит, наши трупы в земле сгниют! – Мятежник тоже вскочил. – Историю пишут победители. И пусть лучше я останусь в ней борцом за свободу, чем бунтарем, которого в конце концов поймали и бросили в темницу! Твое слово! Да? Нет?

– Я воздержался от решения.

– Три на три, – глухо произнес Ловец. – Может, нас выслушаете?

– А что тебя слушать? – горько рассмеялась Ведьма. – В степи всегда был в тени Акына, пришел в Венедию – и там тебе простора нет. Не ты будешь говорить, а обида твоя, годами накопленная да взлелеянная.

– Будет война? – спросил Егерь, вставая.

– Надеюсь, у Императора хватит мудрости не довести до нее, – ответил Мятежник.

– И какова цена мира? – поинтересовался Император.

– Невелика. Твои войска оставляют Северную Окраину, пошлины для купцов, торгующих с Золотым Мостом, снижаются до прежнего уровня. И ты прекращаешь любые переговоры с хунну. Остальное можешь оставить себе.

– Я не собираюсь воевать с вами, но и исполнить требования не могу. Это – смерть для Империи.

– Мы тоже сделаем все, чтобы избежать войны, – твердо ответил Мятежник. – Но за нами стоят простые люди. Когда терпение оборвется, даже способностей схимников может не хватить, чтобы удержать их.

– Это все на твоей совести, Искатель, – буквально прошипела Ведьма.

– Не стоит перекладывать на меня вину за то, что вы неспособны договориться, – ответил я.

Сестры встали, распахнули плащи. Сверкнули рукояти мечей на их поясах. Атаман подобрался, как рысь перед броском. И вновь поднялся Книжник.

– Хватит вести себя, как малые дети, – громыхнул его голос. – Я буду следить за вами. И первый, кто посмеет поднять меч на брата, вынужден будет драться со мной. Так и знайте и ученикам своим передайте.

– Мы уходим, – приказал Император.

– Искатель, останься, пожалуйста, – попросил Мятежник. – Мы с тобой в прошлый раз так и не окончили разговор. Больно быстро ты ушел.

Император и сестры удалились. Они прошли к двери не оглядываясь, словно показывая, что не ждут от своих противников удара в спину. Егерь и Ловец выскользнули следом за ними. Мы остались вчетвером. И странно, теперь комната показалась мне слишком большой. Потрескивало масло в лампах. Его запах смешивался с ароматом сирени. Я знал, это духи Ведьмы оставили свой след. Атаман сидел, подперев рукой чубатую голову. Мятежник отстукивал какой-то рваный ритм на столешнице. Механик ходил по комнате из угла в угол. На миг остановился, задвинул деревянный засов на двери и вновь начал расхаживать.

– Помнишь, Мятежник, в наш прошлый разговор ты сказал «мы отыщем их» про тех, кто убил Отшельника? – спросил я.

– Возможно, – задумчиво ответил брат. – Да, может быть, сказал. А в чем дело?

– В тоне. Так не говорят про своих учеников. Я уже тогда понял, что ты с кем-то заключил союз. Жаль, сразу выбросил эту мысль из головы. Ясно ведь, у вас троих общий интерес.

– Брат… – Механик остановился и резко развернулся в мою сторону. – Мы хотим, чтобы этот интерес стал и твоим. Есть вещи, которые нельзя говорить при всех. Эта сучка Ведьма, ты ведь знаешь ее лучше прочих. Ты заметил, как она разорялась о мире и о том, что надо договориться, а сама все на тебя зыркала. Дура баба. Думала, ты поддержишь ее по старой памяти. Но я-то понял, ничего у нее не выйдет. Ты – не слепой. Они же все предложения делали с позиции силы. Разве не так?

– А вы? – задал я встречный вопрос. – Механик, ты правильно сказал, я не слепой, а в придачу не глухой. И силой вы с Императором похвалялись, перекрикивая друг друга.

– Да не в этом суть! – Мятежник встал, резко отодвинув свой стул от стола. – Брат, помнишь, еще до схимы, ты сражался под моим началом? Я всегда ценил твои советы, и все нам удавалось. Не встреть мы Экспериментатора, наше восстание победило бы. И ты бы стал моим первым советником. Но сейчас я прошусь под твое начало. Давай сыграем, как в старые добрые времена. Ты же помнишь о них?

– Помню. И ваши драки с Атаманом помню. Однако сейчас вы оба на одной стороне. Знаешь, о чем это говорит?

– О том, что мы правы, раз уж два таких непохожих схимника сумели объединиться, – ответил за него Механик.

– Нет, брат. Всего лишь о том, что некоторые вещи меняются. Я сказал о своем отношении к Империи. И при этом не лукавил. Зачем мне помогать разрушить ее вам, если я сам не уверен, добро она или лихо? Что я знаю точно – после ее падения воцарится хаос.

– Но ты ведь согласен с тем, что Император присвоил себе право людей на самостоятельные решения? – спросил Мятежник.

– Допустим.

– Разве не это право ты всегда считал высшей ценностью? Я помню тебя до схимы и помню во время. Это ведь ты говорил: у каждого человека по-настоящему есть лишь одно право – право решать.

– Да, я так говорил. И до сих пор так считаю. Но чем вы лучше Императора? Он решил за всех людей, что им нужна Империя, и создал ее так, как видел в своих мечтах. А теперь вы решили, что Империя – зло, снова сами, втроем за всех людей, и собираетесь ее разрушить. Но ведь большинство подданных боготворят Императора. Как с ними? Всех под нож?

– Им задурили головы.

– И ты, брат, начнешь передуривать? Им внушили, что законопослушность принесет им спокойствие, стабильность, достаток. Потом придешь ты, зажжешь их сердца, внушишь, что нужнее всего этого – свобода. А у них ты спросил, что им по сердцу? Получишь в итоге то же стадо, только в придачу еще и воинственное. А дальше?

– Что дальше?! – стукнул кулаком по столу Атаман. – Он войной нам грозил, ты же сам все слышал!

– Я слышал другое. Да не в этом дело. Вы же не знаете, что дать людям взамен. Император СТРОИТ! Понимаете? Возможно, косо и криво, но строит. Дырки потом можно будет залатать, покосившиеся балки переделать или заменить. Он нашел что-то, объединившее венедов после веков междоусобиц. А что за вами? Чубы? Золотой Мост? Ваши люди могут кричать что угодно и сколько угодно. Возможно, они уже действительно стали отдельными народами. Но все вы венедского корня. Те же венеды, только со своим колоритом.

– За нами еще анты. – Мятежник гордо вскинул голову.

– Союзники? – вот теперь я удивился.

– Они считают меня чем-то вроде своего князя. Я укрылся у них после Бочага. Лесные братья привели. Анты приняли нас хорошо. Даже хотели меч мне подарить. – Мятежник печально усмехнулся. – Да зачем мне их меч? Отказался, понятно.

– И дурак, – буркнул Атаман. – Чую, скоро каждому из нас хороший клинок понадобится.

– А потом как-то само получилось, что все они начали подчиняться мне.

– Обаяние схимников, – пожал плечами Механик.

Теперь я все понял. Псеглавцы все-таки нашли своего учителя. Наученные горьким опытом переговоров со мной, не стали прямо уговаривать Мятежника. Ситуация у брата была такая, что хорошие воины ему ой как нужны. Анты дали их, а взамен получили своего схимника. Конечно, и до этого я мог бы додуматься раньше. Знал же: где лесные братья – там и псеглавцы недалеко.

– Анты – это народ самостоятельный. Венеды когда-то отделились от него, а не наоборот, – сказал Атаман.

И это я знал. Венедами раньше называли союз антских племен, живших на той самой Северной Окраине, которую требовал себе Мятежник у Императора. Оттуда двинулись они на войну с древними, в результате которой через сотни лет и возникла Венедия, состоящая из множества княжеств.

– И что вы хотите? Переделать венедов по антскому образцу? – спросил я. – Так поздно уже. Они другие. Возможно, в глухих деревнях уклад еще похож на антский, но деревень таких с каждым днем все меньше. Вновь заменить закон обычаем?

– Да! А чем это плохо? Ты же хотел узнать, что будет вместо Империи, – ответил Мятежник.

– Для этого венеды слишком распущенны. Мы ушли другим путем, и ушли слишком далеко. Оставьте варваров в их лесах. Им там хорошо. Вот пусть и сидят. Мятежник, эта идея заранее обречена на провал. После войны с Империей твои анты насмотрятся другой жизни, где воля седых старцев, казалось бы, не ограничивает их свободы. И что ты получишь на севере, когда они вернутся? Молодых воинов, полных сил, закаленных в боях и желающих перемен. Тогда наш жизненный уклад придет к антам. Каждый воевода деревенского ополчения не захочет делиться своей долей добычи с общиной, и его поддержат те, кого он водил в бой. Возникнут удельные княжества. Поговори с Книжником. Он объяснит тебе, как война с древними убила прежний жизненный уклад венедов. Все повторится и в случае с антами.

– Но ведь не только на антах свет клином сошелся!

– А кто? Золотой Мост? Его образ жизни хорош для большого торгового города, может быть. А для полноценного княжества здесь слишком много свободы. Эта ваша придумка… как же это слово из древнего языка…

– Демократия, – подсказал Механик. – От слов…

– Я помню, от каких слов. Ее правильнее назвать деньгократией.

– Если на древнем, тогда точнее плутократия.

– Как ни называй, а все это хреновина собачья. Эти ваши выборы. Ну как можно выбирать, не зная, между чем и чем этот выбор?

– Как же не зная? Кандидаты начинают рассказывать горожанам о себе месяца за три…

– Да не о себе они рассказывают. Заливают в уши горожанам сказки о том, какие они чистые, благородные и думают только о народе. Заодно выльют на соперников по бочонку помоев. А побеждает в итоге тот, кто позволил себе купить больше крикунов. Я слышал, у вас даже есть профессиональные крикуны, которые только тем на хлеб себе и зарабатывают, что перед выборами рассказывают сказки про своих нанимателей да вываливают в грязи всех остальных кандидатов. И о чем будут думать такие люди, придя к власти? Только о том, как богатства свои приумножить. А простой люд главное держать в таких рамках, чтобы он с голоду ноги не протянул да мог работать. Больше ему и не надо. Вот и процветает мздоимство, вот и царят законы, которые выгодны только властной верхушке.

– Да, возможно, так было, – смутился Механик. – Но я навожу порядок по мере сил.

– А кто будет это делать, когда ты со своими учениками уйдешь из города на тридцать лет? Все вернется на круги своя. Нет, брат, такой судьбы я венедам не хочу. Уж лучше Император, который хоть и лишил их права решать, зато лицемеров не плодит, которые на словах за державу голову положить готовы, а на деле доят ее, как корову.

– Ну уж у чубов такого нет! – воскликнул Атаман. – У нас тоже атаманов на общей Раде избирают. Но у каждого чуба на поясе сабля, а за поясом – два пистоля. И ежели кто из старшин в общую казну лапу запустит и будет на том пойман, так его и судить не станут. Или на месте разорвут, или живьем в землю закопают. А за клевету да напраслину, возводимую на товарища, у нас калеными клещами языки вырывают. И прогоняют с Чубовской Окраины в Венедию.

– Что и говорить, у вас лихим людям не разгуляться, – кивнул я. – Вот только вам, чубам, всегда нужен враг. Ваше общество построено на войне. Без нее твои хлопцы либо превратятся в грабителей, либо станут простыми пахарями, потому как есть что-то надо, а нет врага – нет войны, нет войны – нет добычи. Или еще хуже, начнутся междоусобицы. А итог будет совсем как в Венедии. Там тоже княжества не сразу появились да обрели нынешние границы. Вот и выходит, братья, что, развалив Империю, вы ничего не дадите взамен.

– Искатель, ты же знаешь нас, – развел чуб руками. – Ну не для того мы созданы, не тому учились. Ты нужен нам, Механик прав. Стань во главе. Не придумаем мы ничего нового. А ты – можешь. Начнем, ударим по Империи со всех сторон, а там, глядишь, и придумаем, чем ее заменить. Книжник не вмешается. А мы вчетвером…

– Нет. Нельзя так: главное ударить – а потом будем придумывать. Сперва нужно понять, что ты станешь строить на обломках, а то так и можешь остаться с этими обломками и ни с чем более. И вообще не нужна вам эта война! До сих пор я еще колебался. Но коли уж мой союз с вами подтолкнет вас к ней, то не ждите его. Осталось не так много, все мы уйдем от людей со своими учениками. У нашего выводка они есть. Вам бы до той поры продержаться. А потом люди без нас сами решат, как им жить.

– Продержишься тут. – Механик сел за стол. – Нас душат.

– Кто вас душит? Сам говорил о бездонной казне Золотого Моста. Вот и тряхни ею, в кои-то веки не ради богатеев, а ради простого люда.

– Что ты в меня с этими богатеями вцепился? – вскипел он. – Это – самые толковые люди, те, кто пробился наверх своим умом. А если даже получил богатство от предков, то не разбазарил, а приумножил. Чем это плохо?

– Да ничем не плохо, только, кроме своих денег, они ничего не видят. Сколько нужно человеку для жизни? Тех гор золота, которые скопили твои купцы, хватит им и их правнукам на безбедную жизнь, не хуже чем у князей каких-нибудь. А они все копят, все собирают. Зачем? Загляни в гавань, прогуляйся по набережной. Там же не морем пахнет, а дерьмом. А твои купчишки думают, дескать, на их век хватит. Но когда гавань превратится в отхожее место и корабли не смогут причалить, что станет с Золотым Мостом? И это лишь малая часть. А то, что они втридорога со своих дерут?

– Это имперские пошлины. Купец себе в убыток торговать не станет, вот и ломит цену.

– Не вали все на Империю. И до нее так было. Не думают твои купцы, что коли народ обнищает, то и города своего защищать не станет. У нищих нет родины. На кого обопрутся? На наемников заморских? Так вспомни, что в Бочаге было, как заморцы себя там повели. Князья были плохи, но они, по крайней мере, понимали, что с нищего народа много податей не соберешь и в ополчение его не загонишь. А купцы твои и этого не разумеют.

– Золотой Мост держится не на нищих. Торговцы открывали новые земли, строили городские стены, укрепляли войско, давали золото на новые исследования и изобретения. А простой народ… Отчасти Император прав, они – стадо, стаду нужны пастухи. Но не мы, а те, кто чего-то достиг в этой жизни. И уж точно нельзя лишать простых людей шанса пробиться наверх своим умом.

– Может, и так, да только ты сам небось знаешь, что обычно наверх всплывает, а потом не тонет. – Я махнул рукой. – Ну хорошо, представь, что я согласился. И что вы станете делать?

– Хм… – Атаман нахмурился, но ничего не добавил.

За него сказал Мятежник:

– Ты наш брат, Искатель, но и Император твой брат. Да и с Ведьмой ты был близок.

– Боишься, что сдам ваши планы? – понимающе кивнул я.

– Да, – подтвердил Атаман.

Я знал, на односложные слова он переходит, когда что-то крепко обдумывает.

– Как хотите. Значит, окончим этот бесполезный разговор. Без обид, братья, я дал вам шанс убедить меня в своей правоте.

– Постой, – вскрикнул чуб. – Слово дай.

– Какое слово?

– Что все, что ты услышишь, останется между нами.

– Атаман, ты знаешь мои правила.

– Все меняются.

– Оставь, брат. – Мятежник положил руку ему на предплечье. – Искатель действительно не выдаст наших планов, даже если Император уговорит его присоединиться.

– Хорошо, кто начнет?

– Я, пожалуй. – Механик опять остановился, на сей раз напротив меня. – Вот из головы фраза Мятежника не выходит о том, что Империя – это механизм. А раз так, то у нее есть слабые места. И кто лучше меня их увидит? Наверняка это не Император. Сестры вполне сумеют поставить вместо него какого-нибудь болванчика. И все же…

– Так что, наша первоначальная идея отменяется? – спросил Атаман.

– Какая? – не понял Механик.

– Мы же с Мятежником говорили тебе. Как раз то, что ты только что отмел: устранение Императора от власти.

– Я помню, но вы же предложили это до того, как узнали, что Император – наш брат.

– А что поменялось? Да, это не разрушит Империю, но позволит нам перехватить инициативу, выиграть время, внести замешательство в ряды имперских полков. А потом, раньше, чем сестры опомнятся, к ратникам Империи направится Мятежник, поднимет на восстание пару полков. Пока сестры будут гасить бунт, он начнет вылавливать тех, кто промывает людям мозг. А уж мы с тобой поможем извне, прикуем внимание сестер.

– Все не так просто, брат, – задумчиво произнес Механик. – В одном ты прав: Императора надо захватить сейчас же, пока он в Золотом Мосту.

– Остановитесь! – воскликнул я. – Да что же вы творите?!

– Пока ничего. – Атаман встал, подошел ко мне, навис, как скала, стерегущая вход в Торжковскую гавань. Глаза сверкают, как два маяка. – Ты, брат, любишь рассуждать о праве решать за других. Так вот, слушай меня. Право это дает сила. Мы сильнее тебя, и потому мы решаем, что Император должен быть пленен. Тебе остается либо помочь, либо не мешать.

– Считаешь себя силой? – Я тяжело вздохнул.

– Я и есть сила! Да, схимник сможет уйти от меня одного, но не от нас троих. Втроем мы скрутим любого, даже тебя.

– Даже, – передразнил я его. – Атаман, ты преувеличиваешь исходящую от меня опасность. Я никогда не был воином. В самые буйные времена молодости – всего лишь разбойником, и то не из лучших.

– Я хочу услышать твою клятву молчать, иначе из этого дома ты не выйдешь!

Мятежник переводил взгляд с меня на Атамана и обратно. Я чувствовал его колебания. Все-таки он был верным другом. И сейчас ради меня готов поставить под удар успех всего их предприятия. Может, потому до схимы все его восстания терпели крах. Мало цинизма, холодной взвешенности. И слишком много чувств, привязанностей. Механик же, напротив, отбросил все сомнения. Мысли в его голове превратились в стальные шестеренки, сцепились зубцами, завертелись в строгой синхронности, согласованности и неотвратимости. Теперь ведь все ясно. Я против их плана. Конец колебаниям теневого правителя Золотого Моста. Если меня нельзя превратить в союзника, значит, нельзя позволить сделать это и Императору. Они так сосредоточились на мне, ожидая сопротивления, что сдвоенный удар по двери услышал только я. Знакомый такой, первый – выше середины двери, второй – чуть ниже засова. А потом топор ударил в полную силу, отпущенную схимой любому прилежному ученику. Засов разлетелся, дверь распахнулась.

– Всем замереть! – В голосе звенела сталь и привычка повелевать. Да, именно так, не банально приказывать, а именно повелевать.

В комнату шагнул Барчук. За спиной его был привязан объемистый бочонок, а в руке пылал факел. За ним вскочила Бешеная, с мечом и щитом наготове, и тут же прикрыла спину своего брата и возлюбленного.

– Мальчик, что ты делаешь? – вкрадчивым голосом поинтересовался Механик.

– Команда была замереть! – гаркнул мой ученик. – Клянусь костями Лихослава и пепелищем Лиховского кремля, если хоть волос упадет с головы моего учителя, этот факел отправится на встречу с порохом, который в бочонке. А порох славный, с разрыв-травой, ему, чтобы заняться, гораздо меньше надо, а взрывается он ох как мощно!

– Мальчик, ты же умрешь.

– Ты, старый интриган, тоже.

Атаман радостно расхохотался:

– Хороший ученик! Знаешь, Искатель, за схиму можно быть спокойным!

Скрипнула дверь. Бешеная приняла боевую стойку, очень низкую, щит закрывал ее теперь от глаз до колена. Широкий антский клинок лег на его верхнюю кромку. В комнату вломились два чуба с саблями наголо. Еще одна сабля в ножнах висела у обоих на поясе.

– Назад! – рявкнула девушка, делая подшаг.

Шум сзади пусть немного, но отвлек Барчука. Атаман вдруг выхватил из-за кушака метательный нож. Сталь сверкнула, и вырванный из руки моего ученика факел оказался прибит к стене. Мой брат тут же ринулся вперед, обнажая и свою саблю. Но на его пути встал я. У меня не было оружия, кроме навыков, дарованных схимой. И я рявкнул:

– Стоять!

Вложил в одно это слово все свои способности повелевать чувствами. Конечно, мозг схимника сам по себе защищается от внешних воздействий, и все же Атаман замер.

– Только тронь его, брат.

– В подвале полно пороха, – ровным тоном произнес Барчук, хоть я чувствовал, как он сейчас напряжен. – И лишь один факел в руках нашей сестры. Потому спрячьте сабли. Дверь в подвал открыта, Малышка прекрасно видит, кто входит и кто выходит. Отменить приказ взорвать этот дом могу лишь я и Бешеная. Прости, учитель, милосердие могло заставить тебя сделать это в ущерб себе, потому тебя она не послушается. Следующими, кто выйдет из этой комнаты, должны быть мы вместе с Искателем. Покажется кто-то другой – дом взлетит на воздух. И никакая схима не поможет вам соскрести свои останки со стен окрестных домов.

Атаман бросил клинок в ножны, делая своим ученикам знак последовать примеру. Бешеная подскочила к ним и выдернула пистоль у одного из-за пояса. Барчук опустил на пол бочку.

– Вы двое, давайте ко всем, – приказал он чубам. – Ненавижу, когда мне дышат в затылок.

Те повиновались. Девушка взвела курок и направила ствол на бочку. Старый черный порох мог и не взорваться от простого выстрела, но это ведь был новый, с разрыв-травой, гордость Золотого Моста.

– Глупостей делать не советую, – сказала Бешеная. – Я нервная, могу и случайно выстрелить.

– Вот это ученики! – воскликнул Атаман. – Жаль, не мои, учитесь, оболтусы.

С этими словами он отпустил двум чубам по затрещине. Послушники его были похожи меж собой как две капли воды. А кроме того, в них легко угадывались черты того же Атамана, да и одеты они были одинаково.

– Сыновья? – спросил я, кивнув на них.

– Племянники внучатые, – ответил он. – С детьми еще успею. Век схимника долог. Ну что, Искатель, на этом можно было бы и распрощаться. Но у меня есть идея лучше. Помнишь, учитель когда-то стравил нас в поединке?

– Как же, – усмехнулся Мятежник. – Все помнят. Искатель тогда заболтал тебя настолько, что умудрился выбить саблю.

– Единичный случай, – поморщился я. – Больше подобного не получалось.

– Это все равно, – отмахнулся Атаман. – Пусть теперь в поединке сойдутся наши ученики. Вот и посмотрим, кто лучший учитель, за кем сила и право решать. Если твой победит, мы откажемся от планов захвата Императора.

– А если проиграет?

– Тогда вы уйдете и не будете мешать нам делать то, что мы считаем правильным.

Признаться, будь здесь Зануда, я бы, может так статься, и поддался искушению решить спор подобным образом. Но Барчук постиг схиму хуже всех. Куда тягаться ему с головорезами Атамана?

– Прости, брат, но мои ученики – не бойцовские петухи, – твердо произнес я.

– И ты прости меня, учитель, – услышал я сзади не менее твердый голос. – Вызвали не тебя, а меня. Мужчины нашего рода никогда не бежали от поединка, как бы опасен он ни был. Потом я приму любое наказание, какое ты посчитаешь нужным мне назначить. Но сейчас я дерусь.

На губах близнецов расцвели одинаковые хищные улыбки. Чубы никогда не считали венедов ровней себе в битве.

– З жинкою тэж бытыся трэба? – спросил один из них.

– Ни, сынку, жинку нэ чипайтэ, вона – лышэ жинка, навить, якщо и добрый схымнык, – отозвался Атаман.

– А тем более кому-то нужно держать на прицеле эту, будь она неладна, бочку, – добавила Бешеная.

– Тоди можна я выйду на двобий?

– Ни, сынку, дужэ ты войовнычый. Нэхай брат твий цэ зробыть.

– Чому?

– Тому що вбываты нэ трэба. Трохы поризаты – цэ самэ воно. Ты ж можэш нэ втрыматыся, тому постий та подывысь.

Второму же брату Атаман сказал:

– Загыбэль його нам нэпотрибна, алэ выришуй сам. Якщо трэба, можэш и вбыты.

Я перевел взгляд на Барчука. Тот спокойно и неспешно разминался, готовясь к поединку. Бешеная отдала ему свой щит.

– Может, и клинок мой возьмешь? – спросила она. – Я антской ковке больше верю.

– Не надо, – отмахнулся Барчук. – Я к своему мечу привык. А в таких поединках каждая мелочь важна.

– Ты справишься с ним?

– Ну конечно же, солнышко.

Это было странно, но по голосу я понял, что мой ученик действительно верит в то, о чем говорит.

– Барчук, – окликнул я его, – этот чуб наверняка учится гораздо дольше тебя, не меньше, чем Зануда. Я мог бы надеяться на твою технику фехтования, но поверь, Атаман – лучший боец этого мира. И его ученик тебе точно не уступает.

– Умеешь ты подбодрить, учитель. – Барчук хлопнул меня по плечу левой рукой, прежде чем продеть ее в ремни щита.

Тем временем Атаман и Механик сдвинули стол к стене, убрали стулья. Освободился немалый простор для боя. Чуб уже ждал моего ученика. Он снял жилетку и рубаху и сейчас поигрывал мускулами, лениво крутя две сабли. Ростом и статью он уступал Барчуку самую малость. И все же в каждом его жесте, в каждом движении чувствовалась мощь дикого зверя, но мощь обузданная и поставленная на службу разуму. Атаман решил не рисковать, выставил лучшего из близнецов, того, кто не позволит ярости овладеть собой, ведь в поединках таких мастеров это смерти подобно. Его брат-близнец стоял рядом со своим учителем и нервно покусывал то кончик чуба, то кончик длинного уса. Нет, за исход поединка он был спокоен. Просто, видимо, впервые ученики Атамана выходили против чужих послушников. Вот и жалел молодой чуб, что честь эта досталась не ему. Я печально улыбнулся. Если все пойдет так, как задумали мои братья, скоро этому горячему сердцу боев с учениками Императора и сестер хватит с головой.

Барчук стукнул два раза мечом о край щита и шагнул на середину комнаты. Толстые стены поглотили глухой звук. Чуб плавно перетек в боевую стойку. Острие левой сабли смотрело снизу в плечо венеда. Правая была поднята лезвием вверх, прикрывая голову от возможной атаки. Два изогнутых чубовских клинка против прямого венедского меча и круглого щита, окованного стальными полосами. Барчук был без кольчуги, так что между ним и остро отточенными лезвиями стояло лишь его мастерство и льняная ткань темно-зеленой рубахи.

Атака чуба была внезапной. Он отпрыгнул назад и сразу взвился в воздух, практически под потолок, провернулся три раза вокруг себя, раскручивая свое оружие, и обрушился на венеда. Этот прием рождал удар, подобный камнепаду. Чуб в полете сместился немного влево, так что Барчук не смог бы контратаковать, не открывшись, а тогда противник просто рассек бы его на три части, отделавшись пусть серьезной, но не смертельной раной. Если же противник не рисковал нанести встречный удар, то сила, вкладываемая в атаку, должна была бросить его на землю. Прием, сложный для ученика. Барчук повел себя правильно, припал на колено, прикрываясь щитом и сжавшись в комок. Сабли высекли искры из оковки щита, оставив глубокие борозды. Чуб отпрыгнул назад, оттолкнувшись от щита саблями, но мой ученик тут же ринулся следом. На какое-то время его меч превратился в сверкающий полукруг, настолько быстры были сыпавшиеся на чуба удары. Венед теснил его, используя преимущество щита и венедского клинка, который был на ладонь длиннее.

Ему почти удалось прижать противника к стене, где тот окончательно лишился бы подвижности. Но ученик Атамана – это вам не простой рубака. В последний момент он ушел перекатом влево, рискуя получить удар по спине, прямо под меч Барчука. Сказалось превосходство в постижении схимы. Мой ученик не успел воспользоваться моментом. В самой нижней точке переката чуб нанес хлесткий удар под правое колено. Но на сей раз сталь встретила сталь, вновь брызнув снопом искр.

Больше подобных ошибок ученик Атамана себе не позволял. Поняв, что противник опасен, он уже не расслаблялся, перемещался во все стороны, уходя от новых попыток зажать его, терзал оборону Барчука резкими выпадами. Он был быстр почти как полноценный схимник. Пожалуй, в скорости и ловкости его мог бы превзойти только Зануда. Он умело вкладывал в удар совокупное усилие всех мышц тела, заставляя трещать щит венеда и даже отбивая от него небольшие обломки. Барчук начал выдыхаться. Левая рука его онемела от постоянных ударов, все чаще и чаще он парировал атаку лишь в самый последний момент. Чуб, не торопясь, плел кружево своей победы.

Наконец сабля его отколола от щита уже серьезный кусок. К тому времени Барчук прекратил любые попытки контратаковать. Все силы он сосредоточил на том, чтобы остаться на ногах. И тогда чуб вновь взвился в воздух, повторяя прием, которым начал поединок. Расчет был прост: либо венед поступит, как в первый раз, и тогда щит просто разлетится, а заодно Барчук может лишиться и левой руки, либо окажется сбит с ног. И то и другое – верное поражение.

Я слышал, как затаила дыхание Бешеная. Пожелай сейчас кто-то отобрать у нее пистоль – это не составило бы труда. Гордость на лице Атамана, задумчивый взгляд Мятежника, безразличный – Механика. Последний уже давно понял, чем окончится поединок, и, скорее всего, вернулся к обдумыванию вопроса слабых мест в механизме Империи.

Вдруг Барчук, словно не чувствуя усталости, ринулся вперед, прямо под удар чуба. Он упал на колени, пропуская над собой вихрь сабель, и нанес за спину, не оборачиваясь, косой рубящий удар. Прием чуба был четко отработан. Даже такое поведение противника, а способны на подобное были только схимники, не застало его врасплох. Он приземлился на корточки, тут же ушел в кувырок, гася набранную для удара силу, вскочил, развернулся и завалился набок. Левая нога подвела. Барчук так и застыл, припав на одно колено, вынеся меч далеко в сторону, спиной к противнику. Чуб опять встал и вновь рухнул. По полу расползалось кровавое пятно из перерубленной почти до кости левой икры. Наконец в третий раз ученик Атамана поднялся, опираясь на саблю.

И тут я понял, почему замер Барчук. Он смотрел в глаза Атаману, словно ожидая какого-то знака. Но черты лица схимника-чуба затвердели. Лишь во взгляде незваной гостьей проскользнула растерянность. Его племянник сделал шаг вперед. Барчук вскочил, развернулся и ринулся на него, пригнувшись за щитом. Чуб ударил навстречу, пытаясь остановить, и нога подвела его вновь. Все-таки он – всего лишь ученик. Это я, к примеру, мог бы сражаться с такой раной, не особо ослабнув.

Барчук налетел на противника, буквально бросив на пол, навалился сверху, придавил щитом к полу, блокируя руки. При падении его противник выронил сабли. Острие венедского клинка сверкнуло перед его глазом. А выше был лишь пронзительный взгляд серых глаз. Миг, второй, третий… Меч ударил.

– Хватит! – запоздало, с мукой в голосе крикнул Атаман.

Барчук встал, стряхнул кровь и спрятал клинок. Следом встал ученик Атамана. На лице красовался ровный порез от левого глаза к уголку рта. Атаман, уже не скрываясь, облегченно вздохнул.

– Сестра, порох, – твердым голосом напомнил Барчук.

Бешеная вновь направила ствол пистоля на бочку. А Барчук преклонил предо мной колено.

– Приму любое наказание.

– Недоиграл немного, когда имитировал изнеможение. – Я подпустил фальшивого недовольства в голос, но сам незаметно подмигнул ему. – С завтрашнего дня будешь заниматься с Малышкой. Она тонко чувствует фальшь.

– И как долго?

– Пока в твое притворное бессилие не поверю даже я.

Он развернулся к моим братьям.

– Так за кем сила, дядя Атаман? – спросил мой Барчук.

– Я верен слову. Мы не тронем Императора, – глухо проговорил Атаман.

– Клятв с тебя брать не буду, – ответил я. – Поверю на слово.

– У тебя достойные ученики, брат.

– Я знаю. Бешеная, зови Малышку, мы уходим. И отдай им уже этот пистоль.

Девушка швырнула оружие под ноги второму из братьев. Следом Барчук бросил измочаленный щит.

– Возьми на память, – произнес он. – У нас говорят: не хвались, идучи на рать. А я добавлю: не стоит недооценивать вилецких егерей.

Мы вышли на улицу, сопровождаемые лишь молчанием. Пахло морем. Нагретая за день мостовая отдавала тепло. Город спал. Темноту разгоняли лишь одинокие фонари. Даже в окнах не было света. Свет луны то и дело закрывали бегущие по небу облака. А на душе царило какое-то непонятное спокойствие. Лишь когда мы свернули в переулок, Бешеная наконец дала волю чувствам, повисла на шее у Барчука, покрывая его лицо поцелуями.

– Ты победил его, – прошептала она.

– Это случайность, – ответил тот. – Он действительно сильнее меня и второй раз не обманется таким фокусом. Просто я решил, что учителю нужна эта победа, вот и бросил на чашу весов все, что умел.

– Это – не случайность, – возразил я. – В поединке схимников важно все, а он уделил внимание лишь боевому мастерству, потому и проиграл. И все же, я надеюсь, следующей встречи не будет. Мы зря пришли сюда. Думаю, скоро покинем этот город. Зануда еще не вернулся?

– Нет. Я волнуюсь за него, весь день где-то пропадал.

– Не знаю. – Меня одолевали сомнения. – В городе сейчас опасно. Схимники раскололись, и я не знаю, что пойдет в ход и кого заденет. Не было раньше такого. Все-таки Зануда – горожанин, подворотни ему – дом родной, надеюсь, сможет за себя постоять. А вы как меня нашли?

– Велика премудрость, – фыркнул Барчук. – Послушники Золотой Мост наводнили. Вроде бы стараются на глаза никому не лезть, простые люди их не замечают, но мы-то не простые. Я сразу смекнул, что затевается что-то. Проследили за парой чубов, они и вывели нас на этот дом.

– И что скажешь, бывший воевода егерского полка?

– Да ты же и сам все знаешь. Механик, чубы и Мятежник объединились – это я сразу понял. В городе идут облавы на имперских лазутчиков. Этой ночью, как я понял, морем подошли какие-то силы Мятежника. Их спрятали все там же, в порту. Численности я не знаю. Пока…

– Хорошо, а в дом вас как угораздило забраться?

– Все вышли, а ты нет, – пожал он плечами. – Мы забеспокоились. Что дверь скрипучая, Малышка заметила, когда имперцы к вам пожаловали. Пришлось через окно лезть.

– А что, дозоров никаких не было?

– Учитель, какие дозоры? Чубы хороши в степи, а лесные братья – в лесу, вилецкие егеря пригодны в любой местности, даже в городской. А в доме уже все просто. Проходили мимо двери в вашу комнату – Малышка услышала, как Атаман силой похваляется, грозится тебя захватить в плен. Тогда я и смекнул, что, даже если мы появимся, пользы немного будет. Бешеная догадалась в погреб заглянуть. Там действительно пороха на хороший полк хватит. Ну а дальше сам догадываешься небось. Вернулся я с бочонком, слышу – так и есть, Атаман тебе угрожает. Вот и ворвались.

– Да не мне они угрожали, – вздохнул я. – Императору. Но подумайте, что вы сделали. Заставили схимников исполнить ваши требования.

– Ты сердишься на нас? – смущенно спросила Малышка.

– Да что ты! Я восхищен. Признаться, если бы не вы, не знаю, как бы я расстался с братьями. Где вы всего этого нахватались?

– У тебя, учитель, – ответил за всех Барчук.

– Не припомню, когда это.

– Ты научил нас верить тебе, даже если мы не понимаем конечной цели. И тому, что коли есть цель – то способ достигнуть ее найдется. А коли нет ее – никакой способ не поможет. Я увидел, что для тебя важно доказать свою правоту братьям. После этого мне стало все равно, кого Атаман против меня выставит. Это ведь действительно было важно?

– Ты не представляешь насколько, – очень серьезно ответил я. – Возможно, ты предотвратил самую страшную войну в истории венедов.

Город действительно затих, и напоминало это затишье перед бурей. Неужели простые люди каким-то звериным чутьем ощутили накал страстей горстки схимников. По дороге в «Морской конек» нам не встретился ни один патруль. Мы слышали мерную поступь городских стражников на соседних улицах, но столкнуться с ними не довелось.

– Нас ведут, – тихо сказала Малышка. – Следят, расчищают путь.

– Возьмем лазутчика? – так же тихо спросил Барчук.

– Не надо, – осадил я его. – Где мы живем, и так уже все знают.

– А вдруг эти трое не отступились от идеи захватить тебя?

– Я объявил о нейтралитете. Какую бы хорошую ловушку ни подготовил ты для схимника, ничто не может гарантировать его пленения. А разозлить меня и тем самым толкнуть на сторону Императора мои братья не решатся.

– Так Император все-таки схимник?

Я рассказал им обо всем, что произошло на этой встрече, о том, как выводок Экспериментатора распался на два враждующих лагеря, о том, как унизили наших кузенов. Чего уж скрывать. Мои ученики давно доказали свою способность думать и давать дельные советы.

– Вот так, – подытожил я. – Мир повис на тонкой ниточке. Если схима опять пойдет на схиму, ученики начнут умирать. А со временем это все может задеть и меня. Подумайте хорошо. Очевидно, что мой выводок самый маленький. Так что со временем мое общество может стать для вас опасным. В Золотой Мост, когда Император и сестры уберутся отсюда, война придет в самую последнюю очередь. Слишком уж хорошо защищен этот город. Так что, когда я покину его, вам лучше бы остаться.

– Нет уж, – сразу же откликнулся Барчук. – Я с тобой иду.

– Не спешите. Подумайте. Время еще есть.

Дверь в таверну оказалась не заперта, хоть время уже было позднее. Общий зал освещали две масляные лампы. Одна стояла на стойке, вторая – на столе, за которым сидел Ловец, потягивая пиво. Хозяин поприветствовал нас кивком и дружелюбной улыбкой. Степняк отсалютовал кружкой. В глаза он мне не смотрел. Я хотел пройти мимо, но он произнес:

– Присядь со мной, Искатель. Я тебе пива налью.

– Поздно уже, Ловец, и вечер выдался трудным, – ответил я ему голосом, в котором не было никаких чувств.

– Я не умею просить прощения, – виновато развел он руками. – Ох, не умею. Но если бы умел, я бы попросил его у тебя за те обвинения.

– Тогда я подумал бы и, может, присел и выпил. Но – увы…

– Да брось ты! – Он грохнул кружкой по столу. – Искатель, я сегодня узнал, что остался последним из выводка – вот, пропасть, прицепилось слово, – да, из выводка Дервиша.

– Обвинил в убийстве ты меня немного раньше.

– Я волновался за тебя. Да, волновался. Понимаешь, вышел из этого, будь он неладен, восьмого, или какого там, дома по улице, пропади они пропадом, Алхимиков – и вдруг понял, что ближе тебя у меня никого нет. Понимаешь? А я ведь знаю тебя всего сутки. А остальных еще меньше. Да и не нравятся мне они. Разве что Книжник, но ты видел, какой он высоченный? Я ему – в аккурат по пуп. И как с ним разговаривать? Все время голову вверх задирать? Так шея затечет. Да, затечет, понимаешь?

– У схимников ничто не затекает. – Я присел напротив.

– Это потому что они с Книжником редко общаются, ох редко.

– Сколько ты выпил?

– Не знаю, не считал. А до ветру ходил уже раз десять. Искатель, ну почему мы такие?

– Какие?

– Отошли учеников.

– Не надо. Пусть смотрят и слушают. Чем больше они узнают и поймут, тем больше у нас шансов… Э-эх, пропасть, даже не знаю на что. Одно понимаю: вместе нам держаться надо. И не только с тобой – собрать остальных, кто не участвует в этом безумии вокруг Империи.

– Пусть остаются, – согласился он. – Хорошие ученики, толковые. Все на лету схватывают.

– Ты помог им проникнуть в дом Механика?

– Совсем чуть-чуть. Некоторые его ученики весьма неплохи. Помнишь того, на воротах?

– Изяслав Саблин, кажется? С улицы Хрустальных Арок. Знать бы, где это.

– Он самый. Он же Кислота, ученик Механика. Он же глава тайного приказа Золотого Моста, отвечающий за разведку и контрразведку. Он же второй капитан «Серебряных шпор». Угу, второй. Это значит, первый командует в походе, второй – в городе. Ах да, он же… но это не столь важно. Барчук почти провел его. Почти. Пришлось помочь, чтобы «почти» превратилось в «совсем».

– Ну что ж, спасибо. Их появление стало нелишним. Хоть вроде бы Атаман с компанией – для тебя естественные союзники против Империи.

– Не нужны мне в этом деле союзники, и Империя не нужна.

– Что изменилось?

– Я не хочу рисковать, Искатель. Понимаешь, не хочу. Я – последний. Наша ветвь не должна прерваться. Акына больше нет. Степь, можно сказать, ничейная. Разве что Бродяга решит захватить там влияние, но думаю, с ним мы как-нибудь уживемся. Пусть венеды разбираются сами.

– Тогда зачем меня ждал? И уходил бы сразу в степь.

– Убийства. – Он залпом допил пиво. – Убийца, понимаешь. Чувствую я, что не совпадения все это. Не случайно умирают схимники, как бы ни казалось со стороны. И пока мы не поймем, что происходит, кто за этим стоит, не смогу я спокойно жить в степи. Понимаешь, не смогу. А раз так, лучше держаться вместе.

– Чувствуешь? А не маловато твоих чувств для таких решений?

– Я ведь Ловец, охотник за людьми. Это получается у меня лучше всего. След. Каждое убийство – это след. А следы – это мое. Нам бы втроем собраться – я, Егерь и Паучиха – мы бы этого гада выловили.

– Не будет Паучиха такими делами заниматься. У нее других забот хватает. А ты хоть сам представляешь, кого искать?

– Самое страшное, что есть у меня одна идея, и мне она не нравится.

– Поделись, – предложил я, наливая пива себе и ему.

– Хорошо. Давай посмотрим, кто погиб. Отшельник – на нем печать убийцы. Караванщик – применял оружие против простых людей для банального заработка денег. Набивал себе цену, по сути. Акын перед смертью тоже набивал себе цену. Никого не поранил, но оружие на простых чубов поднял.

– И что? А Палач?.. Хоть с Палачом тоже все ясно.

– Нет, не все. Палачу голову, по слухам, отрубили, а мы на примере Караванщика увидели, что убийца так не поступает. Да и о смерти Палача все знают лишь по слухам, а остальные тела нашли на следующий же день. Словно кто-то на самом деле оставил предупреждение схимникам.

– К чему ты клонишь?

– Убитые были наказаны. Это очень похоже на образ действия Палача. А что, если он инсценировал свое убийство, а сам до сих пор карает, но не простых людей, а схимников, нарушивших, как ему кажется, наши обычаи?

– Один? Нет, Ловец, это – бред.

– Во-первых, у него могут быть ученики. Да, могут. А во-вторых, каждый раз, когда я встречался с ним, чувствовал нарождающееся безумие. Понимаешь? Мы же не знаем, может ли схимник сойти с ума.

– Нет, только не Палач. В нем слишком обострено чувство справедливости.

– Вот именно. Он и наказывал других ради той самой справедливости. Просто понимать ее начал немного иначе. Кто лучше него знает, как быстро принести смерть?

– А почему ты не думаешь о втором поколении?

– Ты уверен, что они вообще живы?

– А почему нет? Ловец, сколько раз мы уже омолаживали свои тела! А есть ли этому предел? Мы ничего не знаем о втором поколении. Но чем-то наши учителя занимаются. Не могут они все поголовно удалиться от мира. Почему же мы не видим следов их деятельности?

– Ты еще про первое поколение вспомни.

– А почему нет? Если кому и по силам в одиночку справиться с любым, так это лишь самому Схимнику. В это я поверю гораздо охотнее, чем в сумасшествие Палача.

– Искатель, мне непросто было и самому прийти к этой мысли. Но ничего другого в голову не приходит. Понимаешь? Палач – он же брат мне.

– Вот и не стоит наговаривать на брата, пока у тебя не будет чего-то весомее простых рассуждений. Подумай о том же Охотнике. Он убил Псеглавца. Пока он – единственный схимник, о ком точно известно, что он убил кого-то из нас. Его ученики вполне могли в этом участвовать. Нет, даже не так: должны были участвовать. Сам он не справился бы.

– Зачем же ему теперь убивать своих учеников?

– Да все за тем же. Отшельник сам обрек себя. А Караванщик… не знаю я. Может, он был на грани, за которой поступил бы так же, как Отшельник. Я лишь предположил.

– Нужно больше информации, – тяжело вздохнул Ловец. – Да, больше. Не помешало бы встретиться с Егерем и Книжником.

– А мой брат тебе зачем?

– Он знает все про каждого из нас. Он помогал Механику собирать сведения о прошлом третьего поколения. Возможно, он натолкнет меня на какую-нибудь мысль.

– Хорошо. А если отбросить идею с Палачом, кто еще мог бы стать убийцей?

– Бродяга, – тут же выпалил Ловец. – Я думал и об этом.

– Почему именно он?

– Егерь подчиняется ему – это уже говорит о многом. Наверняка он возомнил себя прямым наследником Охотника, точно так же, как тот считал себя наследником Схимника. Бродяга мог покарать братьев, опять же беря пример с учителя. К тому же для меня он – самый непонятный схимник из нашего поколения. А еще – немного сумасшедший.

– И кто может стать следующей жертвой?

Ловец задумался, прикрыл глаза, мурлыча себе под нос какую-то заунывную песню и покачиваясь на стуле.

– Варианта четыре, – наконец произнес он. – Да, четыре: я, Атаман, Ведьма и Паучиха.

– Те, кто принес на встречу оружие? – уточнил я.

– Да. Но Атаман – вероятнее всего. Он задел Бродягу лично. А если это Палач, то Атаман давно напрашивается на казнь. – Ловец хихикнул своей шутке. – К тому же на Южной, или Чубовской, Окраине к нему подобраться сложнее всего. Золотой Мост гораздо удобнее, понимаешь?

– Значит, куда ни кинь, выходит Атаман?

– Да, Искатель. – Глаза Ловца загорелись. – Мы поймаем его на живца. Он будет охотиться на Атамана, а мы, зная это, устроим засаду!

– Если, конечно, ты прав и это – дело рук одного человека, а не цепь совпадений. Не забывай, Акын был убит тем самым ударом Атамана, который тот приберегал для схимников.

– Твой Атаман не самый умный. Да, не самый. Тот же Акын рассказал мне об идее подобного удара очень давно. Понимаешь? Нет, Атаман не стал бы скрываться. И бить без веской причины не стал бы. А союз Империи с Ордой – не из таких причин. Чубы презирают и тех и других, по отдельности и вместе взятых. Понимаешь? Против такого союза он вывел бы чубовские курени, но не стал бы его разрушать подлым убийством.

Мои ученики за весь разговор не вставили ни одного слова. Сидели, слушали, Барчук – с интересом, стараясь не упустить ни слова, Бешеная – вполуха. А вот Малышка сохраняла непроницаемое выражение лица. Но за этой каменной маской чувствовалось мне смятение, метание мыслей и нарастающая неуверенность. Хрупкая девушка, хоть и ученица схимника, до сих пор не участвовала в боях. Может, в этом была причина?

А поздней ночью в дверь моей комнаты постучалась Бешеная. Не дожидаясь позволения, вошла. Я жестом указал ей на кровать. Сам сидел на полу, глядя в окно. Она присела, отводя взгляд, не в силах побороть какую-то неловкость.

– Рассказывай, – устало произнес я.

– Учитель, я за него боюсь. Что мне делать? – выпалила она на одном дыхании.

– За Барчука?

Бешеная молча кивнула. Про себя я выругался. Сейчас моя ученица смотрела на меня взглядом Ведьмы. Взглядом, полным веры, что Искатель парой слов может все решить. Вот только очень часто сменялся он другим, тем самым «Я так и знала», которое хлещет хуже плети.

– Сегодня, когда он дрался с тем чубом, – глухо проговорила Бешеная. – О, я понимаю, бой был нужен, победа была нужна тебе, но если бы этот чуб что-то ему сделал! Я выстрелила бы, прямо в ту, будь она неладна, бочку с порохом! Мне было бы плевать на тебя, на твое дело, на жизни схимников! Учитель, я нерадивая ученица. Гони меня прочь.

– Тебя? – Я улыбнулся ободряюще. – Нет, дорогая моя. Ты можешь уйти только сама. А гнать не стану. Признаться, когда в ту дождливую ночь я прогнал дружинников отца Светланы, меня заинтересовала не ты, а она. Ты просто прилагалась. Но потом… Ты – Бешеная, и это будет трудно побороть. Но в тебе великий дар. Ты можешь успокоить, принять на себя чужую боль, утешить. Ты пройдешь дальше, чем я мог бы мечтать.

– Я никуда не пройду, – покачала она головой. – Я люблю его, а он – сокол. Он будет стремиться все дальше, выше, а я – вслед за ним. Не по своему пути, а по его.

– Твой путь – следом за ним. – Я старался, чтобы голос мой не дрогнул. – Он простой человек, станет простым схимником.

– Нет, он станет самым лучшим!

– Лучшим в чем? – рассмеялся я. – Любой схимник – самый лучший в чем-то своем. По-другому не бывает. Но знаешь, сегодня, когда он дрался с учеником Атамана, не желание помочь мне позволило ему победить. Он был воеводой, не забывай. Он знает, чего ждать от своих людей. Барчук победил, потому что понимал, что за его спиной стоит самый дорогой человек, который натворит глупостей, если он проиграет. Ты не оставила ему иного выхода. И если пойдешь следом по жизненному пути, не рядом, рядом с ним никто не удержится, а следом, то раз за разом не будешь оставлять ему выбора. Он может стать по-настоящему великим. Но лишь ты и я будем знать, что величие это – твоя заслуга, а не его.

– Откуда ты знаешь? Может быть, я стану камнем на его ногах?

– Глупая. Как может быть камнем любимая женщина? – с горечью произнес я.

– А где твоя любимая женщина? – проницательно спросила Бешеная.

– Ее больше нет, – задумчиво ответил я. – Все прошло.

– Она не захотела идти в твоей тени?

– Я – не Барчук. Моей тени не хватило бы, чтобы ее накрыть. Не верь мне, Бешеная. Не надо. Я говорю сейчас не как учитель. Это моя тоска по несбывшемуся. Я ушел, а она за мной идти не захотела. Я потерял ее, а в любой потере ты виноват лишь сам.

Глава 4

Ведьма

Утром Зануда все еще не объявился. Я уже начал волноваться. Тем более что нам с Ловцом занять себя было нечем. Даже ученики мои переросли ту стадию, когда им требуется постоянный присмотр наставника. Насчет убийцы, в чьем существовании я все еще сомневался, мнение тоже оказалось однозначным. Секретность – его оружие. А значит, не станет он никого трогать среди бела дня, когда народу полно. Шататься улицами города по жаре – удовольствия мало. Когда мостовую, стены домов накаляет немилосердное солнце, кажется, город превращается в одну сплошную крестьянскую печь. Чувствовать себя пирожком? Нет, как-нибудь обойдусь без этого удовольствия.

А вот в «Морском коньке» царила прохлада. Всегда наготове у хозяина было холодное пиво для Ловца и не менее холодный квас для меня. Бешеная с Барчуком не поленились выйти на солнцепек и сейчас оглашали двор звоном клинков. Вчера чуб показал немало интересных приемов. Сейчас мои ученики пытались восстановить их по памяти и приспособить к своему оружию, что, я знал, непросто.

Малышка же сидела в уголочке, понурившаяся и задумчивая. Ее тонкие пальчики перебирали струны скрипки, но разрозненные звуки никак не хотели складываться в мелодию. Девушка один раз уже бросала это занятие, переплела косу, которая уже пару лет как доставала ей до пят, уложила в замысловатую прическу и опять взяла скрипку. Музыка по-прежнему не шла. Видавший виды инструмент не хотел оживать под пальцами хозяйки.

Я подсел к ней, обнял, привлек к себе. Чувствовал, слова утешения сейчас – лишние. Она прижалась ко мне, как испуганный зверек. Хотела заплакать, но, видно, давно разучилась. Непросто дался ей переход от княжны к бродячей скрипачке. Что-то, видно, потеряла она в этом пути, в том числе и умение плакать.

– Что случилось? – тихо спросил я.

– Что-то болит внутри, а я не знаю что, – с мукой в голосе ответила она.

– Может быть, это и есть душа, – предположил я, вспомнив вчерашний разговор с Ловцом.

– А что такое душа?

– Я не знаю точно. Я даже не совсем помню, как это объясняли раньше. Тогда все и так понимали, что это такое. Какая-то часть тебя. Бесплотная. Мне кажется, это…

Я запнулся, не находя слов. Странно так выходило: чувствовал же, понимал, а объяснить не мог. Любые слова, которые приходили на ум, казались убогими, пустыми, не отражающими сути.

– Может быть, душа – это бесплотная ты, идеальный образ, к которому она стремится приблизить тело. И все твои муки именно от того и происходят, что реальность пока далека от идеала?

– Значит, есть в этом мире то, чего не можешь понять и объяснить даже ты, – удивилась она.

– Мы, люди, многое потеряли. Сами в общем-то виноваты, что теперь иногда не хватает слов и понимания. Ну вот, к примеру, вспомни, как Барчук в первый раз пришел к нашему костру. Любое живое существо старается избежать опасности, тем более смерти. У зверей это – на уровне инстинктов, да и у людей тоже. Когда ты прикоснешься к горячей сковородке, то сразу отдернешь руку. Мозг может даже не понять, что произошло, а тело уже все сделало само. Или в бою воин реагирует на атаку противника, не думая. Хорошо тренированное тело само защищает себя. Но есть еще что-то, заставляющее совершать поступки, противоречащие здравому смыслу и инстинкту самосохранения. Может быть, Барчук тогда шел туда, куда звала его душа. Он ведь понимал, что скорее погибнет, чем достигнет цели, но все равно шел. Что-то вело его.

– А почему именно душа? Его вела гордость, – возразила Малышка.

– А где эта гордость? Какая часть тела за нее отвечает? Я знаю, как, к примеру, рождается страх, как влечение к женщине. Но я не знаю, как возникает любовь, настоящая, не похоть, а именно чувство. Какая часть тела, какой процесс в организме отвечает за дружбу? Что рождает гордость и самоотверженность? Это выше простых процессов, которые постоянно идут в наших телах. Я не могу этим управлять. Возможно, это и есть проявления души? Ведь будь у железа разум, оно не полезло бы в горн. Это слишком больно. И все же, будь у него душа, она повела бы железо именно туда, по пути перерождения в сталь, в огонь и в воду, под кузнечный молот, который выбьет все лишнее, оставив лишь чистую суть. И тогда плоть совпадет с идеальным образом.

– Интересное сравнение, – кивнула она. – Красочное, сочное. В самый раз для песни. Но из стали чаще куют мечи, чем что-либо еще. Чего стоят все мои песни, когда их заглушает звон клинков?

– Возможно, я не знаю наверняка, клинки – это плоть, а песни – душа народа. Раньше люди верили, что душа бессмертна. А значит, пока звучат песни, жив народ. Но это должны быть настоящие песни, в которые сочинитель вкладывает… наверно, тоже душу. Пока они есть… Прости, я запутался окончательно.

– Пока они есть, – продолжила за меня Малышка, – пока души певцов питают общую душу народа, народ продолжает жить и стремиться к тому самому идеальному образу. Может быть, душа – это не сам образ, а путь к нему?

Странный это был разговор. Мне казалось, я продираюсь через новые слова и понятия, как через заросли шиповника. И на этом пути я не старше и не мудрее своей ученицы. Мы оба – лишь новички, пока только пытающиеся нащупать тропу или проложить ее, чтобы расчистить путь тем, кто не побоится пойти следом. Ловец перестал уничтожать запасы пива, внимательно прислушивался к нашему разговору. Даже хозяин затаил дыхание. Конечно, он понимал еще меньше нас с Малышкой. И все же ему было интересно. То, о чем мы говорили, – раньше он ничего подобного наверняка не слышал. Меня вдруг кольнула непрошеная мысль: «Донесет богоборцам».

Ну и пусть. Еще одни, возомнившие себя лучше всех, взявшие право решать за прочих людей. Вряд ли Барчуку с Бешеной понравится, если кто-то явится за их сестрой и учителем. А становиться на пути у этой парочки весьма опасно.

– Потому Барчук вчера вышел против того чуба? – спросила Малышка.

– Ты же не видела боя, – удивился я.

– У меня очень хороший слух и неплохое воображение. Да и уходя, я заглянула в комнату. Страшная рана на ноге, много он потерял крови.

– Ну за чуба не волнуйся. Дня через три будет снова здоровым.

– Как так?

– Атаман великолепно заставляет чужие тела заращивать раны. Так же легко, как я исцелял в Лихове. Жаль, этим своим приемом он ни с кем не делится.

– Выходит, схимник способен заставить чужое тело делать то же, что и свое? В смысле лечения.

– Это – в идеале. На деле у кого-то получается лучше одно, у кого-то другое. Какая разница, откуда к телу приходит команда что-то сделать – от собственного мозга или извне?

– Действительно. И все же, учитель, ты так и не ответил, это душа повела Барчука против того чуба?

– Я не знаю, Малышка. Все может быть. Скорее всего, так и есть. Слишком мало времени. Я о душе только вчера услышал. Когда-то всех нас заставили забыть это слово и многие другие.

– Кто?

– Они давно умерли. Какая теперь разница?

После полудня вернулся Зануда. Взъерошенный, с мешками под глазами, задумчивый и периодически зевающий. Наверно, из-за этой задумчивости он бесцеремонно плюхнулся на стул рядом с Ловцом, опорожнил до дна его кружку с пивом, подхватил с тарелки полколечка колбасы, изрядный ломоть хлеба и начал все это поглощать со скоростью степного пожара.

– На солнышке перегрелся? – участливо поинтересовался Ловец.

– Можно и так сказать, – пробормотал Зануда с набитым ртом.

Мы со степняком переглянулись. Моим учеником овладело какое-то странное лихорадочное возбуждение. Он опять нырнул в свои мысли, похоже не особо соображая, что ест, что пьет. Я подлил в кружку еще пива. Парень выпил его залпом, поморщился. Кувшин принесли только с ледника. Напиток в нем был холодный до ломоты в зубах.

– Рассказывай, – предложил я, когда от колбасы и хлеба остались только воспоминания.

– Ну если бы я знал, с чего начать. Столько всего, даже в голове не укладывается. Я…

Он покачал головой и замолк.

– Что с ним? – спросил у меня Ловец так, словно Зануды рядом не было.

– Одно из двух. – Я развел руками. – Увлечений-то у него два. Либо встретил вдову, которая ушатает даже схимника, либо на всю ночь остался в городской библиотеке, да так увлекся, что даже про еду и сон забыл.

– Не знаю я, насколько разбитные в этом Золотом Мосту… Мосте… ну в городе этом вдовы, – пробормотал объект нашего разговора.

– Что ты раскопал? – напрямую спросил я.

– Ну даже сам не знаю. Не один я копал.

– Быстро обзавелся друзьями.

– Это твои друзья, учитель. Один из них большой такой, кажется, все книги наизусть знает. А второй себя Егерем кличет.

– Книжник и Егерь, – проворчал Ловец. – Спелись, выходит. Значит, и Бродяга где-то рядом.

– Мы были втроем.

– Бродяга хитер, ох хитер, понимаешь? Если он не захотел вам показаться, то и не покажется. Но я чую, что он вьется вокруг этой парочки. Егерь ратником когда-то был. Слишком привык тогда подчиняться. Да ты, Искатель, сам видел. Без слова своего брата он и шагу не ступит, понимаешь?

– Зачем Бродяге Книжник? – не понял я.

– Эх, непросто все стало, ох непросто. Атаман оскорбил Бродягу. В общем-то все твои братья не очень вежеству обучены, но чуб переплюнул их. А Бродяга, чего бы кто о нем ни думал, обид не забывает. Книжник хочет не допустить кровопролития между братьями. Похвально, весьма похвально. А кто самый воинственный? Атаман. Понимаешь? Он бряцал оружием, когда Император призывал к миру.

– К чему ты ведешь?

– Книжнику по хитрости с Бродягой не тягаться. Я это сразу понял. Теперь он собрал силу, способную поспорить с любой из двух сторон противостояния. Представь, если драка все же начнется. Вовремя вступив в нее, дети Охотника сместят всех остальных, воспользовавшись наивностью твоего многоученого великана-братца. Понимаешь?

– Понимаю, но не согласен с тобой.

– Это уж твое дело, да, твое, – усмехнувшись закивал Ловец. – Только сейчас, когда посмотрел я на всех выживших схимников, коли буча начнется, так больше всего я именно Бродягу бояться стану.

Я задумался над этими словами. Да, еще вчера мы были выводком Экспериментатора, нас было восемь. И мы пренебрегали остальными. Даже я не воспринимал Бродягу всерьез. Но если задуматься… тогда получалось, что он действительно опасен. Не могу сказать, почему так решил, просто чуял, а это значит, натренированный мозг сам сложил воедино всю имеющуюся у меня информацию и выдал результат, который раньше, во времена, когда знали о душе, темные люди назвали бы озарением. Да что с них взять, они не понимали, как устроено человеческое тело.

– Надо будет найти его, – наконец нарушил я молчание.

– Зачем? Тебе не переубедить его и не понять. Он – другой.

– Посмотреть на него внимательнее хочу. Поговорить, а не послушать, как они с Механиком колкостями обмениваются да с Атаманом оскорблениями. Найдешь его?

– Не уверен, – покачал степняк головой. – Ох, не уверен. Но попытаюсь. Ты прав, Искатель. Надо поговорить с ним. Тем паче что мне с ним еще в степи как-то уживаться придется.

– Учитель! – закричал Зануда.

Я видел, как его распирало от чего-то, что он раскопал. Но как-то по-детски попытался он нагнать тайны. А к таким вещам у нас отношение простое – игнорировать. Захочет рассказать – расскажет сам, вместо того чтобы набивать себе цену завуалированными намеками.

– Это же касается всех нас! Тебе совсем не интересно?

– Ты ведь не знаешь, с чего начать, – развел я руками. – Все равно мы собирались навестить Книжника. Он обычно рассказывает более связно и понятно.

– Прости, Искатель. – Мой ученик потупился. – Мне действительно сложно выстроить это все в один связный рассказ, но я попытаюсь. Кажется, я понял, кто мог убивать схимников.

– И Книжник согласился с твоими выводами?

– Нет, я до этого додумался, когда возвращался в «Морской конек». Хоть все лежало на поверхности. Посмотри, в Вилецком княжестве не просто знают о нас. Им известно слово «схимник», известны наши способности. В некоторых других – тоже. При желании заинтересованный человек может отыскать одного из нас. Барчук тому пример. Никто из нас специально не скрывается.

– Так и есть, – кивнул Ловец.

– Богоборцы, как ты их назвал, знают то, о чем я проведал только вчера. Им понятен смысл таких слов, как «бог», «душа», «проклятие», «грех» и многих других, которые их предшественники вымарали из всех книг и из людской памяти.

– И что с того? – Степняк взял на себя роль собеседника, я же молча слушал. Меня захлестнуло чувство, что Зануда действительно додумался до чего-то важного.

– Им известен и изначальный смысл слова «схимник». Ты сам говорил, учитель, что раньше схимники были служителями бога, самыми преданными и фанатичными. Они следовали всем установлениям, которые содержались в священных книгах, они пытались приблизиться к богу и, как мне кажется, понимали его лучше всех. Почему на нас не устроили охоту?

– Ты же сам сказал: многие люди понимают, насколько мы можем быть опасны. Богоборцы тоже в своем роде фанатики. Ох какие фанатики, понимаешь? Но их не так много. Вряд ли им по силам искоренить нас. Потому, пока мы не пытаемся возродить древних культов, нас не трогают. Это – разумный нейтралитет, понимаешь?

– Понимаю, что ты хочешь сказать, дядя Ловец. Но так ли это на самом деле?

– У тебя есть другое объяснение?

– Полторы сотни лет тому закончилась война против бога или богов. Когда она началась?

– Сложно сказать, – наконец вступил я в разговор. – Сам знаешь, если судить по летописям, то и войны этой не было. Мы храним знания о ней, переданные Схимником, потому что он ее застал. Больше никто из свидетелей или участников до наших дней не дожил, а летописи тщательно подчистили. Что-то осталось в памяти народа, но это крохи. И наследники богоборцев искореняют даже это.

– Книжник сказал мне фразу кого-то из древнего народа: «Если бы бога не было, его стоило бы придумать». Как тебе это, учитель?

– Я не жил во времена поклонения высшим силам. Не знаю.

– Полторы сотни лет. А может, больше. Летописи-то вычищены. Хунну, чубы, заведеи, венеды, анты – нигде не возникло даже намека на новые культы богов, бога или хотя бы какого-то сверхчеловеческого существа. Раньше ведьмами называли тех, что владел знаниями, недоступными простым людям, можно сказать, ведал священные истины. Сейчас это просто мудрые женщины, немного знахарки, немного предсказательницы погоды по приметам, немного хранительницы старых уложений и немного сумасшедшие – ничего сверхъестественного. Даже слова поменяли свой смысл.

– Думаю, тех, прежних ведьм истребили точно так же, как схимников. Но в памяти народа их образы сохранились дольше. Ведь своя ведьма есть в каждом селе. Без нее никак. Ты правильно сказал, они лечат больных, говорят, когда начинать сев, чтобы погода не мешала, а помогала, говорят, где сеять, чтобы урожай был обильным, а земля не истощалась. Они слишком нужны простому народу, чтобы богоборцы рискнули их тронуть. Проще действительно заменить старый смысл новым. И что это значит?

– Подожди, учитель. Я же сказал, мне сложно изложить все как по писаному. Рассказываю, как умею. Сто семьдесят с чем-то лет назад пираты Золотого Моста, которые были также торговцами и исследователями, впервые вступили на землю Заморья.

– Больно уж резво скачешь ты с одного на другое, – нахмурился Ловец.

– Подожди, дядюшка. Сейчас ты все поймешь. С тех пор все, что происходило в тех землях, в Золотом Мосту отражалось в отдельных летописях. Да, они неполны. Никто не пускает торговцев в глубь своей земли, даже пираты проходят дальше. И все же хватает сообщений о том, что король такой-то объявил войну царю такому-то по такой-то причине, в результате чего захватил у царя вот эту область. И так далее и тому подобное.

– У нас все так же, – развел руками Ловец.

– Вот именно! – просиял Зануда. – Люди везде одинаковы, как и причины для войн. Вот только самая первая запись о высадке Светлоока Мореплавателя, открывшего Заморье, отличается от прочих. Светлоок писал, что в земле за морем, где он бросил якорь, шла непонятная война, из-за чего он с выгодой продал много оружия.

– Продолжай. – Ловец подался вперед. Кажется, для нас с ним все начало проясняться одновременно.

– Непонятная война. – Зануда поднял указательный палец, словно пытаясь придать дополнительную значимость этой фразе. – Что может для венеда быть непонятным в войне? Мы видели войны между княжествами, грызню за наследство, завоевательные походы и походы освободительные. Мы видели бунты, усмирения непокорных городов князьями и успешные войны тех же городов против своих князей за особые права и свободы. Даже резню инородцев мы видели. В те времена иногда под общий шумок венеды любили пускать кровь особо богатым заведейским купцам с последующим разделением и пропиванием их имущества. Даже морские баталии случались. Златомостцы еще только утверждали свое господство на морях и не раз сталкивались с ордынскими галерами. Так что может быть непонятным в войне для пирата-торговца-исследователя Светлоока?

– Ничего, – согласился Ловец. – Если бы он не хотел упоминать причины, то написал бы просто «война». А если бы захотел вдаться в детали, то легко определил бы, что послужило ее причиной.

– А он написал «непонятная»! Я увидел только одно объяснение. В Заморье происходило то же, что у нас. Война богоборцев. И потому Светлоок не смог назвать вещи своими именами, прекрасно осознавая в этом случае и свою судьбу, и судьбу своих записей. Ведь война либо уже закончилась, либо была в самом разгаре.

– Это всего лишь предположение. – В голосе Ловца прозвучала неуверенность.

– Но если допустить, что оно правильное, то, значит, веру в богов начали уничтожать везде одновременно! Не только в нашей части мира. Я не удивлюсь, если то же самое происходило и за бедуинскими пустынями на востоке.

– Поклонение богам искоренили одновременно везде, – пробормотал я. – Иначе вместе со странным напитком под названием «коньяк» купцы привезли бы и странные идеи о высших силах, даже не осознавая, что тем самым ставят себя под удар. Ведь о богоборцах и об их войне знают лишь единицы.

– Ну вот, и я пришел к тому же выводу, – закивал Зануда. – Задумайтесь над этими словами: ОДНОВРЕМЕННО ВЕЗДЕ! Кто способен на подобное?

– Тогда весь народ восстал… – попытался возразить ему Ловец.

– Дядюшка! Между народным недовольством и народным восстанием – огромная пропасть. Простых людей надо подтолкнуть к действию. Иначе ропот так и останется ропотом. Кто-то убедил как знать, так и простолюдинов, что от духовенства – вот еще одно интересное забытое слово! – надо избавиться. Не знаю, как это видится вам, а мне кажется…

– Это смогло бы сделать третье поколение схимников, если бы объединилось, – твердо произнес я.

– Ну вот, и я так подумал! – просиял мой ученик. – А теперь давай вспомним твоего знакомого анта.

– Это которого? – Я прищурился.

– С которым ты и Малышка вели переговоры. Псеглавец, так он себя, кажется, называл. Малышка рассказала мне все. Совета просила. Сомнения ее тогда очень мучили. Все считала себя лишней среди твоих учеников.

– Понятно.

– Ну я ее успокоил, так что не волнуйся, учитель.

– Если я – дядюшка, тогда Искатель – отец, – заметил Ловец. – Иначе нелогично получается, понимаешь?

– Хорошо, при чем здесь псеглавцы? – проигнорировал я его реплику. Понимание вертелось где-то рядом, достаточно близко, чтобы отвлекаться на такие мелочи.

– Ну псеглавцы – не схимники. Но они развили одну грань схимы, вплели ее в культуру своего народа. В их случае – боевую. Но наше учение многогранно. Разве не может кто-то культивировать другую грань? К примеру, подобную твоей способности влиять на мысли и чувства людей? Разве не это происходит сейчас в Империи? Сказители поют дурацкие песенки, которым, как считает дядя Ловец, их научил схимник. И люди начинают любить Империю всей душой и ненавидеть любого, кто не разделяет их чувств. Эти недосказители – яркий пример того, что подобное возможно. И я считаю, что такими же талантами обладали и богоборцы, а возможно, обладают.

– Но для этого нужен схимник, который их научит, – возразил я. – А мы бы о нем слышали.

– Антов научил Псеглавец, а потом благополучно умер. Кто сказал, что подобное не могло случиться с богоборцами? Они задумывались как инструмент уничтожения веры. Но хозяин умер, и инструмент зажил своей жизнью. В таком случае кто может быть уверен, что не найдется богоборца, повторившего путь Схимника?

– Ты ведешь к тому, что подобный богоборец появился, и они взялись за схимников по-настоящему, – кивнул я.

– Невозможно, – тут же откликнулся Ловец. – Ты забываешь про «вопль гнева». Благодаря ему любой из нас способен спастись от всех остальных. Понимаешь?

– Дядя Ловец, вы ведь все сами по себе. У каждого свой путь постижения схимы. Собрать вас вместе может либо великая идея, подобная созданию Империи, либо всеобщий великий враг, подобный тому же Императору. Да, Книжник рассказал мне про вашу встречу.

– Это и понятно, – ответил я. – Книжник всегда любил делиться знаниями, а ты слишком уж благодарный слушатель.

– Учитель, богоборцы сумели организоваться, или их кто-то организовал так, что они уничтожили культы высших сил во всем мире.

– Если принять твое допущение о Заморье и прочих странах, – заметил Ловец.

– Даже если не принимать его. Четыре народа в пределах известного нам мира, разных народа, с непохожими культами, сбросили свое духовенство одновременно. Это говорит об очень высокой организации. Если богоборцы сохранили хотя бы десятую часть до наших дней и среди них появился подобный схимникам, то это вопрос времени, когда остальные станут такими же.

– Тоже невозможно. Результат нашего обучения напрямую зависит от процесса. Понимаешь?

– Не суть важно. Дядюшка, им необязательно копировать вас во всем. Главное – сравняться в боевых способностях. А дальше вступает в борьбу их умение действовать сообща и ваша индивидуальность. Ведь самая большая группа схимников – это учитель с учениками. Но она распадается, когда ученики становятся полноценными схимниками. Богоборцы не связаны вашими правилами, обычаями. Они могут устроить настоящую охоту, давя числом и действуя согласованно, как те же егеря, малыми группами. Они могут убивать без причин, вырезать учеников без провокаций, и при этом никто на них не возложит вины. Что даже ты, Ловец, охотник на людей, знаешь про них, кроме тобой же придуманного названия? Кто они? Где скрываются? Как узнают о тех, кто задумывается о запрещенном? На этот вопрос нет ни одного ответа.

– Иногда мне заказывали тех, кто не угодил им, – задумчиво проговорил степняк. – Да я говорил об этом Искателю. Но заказывали всегда через посредников, через целую цепочку. Я бы мог проследить ее до самого первого звена, да только не испытывал в том нужды.

– А сейчас, даже если придет нужда, поздно что-то делать. Мы уже умираем.

– Мы? – Ловец наконец заметил, что, говоря о схиме, Зануда неизменно отождествляет себя с этим учением. – Ты пока только ученик.

– Неужели ты думаешь, что я остановлюсь на середине пути? Я уже схимник и в другой жизни себя не вижу. Значит, топор навис и над моей шеей.

– Отдохнул, схимник? – Я хлопнул его по плечу. – Впрочем, все равно. Веди нас к Книжнику. Ловец, а ты держи ушки на макушке. Бродяга просто должен быть недалеко от Егеря, попытайся понять, где он.

Когда мы выходили, на меня чуть не налетел какой-то человек. Он спешил, но, увидев нас, остановился и почтительно поклонился в пояс. Ловец узнал его первым, шепнул мне:

– А вот и от другого твоего братца гонец пожаловал.

Да, это оказался один из дружинников, сопровождавших вчера Императора. Высокий, стройный, широкоплечий, светловолосый, с короткой бородкой. Облик истинного воина-венеда. Доспехи свои он снял, но длинный меч занимал положенное место на поясе. Дружинник скользнул взглядом по моим ученикам, задержавшись лишь на Барчуке. В глазах промелькнуло узнавание.

– Почтенный Искатель. – Второй его поклон предназначался только мне. – Брат твой и Император всех венедов вельми желает лицезреть тебя.

Торжественный слог, которым изъяснялся вилец, развеселил меня.

– К чему столь именитому человеку понадобился я, безвестный и не обремененный выдающимися достоинствами?

– Прости, почтенный, про то мне неведомо. Он просил тебя пожаловать сегодня в избу посольского приказа Империи. Одного, – весомо добавил гонец.

– Просил или приказал? – уточнил я. Насмешки в моем голосе не услышал бы только глухой, но дружинник не дал сбить себя с толку или пробудить знаменитое высокомерие отборных воинов Вилецкого княжества.

– Император велел передать, что просит со всем почтением. Сам он нынче не может открыто разгуливать по сему городу, ибо зело опасается происков местного владетеля. А тебя просит пожаловать в гости не к Императору венедов, но к брату.

– Что ж, передай моему брату, что я приду, ближе к закату. А теперь у меня есть неотложные дела, потому дозволь нам пройти.

Гонец поклонился в третий раз и отступил в сторону. Краем глаза я заметил, что, когда мои ученики проходили мимо него, отдельный почтительный поклон достался и Барчуку. Дружинник что-то прошептал, но настолько тихо, что даже я не расслышал, что именно. Малышка догнала меня.

– Что скажешь? – спросил я, не оборачиваясь.

– Ученик Императора. И не из худших. Умеет работать не только мечом, но и головой. По крайней мере, последнюю фразу он говорил так, чтобы ты не мог расслышать. А значит, понимал пределы способностей схимников.

– Но ты ведь – не я. И слух твой тоньше.

– Да, но слова предназначались Барчуку. Прости, учитель, но лишь он может открыть их тебе.

– Хорошо. – Я улыбнулся.

Маленькая проверка. Мои ученики должны иметь свою голову на плечах и думать ею. Мое слово должно быть для них законом лишь в обучении. В остальном же я старался воспитать в них уважение к другим людям, которое превыше воли учителя. Но Барчук сам произнес:

– Он сказал, что меня все еще ждут и надеются на возвращение. А еще – что моего места никто не займет.

– Может быть, действительно стоит вернуться? – предположил я. – Судьба Вилецкого княжества все еще волнует тебя. Тем более что там сейчас свой схимник. Он с радостью примет тебя в обучение.

– Зря ты так, учитель. – Он криво улыбнулся. – Думаю, я давно вырос из подобных испытаний. Ловец не зря называет себя сыном Дервиша. Для меня ты уже давно стал отцом в схиме. А отца нельзя сменить ни по прихоти, ни по необходимости.

Дальше мы шли молча. Зануда вел нас. Похоже, он уже освоился в этом городе. Золотой Мост бурлил, жизнь кипела, как всегда, но в этом бурлении наметились новые нотки. Я заметил, что гораздо больше стало на улицах людей с оружием. То и дело слышались гневные выкрики. Два раза мы стали свидетелями того, как спор перерос в драку. Ножи еще в ход не шли, но я чувствовал, до этого недалеко. Патрулей стало гораздо больше. Городская стража ходила крупными отрядами. Даже ночью их меньше. К тому же все стражники были вооружены до зубов, и, невиданное дело, каждый патруль усиливала пятерка мушкетеров-заморцев. Мы с Ловцом переглянулись.

– Кто-то из твоих братьев подкинул дров в костер вражды, – тихо сказал он. – Ох, подкинул. Вот только как бы не перегнули они палку. Людской гнев – как степной пожар. Разжечь легко, а вот погасить гораздо сложнее.

Мы прошли по широкой улице Стоптанных Сапог. Называлась она так, потому что на ней располагалось множество двух– и трехэтажных домиков, которые их хозяева сдавали странникам, не желавшим останавливаться на ночь в харчевнях, тавернах и прочих подобных местах. Таковых в Золотом Мосту хватало. Даже я, если бы планировал здесь задержаться, снял бы домик на этой улице.

– Вон там остановился Атаман. – Зануда кивнул на трехэтажный дом.

Да, хорошее пристанище для отряда чубов. Первый этаж – из дикого камня, выше – из кирпича. Окна узкие, человеку пролезть сложно, а отстреливаться от нападающих – в самый раз. Чубы всегда ценили прочные жилища, в которых удобно держать оборону. Лишь крыльцо и прихожая подкачали. Были они из дерева, сделаны в виде пристройки. С другой стороны, наверняка если запереть внутреннюю дверь, ведущую из прихожей, то дом можно будет удержать от кого угодно.

Мы прошли дальше по улице, и Зануда остановился возле небольшого двухэтажного домика из серого кирпича. Широкие окна, хлипкая дверь, резные ставни. Я задержал взгляд на узорах. Вроде бы ничего необычного, а все же чувствовалась в них какая-то натужность. Словно резали просто так, потому что принято, а не потому что хотелось украсить. В этом доме не было жизни. Просто здание, как склад или хлев, только для людей. Внутри все оказалось очень похоже на жилище Механика. Размер только гораздо меньший. Зануда вошел без стука, мы – следом.

На первом этаже – одна комната. В ней мы и нашли схимников. Книжник сидел за столом, заваленным пергаментными свитками, листами бумаги и мощными фолиантами. Он что-то быстро писал. Егерь устроился на подоконнике, свесив одну ногу и жонглируя кинжалом. Рядом стоял прислоненный к стене меч в потертых кожаных ножнах. Ученик Охотника что-то говорил, но смолк при нашем появлении.

– Ты вернулся? – Книжник заулыбался, увидев вошедшего первым Зануду.

А вот Егерь прежде всего обратил внимание на Барчука. Они обменялись с моим учеником пристальными, изучающими взглядами. Я заметил, чем-то они были похожи. Впрочем, ученик Охотника получил свое прозвище частично за занятие в жизни до схимы. А егеря в любом княжестве занимают весьма странное место. С одной стороны, тяжелая пехота и кавалерия пренебрегают ими, не считая ровней себе. А с другой – любой воевода понимает, сколь велико их значение.

– Хороший у тебя ученик, брат, – воскликнул Книжник, забыв даже поздороваться. – Слушай, уступи его мне.

– Что же вы за привычку взяли – просить у меня учеников, – с легким раздражением промолвил я. – Зануда – не скаковая лошадь и не породистый пес. Захочет к тебе в обучение – сам придет. Ловец, что скажешь?

– Он рядом, – ответил тот. Хунну прекрасно понял, о чем я, в отличие от моего брата.

– Рядом с чем? – спросил он.

– Зануда, расскажи ему то, что поведал нам. – Я проигнорировал вопрос. – А мы с Ловцом скоро вернемся.

Оставив двух недоумевающих схимников с моими учениками, мы вышли в прихожую. Ловец припал на колено, рассматривая пол, выстланный досками. При этом он принюхивался и даже шевелил ушами.

– Малышка, – позвал я ученицу.

Она тут же оказалась рядом.

– Ловец, у нее очень тонкий слух.

– Не в слухе дело, – отмахнулся степняк. – Он здесь, кажется, на втором этаже. Я только понять пытаюсь… Туда давно никто не ходил. Пыли полно, а следов в ней нет.

– Окно? – предположил я.

– Возможно, только я не видел открытых окон, когда подходил к дому. Да, не видел, и разбитых – тоже.

Скрипучая лестница. Пыль поднимается облачками. Ловец шел первым, следом – я. Малышка пристроилась в хвосте. Мы слышали голоса. Зануда с Книжником о чем-то спорили. Егерь переговаривался с Барчуком. Второй этаж производил гнетущее впечатление. Здесь никто не жил. Ближайшая дверь покосилась, висела на одной петле. Давно Книжник снял этот дом? Если он плотно сотрудничал с Механиком, то, должно быть, очень давно.

– Он здесь что, и спит в обнимку со своими свитками? – Ловец словно бы прочел мои мысли.

– И спит, и ест, если не забыл, что его телу это иногда надо, – откликнулся я. – Наверно, даже по нужде забывает выходить.

Комнаты оказались пусты. Побитые молью ковры, матрасы на рассохшихся кроватях, от которых несло гнилью. Четыре небольшие комнатушки. В конце коридора – лестница на чердак. Голоса внизу стали еле слышны, хоть Зануда с Книжником спорили весьма эмоционально. А вот сверху, с чердака, доносился отчетливый ритмичный шелест.

– Эта лестница и обвалиться может. – Ловец с сомнением посмотрел на подгнившую конструкцию.

– Я самая легкая, – заметила Малышка. – Пустите меня вперед.

– А вдруг там опасно? – засомневался я.

– Чего там может быть опасного для ученицы схимника? – В голосе ее прозвучала обида. – Зануду или Бешеную ты бы так не опекал. Да, я не учусь убивать людей, но схиму постигла не хуже Барчука, а может, и лучше.

– Тебя задевает это. – Я нахмурился.

Ох, прав был Ловец. Что ж я за наставник такой, что ни сном ни духом, что на душе у учеников творится. А оказывается, бывшая княжна из-за своего нежелания осваивать приемы работы с оружием чувствует себя неполноценной.

– Малышка… – Я обнял ее за плечи и привлек к себе. – Я же не раз говорил тебе, что схимники – не воины. Тебе нечего стесняться. Возможно, именно ты из всех моих учеников ближе всего к идеалу. И опекаю я тебя не больше, чем остальных. Каждый из вас дорог мне. Просто я боюсь.

– Чего, учитель?

– Мне повезло найти четыре самородка. Я боюсь испортить их, боюсь, что, учась у меня, вы достигнете меньшего, чем у другого наставника. Боюсь, что, слишком рано столкнувшись с опасностями, которые этот мир уготовил для схимников, вы либо позволите силе опьянить вас, либо вам не хватит уверенности в себе. Обе эти крайности плохи.

– Ну долго вы там возиться будете? – прозвучал сверху недовольный голос. – Пусть девчонка откроет вам люк, а вы запрыгивайте! Тоже мне схимники. Это же просто!

Мы последовали совету. Ловец прыгнул первым. Приземлился он мягко, легко преодолев расстояние до верха. Лишь облачко пыли выдало его. Я прыгнул следом, протянул руку ученице, помог ей подняться, хоть нужды в этом не было.

Что я говорил? Что второй этаж был запущен? Оказалось, это вовсе не так. По сравнению с чердаком, там царил образцовый порядок. А вот сюда, видимо, никто не заглядывал с момента постройки дома. Запах пыли и плесени, клочья паутины, какой-то мусор, происхождение которого теперь сложно было определить, валялся по углам. Потемневшие балки. Под стрехой я заметил осиное гнездо.

Бродяга сидел, привалившись к печной трубе. Покалеченную ногу он вытянул, на колене второй лежала сабля. Схимник медленно водил оселком по ее лезвию. Этот шелест мы и услышали со второго этажа.

– Зачем пожаловали? – недружелюбно поинтересовался он. – Если втирать ту туфту, которой твой Зануда потчует этих двоих внизу, – так это зря.

Я заметил, что голоса снизу стали слышны весьма отчетливо. Бродяга поднял с пола комок ветоши и заткнул ею круглую дыру в балке.

– Слуховая труба, – пояснил он. – Механик любит быть в курсе всего, что происходит. С таким расчетом, наверно, и дом строил. А вот шпионить за Книжником не решился. По крайней мере, здесь до меня если кто и бывал, так только строители. Присаживайтесь, коли пришли.

Широким жестом руки он словно бы предложил нам выбирать любое понравившееся место. Я сел напротив него, Малышка устроилась рядом. Ловец отошел к чердачному окошку, окинул внимательным взглядом открывшийся вид, потом обошел чердак по периметру.

– Гадаешь, как я сюда пробрался, не оставив следов? – Бродяга гаденько рассмеялся. – Не допускаешь, что я научился летать?

– Сомневаюсь, – спокойно ответил Ловец. – Для этого сперва надо отрастить крылья.

– А может, я их отращиваю и сбрасываю по желанию.

– Ты тоже решил вооружиться? – поспешил я предотвратить обмен колкостями между двумя степняками, который Ловец, несомненно, проиграет.

– Нынче все вооружаются, – философски заметил Бродяга. – Кроме тебя, пожалуй. Но с такими учениками это и не потребуется.

Он вновь рассмеялся, хрипло, напомнив мне карканье ворона. Серый ворон-бродяга. Что ж ты нам накаркаешь?

– Я не собираюсь с вами объединяться, – промолвил он, успокоившись. – Я не хочу объединяться ни с кем, я не хочу воевать ни с кем. Я ухожу в степь. Я хочу просто выйти живым из этого города. Завтра днем отчаливает галера, которая отвезет меня на родину. Ловец, там найдется место и для тебя. В степи, конечно, сейчас царит жара, но там не жарче, чем в городе, где собрались все схимники и скалятся друг на друга дикими псами.

– И как мы поделим степь? – поинтересовался последний ученик Дервиша.

– Как ты скажешь. Бери что хочешь. Я возьму – что останется. Нам всего-то три годика протянуть, найти по три-четыре талантливых ученика. Это несложно. А потом уйдем с ними туда, где нету людей, и оставим остальным их дрязги и мышиную возню.

– Сперва я хочу сделать так, чтобы богоборцы не пришли за мною. Потому что против хорошо подготовленного отряда у меня шансов не будет. Понимаешь?

– А ты понимаешь? – передразнил его Бродяга. – Отряды, богоборцы! Идиоты! Впрочем, вам это простительно.

– Следи за словами, – нахмурился Ловец.

– Иначе что? – Ехидная усмешка была ему ответом от юродствующего схимника. – Хотя да, у тебя две сабли, у меня одна. Несомненно, шансы не в мою пользу. Философы, вашу мать. Отряды, подготовленные, богоборцы. Тупицы! Никому из вас в голову не пришло, что Охотник вышел против Псеглавца один на один и убил его? И ты, о саблемашущий и глазосверкающий ловец человеков, не думал о том, что перед тобой сидит сын Охотника? А внизу расположился еще один.

– Хватит угроз, – осадил я их. – Не затем мы пришли сюда. К тому же Бродяга прав, мы забыли об Охотнике.

– Ты всегда казался мне разумным, Искатель. Жаль, не встретились мы лет пятнадцать – двадцать тому. Вот скажи, зачем я Охотнику понадобился? Зачем он взял именно меня? Понимаю, Егерь – боец, каких поискать. Караванщик – закаленный в войнах заведейских племен. Отшельник – так вообще стоял во главе отряда, спорившего даже с лесными братьями. А я? Молоденький пастушок, на которого все рукой махнули. В рабство не продали только потому, что уговаривал я их хорошо. Меня же от вида оружия дрожь пробирала! И в набег отправили просто за конями смотреть. Я даже своей семье не был нужен. Наверно, вздохнули с облегчением, когда не вернулся. У нас каждый мужчина – воин, а кем был я? Выродком.

– Может, пожалел? – предположил я.

– Охотник? – Бродяга расхохотался. – Скорее летом пойдет снег, чем мой учитель кого-то пожалеет. Жалость-то он в первую очередь из нас вытравил. А может, для него это была забавная задачка – сможет ли воспитать бойца из патологического труса? Воспитал, чтоб он сдох!!! Кого ты воспитал, учитель? Из выродка только выродок и получится! Только теперь другой.

– Ты на грани, Бродяга, – прошептал я.

– Да, на грани! Завтра утром я пойду в порт. Если тот, кто убивает схимников, преградит мне дорогу… Если хоть кто-нибудь… Тогда все вы поймете, что произошло с Псеглавцем!

– Что с тобой, Бродяга? – промолвил я самым убедительным тоном, на который был способен. – Как ты дошел до такого? Расскажи.

– Ты уже видел подобное! – рыкнул он. – Вспомни! Чумной город и схимник, просящий смерти! Забыл?! О, каких трудов вчера стоило мне не зарубить Атамана его же саблей! Думаешь, почему я ушел? Обиделся? Хрена с два! Чем вы, недосхимники, можете меня обидеть? Как же это сложно – жить с вами!

– Ты пьян, – вдруг понял Ловец. – Ты же пьян в дрова!

– Конечно, я пьян! А как теперь по-другому?!

– Ты напился в другом месте. Здесь нет бутылок или кувшинов, да нет, и хмельным не пахнет.

– Конечно, не пахнет! Я просто заставил свое тело вырабатывать больше алкоголя. Любой из вас это может! Почему же ты не додумался?! Нам необязательно пить, чтобы опьянеть.

– Что случилось с тобой и с Отшельником?

То ли мои способности дали себя знать, то ли сам Бродяга давно хотел с кем-то поделиться. Только он начал рассказывать. И голос его звучал глухо, а глаза сверкали желтым, совсем как у зверя.

– Мы хотели постичь то, что постиг Схимник, тот самый, первый. Мы решили жить его жизнью. Ведь кто такие схимники изначально? Аскеты, довольствующиеся малым. Мы думали, что, научившись жить, как он, мы поймем, для чего он создал учение схимы, поймем свое место в этом мире. Но что-то мы сделали не так. И когда такой образ жизни стал для нас единственно возможным, мы ничего не постигли. Мы ощутили ярость. Каждый человек вызывал в нас лишь гнев. Особенно вы. Вы, которые размениваете свои способности на деньги. Где изначальная чистота, где аскетизм? Тридцать лет в глуши нас учили выживать, ни от кого не зависеть. И что? Вернувшись в мир, вы подчинились ему. Схимник должен либо помогать без корысти, либо не помогать. Брать за это деньги – мерзко. Все вокруг – мерзость. Люди, готовые удавиться за лишний медяк. Купцы, наживающиеся обманом, князья, меняющие на звонкую монету кровь и жизни своих воев. Разве для этого мы созданы? Мы, люди! Знаешь, как тяжело понимание, что все вокруг – мелочная мышиная возня, а у тебя нет способа это изменить. Империя? Хрена с два! Если Император начнет насаждать подобные идеалы, его держава не простоит и года. Все замешено на выгоде, стяжательстве, на лицемерных оправданиях мерзких поступков, на праве сильного. Сила – не доказательство правоты. Сила лишь показывает, кто кого способен побить. Мы чужие в этом мире. И он отторгает нас. Потому схимники умирают. Высокие идеалы – не для низменных людей. Они лишь мешают этим людям жить спокойно. А значит, мне остается лишь бродить подальше от людей, иначе произойдет то же самое, что случилось с Отшельником.

– Ты винишь в этом себя?

– Виню?! – Он порывисто вскинул голову и пронзил меня злым взглядом.

Я почувствовал, как вздрогнула Малышка. Сейчас Бродяга был ужасен. Казалось, с него спала маска попрошайки, жалкого человечка, не нашедшего себя в жизни. Передо мной был тот, кто поднялся выше всех нас, а теперь не знает, что делать с этой высотой. Ведь до цели еще далеко, лететь выше нет сил, а падение страшит. И вот Бродяга делает что может, пытается удержаться хотя бы за то, что у него есть.

– Виню? – Он уронил голову. – Лучше бы на его месте был я. Это я позвал Отшельника за собой, и он пошел. Им троим хватало того, что есть. Кем нас воспитали, Искатель?

– Я не знаю, Бродяга.

– Все ты знаешь, но хочешь услышать от меня. – Он рассеянно отмахнулся от осы, которая внезапно облюбовала его нос и решила во что бы то ни стало там приземлиться, прямо на бородавку. – Мы – псы схимы. Дети Охотника. Мы призваны были карать вас, если вы нарушите обычаи. Остальным этого хватало. У моего учителя вообще был интересный взгляд на всех нас. Дети Экспериментатора – пастыри людей, дети Дервиша – те, кто ищет новые пути, обогащают схиму ими. А мы – стражи, следящие, чтобы никто ее не искажал, не позволял себе лишнего. Учитель, я смеюсь над тобой! – закричал он вдруг, вскинув голову к потолку.

Испуганная оса улетела. Клочья паутины всколыхнулись от этого крика – вот и все, чем мир отреагировал на схимника, рвущего… рвущего в клочья душу воспоминаниями. Душу. Странно, запрещенное слово все легче и легче всплывало в моей голове и так мягко ложилось в строй мыслей, словно для него всегда там было припасено специальное местечко. Мятежник, Бродяга, кто еще? Схимники, которых давит груз прошлых ошибок. Что это? Так и должно быть? Преследовал ли Охотника образ Псеглавца, когда обучал он своих детей? А мой учитель? Вспоминал ли он о тысячах, погибших по его слову сперва во имя Империи, а потом – ради ее разрушения? Может, я зря потратил свои тридцать лет в миру? Может быть, и моя душа должна была корчиться от боли, чтобы закалиться и подготовиться к следующему шагу?

– Учитель, как же ты ошибался! Искатель, мне не хватало смысла. Я не хотел быть псом, которому в удел отдана ордынская степь. А Отшельник. Он – самый старший, он всегда помогал нам, хоть ему-то как раз и было труднее всех. Потому он поддержал мою идею.

Он заговаривался, повторялся, но я не останавливал его. Бродяге надо было выговориться, разделить свою боль, и он делился щедро. С щедростью аскета, готового отдать тебе все, потому что самому ему ничего не нужно.

– Вы не видели этого. Когда миротворец превращается в мясника. Представляешь, Искатель, два боярина не поделили клочок земли, примерно как тот, на котором построен дом Книжника. Смешно, правда? И как это у них водится, выехали с дружинами поговорить начистоту. Представляешь? Они пшеницы вытоптали больше, чем та земля за десять лет уродила бы, пока строились да съезжались. Он говорил с ними, пытался убедить, втолковывал, что повод слишком мелок для того, чтобы класть из-за этого дружинников, молодых, сильных парней, которым жить бы да жить. Что недостойно тех, кто правит, быть столь мелочными. Много всего говорил. Но ты же знаешь, сложно убеждать тех, кто сам привык повелевать. Особенно на глазах их людей, когда молодая кровь уже кипит в предвкушении боя… и тогда Отшельник сорвался. Он убивал так, как учил Охотник, быстро и без жалости. Жалость из нас вытравили первым делом… Хотя про это я, кажется, уже говорил.

Бродяга замолчал, уронив голову на колено. Сабля глухо стукнула об пол, выпущенная ослабевшей рукой. Рядом упал оселок. И конечно же те, кто был внизу, ничего не услышали. Этот дом так был построен, чтобы в комнатах не слышали, что происходит на чердаке.

– А я? А что я? Стоял и смотрел, не помня себя от страха. Это действительно ужасно, когда схимник убивает простых людей. Отшельник просто не видел другого выхода. Его слишком хорошо научили убивать. Тогда я видел его в последний раз живым. Знаешь, Искатель, если бы я сам не был уверен, что Отшельник мертв, то решил бы, что убийства схимников – его рук дело. Мне тоже иногда хочется перебить вас за ту мелочную возню, которой вы заменили поиск своего предназначения. А я гораздо сдержаннее его.

– Может, он инсценировал свою смерть? – предположил Ловец.

– Нет. – Бродяга рассмеялся. – Мятежник видел его. Любой схимник в состоянии легко отличить мертвого от, к примеру, того, кто просто остановил сердце. Тем более что его видел и я.

– Ты был там? – Мне не удалось сдержать удивленного возгласа.

– Я всегда держался рядом с ним. Хоть выйти к нему боялся. Потому и в чумной Лихов не пошел. Я попробовал кровь на его мече, а потом – кровь убитых имперцев. И тогда понял, что одного тела не хватает. Кто-то убил Отшельника и ушел. Это сделали не погибшие ученики Императора. А вчера я почувствовал вкус той же крови на сабле Караванщика. Да, нам есть чем гордиться. Мои братья пролили кровь врага. Остальные умирали, даже не прикоснувшись к нему. Но знаешь…

– Что?! – воскликнул Ловец в нетерпении.

– В крови не было тех частиц, которые отвечают за омоложение.

– Это лишь подтверждает, что убийца – не схимник! Понимаешь? Не схимник, потому что все мы омолаживали тела. Этого уже не скрыть.

– А с чего ты взял, что он – из тех, кого вы прозвали богоборцами?

– А кто же еще? – опешил Ловец. – Тайное общество. Даже я не знаю, с какой стороны начинать их поиск. Сколько лет они уже истребляют все, что связано со старыми верованиями, не дают возродиться. Понимаешь?

– Я-то понимаю, а ты? Смотри, Заморье. С ним торгует ограниченная кучка купцов. Никто больше до сих пор не проник в эту организацию. Мало того, имена этих купцов неизвестны.

– Но как же?..

– А так! Знают корабли, знают капитанов, но, я думаю, даже Механик и не подозревает, кому идет львиная доля прибыли от этой торговли, кто всем заправляет, кто дает приказ: «Этого пропустить, а вот этого – на корм рыбам». И это разумно. Человек слаб. На силу найдется еще большая сила. Лишь тайна хранит надежнее всего. Мало? Вспомни о тех товарах, что идут через Кхсар Фэй ар-Румал. Там та же ситуация. Караванные тропы контролируются горсткой купцов. Ими куплены вожди бедуинских племен, они решают, какой караван пропустить, а какой разграбить. И все та же тайна. Империя разгромила Кхсар Фэй ар-Румал. И что, поток товаров из-за пустыни обмелел? Нисколечко!

– Ты думаешь, это кто-то из них?

– Я ничего не думаю. Лишь показал вам, что вариантов может быть больше одного. Разве никто из схимников не задумывался о том, чтобы бросить все и податься в неизвестные страны? А это – уже вызов купцам, контролирующим пути туда. Вы слишком привыкли к нашей неуязвимости. А я вам скажу так: грамотно построенная засада смертельна для любого из нас. Наши братья забыли то, что я говорил: лишь тайна хранит надежнее всего. Есть люди, которые слишком много знают о схиме. Простые люди, потому на них мы внимания не обращаем. А их много. И количество иногда может побить качество. Вот и все, что у меня есть сказать вам.

– Потому ты не хочешь присоединиться к Книжнику? – уточнил я.

– Ты опять прав, Искатель. Твои братья привлекли к себе слишком много внимания. Не хочу участвовать в этом. К тому же если в теории мы, объединившись, сможем создать силу, способную утихомирить враждующие стороны, на практике это не так. У твоих братьев есть ощутимая цель и мысли, как этой цели достигнуть. А мы вынуждены будем избрать оборонительную тактику. Обороной же не была выиграна ни одна война. Чтобы поднять людей в атаку, им надо четко объяснить, ради чего. Нет, кузен, я не участвую в этом фарсе. Об одном прошу: если со мной что-нибудь случится, присмотри за Егерем. Он неплохой человек. Только слишком привык подчиняться.

– Ничего не могу обещать тебе, Бродяга.

– Я и не прошу твоих обещаний. Вижу, просьбу мою исполнишь, если хватит сил. Эх, где же мы с Отшельником ошиблись? Жаль, тебя не было с нами. Тогда что-то могло бы получиться.

– Пойдем, Ловец, – покачал я головой. – Здесь нам ловить нечего.

– Разочаровался? – Бродяга криво усмехнулся.

– Отнюдь. Узнал много нового и интересного. И знаешь, кузен, кажется, я теперь понимаю и тебя, и твоего покойного брата.

– Которого из них?

– И того, и другого. Ты мне подкинул много пищи для ума. Не люблю оставаться в долгу. Потому подумай и ты вот над чем. Омоложение своих тел мы проводим постоянно. Потому в нашей крови есть отвечающие за это частицы. А что будет, если прекратить этот процесс? За какое время они исчезнут полностью? Мы этого не знаем. Зато прекрасно понимаем, что без омоложения схимник может жить очень долго, прежде чем тело начнет отказывать ему и придет обычная старость. Дольше, чем простые люди.

– К чему ты ведешь?

– К тому, что лично я с возрастом стал это делать все реже. Мне все равно, на сколько я выгляжу, ведь настоящий возраст гораздо больше. Что, если то же второе поколение считает нужным омолаживаться, к примеру, раз в пятьдесят лет? Тогда у нас есть схимник, считающий себя вправе следить за исполнением обычаев и карать нарушителей. И у него имеется опыт, как этого достигнуть.

– Охотник, – пораженно выдохнул Бродяга.

– Да, твой учитель. Он никогда не отличался милосердием. Ведь после того, что мы вчера узнали, мне стал понятен конфликт Псеглавца с Экспериментатором. Рано или поздно их народы столкнулись бы. Но не с Охотником. И коли уж твой наставник пошел на убийство брата, что помешает ему убить ученика?

Я повернулся к нему спиной, оставляя Бродягу наедине с новыми мыслями.

– Постой, Искатель! – крикнул он.

– У тебя есть место на галере, которая отходит завтра, – бросил я через плечо. – Тебя ждет степь. Вот и плыви туда. Кстати, если я правильно помню, Охотник – хунну, как и вы с Ловцом.

– Подожди.

– Не спеши, Бродяга. Я все равно вернусь к Книжнику. Если надумаешь чего, дождешься меня, а нет – беги в степь. Я ведь тоже не могу объяснить, ради чего поднимать людей в атаку, и главное – против кого.

Первый этаж встретил нас молчанием. Задумчивые схимники, задумчивые мои ученики, хмурый Зануда, Бешеная с недоумением во взгляде. Егерь и Барчук обмениваются какими-то жестами. Окна закрыты неплотно, в комнате гуляет сквозняк, играя с волосами людей, шурша пергаментными свитками. Гневные крики, доносящиеся с улицы. Похоже, накал страстей в городе нарастал.

– Чего они разорались? – проворчал Ловец.

– Император подкинул дровишек в огонь, – отозвался Егерь.

– Ты что-то знаешь? – спросил я.

– Не зря же меня Егерем кличут, – усмехнулся он. – Еще до Империи, когда дороги были опасны, купцы, дабы не возить с собой горы золота, придумали такую вещь, как расписка. Хотя нет, это еще от заведеев пошло. Ростовщики из Ксара объединились, начали организовывать свои фактории в венедских землях. Тогда и придумали такую хитрость, что деньги лежат на сохранении у них, а купец получает пергамент, на котором написано, что ксарские ростовщики из такого-то города обязуются выплатить по этому пергаменту такую-то сумму. Подписи, печати – все надежно.

– Так ли надежно? – усомнился я.

– Достаточно, – ответил за него Ловец. – Меня несколько раз нанимали ловить тех, кто подделывал печати. Что с ними случалось потом, говорить не буду. Но кхсарцы давали деньги в долг почти всем князьям на их войны, так что казнь с конфискацией продавить могли. Понимаешь? Показательную казнь, чтобы все содрогнулись и зареклись подобным заниматься. Навсегда зареклись.

– Когда Император расчистил дороги, расписки в прошлое не ушли, – продолжил Егерь. – Это ведь удобнее, чем возить с собой сундук золота.

– И что? – Я все еще не понимал.

– В Империи вышел закон, запрещающий принимать расписки от златомостцев и рассчитываться с ними золотом, – пояснил Егерь. – К примеру, поехали купцы в Империю, монет не взяли по привычке. А на обратный путь товара закупить не за что. У них самих все за расписки скупили, а перевести их в живые деньги – это только в Золотой Мост возвращаться. Убытки страшные. А тут еще говорят, Император дорожной страже сказал, что ежели какие разбойники на златомостских торговых гостей нападут, на выручку им не приходить, торговцам то бишь. Мол, Золотой Мост сам по себе – вот пущай и охраняет сам своих купцов. Теперь народ шумит. Одни требуют войной на Империю идти, другие – замириться с ней.

– И кого больше? – хмуро поинтересовался Ловец.

– Где-то поровну разделились.

– Не знаю, – фыркнул степняк. – Ох, не знаю. Мне больше по нраву те, кто на обиду отвечают ударом, чем те, кто от первой угрозы готов к супостату на коленях ползти и прощения вымаливать.

– Какая разница, – отмахнулся я. – Пока Механик держит город, все в конце концов случится так, как он пожелает. Вот только люди для него – винтики в механизме государства. И все равно ему, сколько этих винтиков на свалку отправится, пока все заработает как надо.

– И что мы будем делать? – как-то совсем по-детски спросил Книжник.

– Вы – сидеть и слушать Ловца. Он вам про Бродягу расскажет. А я навещу нашего с тобой братца. Тем более что он сам приглашал.

Речка Кипень разделяет Золотой Мост на две неравные части. Когда-то, до того как отдельные поселения объединились в один город, одно из них располагалось на левом берегу. Жили в нем пастухи, выпасавшие отары овец на горных лугах. Корабли по Кипени никогда не ходили. Слишком уж своенравный характер был у реки, текущей с гор, слишком много подводных камней, да и впадала она в Торжковскую гавань, низвергаясь невысоким водопадом. Ну а к берегу моря левобережников не пускали жители рыбацкого поселка. В общем-то в те времена нередки были стычки между жителями разных поселений. И память об этом сохранилась до сих пор, только в виде недружелюбного отношения между горожанами из разных частей Золотого Моста.

Когда поселения объединились в один город, названный Торжком, берега реки обложили камнем, перекинули с одного на другой несколько мостов. Так уж вышло, что именно на левом берегу располагались дома венедских купцов. Потом там появилось посольство Вилецкого княжества. Князья все еще продолжали играть в Империю, рассылали послов во все страны, с которыми вели постоянную торговлю. Ну а когда игра вдруг стала реальностью, то и посольство назвали Имперским, как и квартал, окружавший его. Жители остальной части левобережья в основном работали на имперских купцов и твердо во всех спорах отстаивали позиции Империи.

Сейчас возле мостов собрались многочисленные толпы воинственно настроенных горожан. Стражи и заморцев нигде видно не было. Но на левом берегу красноречиво сверкали шлемы и щиты имперских тяжелых пехотинцев из хоругви, охранявшей посольство. Этого хватало, чтобы удержать горожан от глупостей. А я знал, что порядок в Имперском квартале поддерживает не городская стража, а егеря из имперских полков. Так что мосты стали бы непреодолимым препятствием для смутьянов. Если, конечно, их не поддержат огнем из мушкетов городские стражники.

Я надеялся лишь на слово Атамана. Без его согласия Механик не рискнет развязать войну. Все-таки новый удар Императора пришелся опять по кошелькам самых влиятельных горожан. Это неприятно, но война еще хуже.

Никто не остановил меня, когда я пересек мост. От Кипени шел такой же противный запах, как от моря в гавани. Часть нечистот сливалась в нее, прежде чем попасть в гавань. Воду-то из реки давно уже не брали. Для этого существовало множество колодцев, которыми пользовались в основном бедняки, – ведь вода в них была солоноватая. Для зажиточных же горожан построили акведук, по которому вода подводилась в Золотой Мост из горных ручьев, а потом через новомодный водопровод – прямо в дома. Говорят, у некоторых купцов и владельцев крупных мастерских даже нужник расположен прямо в доме, но в это я уже не верил. Как можно гадить там, где спишь?

Через мост я прошел свободно. Имперские ратники лишь покосились на меня, но спрашивать ничего не стали. А егеря, скорее всего, уже были предупреждены. Где располагалась «изба посольского приказа», я не знал. Но спросить оказалось особо не у кого. Подданные Империи и их сторонники с левобережья затаились в своих домах, разумно считая, что, пока на улицах столь жарко, не стоит путаться под ногами у панцирных пехотинцев.

Впрочем, бродил я недолго. Мозг, как всегда, нашел ответ, хоть информации ему явно было недостаточно. То, что гонец моего брата назвал избой, уж никак не походило на рубленые жилища венедов. Та же трехэтажная безвкусица, в которой принимал нас Механик. Одного взгляда на дом мне хватило, чтобы понять: внутри он тоже ничем не отличается от уже знакомых мне. Удивительно то, что происходит в последнее время в Золотом Мосту. Нет, конечно, венедские избы рубятся тоже на один манер. Но все равно хозяева всячески стараются украсить и выделить свое жилище. Резьба, роспись, узорчатые ставни, фигурные коньки. Мне пришло на ум полузабытое выражение: «вкладывают душу». Я даже остановился, произнес вслух, пытаясь распробовать:

– Венеды вкладывают душу, златомостцы строят без души.

А ведь к месту пришлось забытое слово! И если разобраться, огромные мастерские производят целые горы всевозможных товаров. Ткани ярчайших расцветок, оружие, посуда, хрен его знает что еще. Вот только все это пресное, безвкусное, однообразное. Простая сельская женщина, которая сама и пряха, и ткачиха, и швея, не может с ними поспорить, но сшитая ею рубаха в чем-то кажется живой, а не простым клочком тряпки. Один знакомый гончар из Корчева еле зарабатывал на то, чтобы прокормить семью. Но из его горшков и щи казались наваристей, из кружек – и медовуха крепче. Даже мечи златомостской ковки, которые так любили покупать князья и бояре, брали, только если на них стояло клеймо мастера-кузнеца, который для клинка – мать и отец, берет руду и делает из нее меч, шаг за шагом, вкладывая мастерство и силу своих рук, как его отец и отец его отца. А оружие, выходившее из-под молотов, приводимых в движение водами Кипени благодаря каким-то хитрым изобретениям Механика, если и покупали, то для простых ратников. Нет, мне больше не нравился Золотой Мост. Не нравилось то, что нес в этот мир Механик, – вещи без души, жизнь без души.

– Проходи, – небрежно бросила Паучиха, делая шаг в сторону от двери.

Сестра всегда одевалась необычно. Сегодня на ней было все черное. Обтягивающие штаны и рубаха из плотной ткани, черный жилет. На всеобщий обзор выставлены не только идеальные формы, но и море оружия. Кроме двух коротких мечей целый набор кинжалов разного калибра, два метательных топора и цепь вокруг пояса такая же, как у Ловца, с крюком и шипастым шаром. Большие синие глаза смотрели на меня с легким прищуром, полные чувственные губы изгибались в усмешке. Тонкие, идеальные черты лица создавали иллюзию хрупкой безобидной девушки. Поразительно, насколько это впечатление обманчиво.

– Что рассматриваешь: оружие или тело? – насмешливо спросила она.

– Девочка, да тебе же далеко за восемьдесят, – ответил я, старательно копируя манеру Механика. – Чего на твои сухофрукты любоваться? А вот железом ты обвешалась, как… даже не знаю, как кто или что. Как береза сережками или дуб желудями. Ладно Ловец, ему так привычнее. А ты ведь до схимы убийцей не была. Тайный приказ, что бы о нем простые обыватели ни думали, – это не те, кто крадется по ночным теням. Вы же головой работали, а не мечами.

– Сложные времена, Искатель, диктуют сложные решения. Атаман вот даже к девкам когда бегает, сабли не снимает.

– Откуда знаешь? Что, и к тебе бегал?

– Искатель! – Ее идеальные черты исказила ярость, отчего сестра стала еще прекрасней. – Понимаю, что никогда тебе не нравилась, но ты же знаешь все лучше других!

– Знаю, и в этом наряде ты из простой паучихи превратилась в какую-то черную вдову. Я начинаю волноваться за Императора и за столь любимую всеми венедами Империю.

Нет, не мне тягаться с ней. Ирония, сарказм – единственный мой щит против ее проницательности. Это Механик понял еще во время обучения. Разозлить, вывести из себя, не дать спокойно воспринимать происходящее – и делать выводы. Обычно это она пользуется своей красотой для того, чтобы лишить собеседника равновесия.

– Ты знаешь, что за него я любому горло перегрызу.

– Знаю. Вон и Отшельник тоже глотки грыз неплохо, я только не знаю за кого. Напомнить, чем все закончилось?

– Провались ты… – уже буквально прорычала Паучиха, развернулась и вошла в дом первая, хоть сначала собиралась пропустить меня. Уже хоть небольшая, но победа. Увы, с ней по-другому нельзя.

Близнецы только что не бросились мне навстречу. Но сдержались. Император сидел на широком подоконнике, Ведьма – прямо на полу, в углу. Она вообще любила держаться в тени.

– Ну что, вся семья в сборе? – насмешливо спросил я. – Или я, несмотря на все, что было, семьей не считаюсь?

Вопрос предназначался Ведьме, но она отреагировала спокойно.

– Ты сам ушел, Искатель. Хочешь упрекнуть меня в том, что недостаточно крепко тебя держала? Так это – зря. Я никогда не становилась на пути твоих идей. Это бесполезно. Настолько же, насколько бесполезны и сами идеи.

– Думаешь? – Я насмешливо приподнял бровь.

– Знаю. Вот ходил ты, бродил, колобродил. Много выходил? Нашел, что искал?

– Мы же схимники, Ведьма. Тихое семейное счастье и полный дом детишек – не для нас. Это все равно что лес валить боевой секирой. Можно, конечно, да только кто умным назовет? Что я нашел – все мое. А много ли, мало – не с чем сравнить.

– А раз тихое семейное счастье не по тебе, то и не заводи разговоров этих глупых про семью. Не затем Император велел тебе явиться.

– Велел? – Я рассмеялся.

– Замолчи, сестра, – попросил Император. – Ты слишком привыкла к моему титулу, но здесь с вами он не имеет никакого смысла. Рад, что ты пришел, брат. Знаю, ты поступаешь так, как хочешь, а значит, не отрекся от меня, подобно остальным. Садись, где тебе удобно.

Я последовал его приглашению. Сел на стол, подумал и откинулся на спину, свесив ноги и глядя в потолок. Не хотел видеть сестер. Одна слишком многое могла понять по взгляду, вторая же оставила в моей жизни слишком заметный след. А Император? Что Император? На него я по-прежнему смотрел как на брата, Мечтателя.

– Что ж, брат, зачем звал? – спросил я.

– Ты поговорил с Мятежником и его союзниками, я знаю, – за него ответила Ведьма. – Насколько помню, ты всегда любил выслушать обе стороны, прежде чем принимать решения.

– Это – в том случае, когда мне надо принять решение. Сейчас – другое. Мне все равно, что вы шестеро сделаете друг с другом. Я не собираюсь, подобно Книжнику, пытаться встать между вами. В горячке противостояния можно получить и от тех, и от других. Я ухожу из Золотого Моста.

– Ты не можешь. Наша семья еще не приняла окончательного решения.

– Которая из семей?

– Большая. – Она улыбнулась. – Та, которая разделилась на два враждующих лагеря.

– А вы его и не примете, со мной или без меня – не суть. И вообще, брат, почему за тебя говорят твои женщины? Я не с ними пришел беседы вести.

– Искатель, пока я с ними согласен, – ответил Император. – Ты нужен нам всем.

– Не понимаю, зачем я вдруг стал таким необходимым. Но послушаю, что ТЫ мне расскажешь. Ты, а не они. Ведьма права, я привык выслушивать обе стороны. Мало того, уверен, сейчас услышу еще одну душещипательную историю о великих муках и великих потерях.

– Вся жизнь – это потери и приобретения. Хорошо, брат, я начну с начала, с Лихова, где все мы побывали в одно и то же время. Думаю, не одному мне пришло в голову, что самое сильное княжество лежит на дороге, ожидая, пока его подберут?

– Ты прав.

– А после разговора с Отшельником я понял, что, кроме меня, это сделать некому. Он пришел, ожидая, что мы втроем его прикончим. Но я не смог, пожалел. И тогда мы договорились о нейтралитете. Он уходил на север, в леса, и я пообещал, что никто из моих учеников не сунется к нему. А Вилецкое княжество оставалось мне.

– Это объясняет, почему он набросился с мечом на твоих учеников.

– Признаться, когда Паучиха узнала, что в Бочаге затевается мятеж, мы все подумали, что это как раз Отшельник выполз из своих чащоб. Потому я и отправил туда тех, кто приобщился к учению схимы, со строгим приказом: если там окажется схимник, брать его живым. Хотел напомнить сыну Охотника о нашей договоренности. А вышло… – Он вздохнул. – Вышло так, как вышло, и мы с Мятежником теперь враги. Дурацкая случайность. Возможно, кому-то из нас троих следовало бы возглавить направленную в Бочаг рать. Да что уж ворошить прошлое?

– И все-таки немного поворошить придется. Как ты вообще умудрился возглавить княжество? В тебе же ни капли благородной крови. Да, порыв столичных жителей, благодарность за спасение – это понятно. Только существует еще войско, слободские полки, боярские дружины. А им не очень нужен чужак на княжеском столе.

– Обаяние схимников, – задумчиво промолвил он. – Это не зависит от нас. Оказавшись среди людей, мы занимаем либо главенствующую позицию, либо остаемся в стороне, но так, что нас не трогают. Просто так получается. И все равно, насколько знатны эти люди. Вот с тобой, к примеру, пошел наследник самого влиятельного человека в княжестве, очень вероятно – будущий князь. Он отказался от своего положения, от прошлой жизни. А тем, рядом с кем тогда оказался я, и отрекаться ни от чего не пришлось. Они и сами давно грезили восстановлением Империи.

– Похоже на правду, – задумчиво произнес я.

– Это и есть правда! – вмешалась Ведьма. – Быстрее всех это произошло с Экспериментатором. Если верить летописям, то на третий день после вступления в княжескую дружину он вдруг стал ее воеводой. А на пятый дружинники сами сбросили князя и провозгласили нашего учителя правителем. У нас тоже все получилось почти само. Брат не провозглашал себя князем. Он просто хотел помочь княжеству, пережившему столь страшную беду, встать на ноги. И вдруг оказалось, что даже мужчины правящего рода относятся к нему, как к князю.

– И наш братец растаял, решил, что он создан для того, чтобы воплотить в жизнь имперские амбиции вильцев?

– Ответственность, Искатель, ответственность. Тебе знакомо это слово? Или за все годы странствий ты так о нем и не узнал? Мы в ответе за тех, кто доверился нам.

– Брат, я пришел говорить с тобой. Почему же эти женщины все время вмешиваются?

– Разговор пойдет о судьбе Империи! Мы с Паучихой точно так же стояли у ее основ, как Император. Тебе придется слушать и нас! – крикнула она.

– Тише. – Император спрыгнул с подоконника, прошелся по комнате и остановился прямо надо мной, опершись руками о столешницу. – Давайте не будем ворошить старых обид. Мы можем договориться. Хватит вести себя, как малые дети.

– А все схимники ведут себя нынче, как малые дети. – Я даже не пошевелился. – Не заметил? Тридцать лет все жили по обычаям. Отдельные случаи, того же Атамана, можно не считать. И вдруг, стоило на горизонте замаячить расколу, все тут же обвешались оружием, занялись подсчетами учеников, оценкой их боевой выучки. Да идите вы на хрен с вашей войной. Схимник – не воин! Не силой мы должны отстаивать свое мнение! И мериться должны не тем, скольким людям задурили головы!

– О чем ты?

– Да хотя бы о ваших так называемых сказителях, которые ходят по деревням и воспевают Императора примитивными словами на убогую музыку. Твоя работа, Ведьма? Можешь не отвечать. В свое время я тебе рассказал все, что сам понял о влиянии на разум человека с помощью звуков определенной тональности и последовательности.

– Венеды счастливы.

– Чушь! Они ДУМАЮТ, что счастливы, потому что вы им это внушили!

– А в чем разница? – подала голос Паучиха. – Им хорошо, и это главное.

– В любом случае во всем происходящем немалая доля твоих заслуг, – произнесла Ведьма, уже успокоившись. – Ты освободил нам путь, уйдя из Лихова, не попытавшись помочь обезглавленному княжеству.

– Я собрала все сведения. Ведьма сделала вывод, что в случае борьбы за влияние тогда, сразу после чумы, мы втроем проиграли бы тебе одному.

– Но ты ушел. Ты всегда уходил. Всегда боялся поступиться даже малой частичкой своей независимости, хлебнуть хоть капельку ответственности.

– Брат, зачем ты меня позвал? – устало спросил я, игнорируя их. – На суд? Смотрю, твои подручные неплохо приготовили обвинительные речи. Давайте уже побыстрее огласим приговор, и я пойду.

– Нет, Искатель. Я ни в чем тебя не обвиняю. В них же говорит… Сам понимаешь, Ведьма – женщина, а ты ее бросил. С Паучихой же вы никогда не ладили. Давайте забудем все это.

– Брат, что ты не решаешься мне сказать?

Я заметил его колебания, неуверенность. Но за этим всем скрывалось какое-то решение, неудобное решение. И все же, как это часто с ним бывало раньше, мой брат уже закусил удила. Переубедить его не смог бы никто.

– Ты хочешь, чтобы я присоединился к вам, это и так понятно, – решил я помочь ему.

– Не совсем. Чем тебя можно переубедить? Все свои доводы я привел у Механика. Они не показались тебе вескими, иначе наша семья не раскололась бы. Ты не поверил мне?

– Ты говорил то, что думал, – осторожно ответил я. – Только есть вещи, о которых ты не задумывался. А стоило бы. Может, Империя тебе нужна лишь для удовлетворения амбиций? Владыка всех венедов – для схимника это немало. Тем более для схимника, который, взглянем в лицо правде, никогда ничем особенным не отличался. Почему же я должен лить воду на мельницу твоего самолюбия? И почему на нее должна литься кровь воинов, чьи кости легли в основу Империи?

– Искатель, поверь, не это двигало мной! Я хотел найти тебя сразу же после лиховской чумы. Но ты все время ускользал.

– Странно…

– Ну ладно, я же сказал, забудем прошлое. Сейчас ты здесь, и я предлагаю тебе стать Императором…

Повисла пауза. Я поднялся резким рывком, спрыгнул со стола. Девушки изумленно воззрились на того, кто когда-то звался Мечтателем и, видимо, им же и остался, несмотря на новый титул. Император же буквально вонзил в меня пристальный взгляд, брови сошлись на переносице, губы плотно сжаты, руки сложены на груди.

– Ты обезумел! – воскликнула Паучиха.

– Тихо! – рявкнул он, тот, кто сейчас в полной мере оправдывал имя Император. – Искатель, я предлагаю тебе сделать то, чего я не смог. Ты прав, я – лишь Мечтатель. Я вижу образ единой державы, в которой все устроено справедливо, все счастливы, но не знаю, как воплотить его в жизнь. Не буду отрицать, что в моих мотивах есть и доля самолюбия. Именно потому я и хочу, чтобы ты стал во главе Империи.

– Не думал, что когда-нибудь скажу это, но Паучиха права, – пробормотал я. – Ты же знаешь, у меня не было стремления к власти. Тем более к такой.

– И это прекрасно! Значит, и думать ты станешь в первую очередь не о ней, а о благе людей. Возможно, где-то мы ошиблись. Да не возможно, а точно ошиблись. Мы же люди. Я даю тебе всю Империю, всю полноту власти. Исправь то, что считаешь неправильным. Еще есть время. Соглашайся, и его станет еще больше. Атаман и Мятежник против тебя не пойдут. Ты вновь объединишь семью, предотвратишь войну…

– Для того чтобы вызвать другую, более страшную, – покачал я головой. – Нельзя слепить воедино превращенных в стадо венедов, свободолюбивых чубов, ушлых златомостцев и патриархальных антов. Что объединит их, кроме нашей воли? Что удержит их вместе, когда мы уйдем? Все это не то, брат. Мы все равно пытаемся решать за них. А надо, чтобы люди сами этого захотели. Нужна идея, которая сможет объединить всех.

– Но ведь надо же что-то делать! Все зашло слишком далеко. И если пустить на самотек сейчас, бед будет еще больше. Искатель, мы четверо сможем стать настоящей семьей. Ты с Ведьмой, я с Паучихой. Наши дети…

– Так вот чем ты еще грезишь, – рассмеялся я. – Выведение потомственных схимников?

– А почему нет? – пылко воскликнул он.

– Сколько у тебя детей? – насмешливо спросил я.

– Ни одного пока, но ведь мы можем завести их в любой момент.

– Нет, Император, не можете. Дети требуют слишком много внимания, не меньше, чем схима. Да и разве сможешь ты удержаться и не начать передавать свои знания с детства? А это чревато большой опасностью. Человек должен созреть для принятия схимы. Хороша идея! Род правителей-схимников. Высшее сословие. Недосягаемые, могучие, мудрые на вершине власти и черви у подножия престола?

– Все не так, – возразила Ведьма. – Искатель, это – не такая уж плохая идея. Наши потомки могут стать спасением людей.

– Ты все это придумала? – Я резко развернулся к ней. – Ты действительно видишь в этом будущее или просто хочешь вернуть меня?

Она отвела взгляд. Я опять сел на краешек стола, уронил голову, опершись лбом о правую ладонь. Умолкла Паучиха, уже не пытаясь вставлять свою пару слов в наш разговор, Император застыл подобно статуе, глубоко и неровно дыша. В уголочке скорчилась на полу… та, которая когда-то была моей женщиной. Та, которую я так и не смог выбросить из головы и сердца за столько лет.

Империя. Что она? Дитя холодного расчета Паучихи, горячих мечтаний Императора или воспоминаний о прошлом Ведьмы? А может, все это послужило ее созданию? Только устремления у троих творцов больно разные. Потому и ребеночек вышел несуразный.

– Мне не нравится такое будущее. А чтобы я вернулся, достаточно было просто позвать, – глухо промолвил я.

– Я звала, но ты не слышал.

– Возможно, твоя гордость заглушила этот зов?

– Искатель, – Император попытался вернуть разговор в прежнее русло, – такое будущее не так уж плохо.

– Да? А ты расспроси свою сестру тщательнее. Даже мне видно, к чему это приведет. К появлению новых… – Я запнулся. Вспомнилось, как отреагировал Зануда, когда я умертвил, а потом оживил сам себя.

– К появлению новых богов. – Ведьма вскинула голову, поймав мой взгляд. – Но это произойдет не сразу. У нас будет несколько веков, чтобы найти слабое место в этом плане, исправить, не допустить.

– Нет, не будет. Мы потратим эти века на грызню, на интриги, недомолвки. Я ведь – не Мечтатель. Мой разум не затуманен иллюзиями. Держать меня в неведение у вас не выйдет.

– О чем ты говоришь? – удивился Император.

– О чем? – Я усмехнулся. – Первое – ты говорил, что искал меня после чумы. Наверняка ведь не сам? Конечно, ты поручил это сестрам. У них лучше получается. И вот что удивительно – ни сеть шпионов Паучихи, ни поразительный талант Ведьмы к сопоставлению фактов ничего не дали. А вот простой воевода егерского полка справился раньше с этой задачкой довольно просто. Почему? Может быть, потому, что сестры не горели желанием найти меня?

– Ты сам себе противоречишь! – воскликнула Ведьма. – Говорил же, что я хотела вернуть тебя, а теперь…

– Нет, дорогая, это ты сама себе противоречишь. Так и не определилась, чего хочешь. Одно ты знала четко: дурить мне голову не выйдет. Я – не Мечтатель, в грезах не витаю, отдавая дела земные на откуп другим. Я не прятался ни от кого, просто жил.

И уж интерес тайных соглядатаев к своей персоне заметил бы, понял бы, что меня ищут. Но не было ничего. Странно, правда? И то, с каким пылом Ведьма бросилась опровергать мои слова, лишнее подтверждение их правильности.

Император полоснул взглядом по своим помощницам. Я чувствовал, что в нем разгорается гнев. Девушки отвели глаза.

– Я все объясню, – тихо сказала Паучиха.

– Объяснишь, но потом, – резко произнес я. – Семейные склоки никогда мне не нравились. Избавьте от необходимости их созерцать. Второе. Что ты сейчас делаешь, брат? Зачем ты злишь Механика ущемлением его подопечных?

– Золотой Мост – он действительно мост между Атаманом и Мятежником. Только заставив его присоединиться к Империи, мы обезопасим ее.

– Не свои слова говоришь, брат. Рот открываешь ты, а слышу я Паучиху. Идея ведь была ее? Ее, я знаю. Ты бы по-другому действовал. Либо пытался убедить местных купцов, показать выгоды соединения с Империей, либо сразу двинул войска. А разжигание недовольства, раскол горожан на два лагеря – тут Мизгирней пахнет за версту. И мне подобные действия не нравятся. Этот приказ отдали не сегодня. Ты ехал на переговоры в надежде найти общий язык – и одновременно затягивал удавку на шее Золотого Моста.

– Да, она убедила меня, что это правильно. Приказ всегда можно отменить, если Механик согласится присоединиться ко мне. Рот купцам заткнуть золотом. Казна Империи нужды не испытывает. Гораздо хуже – потерять время, упустить инициативу.

– Думаешь, мы поладили бы с твоей возлюбленной, прими я предложение стать Императором? Она либо спорила бы со мной до хрипоты, либо на словах согласилась бы и тихой сапой делала по-своему. Мало? Могу добавить.

– Искатель, ты смотришь на все слишком однобоко! – возмутилась Ведьма.

– Разве? Вчера вот Император пришел на встречу схимников безоружный. Вроде бы демонстрировал желание договориться, доверие братьям. Почему же под вашими плащами были мечи? Думаете, я самый наблюдательный? Ошибаетесь. Почти все это заметили.

– Идти безоружным на встречу с Атаманом? – возмутилась Паучиха. – Я не настолько ему доверяю.

– Брат, и это можно исправить, – попытался успокоить меня Император. – Мы поговорим…

– Вы все только и делаете, что говорите. Теперь придется послушать. Мне не нравится, что вы все напрямую вмешиваетесь в жизнь простых людей. Мне не нравится, что вы присвоили себе право принимать решения, а им оставили только один путь – следовать за вами. Мне претит, когда схимники вооружаются до зубов и своих учеников используют как оружие друг против друга. А еще все вы видите лишь свой путь, а дороги, которыми идут другие, считаете заблуждением, даже не пытаясь понять их. В этом Император мало отличен от Механика, а Ведьма от Атамана. Я не хочу объединять две неправильности в надежде, что вместе они дадут правильность. Сами заварили – сами расхлебывайте!

– Тебе не удастся отсидеться в стороне. Рано или поздно жизнь заставит принимать решения, – крикнул Император. – Когда прольется кровь схимников, вини в этом только себя!

– Отлично. – Я горько рассмеялся. – А теперь вину за вашу свару ты перекладываешь на меня. Все верно. Всегда ведь виноват кто-то, но не ты? Очнись, брат, кровь схимников уже льется! Четверо погибли! И знаешь, а я ведь тоже начинаю понимать, зачем кто-то захотел истребить носителей нашего учения. Вы все, как дети малые, играете в свои бирюльки и не замечаете, кого при этом топчете ногами.

– Схима не могла возникнуть просто так. Я уверен, что наша цель – быть пастырями людей.

– Пастырь защищает свое стадо, а вы натравливаете свои одно на другое, пытаясь таким нехитрым способом определить, кто же прав. А по мне, все вы ошибаетесь.

– Ну конечно, вот он, Искатель! – крикнула Ведьма. – Все дураки, один он непогрешим!

– Да не в этом дело! – Я тоже начал распаляться. – Уже мозоль на языке натер, упрашивая всех вас: оставьте людей самим себе. Избегайте войны хотя бы года три. Потом мы уйдем, и время покажет, чьи идеи оказались лучше, жизненней.

– Мы никому войны не объявляли, – напомнил Император.

– Зато усиленно провоцируете ее.

– Чем? На металлы пошлины поднял? Так пусть в своих горах поищут месторождения. Но нет же, для этого работать надо. А толстопузые торгаши предпочитают потеть только при подсчете денег! Что еще? Расписки запретил? Так не сегодня завтра Механик сделал бы то же самое. Бумага и пергамент – одно, а золото – совершенно другое. Если начнется война, все расписки не будут стоить и ломаного медяка. Я защищаю своих людей, как могу. Время, говоришь, покажет? Ничего оно не покажет! Я уже не важен. Империя создана, ее образ светел в умах венедов. Мы вложили его туда, и он останется после нашего ухода.

– Оставь, – устало промолвила Паучиха. – С ним мы не договоримся.

– Но почему?! – Император грохнул кулаком по столу.

– Не тем вы занимаетесь. Мне так кажется. Прости. Сейчас меня больше волнует другое. Хотя бы этот загадочный убийца, хоть и сам верю в него с трудом. Мне хочется понять, для чего Схимник создал наше учение. И мне не хочется бросать своих учеников в вашу политическую мясорубку.

– Я проведу тебя. – Ведьма встала.

Мы вышли, оставляя печального Императора и злую Паучиху.

– Значит, вот так, Искатель, – тихо произнесла она.

– А разве могло быть по-другому? Тридцать лет. Тридцать лет без тебя…

– Двадцать семь, – поправила она. – Через два месяца будет двадцать семь. Помнишь ту осень?

– Осень нашей жизни. Годы ученичества были нашим летом. А потом пришла осень, следом зима.

– Но за зимой приходит весна. – В ее голосе прозвучала надежда. – Новая наша с тобой весна.

– Прости. Я приложил слишком много сил, чтобы выкинуть тебя из головы, из сердца. Весна не вечна, а от второй осени я просто сойду с ума.

Ведьма вдруг бросилась мне на шею. Я почувствовал жар ее губ, горячее дыхание, запах сирени. По ее щекам текли слезы.

– Не уходи, Искатель, – прошептала она. – Если ты уйдешь… это будет конец всего. Мы же сожрем друг друга. Останься, хотя бы на эту ночь. Пожалуйста.

– Прости, меня ждут. Для нас уже слишком поздно. Я – не тот Искатель, которого ты знала. Разучился любить.

Я попытался отстраниться, но она не хотела меня отпускать.

– Останься. Прошу. Я боюсь, что больше никогда тебя не увижу!

Запах сирени, мягкая трава, слегка колючая, утренняя свежесть. Журчание ручья и необычайное спокойствие. Глупо отрицать, что за все эти годы я вспоминал ее не раз. И почему-то именно то, самое первое утро. Мы еще не ушли от мира вместе с учителем. И схима еще оставалась для меня чем-то новым, необъятным. Но я радовался, что следующие тридцать лет я и она проведем вместе. Я был так молод!

– Мне казалось, в посольском приказе много чинуш всевозможных, а здесь пусто, – как-то невпопад произнес я.

– Брат выгнал всех, велел освободить дом. Останься. На улицах сейчас неспокойно. К ночи они все разойдутся, эти смутьяны.

– Ты боишься за меня? – Я ласково провел рукой по ее щеке, стирая слезы.

– Боюсь.

– Я же схимник. Что они мне сделают?

– Я боюсь того, о ком мы не знаем. Ты прав, убийца существует. Останься. Втроем мы справимся с ним, а вчетвером – тем более, Искатель. Не сомневайся, останься. Я подчинюсь тебе, как того хотел мой младший брат, я сумею урезонить Паучиху. Все еще может получиться. Вчера, у Механика, когда я увидела тебя, только тогда осознала, чего все эти двадцать семь лет ждала.

Я никогда не умел сопротивляться этой женщине! Несговорчивый Искатель таял в ее объятиях, подобно свечному воску, принимал ту форму, которую она хотела. Что произошло двадцать шесть лет и десять месяцев назад? Она не пошла за мной? Или я бежал от нее, бежал, боясь запутаться в женской юбке, стать подкаблучником, утратить себя ради нее.

– Я не один. Если хочешь, пойдем со мной. Вместе станем учить четвертое поколение. Это ведь не запрещено. Брось эту мышиную возню, как называет ее Бродяга. Я не спорю, сейчас все, что вы делаете, может казаться правильным. На десять, на двадцать, на пятьдесят лет – да. Но мы – схимники. Нам дано долголетие не просто так. Мы должны думать на века вперед. А через века все это может обернуться страшной катастрофой. Задумайся. Попытайся просчитать все, как ты умеешь. Если даже я понял… Отыщи меня либо у Книжника, либо в таверне «Морской конек».

– Ты так уверен, что я приду?

– Уверен. Ты всегда у меня была умной девочкой. – Я улыбнулся. – Обещай подумать над тем, что я сказал, оценить все непредвзято.

– Я подумаю.

– И прошу тебя, уговори брата прекратить душить Механика и его людей. Верните все, как было между вашими странами. Вчера у меня был очень сложный разговор с Атаманом. Я убедил его не начинать войну против вас. Ты же понимаешь, что вам нечего противопоставить этому чубу на поле боя?

– Понимаю. – Она отстранилась. – А они хотели войны?

– Очень. И началась бы она с захвата в плен Императора. Но этого не будет. Их удалось убедить.

– Как, интересно?

– Не очень приятный метод, – нахмурился я. – Один из моих учеников побил лучшего из бойцов Атамана.

– Не хотела бы я быть среди твоих врагов. – Ведьма печально рассмеялась.

– Приходи ко мне. Мы воспитаем их вместе. Может быть, мы, схимники, сейчас скалимся друг на друга, потому что у всех были строгие отцы и не хватало матерей? Они – мои дети, но могут стать нашими.

– И ты просто так поделишься ими со мной? – Ведьма лукаво улыбнулась.

– Они не вещи. Я не могу ими поделиться. Просто у каждого они возьмут то, что сочтут нужным. Ты их полюбишь, их просто невозможно не любить.

– Мы с тобой, – задумчиво произнесла она, словно пробуя эти слова на вкус. – Мы. Искатель, а разве осталось место в этом мире для нас?

– Я найду! Или сотворю, отвоюю, если надо. Только приходи. Это были очень долгие двадцать семь лет.

– Ничего не обещаю, но я подумаю.

Я вновь почувствовал жар ее губ и на сей раз ответил на поцелуй. В сердце пробудилась надежда. Еще можно все исправить. Ослабить оба союза. Вытянуть Ведьму от Императора, поговорить с Мятежником. Похоже, теперь у меня найдутся слова, которые убедят его.

– Ты понимаешь, что, если я уйду от брата, в Империи нам места не останется, – шепнула Ведьма, прильнув к моей груди.

– Боишься, что твой ум изголодается, – усмехнулся я. – Не волнуйся. Я дам ему столько пищи, что ты обо всем забудешь, даже обо мне. Бродяга подкинул несколько идей, но обсуждать их надо не на бегу, а обстоятельно.

– Тебе нужна я или мои таланты? – Она отшатнулась, упершись кулачками мне в грудь.

– Конечно же ты, – ответил я, не задумываясь. – Век схимника долог. Я не хочу коротать его один. Думал, смогу, но ты… что же ты вечно со мной делаешь?

В глазах ее прочел колебания, сомнение, неуверенность. Но все же это лучше того, что было вчера, лучше слепой веры в Империю. Пусть она еще не со мной, но уже и не отвергает моих идей с ходу.

Странно. Сейчас я могу на все посмотреть трезвым взглядом, оценить, зная, что случилось потом и куда это нас привело, но так и не понимаю – ошибся тогда в своих суждениях или оказался прав. Играла она со мной, оставаясь верной Империи, или действительно собиралась проанализировать развитие событий, используя дар предсказывать итог. Я не знаю.

Глава 5

Паучиха

Гораздо позже узнал я, что происходило в избе посольского приказа после моего ухода. Ведьма вернулась задумчивая. Паучиха и Император поджидали ее с нетерпением.

– Ну что? – спросила сестра.

– Он не согласился остаться. – Ведьма устало покачала головой. – И к нам он не присоединится.

– Это все?

– Нет. Он сказал, что Атаман первым не начнет действовать против нас.

– Это шанс! – Паучиха рассмеялась. – Сам того не желая, Искатель все же помог нам.

– Сестра, не перегибаем ли мы палку?

– Отступать поздно. Все, кто надо, подкуплены, полки на позициях. Другого такого шанса не будет! Мы должны вывести из игры Атамана.

– Это опасно.

– А что в мире не опасно? Он здесь с небольшим отрядом. Нам по силам быстро расправиться с его охраной. Мы стянули сюда почти всех своих учеников. Зажмем его в угол и покончим со всем раньше, чем Механик и Мятежник поймут, что происходит.

– Прости, любимая, но о каких полках речь? – нахмурился Император.

– Пять егерских полов, – не моргнув глазом, ответила она. – Просочились малыми отрядами по горным тропам. Механик ведь прав, по большой дороге войска не перебросишь. К тому же часть наемников, обосновавшихся в городе, подкуплена. По моему сигналу они откроют ворота. Досадно, что где-то произошла утечка. Вчера этот пес Механика, Изяслав, умудрился захватить львиную долю моих людей, которых я больше года внедряла в Золотой Мост. Ума не приложу, кто мог их сдать.

Услышь я это тогда, преизрядно удивился бы. Надо же, мой разговор у ворот и общие советы, почерпнутые, кстати, очень давно у Паучихи, позволили послушнику Кислоте почти парализовать ее же сеть осведомителей.

– Ты слишком много решений принимаешь, не советуясь со мной, – возмутился Император. – Я понимаю, что передал тебе командование егерями, но во главе полков стоят мои послушники!

– Любый мой. – Паучиха обняла его и ласково улыбнулась. – Ты же сам сказал, что видишь идеальную картинку будущего, но не знаешь, как достигнуть этого. Я лишь воплощаю в жизнь твои мечты.

– А если Искатель прав и мечты эти не о том? – тихо спросила Ведьма.

– Поздно отступать, – резко ответила ей сестра. – Завтра или послезавтра Атаман отправится домой. После этого, так или иначе, начнется война. Да, пусть Атаман не станет нападать первым. Это сделает Механик. И тогда чубы, обещавшие военную помощь Золотому Мосту, порешат на своей Раде ее оказать. А Атаман окажется ни при чем. Это самый простой ход. Пока мы владеем инициативой, а значит, за нами – преимущество первого удара.

– Может быть, действительно стоит попробовать сохранить мир? – предположил Император. – Отменить последние приказы, вернуть все, как было, стянуть полки к границе и выжидать?

– Тогда Атаман размелет их в муку, если все же решится воевать! Как вы не понимаете, нельзя дать ему ударить. Вот что, близнецы. – Она встала на середине комнаты и скрестила руки на груди. – Решайте сейчас, но из этой комнаты у нас два пути. Либо к войне, которая объединит все известные народы, либо бросить Империю и уйти в безвестность. Потому что, коли промедлим сегодня, Империя падет, с нами или без нас. Скажи, Ведьма, разве я не права? Что ты видишь в будущем?

– Права. – Ведьма тяжело вздохнула. – Чубы найдут повод для нападения, раньше или позже. И чем ближе время нашего ухода, тем больше у них шансов на победу.

– Вот и я то же говорю! Мы прошли половину пути. Но Империя еще недостаточно окрепла и встала на ноги. Без Золотого Моста нет Венедии. Твое слово, Император.

– Поднимай песью хоругвь и вилецких егерей, – ответил брат. – Как только улицы опустеют, мы выступаем.

– Хорошо. – Паучиха рассмеялась. – Значит, действуем так. Ты, дорогой, займешься Атаманом. Я отдам приказы нашим полкам и наемникам, а потом, если успею, присоединюсь к тебе или прикрою отступление. А ты, сестра, остаешься здесь. Вели своим ученикам лечь на дно. Если что-то пойдет не так, они станут нашим резервом.

Паучиха поцеловала Императора и быстро вышла из комнаты. Ведьма бросила на брата взгляд, полный тревоги.

– Неспокойно мне, – вдруг произнесла она.

– Что ты видишь?

– Ничего. И это волнует меня больше всего. Мы чего-то не знаем. Я не знаю, и мой мозг не может сложить происходящее в единую картинку. Может, все же откажемся от этого плана?

– Искатель? – Император понимающе усмехнулся. – Это из-за него?

– Не совсем. Но он посеял во мне сомнения в том, что мы делаем. В правильности…

– Так уходи к нему.

– Как я брошу вас? Это слишком уж попахивает предательством, – с мукой в голосе произнесла она.

– После этой ночи… – Император запнулся. – Сестра, ты нужна мне всегда. Мы с тобой одной крови. Никого ближе у меня нет. Но если тебе так беспокойно, давай исполним вместе этот последний план, а потом уходи. Я не стану держать тебя, вижу ведь, ты все еще рвешься к нему, и он забыть тебя не может. Возможно, лет через тридцать, когда наши ученики станут полноценными схимниками, мы снова встретимся. И тогда все будет по-другому.

Она лишь молча кивнула. Паучиха вернулась. В руках ее был длинный венедский клинок.

– Думаю, тебе это пригодится. – Она бросила оружие Императору, но тот сделал шаг в сторону. Меч пролетел через комнату и жалобно звякнул в углу.

– Не пригодится, – твердо ответил брат.

– Ты идешь против Атамана, который никогда не расстается с оружием.

– Нет! – рявкнул он. – Я не хочу победить так! Хочу остаться схимником до конца, каким бы он ни был! Мы – не воины. За все эти годы я ни разу не прикасался к оружию. Пусть так будет и впредь!

– Любимый…

– Нет! И хватит об этом.

Ветер усиливался. Небо затягивали черные тучи. Казалось, гнев людей поднялся до небес и погода готова ответить на него ненастьем. Толпы были уже не такими плотными. На улицах оставались те, кто считал себя самым обиженным или же кого самые обиженные наняли. Но в возмущенных криках не осталось прежней мощи. Стихийное народное выступление катилось по инерции, готовое потухнуть под первыми струями ливня, который, я это прекрасно видел, разразится этой ночью. Дождь омоет огромный город и, возможно, вернет ему прежний покой.

Книжник зажег в доме множество свечей. Груды свитков теперь валялись насыпом в углу. На столе развернули карту Венедии в исполнении Зануды. Егерь и Ловец о чем-то спорили. Книжник сидел во главе стола и гладил маленькую черно-белую кошку. В его лапищах зверек казался совсем котенком. Зануда и Барчук тоже, видимо, участвовали в споре, но сейчас приумолкли, подавленные авторитетом второго поколения.

– Да нет же! – крикнул Ловец, когда я вошел. – Южнее эта битва произошла! Там до сих пор находят обломки мечей и эти странные облачения духовенства. Понимаешь? Облачения. Откуда бы им взяться?

– А я тебе говорю, у Кровавого брода они встретились! Княжьи рати сперва сдерживали противника, потому как в меньшинстве были. А на третий день острожские егеря севернее реку перешли. Вот тогда духовенство отступило, чтобы не быть окруженным. Но к тому времени на помощь князьям подошла лужская конница, а с юго-запада надвинулись вилецкие полки. Там, где ты показываешь, истребляли остатки армии духовенства.

– Кровавый брод назывался так задолго до богоборцев!

– Конечно, потому что по реке проходила граница между Острожским и Вилецким княжествами. И крови там довольно пролилось, у этого брода.

– О чем спорят? – спросил я у Книжника, который только и заметил мое появление.

– Да по поводу первой битвы в этих самых войнах за веру, – отмахнулся он.

– И кто прав?

– Наверняка не знаю. Но чувствую, что Егерь. Он сам из тех мест.

– А что это ты себе кота завел?

– Это кошечка, Паучихой кличут.

Я расхохотался. Книжник усмехнулся, но улыбка затерялась в густой бороде.

– Так соскучился по нашей сестре, что кошку в ее честь назвал?

– Нет, Искатель. Пергамента у меня здесь много, а мыши да крысы до него весьма охочи. Кошечка моя этих вредителей вылавливает. Совсем как тайный сыск, в котором, если не врет, раньше служила Паучиха.

– Не врет она. – Егерь оторвался от спора. – Знал я ее раньше.

– И из какого она княжества? – Ловец, казалось, наоборот, готов был спорить с Егерем по любому поводу. – Не припомню, чтобы сталкивался.

– Так на то он и тайный сыск. – Ученик Охотника развел руками. Да и тон его был не резким, скорее, каким-то примирительным.

– Для кого тайный, а для кого – нет. Мы своих возможных противников знали. Понимаешь, знали, нельзя было иначе.

– Мы с ней из Острожского княжества.

– Так вот откуда у тебя эта книга! – воскликнул Зануда.

Но еще громче прозвучал голос Ловца.

– Нет такого княжества! – заявил Ловец.

– Сейчас нет, – печально поправил его Егерь.

Я тяжело вздохнул. Слишком уж много за последние пару дней пришлось мне выслушать историй о прошлом. И вот вновь задели за живое еще одного схимника. С другой стороны, даже Книжник не знал, откуда родом наша Паучиха. Да и все равно, завтра ухожу из Золотого Моста. Что бы ни чуял Ловец, какие бы истории про богоборцев ни сочинил мой Зануда, хватит. Объединить одиночек, которые даже к общему мнению прийти не могут? Нет. Схима превыше всего. Пусть братья скалятся друг на друга, как псы, пусть кузены с Книжником ловят убийц. Дождусь Ведьмы, и мы уйдем.

Странно. Что на меня так повлияло? Беседа с Бродягой или последний разговор с бывшей возлюбленной? А бывшей ли? Вот рассказывал я ученикам, как со временем остывают чувства и желания, а стоило ей прикоснуться к моим губам – и больше нет схимника, который разменял девятый десяток. Откуда-то вынырнул тот пылкий юноша, который… Впрочем, не об этом сейчас. И все же… Вы не представляете себе любовь двух схимников. Об этом я могу поговорить лишь с Императором да Паучихой, со второй парой в нашем выводке.

Такая любовь очень сложна, ведь от партнера невозможно что-то скрыть. Полное доверие, по-другому никак. О секретах и речи нет, это сразу чувствуется. Да, у меня были женщины после нее… Нет, после нее у меня были бледные призраки той, единственной женщины. У меня не хватает слов, чтобы описать это единение… душ… да, именно душ, это слово как нельзя кстати. А вы можете себе представить единение тел тех, кто знает все о человеческом теле? Простые люди не имеют даже отголоска надежды испытать подобное, когда от наслаждения перестаешь понимать, жив ты или уже мертв.

Механик когда-то сказал со своим обычным сарказмом, что тело – механизм, и если ты знаешь, как заставить этот механизм испытывать удовольствие, зачем тебе еще кто-то? Мне не понять его, потому что я всегда брезговал подобными способами, а ему – не понять меня, потому что в третьем поколении схимников было лишь две женщины. Одна из них досталась мне, а другая Императору.

Тогда я верил, что она вернется ко мне. Ведь в тот день я смотрел в ее глаза, чувствовал, как за прочной броней сестры и советницы повелителя венедов прячется женщина, которая истосковалась по мне. Схимникам иногда тоже надо побыть простыми людьми…

Бешеная притащила с поварни самовар. Малышка отыскала уйму разнообразных кружек. Правда, их пришлось довольно долго отмывать со щелоком. Книжник запустил свой дом. Но вскоре карта и книга оказались на полу, а на столе водрузили принесенный самовар, тарелки со свежим липовым медом и крупными желтоватыми кусками, похожими на кристаллы, – заморским лакомством, называемым «сахар».

– Под чай беседа легче идет, – пояснил Егерь.

– Согласен, – кивнул Ловец, отправляя за щеку кусок сахару и запив его большим глотком чая.

– Ты лучше мед ешь, – посоветовал Книжник. – Для здоровья полезней. А эта заморская придумка – ерунда.

– А по мне, и то, и другое вкус чая перебивает, – заметил я.

– Ладно, так что там с этим легендарным Острожским княжеством? Даже я про него не слышал…

– Слишком рьяно истребляли все сведения, – тяжело вздохнул Егерь. – Первый Император покорил его почти в самом начале. От правящего рода мало что осталось. Как и от войска. Когда Империя распалась, часть нашей знати решила возродить княжество. Да только вильцы – под боком. Открытое восстание задушили бы сразу. Вот делом и занялись остатки тайного сыска. Им удалось склонить на свою сторону верхушку острожских егерей.

– Не слышал про таких, – вставил Ловец между двумя глотками чая. – Город Острог знаю, но он же всегда был частью Вилецкого княжества.

– Не всегда. Один пацаненок остался из правящего рода. Не сказать, что такой уж хороший князь. Да вообще не князь, но свой. В общем, мы пытались действовать изнутри. Где подкуп, где шантаж, а где и тихое убийство. Полк наш уже давно соединили с вилецкими егерями. Традиции-то общие, как и приемы. А сейчас – так вообще большинство ратников этого полка набраны в бывших острожских землях.

– Барчук? – Я перевел удивленный взгляд на своего ученика.

– Все так, – хмуро подтвердил он. – Я же рассказывал, кто моя мать и из какой местности моих людей набирали.

– Да, но ты не называл княжества.

– А зачем? Нет больше Острожского княжества. Деда моего, того самого пацаненка, о котором Егерь говорил, убили. Мать тоже погибла, сам знаешь как. Об Острожском княжестве вообще не принято говорить.

– Оно и понятно, – понуро промолвил Егерь. – Ничего у нас не вышло. Отца вашей Паучихи убили. И даже мы не знаем, кто это сделал. Она попыталась возглавить все, но продержалась недолго. Теперь я понимаю, что за ней пришел Экспериментатор.

– А ты воеводой егерей был? – спросил Ловец.

– Куда мне? Старшим всего лишь. Вильцы прознали о заговоре. Князь тогдашний принял решение казнить всю верхушку полка. Всех, даже старших. Я просто знал больше других, потому что какое-то время подчинялся напрямую Паучихе. Вот и сумел вовремя бежать. А Острожское княжество так и не возродилось. Книга эта от воеводы нашего осталась, – кивнул он на фолиант, лежащий на полу поверх карты.

– Что за книга? – спросил я.

– Любопытный экземпляр, – задумчиво проговорил Книжник. – Острожская летопись времен богоборческой войны. Конечно, то, что в ней написано, никакими другими летописями не подтверждается…

– Конечно, не подтверждается! – воскликнул Ловец. – Остальное было истреблено или переписано богоборцами. Только не уверен я, что летопись столько лет удавалось сберечь от их вездесущего внимания. Ох, не верю. Понимаешь?

– Откуда же тогда она? – резко вскинулся Егерь.

– Да твой же воевода бывший мог ее написать. Не сам, конечно. Заказал каким-нибудь умным людям. Понимаешь? Вас, вилецких, или острожских, егерей от тайного сыска и отличить-то трудно. Нет, тебе я верю. А книге нет. Понимаешь? Ведь твой воевода наверняка знавал людишек, которые что угодно подделать могут. На то и тайный сыск.

– Разобраться надо, – пробасил Книжник, огладив бороду.

– Да чего разбираться? Острожский патриарх – глава всего духовенства. Решающая битва с ним – на землях Острожского княжества. Написали это, дабы боевой дух егерей поднять – мол, видите, какое великое наше княжество было!

– А если по-другому? – тихо проговорил Зануда. – Если из-за этой книги княжество и уничтожили?

– Опять богоборцы? – с сомнением в голосе спросил Егерь. – Из-за одной книги? Не стоит без надобности творить лишних сущностей. Мы и так вильцам поперек горла стояли.

– В его словах может быть доля правды. – Ловец принял сторону Зануды. – Для богоборцев книги важнее людей. Я уже говорил Искателю, что мне доводилось спасать тех, на кого они охотились.

– Мне тоже стало интересно, как ты умудрялся это делать и не терять заказчиков, – кивнул я.

– Надо было спросить. Я бы пояснил. Да, пояснил бы. Ты, Искатель, не задумывался, откуда люди вообще могут узнать о вещах, сама память о которых вытравлена из умов и из большинства преданий?

– Я вообще до сегодняшнего дня о богоборцах не задумывался.

– Книги, – наставительно произнес он, усмехаясь. – Некоторые представители духовенства, видимо, поняли, что война, которую развязали против них, не простая. Что цель богоборцев – не победа, а полное истребление. Они пытались прятать свои книги, переписывать, передавать верным людям. Мне так кажется. Вы, венеды, слишком уж превозносите эти значки на пергаменте. А в наши времена человек может набраться запрещенных слов, только найдя старую книгу. Но ведь большая часть не знает, что эти слова могут навлечь смерть. Рано или поздно старые рукописи попадали к тем, кто любит и умеет читать. Понимаешь? А всевозможные переписчики и библиотекари – народ любопытный, но абсолютно оторванный от жизни и неспособный постоять за себя.

– Так уж и неспособный? – заворчал Книжник.

– Ты – лишь досадное исключение, – отмахнулся Ловец. – А большинство беззащитны, как только что вылупившиеся птенцы. Да, как птенцы. Но и убить их в открытую нельзя. Понимаешь? Богоборцы хранят свое существование в тайне. Они, как мне кажется, лишь сеть соглядатаев. Когда обнаруживают жертву, дается приказ посредникам, причем сами посредники не знают, от кого он пришел. Но чтобы сделать все тихо и чисто, нужен мастер.

– Такой, как ты? – спросил Егерь.

– Ты тоже сгодился бы.

– Но к чему это? – Книжник недоуменно нахмурился. – Тайны всякие…

– А ты посмотри, после падения первой Империи у каждого князя появился свой тайный сыск. Простые убийства рано или поздно привлекли бы внимание. Князья начали бы интересоваться, кто устраняет грамотеев. А там и до причины добрались бы. И как знать, не взбредет ли кому в голову, что вера в высшие существа гораздо лучше держит подданных в узде, чем все рати княжества. Убрать даже простого боярина – это уже задачка сложнее. Да, в десятки раз сложнее. И внимания привлечет это больше. Снежный ком получается, понимаете?

– Понимаем, понимаем. Выкладывай, к чему ведешь.

– А чего тут уже выкладывать? Я делал так, чтобы человек исчез. Не умер, а пропал из поля зрения богоборцев. Объяснял, что нельзя делать, что говорить. А запрещенную книгу приносил нанимателю как подтверждение того, что жертва мертва. Почему-то богоборцы и их посредники уверены, что такие книги – самое дорогое, что есть у грамотея. Так и получалось: и человек спасен, и наниматель доволен, и я при деньгах.

– Странно, – пробормотал Барчук. – А знаешь, дядя Ловец, после такого задания я бы и тебя попытался убить на месте богоборцев. Вдруг и ты заглянул в книгу?

Я заметил уважительный взгляд, который Егерь бросил на моего ученика. Если подумать, то присягал он, кстати, острожскому князю, последний наследник которого – мой ученик. Стало интересно: пожелай я противостоять Империи, опираясь на наследственные права моих учеников, – пошел бы за мной ученик Охотника?

– Я же читать не умею, – рассмеялся Ловец. – Про то все знают. Да и не задерживался долго на одном месте.

– В голове не укладывается, – вдруг произнес Зануда. – Княжество из-за книги…

– Ты же сам это предположил, – заметил Книжник. – Книга – это идея, а идея иногда сильнее любых армий.

– А ты думал, как погиб твой отец? – Ученик Дервиша произнес это еле слышно. По всему видно, вырвалось само. Но Зануда услышал.

– Что ты знаешь?! – воскликнул он.

– У него были запрещенные книги, и не одна. – Схимник не стал отпираться. – Сперва кто-то подстроил так, чтобы его сослали в Тихую Замуть. А дальше и делать ничего не надо. В этом городишке…

– Это было восстание! Бунт! Отца убили случайно!

– А убийц, вместо того чтобы вздернуть в назидание прочим, вскоре выпустили на свободу. Да, выпустили. Только мне это кажется странным? Ты сейчас жив лишь потому, что никто не мог предположить, что в том возрасте отец уже научил тебя читать. Хочешь узнать, кто все подстроил? Найди того, кому достался ваш дом, и главное – книги.

– Найти, – процедил сквозь зубы Зануда. Его ладонь сжала рукоять ножа так, что побелели костяшки пальцев. – Богоборцы.

– Брат, успокойся. – Барчук сунулся было к нему и отпрянул, натолкнувшись на взгляд, полный ярости.

Зануда резко развернулся и вышел из комнаты.

– Учитель! – воскликнула Бешеная. – Останови его.

– Как? – Я развел руками. – Ему сейчас не я нужен. Он слишком сильно любил своего отца. Рана никак не затянется. Я думал, все кончилось, когда он прирезал тех троих.

Дочь воеводы вскочила и бросилась вслед за ушедшим.

– Зря я, наверно, это сказал. Прости, Искатель. – Ловец потупился.

– Нет, все правильно, – печально ответил я. – Ему надо научиться жить с этим. Найти наконец покой. Бешеная уже один раз помогла ему. Иногда нужна не мудрость, а простое человеческое участие. Егерь, чего там в твоей книге такого, из-за чего могли уничтожить целое княжество и даже воспоминания о нем?

Не скажу, что в тот момент меня интересовало именно это. Хотелось последовать за Бешеной, найти своего ученика. Слишком внезапно настал переломный момент. Жизнь вытолкнула Зануду на распутье. И только он мог решить сейчас, посвятить себя мести, охоте за неуловимыми богоборцами – или продолжить путь схимы. Сам, без меня.

– Старая книга, – ответил Егерь. – Я ее особо не читал. Просматривал. Странно, только писал ее священник, сочувствующий богоборцам. Вначале он описывает все пороки духовенства: ложь, лицемерие, стремление к роскоши. На словах они вроде бы проповедовали любовь, всепрощение, скромность в желаниях. А на деле копили богатства, драли с тех, кто верил им, по три шкуры, развязывали войны с теми, кто поклонялся другим богам. А уж потом идет описание самой войны. Только летоисчисление непонятное. До первой Империи оно ведь в каждом княжестве свое было. Так что узнать, когда точно это все происходило, я так и не смог.

– Выводок Охотника, – задумчиво промолвил я. – А кто еще знает об этой книге?

– Никто. Я ее хранил как память о прошлом. Понимал, что она опасна, потому никому не показывал. Просто сейчас разгорелся спор из-за богоборцев, вот я и решил, что книга может пролить свет…

– Бродяга! – воскликнул я.

– Что? – не понял Егерь.

– Мы должны показать эту книгу твоему брату! Возможно, это то, чего ему не хватало.

– Для чего?

– Долго объяснять, – отмахнулся я. – Пусть он сам расскажет.

– И где мы его найдем?

– На чердаке, – усмехнулся я.

Он лежал ничком, и со стороны казалось, спал. Вот только огромная бурая лужа под ним и запах крови, бьющий в нос, говорили, что это не так. Мухи уже успели слететься и сейчас кружились над телом. В руке Бродяга продолжал сжимать саблю, и на лезвии я заметил неширокую кровавую полосу. Ученик Охотника задел своего убийцу.

– Как же так? – потерянно пробормотал Егерь.

– Похоже, на галере, которая отходит завтра, освободилось место.

Не зря, выходит, самый загадочный схимник из нашего поколения точил оружие. Даже Малышка не услышала звуков боя. Больше никогда Бродяга не вернется в степь. И Ловцу не с кем соперничать за влияние. Странные чувства я испытывал. Горя не было – я ведь не знал Бродягу достаточно хорошо, чтобы его уход стал настоящей потерей. Была досада. Кем бы ни оказался убийца, наглости ему не занимать. Все ведь происходило у нас под носом.

Я подошел к телу и перевернул его на спину. Сзади услышал испуганный вскрик Малышки. Барчук еле слышно выругался. Не знаю, может быть, существуют страны, где все по-другому, а у нас к смерти привыкают с детства. Все мы росли во времена войны княжеств. Труп с перерезанным горлом – обычная вещь. Но над Бродягой поработали основательнее. Кроме уже знакомого мне по описаниям следа от сабельного удара на шее брюхо его оказалось вспорото от паха до солнечного сплетения. Внутренности вырваны. Теперь я легко заметил их в одной из куч строительного мусора. Конечно, даже схимник мог прожить в таком состоянии не так уж долго.

– Труп свежий, – произнес Ловец. – Убийца ушел совсем недавно.

– Чума на вас! Чего вы все столпились?! – вдруг закричал Егерь. – Все следы затоптали!

Оцепенение, которое охватило последнего ученика Охотника, спало. Он почувствовал себя в знакомой стихии и преобразился. Отогнал нас подальше и начал изучать следы в пыли, которых осталось не так уж и много. Барчук, Малышка и Книжник ушли, мы же с Ловцом предпочли остаться и наблюдать за работой следопыта с безопасного расстояния.

– Убийца пришел тем же путем, что и Бродяга, – тихо шепнул степняк.

– Или убийцы, – задумчиво промолвил я.

– Убийца! – рявкнул Егерь. – Бой шел один на один.

Он подобрал саблю, лизнул кровь на лезвии и бросил оружие мне. Я отстранился. Странно, вроде бы просто брать оружие нам не запрещено, а все же не хочется делать этого. Ловец с кривой усмешкой поймал саблю, попробовал кровь и протянул оружие мне.

– Все верно. – В моем мозгу нужный ответ возник, едва язык коснулся окровавленной стали. – То, о чем рассказывал Бродяга. Нет частиц, которые отвечают за омоложение.

– Это ни о чем не говорит, – возразил Ловец. – Здесь мог быть схимник со своим учеником. Ученик получил саблей, что неудивительно, а схимник каким-то образом скрыл свои следы. Потому Егерь и уверен, что убийца был один. Понимаешь?

– Не знаю я, как бы он мог следы скрыть, – проворчал наш следопыт.

– И я не знаю, но теперь жду чего угодно. Страшная смерть, врагу такой не пожелаю. Может, и я осмотрю здесь все? Ты закончил уже?

– Закончил. – Егерь присел прямо в пыль и уронил голову на колени, сжавшись в комок. – Ловец прав, могло быть и двое. Следы затоптаны. Осмотри мы все сразу… Там, кстати, каракули какие-то.

– Это не каракули, – тяжело вздохнул Ловец. – Тайнопись.

– Жаль, ты читать не умеешь, но ничего, Атаман обучил меня чубовской тайнописи. – Я подошел к нему. На пыльном полу кровью были нарисованы какие-то знаки. Я такие встречал в первый раз.

– При чем здесь чтение, – недовольно проворчал степняк. – В таких семьях, как моя, существовала система знаков для передачи разведанной информации. Это – не письменность.

– И что тут зашифровано? – заинтересовался Егерь.

– Три знака. Давно я не встречал тайнописи. Хоть Охотник, судя по тому как он обошелся с Псеглавцем, вполне мог быть лазутчиком в прежней жизни. Да, мог. И Бродягу, как своего преемника, мог тайнописи обучить.

– Что за знаки?! – вспылил Егерь.

– Первый – смерть. – Ловец присел на корточки, рассматривая написанное. – Дальше, наверно, силы начали оставлять твоего брата. Неразборчиво. Следующий знак можно понять и как «хан», и как «старейшина». А последний… кажется, им мы обозначали чубов.

– Атаман! – прорычал ученик Охотника.

– Стой. – Я встал между ним и выходом. – Куда ты собрался?

– Уйди, Искатель! Уйди!

– Егерь, Ловец ведь сказал, знаки нечеткие, а он давно не пользовался тайнописью, мог что-то не так понять.

– Что там понимать?! Они вчера поссорились с Атаманом. Твой брат пришел и убил моего, это же ясно!

– Ни хрена не ясно! Стой, схимник, я сказал! Это совсем не похоже на Атамана. Он не стал бы убивать втихую. Скорее, на поединок бы вызвал!

– Кого? Нищеброда? Он презирал Бродягу! Явился со своими учениками и прикончил! Уйди, Искатель! – Он бросил руку на рукоять меча.

– Давай, руби. Сопротивляться не буду. – Я посмотрел прямо в глаза Егерю, и тот как-то сразу потух, потупился.

– Я не убийца.

– Вот и не спеши им стать. Подумай. Неужели ты один надеешься справиться с тем, кого не остановил твой брат?

– А кто мне поможет? Я один и остался.

– Мы поможем, – тихо ответил Ловец. – Правда, Искатель?

– Да, – согласился я. – Это уже переходит все границы. Сейчас мы все успокоимся.

– Как успокоиться?! За два дня я лишился двух братьев! Искатель, ты сам знаешь, Атаман – единственный воин из вас! Если кто и способен убить схимника, так это – он!

– Уймись. Надо во всем разобраться. Если Атаман виновен, он будет наказан.

Я опустил взгляд. Все та же лужа крови, брошенная сабля, оселок, сиротливо лежащий поодаль. Странное чувство пустоты. Непонятное волнение. Отголоски первых громовых раскатов. На Золотой Мост неумолимо надвигалась гроза. Я был почти уверен, что запала возмущенных горожан не хватит на эту ночь. Наверняка большинство уже разбежалось, спеша укрыться от непогоды. Почему-то вспомнились вилецкие егеря, державшие оцепление вокруг Лихова. Они ходили на волосок от смерти, не боясь любой погоды. Или анты. Они точно не дали бы какому-то дождю загнать себя в укрытие. А еще подумалось, что даже лучшие из мушкетов, которыми вооружены защитники Золотого Моста, сейчас вполне могут отказать, если порох отсыреет. Город торгашей. Их оружие такое же привередливое, как они сами. Честный антский меч не в пример симпатичнее, насколько вообще может быть симпатичной вещь, созданная, чтобы нести смерть.

– Надо его похоронить, – пробормотал Ловец.

– Успеется, – резко ответил Егерь. – Сперва разберемся с его убийцей.

Спустившись вниз, я подозвал к себе Малышку. Была она бледной, но держала себя в руках. Наверно, ей сейчас приходилось хуже всех. Кто знает, какие силы собрала она в кулак вчера, сидя в пороховом погребе с горящим факелом. Еще не успела отойти от пережитого. А тут смерть схимника, да еще и столь ужасная, что даже мне сделалось не по себе.

– Ты видела вчера Императора и его свиту? – спросил я и на всякий случай уточнил: – Две девушки.

Она молча кивнула и судорожно сглотнула. Я вкратце рассказал, как найти посольскую избу. Она все кивала, так и не произнеся ни слова. А может, это к лучшему? Паучиха та же словам моим может и не поверить, но, глядя на девушку, поймет, что видела она что-то жуткое.

– Найдешь кого-нибудь из троих. Скажешь, я послал, опишешь все, что видела. Передай им, что мы собираемся побеседовать с Атаманом. Пусть подходят.

Она в последний раз кивнула и вышла. Я поискал взглядом Книжника и не нашел. Куда же делся мой неугомонный брат? Сложно было даже представить, что взбрело ему в голову и что он собирается делать.

– Лучше бы меня отправил, – заметил Барчук. – Я быстрее найду этого самого Императора.

– Может быть. – Я не стал спорить. Вот только не знаю, чем нас встретит Атаман, если я ошибаюсь и за смертью Бродяги действительно стоит он. А тебя чубы уважают.

– И боятся?

– Не знаю, способно ли их что-то напугать, – с сомнением ответил я. – А вот уважать себя ты их заставил.

Он был стар, этот чуб. Усы и клок волос на голове – совсем седые. Глаза выцвели, кости ныли на непогоду. А по шрамам на теле можно было изучать полувековой боевой путь его куреня. Но руки еще крепко держали оружие, а зрению его завидовали даже молодые. Так, по крайней мере, мне рассказали. И может быть, не столь ловок уже был старик в сабельной рубке, как в годы молодости, но пулю из пистоля всегда укладывал точно в цель. Наверно, потому и вошел он в отборный отряд, сопровождавший кошевого атамана в Золотой Мост. Скорее всего, это был его последний поход, после чего осел бы седоусый ветеран на каком-нибудь хуторе или сменил саблю на бандуру и пел старые думы по вечерам, у лагерных костров, иногда порываясь тряхнуть стариной и взять в руки хотя бы рушныцю. Молодые соратники мягко отговаривали бы его – мол, стрелков у нас и так хватает. А хорошего музыканта где посреди степи найдешь?

А может, и не так все было бы на самом деле. Может, не успокоился бы старый опытный вояка, пока однажды не встретил врага сильнее себя. Одно точно – истории о жизни чубовской рассказывать он любил и умел. Дом, который облюбовал Атаман, принадлежал златомостской семье: отец, мать, сынишка лет десяти да две дочки. Жили они на первом этаже, отдав второй и третий постояльцам. Жена хозяйничала на кухне, кормя всю шумную ватагу, муж ухаживал за лошадьми. А больше ничего гостям и не надобно. Были они в походе, а значит, по суровому сечевому закону за пьянство полагалась смерть. Так что особых хлопот хозяевам чубы не доставляли.

Не могли горожане понять только одного: зачем в прихожей, как называлась деревянная пристройка, каждую ночь бодрствовал кто-то из постояльцев, без брони, зато при полном оружии. Чаще всего это был страдающий бессонницей старый чуб. Сынишка их любил, когда все уснут, прокрасться мимо родительской спальни в прихожую. Дед не гнал его. Возможно, на каком-то хуторе у него подрастали такие же внуки. И мальчишка часто до утра слушал истории и байки, с каждым разом все лучше понимая чубовское наречие и грезя геройскими подвигами наяву, играл пистолем, которого старик предусмотрительно не заряжал. Ну а чуб, что ж, в компании всегда легче скоротать ночь – ведь пить нельзя, потому что, во-первых, он в походе, а во-вторых, на посту.

И в эту ночь мальчишка очень удивился, когда «дедушка чуб», как он называл того, кого уже считал своим лучшим другом, замолчал на полуслове, а потом вдруг отобрал у него оружие, достал из-под стола бочонок с порохом и мешочек с пулями, после чего начал заряжать пистоль.

– Дедушка чуб, дай еще поиграть, – жалобно попросил он.

– Ось що, онучэ, – старик не смотрел на мальца. Его взор был обращен на что-то за окном. – Нумо йды до батькив, розбуды йих, та пэрэкажы, що нэхай кращэ на стайни сховаются.

– Дедушка, а что случилось? – не отставал неугомонный пацан.

– Можэ, ничого, а можэ, щось щэ трапытся. Йды, хлопчэ. Тилькы спочатку ходы на другый повэрх, мойих хлопцив розбуды.

Чуб заряжал пистоль не глядя. Привычные к этому занятию руки все делали сами. А взгляд его был устремлен сквозь маленькое окошко, на улицу. Мальчонка посмотрел туда же. Ничего. Хотя нет, промелькнул какой-то силуэт.

– Швыдшэ! – прикрикнул чуб, и пацаненок юркнул за дверь и бросился по скрипучей лестнице на второй этаж.

Старик забил шомполом пыж, заткнул бочонок пробкой, взял со стола потухшую люльку, раскурил от свечи. Нимало не смущаясь близостью огня, подсыпал пороха на полку и взвел курок. Мальчишка чуть ли не кубарем скатился по лестнице.

– Дедушка чуб, они меня не слушают, послали знаешь куда.

– Знаю, хлопчэ, – ответил тот, и черты его лица затвердели. – Бижы до батькив.

Ребенок замер, не спеша исполнять приказ, и чуб, схватив его за плечо, грубо вытолкал за дверь. В глазах мальчика отразилось непонимание и обида. Но старику было не до церемоний. Выталкивая своего маленького друга, он услышал один за другим два удара в дверь. Он был стар, этот чуб. Он многое видел и слышал за свою жизнь. Знал он и то, как вилецкие егеря выламывают двери. Засов был железным, и два топора ударили разом, выбивая его крепления. Тяжелая полоса не удержалась в скобе и с глухим звуком упала на пол. Дверь распахнулась.

Два воина в чешуйчатых доспехах и островерхих венедских шлемах ворвались в прихожую, за их спинами маячило еще несколько человек. А сколько их собралось там всего, и не разглядеть. Венеды вдруг остановились. Путь им преграждал одинокий седой чуб. В правой руке он сжимал пистоль, и черный зрачок дула, казалось, смотрит каждому из двух первых смельчаков аккурат между глаз. Ногой он подтолкнул им навстречу небольшой бочонок. Левой рукой вынул изо рта трубку, выпустил облако дыма и произнес:

– На добранич, вильци.

Пистоль опустился и оглушительно грохнул. Прогремел первый раскат грома, а следом рванул бочонок. Небольшой бочонок, набитый под завязку лучшим порохом с разрыв-травой. Добротная бревенчатая прихожая разлетелась в щепки. Обрушилась часть прилегающей к ней каменной стены. Имперцев разбросало, словно игрушечных солдатиков, попавших под горячую руку капризного ребенка. Те, кто оказался ближе всех к дому, уже не встали. Остальным повезло больше. Некоторые поднимались, тряся головами, пытаясь избавиться от шума в ушах. Другие оставались лежать, не понимая, живы они или мертвы. Умирая, старик все же поднял тревогу и задержал врага, дав соратникам время проснуться и приготовиться к бою. Да только и штурмующие знали, с кем связываются. И в окрестных переулках скрывалась далеко не одна сотня отборных воинов.

– Вперед! – прозвучала команда, и к дому бросились свежие бойцы.

Тяжелая вилецкая пехота умела многое, в том числе и грамотно штурмовать дома. Каменные стены выстояли, а вот дверь перестала существовать. Только проход был завален остатками пристройки. Ратники набросились на эту преграду, словно муравьи. Пороховой дым не успел до конца рассеяться. Первые капли дождя зашлепали по улице, вымощенной камнем, а имперцы уже расчистили себе проход и ринулись внутрь.

Лестница пострадала незначительно. Как-никак основной удар приняла на себя дверь и стена. Десяток имперцев двинулся обыскивать первый этаж. Остальные устремились наверх. Конечно, наблюдатели давно выяснили, где разместились чубы, но ратники Императора были слишком опытны, чтобы допустить хоть малую возможность, что кто-то из них случайно мог оказаться внизу и в решающий момент ударить в тыл атакующим. Опасения их оказались напрасными. Сечевики поджидали их на втором этаже, все восемнадцать.

В этом доме общий зал располагался наверху. А уж из него можно было попасть в отдельные комнаты. Имперскую тяжелую пехоту встретила пустота, тишина и перевернутые столы. Первые ратники, взбежавшие по лестнице, остановились, сомкнули щиты, ожидая, пока поднимутся остальные. Никто не собирался соваться в комнаты чубов малыми силами. Имперцы действовали довольно быстро и потому вполне могли рассчитывать застать врага врасплох. В конце концов, они были всего лишь тяжелой пехотой, силой, которая способна сломать хребет любому войску в чистом поле, да и при штурме городов. Только сообразительности егерей им не хватало. А потому громкий крик «Вогонь!» стал для них полной неожиданностью.

Спросонья чубы успели только впрыгнуть в свои широченные шаровары. Единицам хватило времени натянуть сапоги, остальные шли в бой босыми и полуголыми, но оружие у каждого было под рукой: сабли наточены, пистоли заряжены. Чубатые воители появились перед имперцами словно из-под земли, вынырнув из-за перевернутых столов. Первый залп уполовинил авангард, второй поставил крест на надеждах имперцев решить все быстро и малой кровью.

– Риж, рубы!

– Сич!

– Смэрть загарбныкам!

Боевые кличи чубов слились в один жуткий вопль. Наверно, это было действительно страшно – полуголые люди, бросающиеся с саблями наголо на закованных в сталь отборных ратников Империи. Лязг клинков наполнил просторную комнату. Возможно, останься имперцев больше, они смогли бы, сомкнув тяжелые каплевидные щиты, остановить эту дикую лаву, сейчас же каждый дрался сам за себя. А в такой рубке строевой пехоте надеяться не на что. Жалкие крохи первого отряда отбросили на лестницу. Большинство отступить не смогло – погибло под безжалостными саблями.

Чубы не собирались отпускать выживших, пятеро смельчаков бросились преследовать их. И в этот момент сказали свое слово егеря. Они не стали входить в дом, разумно рассудив, что рубку с отчаянными южанами лучше предоставить простой пехоте. Но навстречу преследователям хлестнул дружный залп из самострелов. Промахнуться с такого расстояния невозможно. Кольчуги вполне могли бы остановить болты, но полуголые чубы стали лакомой мишенью. Преследователи скатились вниз уже бездыханными. Еще двое сечевиков, попытавшихся прорваться в ближний бой, рассчитывая на то, что оружие егерей разряжено, были забросаны метательными копьями-сулицами. На этом контратака захлебнулась.

В то же время часть стрелков заняла крыши домов на противоположной стороне улицы. На втором этаже царил полумрак, разгоняемый светом лишь нескольких факелов, которые принесли с собой погибшие имперцы. Егерям этого хватило. Болты ударили, кроша оконное стекло, накрывая замеченные силуэты. Потеряв еще нескольких товарищей, чубы залегли, перезаряжая пистоли. Егеря продолжали постреливать, не давая им поднять голов. У дверного проема на первом этаже скапливался новый ударный отряд. На сей раз возглавили его ученики Императора.

Взрыва, слившегося с первым раскатом грома, мы различить не смогли. Зато выстрелы услышали. Они разорвали тишину ночи, как гнилую дерюгу. Мы прибавили шагу. Благо уже почти пришли. Когда вышли на широкую улицу, сейчас заполненную имперцами, чубы огрызнулись залпом из окон. Тела егерей посыпались с крыш горохом. А вдобавок из окна вылетели две гранаты, оставляя за собой дымный след от фитилей. Взрывы, крики раненых, новые выстрелы. Казалось, в Золотой Мост пришла настоящая война, а не имперцы пытаются выкурить горстку чубов.

– Что они затеяли?! – удивленно воскликнул Егерь.

– Если Атаман переживет эту ночь, не завидую я Империи.

Голос мой звучал тускло и безжизненно. Вчера и сегодня, разговаривая с братьями и сестрами, я пустил в ход весь отмеренный мне дар убеждения, чтобы не дать им развязать войну. Но все оказалось зря. Меня охватило какое-то странное безразличие. Пусть делают что хотят. Пусть хоть поубивают друг друга, коль уж это – их самое заветное желание. Я не знал, что еще могу сделать. Разве что бессильно наблюдать, как схима идет войной на схиму, вот уже в который раз. Только теперь все гораздо серьезнее, потому что в доме засел Атаман, а среди штурмующих я разглядел знакомую фигуру Императора.

– Надо помочь им! – закричал Барчук.

– Кому – им? – Я резко развернулся к нему. – Ты что, не понимаешь, по обе стороны – мои братья! Как я выберу между ними? Монетку подброшу?

– Там мои люди!

– Нет, сынок. Твоих людей там больше нет. Там люди Императора, а ты уже давно не воевода вилецких егерей.

– Это не так. Я сражался с ними бок о бок!

– И что ты сделаешь? Пойдешь и поможешь им прикончить горстку смельчаков, которые виновны только в том, что на них напали посреди ночи, не дав толком продрать глаза? Иди, я тебя не держу. Ты волен уйти от меня в любой момент.

– Я не это хотел сказать, учитель, – смутился он.

– А если все же передумаешь, – я сделал вид, что не услышал его слов, – пойди найди Малышку. Смысл в ее задании отпал, а город, боюсь, этой ночью станет весьма опасным. И лучше бы ей не ходить одной.

Он собрался что-то ответить, но улица содрогнулась от нового взрыва. Похоже, чубы собирались в Золотой Мост как на войну. По крайней мере, их запас гранат впечатлял. На сей раз они взорвали лестницу. Из окон вновь хлестнул свинцовый дождь, но еще три гранаты, упавшие на мостовую, не взорвались. Погода стала союзником Императору в лице обрушившегося с небес ливня. Он затушил фитили.

– Устаревшие гранаты, – с сожалением произнес Ловец. – Ой, устаревшие. Я слышал, в новых фитили простой водой не затушишь.

Меж тем егеря развили бурную деятельность. Со всего первого этажа сносилось все, что могло послужить заменой взорванной лестнице: бочонки, сундуки, даже несколько снятых с петель дверей и один шкаф. Арбалетчики иногда постреливали в дверной проем наверху, чтобы не дать оставшимся в живых чубам даже высунуться. Те, кто остался на крышах, притихли, не желая подставляться под меткие ружья южан. Я не знал, сколько людей Атамана осталось в здании. Не так уж много, вряд ли больше пяти. Но и имперцы понесли потери. Песья хоругвь лишилась львиной доли бойцов. Егерей оставалось с два десятка. Правда, последний свой козырь – учеников – Император пока еще на стол не выбросил. А еще – я не понимал, почему все еще бездействует Атаман. Его появление могло бы окончательно сломить боевой дух атакующих.

– Чего мы ждем? – спросил Егерь.

– Пока они прекратят заниматься дурью и начнут вести себя как схимники, – огрызнулся я.

– Может, нам стоит встать между ними? – неуверенно предположил Ловец. – Это может остановить их. Понимаешь?

– Сомневаюсь. Чубы будут рубиться до последнего. Влезем – недолго и пулю в спину получить. Признаться, опасаюсь я их длинноствольных ружей.

– И все же это – шанс прекратить глупую бойню, – поддержал Ловца Егерь.

Узнать, есть такой шанс или нет, нам не дали. Кто бы мог подумать, но чубы пошли в контратаку, не дожидаясь, пока имперцы закончат возводить импровизированный помост и задавят их числом. Один из них появился в дверном проеме, по пояс обнаженный, с двумя пистолями в руках. Сверкнула молния, и в ее свете мне померещился лик Атамана. Егеря замешкались, но потом дружно спустили тетивы арбалетов. Чуб даже не прыгнул, а словно бы резко бросил свое тело вперед и вверх, пропуская залп под собой. Вильцы не растерялись, хоть было от чего. Двигался их противник очень быстро. Арбалеты отлетели в стороны, в руках у бывших подчиненных моего Барчука возникли копья-сулицы. Чуб завертелся в воздухе, уворачиваясь от них. Грянули два выстрела.

– Сич! – закричал он. И крик слился с лязгом выхватываемых сабель.

Нет, обычные люди так не двигаются. Этот ученик моего брата напоминал рыбу в воде, только отталкивался он, казалось, от воздуха. Тела двух егерей не успели упасть на мостовую, а один из учеников Императора уже ринулся вперед, выхватив меч и прикрывшись тяжелым каплевидным щитом. Чуб рухнул на него. Имперец успел отразить сабли, но от силы удара рухнул на колени. Ученик Атамана и не собирался бить на поражение. Он использовал щитоносца для того, чтобы оттолкнуться и уйти в новый прыжок, окончившийся в самом большом скоплении егерей.

На сей раз кровь брызнула во все стороны. Сабли, казалось, зажили собственной жизнью. Чуб приземлился на колено, но вместе с ним упало семь трупов.

– Сич! – вновь огласил он ночную улицу криком.

– Сич!

Ответ донесся сверху. Еще двое чубов, каждый с парой обнаженных сабель, вынырнули из дверного проема и обрушились на остатки егерей. Пусть не столь хороши, как первый, но и они прикоснулись к схиме. Новый взблеск молнии. Один стрелок из трех, уцелевших на крышах, попробовал пристрелить чуба, бывшего сейчас как на ладони, но вновь грянул выстрел из окна-бойницы. Тело сползло по черепице.

Теперь стало ясно, что посреди улицы идут в самоубийственную атаку последние защитники Атамана. А тот, кто прикрывал их огнем, наверняка не может ходить, иначе рубился бы плечом к плечу с братьями по оружию. Теперь я узнал чуба, первым бросившегося в атаку. Один из близнецов, тот, который так жаждал скрестить оружие с Барчуком. Он ни в чем не уступал брату, а по ярости превосходил во много раз. Ученик Императора только поднимался с колен, когда противник налетел на него, пытаясь вновь бросить на землю. Но имперец успел подготовиться, и, казалось, молот ударил по наковальне. Сабли взвились, плетя сложный узор. Каждый их удар заставлял щит дрожать. Ученик Императора не отступил, выбрал момент, контратаковал. Чуб легко отразил его удары. Но за спиной имперца уже надвигались, сомкнув щиты, бойцы песьей хоругви. А с флангов ударили остальные ученики Императора, связывая боем двух других чубов.

Сабли людей Атамана ковались под силу схимников, массивнее обычных. Они крушили древки копий в щепки, проминали щиты, заставляли мечи пытаться упорхнуть из судорожно сжатых рук. Но видел я – это уже агония. Имперцы уступали сечевикам в самоотверженности ненамного. Теперь тяжелые пехотинцы обступили чубов со всех сторон, давя щитами, лишая возможности маневрировать и тем самым сводя на нет преимущество в ловкости и скорости. А ученики Императора не давали противнику ускользнуть. Разбившись на три тройки, они весьма успешно сдерживали каждого.

Длилось все это не так уж долго. Следующий взблеск молнии осветил тело чуба, пробитое пятью копьями. Двое оставшихся прижались спиной к спине. Каждого покрывало множество мелких порезов. Кровь стекала по телам и оружию, мешаясь с потоками дождевой воды.

– Сдавайтесь! – крикнул Император. – Я не желаю убивать вас или вашего учителя. Бросайте оружие!

Имперцы попятились, давая чубам возможность принять предложение своего господина. А те переглянулись. Близнец кивнул, и четыре сабли, звякнув, упали на мостовую. Он запрокинул голову к небу, подставляя лицо под струи дождя, и вдруг запел глубоким, низким голосом:

– В правий руци шабля стрымыть. Калэная…

– А по шабли ричка бижыть. Крывава, – подхватил второй чуб.

– Над ричкою ворон крячэ. Смутнэсэнько… – голоса сплелись.

С последним словом близнец ринулся вперед, на того самого ученика Императора, который первым заступил ему путь. Прыгнул на плечи, повалил, в руке сверкнул изогнутый нож и вонзился в горло имперца. Люди Императора бросились на непокорных сечевиков. Второй так и не успел схватиться за оружие или уклониться сразу от трех мечей. А вот близнец, прежде чем его подняли на копья, успел высоко подпрыгнуть и метнуть свой нож в Императора.

Мой брат отбил оружие голой ладонью, словно от мухи отмахнулся.

– Зря, – произнес он с досадой в голосе и спешился. – Ученики, за мной, – приказал он. – Остальным – занять оборону. Чубы полгорода взрывами всполошили. Коней держать наготове. Мы с пленником должны уйти в любом случае.

Командовал он резко, отрывисто, и послушники тут же бросились отвязывать от седел свернутые сети, разматывать арканы. Ратники же сдвинулись поближе, прикрывая собой дверной проем, частично разрушенный взрывами, с пятнами гари и крови. Тела оттаскивали в сторону, перевязывали раны тем, кого еще можно было спасти, но основной боевой кулак держался наготове. Многие подобрали арбалеты перебитых егерей. Другие – их сулицы.

– Господин, внутри еще один засел. – Кто-то из послушников попытался мягко отстранить Императора, но тот буквально отбросил наглеца гневным взглядом.

– Думаю, моих слабых сил хватит, чтобы не причинить вреда ему или себе, – отрезал он. – Вы об Атамане думайте. Ежели кто из чубов выжил – перевязать и следить пуще глаза, чтобы не умер!

– Они же враги. – Послушник попытался продолжить спор, но голос его дрожал.

– Они – не враги! – рявкнул Император. – Они – твои двоюродные братья по схиме прежде всего! Советую всем это запомнить! Не убивать сверх необходимого!

Император вошел внутрь, взбежал по сооруженному егерями помосту. Внутри его поджидали. Последний чуб сидел напротив прохода. Ружье в его руке чуть подрагивало. Грянул выстрел. Только схимник начал двигаться раньше, чем слабеющий палец надавил на курок. И ствол, поднятый могучей рукой против воли своего чубатого хозяина, изверг свинцовый шарик в потолок.

– Що ты робыш, дядьку? – прохрипел второй из близнецов.

Его нога, разрубленная Барчуком, все еще не повиновалась, несмотря на лечение Атамана. Но и в стороне от боя он остаться не смог. Чубы сражались до последнего. И сейчас, задавая вопрос, близнец тянулся к ножу. Такой же его брат метнул в Императора. Собрав силы в кулак, он успел выхватить оружие и даже ударить. Император вновь опередил ученика Атамана. Плавно ушел от изогнутого лезвия и успокоил чуба мягким ударом в висок.

– Делаю то, что должен, племянник, – печально ответил Император, хоть сечевик уже не слышал его слов. – За мной! Атаман должен быть наверху!

Я ждал, когда выволокут связанного Атамана. Не сомневался, что Император справится. Людей и сил у него достаточно, чтобы скрутить даже нашего неистового чуба. Тогда придет наш час. Сейчас же идти на прорыв… Нет, нас никто не остановил бы, но слишком уж много фанатиков готовы защищать своего повелителя. И случайно дело может не ограничиться выбитыми зубами и сломанными руками. Человеческая плоть хрупка, особенно когда кулак схимника становится подобным камню, а рука бьет сильнее, чем лягает самый могучий конь.

Жаль, забыл я, что в этом городе есть и другие мои братья. Наивно ожидать, что до Механика не дойдет весть о происходящем. Чубы, дав малыми силами столь яростный отпор, позволили ему собрать своих людей в ударный кулак.

Они выступили из-за пелены дождя на противоположном конце улицы. И лишь когда глаза поняли, что видят, до ушей донесся лязг железа и звон шпор. Серебряных шпор. Сколько их там? Две сотни? А сколько понадобится, чтобы урезонить обнаглевших гостей города? Забрала шлемов подняты. Страусовые перья плюмажей вымокли и свисают, подобно крысиным хвостам. Тяжелые латы не давят на плечи прикоснувшихся к схиме. Это – настоящий шедевр златомостских кузнецов. Пластины подогнаны так, чтобы не стеснять движений, при этом для вражеского клинка не оставлено даже малейшей щели. Сабатоны высекали искры из камней мостовой. Послушники Механика шли, чеканя шаг, и от их поступи, кажется, готовы были обрушиться каменные стены домов. Эти люди, привычные биться как в конном, так и в пешем строю, как поодиночке, так и единым отрядом, не испытывали страха или неуверенности. Песья хоругвь? Элита вилецкой тяжелой пехоты? А какое это имеет значение? У каждого на поясе пара пистолей новейшего образца, тяжелый кавалерийский палаш. На левом предплечье – небольшие треугольные щиты со стилизованным изображением моста, соединяющего два берега реки. Удивительно ли, что мост этот выполнен золотым литьем? Да, я слышал, что «Серебряные шпоры» должны внушать страх любому врагу одним своим появлением на поле боя. И с этой задачей они великолепно справлялись.

Признаться, я не сразу заметил, что они занимают лишь половину довольно широкой улицы. Те, кто шел рядом с ними, по привычке двигались бесшумно, мягким шагом дикого зверя. Но песьи морды над человеческими лицами иногда страшнее слитного лязга доспехов. Антов было всего лишь десятеро. А надобно ли больше? Механик и Мятежник шагали впереди своих учеников.

– Кто вами командует? – железным голосом отчеканил Механик, остановившись перед строем имперцев.

Ответом ему стал дружный стук опускающихся копий о края щитов. Вторя этому звуку, с крыши упало два тела. Вилецкие егеря. Глотки перерезаны от уха до уха, а там, где они только что залегали, целясь в предводителей неожиданно подошедшего отряда из арбалетов, встали два человека в длинных зеленых плащах и с такими знакомыми длинными луками. Лесные братья переиграли лучших лазутчиков Империи.

– Я хозяин этого города! – крикнул Механик. – Кто вами командует? Кто отвечает за все это?! Говорите, иначе…

Мы так и не узнали, что было бы «иначе», потому что в дверном проеме показался Император. Он шел, пошатываясь. В руке сжимал окровавленную саблю.

– Я отвечаю, – как-то потерянно произнес он и уронил клинок себе под ноги. – Атаман мертв.

Ловец тихо зарычал, Егерь затаил дыхание. Все получалось совсем не так, как думалось. Все летело в пропасть. Я не мог себе даже вообразить подобного. Механика с Мятежником эта весть тоже оглушила. Они просто не верили. Но сабля, с которой дождь смыл пятна крови, принадлежала нашему брату, а добровольно он с этим оружием не расстался бы.

– Ты перешел все рамки, – первым опомнился Мятежник.

– Я не убивал его. Когда мы ворвались, он лежал весь в крови. Ему перерубили горло тем самым ударом, а потом выпотрошили, словно рыбу! – воскликнул Император.

– Не верю! – рявкнул Механик, и в глазах его зажглись недобрые огни.

И в это самое время от гавани донесся звук пушечного залпа. А потом – мощнейший взрыв. Видимо, кто-то накрыл огнем пороховые склады.

– Уходи, учитель, ты нужен Империи! – воскликнул один из учеников Императора.

– Уничтожить! – приказал Мятежник.

«Вопль гнева» взвился к небесам. Его лишь называют воплем. На самом деле подобные звуки человеческое ухо различает с трудом. Но рядом с Императором стояли его воины. Для тех, кто не прикоснулся к схиме, этот звук может стать смертельным, заставив мозг буквально взорваться. Потому Император постарался ослабить его, насколько возможно. Сам он конечно же был готов, а значит, защищен от последствий «вопля». Это – последний шанс схимника уйти от нежелательного боя.

Пока люди Механика и Мятежника приходили в себя, Император швырнул в седла двух ближайших учеников, запрыгнул на коня и ударил его пятками в бока. Нас «вопль гнева» задел лишь краем. Просто в глазах все поплыло, звуки стали какими-то нечеткими, а тело, наоборот, налилось силой. Именно из-за этого побочного эффекта «вопль» нельзя использовать для убийства. Конечно, все органы чувств очень ослабляются, зато сила увеличивается во много раз. Стоит войти в поле зрения оглушенного «воплем» человека – и он разорвет тебя голыми руками. Даже слабейший из учеников в таком состоянии смертельно опасен для схимника. И остается лишь бежать.

Трое всадников прогрохотали мимо нас. Ученики твердо держались в седле, но, ошеломленные, не видели ничего вокруг. Император же не заметил нас, потому что взгляд его был устремлен вперед, и в его глазах я успел разглядеть те же кровавые огоньки, что и у Механика. Пока умирали кузены – это одно, но вот пал Атаман, сильнейший из нас. И после этого…

– Преследуем убийцу, – коротко бросил Ловец. Не вопрос, а приказ прозвучал в его голосе.

– Я с тобой, – откликнулся Егерь.

– С чего вы взяли, что убийца – он? – попытался я остановить их.

– Это же просто! Он, больше некому. И про Атамана он нам послание оставил, чтобы сбить со следа, а потом представить его смерть как справедливое возмездие! Искатель, это – твой брат, у тебя первое право карать!

– Нет, Егерь, я не верю! Нам лучше держаться вместе!

Ловец лишь махнул рукой:

– Он попробует прорваться в Имперский квартал. Перехватим его там! А ты оставайся, если больше неспособен действовать!

Засвистели стрелы. Лесные братья понимали толк в ловушках. Нас они обошли и заняли позиции на крышах дальше по улице. Ливень, не позволявший златомостцам применять даже новейшие пистоли, худо-бедно защищенные от слабого дождя, и северным стрелкам подмочил тетивы, снижая точность и силу выстрелов. Трое всадников проскочили. Навстречу им из переулка вынырнул еще десяток антов. Император направил коня прямо на них. В последний момент скакун взвился в воздух, хоть и с трудом, но перемахнув людей. Один из учеников, уже достаточно оправившийся от «вопля гнева», пустил коня вдоль стены. Псеглавец отпрыгнул в сторону, не решаясь преградить ему путь. Второй ученик решил повторить маневр Императора. Анты раздвинулись. Их целью был повелитель Империи, а не его послушники. Но в последний момент двое ринулись вперед. Широкие клинки ударили по ногам скакуна, и тот почти с человеческим криком боли покатился по мостовой.

Всадник успел вынуть ноги из стремян. Все еще находясь под действием «вопля гнева», он вскочил на ноги, выхватил меч. Анты попятились. Никто не горел желанием схлестнуться с имперцем, буквально бурлящим силой и яростью. Сверху ударили стрелы. Ученик Императора перерубил их в полете невообразимо быстрым движением. Но спешенный ученик не волновал людей Мятежника. Ему оставалось жить ровно столько, сколько длятся последствия «вопля гнева».

Император прорвался. Да только анты не собирались упускать его. Воины рванули с места обманчиво-неторопливой рысью. Но я сам когда-то бегал так. Хороший послушник в этом темпе способен ушатать любую лошадь. Лесные братья ринулись по крышам, игнорируя мокрую черепицу, на которой легко можно поскользнуться и сломать себе шею. А сзади в смертельной агонии билась песья хоругвь, последним судорожным усилием вцепившись в ноги послушникам Механика, давая своему господину шанс спастись. И впервые за многие годы «Серебряные шпоры» несли потери. А над городом, погружающимся в кровавое безумие, бушевала гроза, какой в этих местах не помнили даже самые древние старики.

Взрывы и пушечные выстрелы доносились теперь не только из порта, но и от стен. Золотой Мост просыпался. Горожане хватались за оружие. И я знал, не все из них защищают свой дом от имперских захватчиков. Очень многие помогают братскому венедскому народу сбросить собственных упрямых правителей, возлюбивших власть и вражду больше, чем мир и объединение братьев под властью одного Императора. У каждого в ту ночь была своя правда. И я не берусь судить, чья лучше. Но знаю, что утром в гавани море стало красным от крови. Много позже, выслушав тех, кто пережил эту ночь, я сложил мозаику событий в единую картину. Понимал ее разумом, но ощущение…

Молнии, крестящие небо, запах пороховой гари и крови. Дождь, бьющий словно палками. Сплошная стена воды. Безумные лица. Безумные крики. Безумные небо и земля. Противная жижа под ногами, замешенная на крови. А я – в стороне. Меня не посмеют тронуть, да и что эти люди мне сделают? Разве что с ними будет убийца схимников, тот, для кого эта ночь стала ночью жатвы.

Император направлялся к Имперскому кварталу. Скорее всего, там соберутся его сторонники. Оттуда он сможет руководить захватом города или покинуть его – ведь тот, кого я знал раньше как Мечтателя, стратегом не был. Вокруг него сплетется самое жаркое противостояние. И где-то там они, мои ученики. Мои неграненые алмазы. Мне не спасти обезумевшего города, но горе вставшему между Искателем и его детьми! Бросив последний взгляд туда, где «Серебряные шпоры» добивали песью хоругвь, я устремился вслед за Ловцом и Егерем.

Малышка не сразу нашла посольскую избу. Она редко бывала в городах. А если ты чего-то просто не знаешь, не поможет даже обостренный ум схимника. Гроза бушевала вовсю, когда моя ученица наконец отыскала описанное мною место. Город начинал бурлить, но здесь было тихо. Все приказы отданы, отряды заняли свои места. Захватом Золотого Моста командуют теперь воеводы. Схимникам делать нечего.

Девушка вбежала в дом без стука. Тишина, пустота, все как будто вымерло. Шелест дождя по крыше скрадывает все остальные звуки. Дом опустел. Малышка выскочила наружу, остановилась в растерянности.

– Не меня ищешь? – услышала вдруг она откуда-то сверху глубокий женский голос.

Ведьма сидела на коньке крыши. На нежданную гостью она даже не посмотрела. Платье и волосы ее вымокли. Струи дождя бежали по лицу, создавая иллюзию, что женщина-схимник плачет. Плачет вместе с небом над судьбой Золотого Моста. Кому, как не ей, знать, во что выльется попытка захватить город? Взгляд, полный тоски, устремлен в бесконечность. Малышке вдруг стало очень страшно. Страшнее, чем в пороховом погребе, где она готова было взорвать дом Механика вместе с собой. Ведьма тряхнула головой, словно сбрасывая наваждение. Во взгляде сверкнула решимость. Пальцы сомкнулись на рукояти меча.

– Я знала, что ты придешь. Но не думала, что окажешься девушкой, да к тому же простой ученицей. Прежде, чем мы начнем, ответь, кто обучал тебя?

– Искатель, – ответила Малышка, как завороженная.

– Искатель! – Ведьма рассмеялась. – Подобного даже я не предвидела. Он слишком хорошо меня изучил, сумел обмануть, воспользоваться чувствами. Ты ведь не торопишься, малышка? А даже если и так, неужели откажешь мне в последнем разговоре?

– Я не понимаю, – пробормотала моя ученица.

– Потому что обучали вас не понимать! О, Искатель, ты ведь создал их для другого! Сколько подобных тебе?

Сила гремела в голосе Ведьмы. Даже Малышка, лучше всех понимавшая, как слова, простые звуки в устах схимника могут влиять на волю, разум и тело, не смогла сопротивляться.

– Четверо, – пискнула она.

– Ну конечно же. Четверо. Лучшее число для того, за чем вы явились в Золотой Мост. Для вас это – ночь жатвы, ночь, когда схимники сами идут к смерти? И ты, естественно, без оружия. Я это поняла не так давно. Поправь меня, девочка. Важно ведь не само убийство? Достаточно простой готовности – и схимник становится уязвим. Повесить клинок на пояс – от этого ведь полшага до того, чтобы начать его применять. А рукоять в руке так и просит нанести смертельный удар, конечно же случайно. Нет, не простым людям. Чужим ученикам, к примеру. Ведь в горячке боя не очень понятно, что было первым – атака твоего врага или твоя контратака. Лучшая защита – нападение. И вот формально обычай не нарушен. Но схимник уже уязвим, потому что возжелал смерти чужого ученика, преисполнился решимости убить его. На это вы рассчитываете?

– Да нет же! – воскликнула Малышка.

– Именно на это, – эхом отозвался другой, хриплый мужской голос.

Ладонь легла на плечо Ведьмы, и остро отточенный нож полоснул по горлу, добираясь до голосовых связок. Малышка не сразу поняла, что произошло. И капли крови, упавшие на ее лицо, были малоотличимыми от капель дождя. Ведьма рванула меч из ножен, разворачиваясь. Противник схватил ее за запястье. Сила сошлась с силой. И все тот же нож ударил в живот, чуть ниже пупка. Рот Ведьмы раскрылся в мучительном крике, но вместо крика вырвался лишь хрип и бульканье. Мозг еще пытался контролировать тело, напрягать нужные мышцы, чтобы ужасные раны не помешали драться за жизнь, чтобы кровь вытекала не так быстро. Но безжалостное лезвие рванулось вверх. И внутренности Ведьмы вывалились ей под ноги. Она опустила на них помутневший, невидящий взгляд. Оброненный короткий меч упал прямо перед Малышкой. Еще миг, другой. Убийца отпускает ее руку и бьет снизу растопыренными пальцами. Его ладонь смыкается на все еще бьющемся сердце.

– Все верно, Ведьма. – Хриплый голос еле слышен. – Она была лишь приманкой, только сама не знала об этом. Ты хотела поймать меня на живца, на себя, но не рассчитала сил. И в другом ты права – это ночь жатвы. Ваша ненависть друг к другу дошла до предела. Вы готовы убивать, а значит, умрете.

Резкий рывок. Тело упало вниз. Последние капли жизни навсегда покидали его. Убийца бросил вниз сердце. Малышка смотрела снизу вверх, пятясь. Стоящий на крыше не виден за пеленой дождя. Он – лишь размытый силуэт.

– Ты без оружия? – В вопросе насмешка, тонкая, четко выверенная. – Это зря. Вон видишь, меч валяется. Поднять не хочешь?

– Не дождешься! – Малышка сорвалась на пронзительный крик. – Я не знала ее, но готова убить тебя за подобное! А если верить твоим словам, в этом случае за оружие мне браться просто нельзя.

– Где ж вас таких умных берут? Впрочем, ты уже исполнила свою роль. Ты – ничто, букашка. И я могу раздавить тебя, а могу отпустить. Сегодня работы достаточно, потому давай, красавица, бегом к своему учителю. Расскажи ему обо всем, обязательно расскажи. Не упусти ничего.

Отголосок странного звука донесся до них. Убийца тихо рассмеялся.

– А вот и еще один сигнал.

– Что это? – обреченно спросила Малышка.

– «Вопль гнева», – охотно пояснил убийца. – Значит, кого-то из схимников прижали к стенке и он использовал последнее средство, чтобы уйти. А это значит, в свою очередь, что он зол и готов перебить тех, кто обратил его в бегство. Неужели тебе не рассказывали про «вопль гнева»?

Поразительные вещи иногда случаются в этом мире. Дрожащая от страха Малышка сообразила, что убивать ее не будут. Но также она поняла, что собеседник ее наметил новую жертву. И если отвлечь его, у жертвы этой может появиться шанс спастись. Гнев утихнет, разум возьмет верх над яростью, уйдет желание убивать, а с ним и уязвимость.

– Нет, не рассказывали! – дерзко воскликнула она. – Может, ты объяснишь мне, что это. Не хочется умирать в неведении.

– Глупышка. – Убийца расхохотался. – Что за детские уловки, право слово? Отвлекать меня вздумала? Зря. Потому что не я пойду к своим жертвам, а они, так или иначе, придут сюда, в Имперский квартал. Времени заняться твоим просвещением у меня масса. И за смелость получай ответ. Все части человеческого тела, в том числе и мозг, испытывают постоянные колебания. Схимник благодаря полному контролю над своим телом, в том числе и голосовыми связками, может издать крик, который войдет в резонанс с колебаниями чужого мозга. Думаю, тебе, такой великолепной скрипачке, не надо объяснять, что такое резонанс. Сила этого крика воистину разрушительна. Мозг простого человека может превратиться в кровавую кашу. Схимники, и даже их ученики, защищены лучше. Вся хитрость в том, чтобы, издавая «вопль», защитить собственный мозг. Иначе проку в нем не будет. Ученики на подобное неспособны. Учатся этому очень долго, иначе можно ненароком кого-то убить. А схимникам ведь это запрещено. «Вопль гнева» оглушает, ограничивает способность органов чувств твоих противников воспринимать этот мир. Но подвергшееся ему тело в качестве защиты выбрасывает в кровь лошадиную долю частиц, заставляющих мобилизовать все доступные резервы. Схимник становится во много раз сильнее, быстрее и агрессивнее. Потому подходить к нему не то что опасно – смертельно. «Вопль гнева» – средство для бегства, а не для боя. Ну как, понятно?

– Вполне. Я читала умные книжки.

– Это хорошее занятие. Вот и читай дальше. А Искателя брось лучше. Все они – смертники.

– Мне другое непонятно…

– О-о-о, маленькая послушница, а твоя наглость не знает себе равных. Но нет, я достаточно задержался, а меня еще ждут. Так что прощай пока.

Он легко перемахнул улицу, приземлившись на соседней крыше, и скрылся в пелене дождя. А Малышка осела на мостовую, прямо в лужу, словно ноги перестали ее держать, и разрыдалась над трупом незнакомой ей женщины-схимника, сестры Императора, Ведьмы, той, которая…

Когда мы встретились, она не обмолвилась и словом об уведенном, прекрасно понимая, что цель у убийцы была одна – пробудить во мне ярость, заставить взяться за оружие, забыв обо всем, и тем самым подставиться под его клинок. Гораздо позже вытянул я из нее подробности этой встречи по одному словечку. Как знать, возможно, ее молчание спасло мне жизнь.

Сперва Императору удалось оторваться от преследователей. Но пробуждающийся город потихоньку начинал воевать сам с собой. Люди выходили на улицы. На самом деле за Империю и против нее дрались считаные единицы. Остальные под шумок сводили старые счеты, уничтожали конкурентов. Голытьба просто старалась стащить то, что плохо лежит, при этом не стесняясь ударить по голове чем-нибудь тяжелым прежнего владельца. Городская стража и полки заморцев пытались навести порядок. Боевые действия велись в порту или возле ворот. Оттуда доносился грохот пушек и даже треск ружейной пальбы. А здесь всего лишь бурлили многочисленные беспорядочные толпы. Правда, среди них уже вовсю работали провокаторы. Одни призывали вычистить Имперский квартал, другие – открыть ворота ратям Императора, которые, дескать, уже рядом. Словом, ничего нового. Только для всадников проехать сквозь эти толпы оказалось не так просто. Император начал объезжать людные места, анты же и лесные братья ломились напрямик. Первые способны были растолкать любую толпу, вторые перемещались по крышам, заодно следя за движением преследуемых.

Император думал, что он уже ушел. Вдали показался один из мостов. Два всадника вынырнули из переулка и устремились к нему. Анты, как им казалось, давно отстали.

– Справа! – вдруг закричал Император, бросая коня ближе к реке.

Ученик среагировать не успел. Анты не отстали. Мало того, они обошли преследуемых и залегли в засаде, навалив на себя кучи мусора, которого в переулках было предостаточно. Опытные охотники могли выжидать часами, ничем не выдавая себя. Гора мусора взорвалась. Человек в песьей шкуре вынырнул из нее и прыгнул на ученика Императора и повалил его вместе с конем. Встали на ноги лишь ант да испуганно дрожащий конь. Имперец корчился на земле с раной в боку, из которой толчками выплескивалась кровь. Не жилец – это любой сразу понял бы. Император хлестнул коня. До моста оставалось немного. Псеглавцы бросились за ним. Сверху вновь засвистели стрелы. И тут, загораживая проезд, на мосту показался высокий, широкоплечий человек.

– Книжник? – воскликнул Император. – Брат, я никого не убивал!

– Зато тебя, вижу, хотят убить, – громыхнул голос нашего брата-великана. – Чьи это ученики?

– Они пришли с Мятежником.

– Ох, прав Искатель, безумны вы все! Проезжай. Меня они тронуть не посмеют. Беги из города! Я приволоку Мятежника за космы, мы сядем и все обговорим.

– Спасибо, брат.

– Не благодари. За сегодняшнюю ночь я вам всем рыло начищу! Схимники-миротворцы, мать вашу!

Анты поначалу решили, что стоящий на мосту их союзник. Настигнув свою добычу, они не спешили броситься в атаку, прекрасно понимая, что такое схимник. Приближались медленно, прикрывшись небольшими круглыми щитами, обтянутыми звериными шкурами. Сейчас они и вправду напоминали огромных собак, зачем-то вставших на задние лапы и взявших в руки мечи. Лишь поняв, что добыча уходит прямо из-под носа, бросились они вперед.

– Стоять! – Злобный рык Книжника отбросил их. – Это не ваша война, не ваша земля, не ваш город. Уходите в свои леса, антские псы, иначе, учителем своим клянусь, первому, кто ступит на мост, сломаю ноги.

– Это ты уходи, схимник, – ответил предводитель. – Десятерых вполне хватит, чтобы одолеть тебя, но мы чтим тех, кто овладел схимой в полной мере. Мы преследуем убийцу и будем преследовать его, пока не поймаем или пока не умрем.

Будь здесь Малышка – она легко узнала бы нашего старого знакомца, того самого псеглавца, с которым свела нас судьба в северных лесах.

– Ты самонадеян, пес.

– Братья, вы нам нужны! – крикнул ант.

– Мы здесь! – ответ пришел сверху.

Первая стрела ударила Книжника в грудь. Вернее, должна была ударить. Мой брат протянул вперед огромную лапищу и взял посланницу смерти прямо из воздуха. Резко крутнулся вокруг себя, и стрела, посланная его рукой, вонзилась в бедро одного из антов.

– Побегать придется на одной ноге, – усмехнулся Книжник и сделал шаг вперед.

Лесные братья выстрелили разом. Семь стрел разлетелись в разные стороны, отбитые голыми руками. Вернее, в разные стороны разлетелись пять. А две – во вполне определенную. Один ант удержался на ногах, второй свалился набок, хватаясь за голень. Я-то знал, Книжник и иголку метнет так, что она пробьет человека насквозь.

– Вперед! – закричал предводитель псеглавцев.

Еще семь стрел выпустили лесные братья. И судьба их была той же. Пять отлетели, две оказались пойманы. Книжник замахнулся – и вдруг странно дернулся, словно пытаясь увернуться от чего-то за спиной. Под его кадыком, словно странный нарост, показалось острие еще одной стрелы. Тело с перебитым позвоночником обмякло, оседая на мост. Анты не успели понять, что произошло. Мечи врубились в плоть. Если враг не сопротивляется – тем хуже для него. Брызги крови и даже куски плоти полетели во все стороны.

– Довольно! – вдруг крикнул предводитель. – Назад все!

– Мы убили схимника, – пробормотал кто-то.

– Нам помогли его убить. Это – стрела лесных братьев, но выпущена не из их лука.

– Неблагодарный Император! Вот как отплатил он спасителю своему! – воскликнул тот же ант.

– Не думаю, что это дело рук Императора, – задумчиво промолвил предводитель. – Продолжаем преследовать. Братья, позаботьтесь о наших раненых. Дальше пойдут лишь сторожевые псы антских лесов.

Не знаю, почему не пошел Книжник с нами, что или кого искал в Имперском квартале, – ведь он знал, что с вестью туда я послал Малышку. Может быть, не доверял ей. А может, хотел найти Зануду. Слишком уж привязался он к последнему. Тот, как я узнал потом, тоже забрел сюда, правда, случайно. Как оказался Книжник на пути Императора? Почему позволил себе пустить в ход оружие? Эти вопросы так и останутся без ответа. Он загадочно жил и загадочно умер. И он стал первым, над чьим телом не надругались. Сообрази анты сразу, что произошло, – возможно, брат выжил бы. Псеглавцы не стали бы добивать беспомощного и не подпустили бы к нему убийцу. Увы, убийца слишком хорошо рассчитал время для своего удара.

В старые добрые времена, о которых я уже говорил, в те самые, когда вилецкие князья играли в Империю, войско их было не столь велико, чтобы отвлекать полки на охрану послов. То, что сейчас называлось Имперским кварталом, тогда находилось под защитой городской стражи. А вильцы держали здесь лишь малую посольскую дружину, далеко не самых лучших воев. Попасть в нее считалось большим счастьем – ведь Золотой Мост тогда был спокойнейшим местом. Дружинники бездельничали целыми днями, пропивали жалованье, жирели. Оружие их покрывалось ржавчиной. К чему я пишу это? А к тому, что Барчук в бытность свою воеводой егерей не бывал здесь ни разу. Он точно так же, как Малышка, с трудом представлял, где искать посольскую избу. Но справился гораздо быстрее. Все-таки опыт лазутчика никуда не делся. Только нашел он лишь труп какой-то девушки. Сейчас в нем уже сложно было узнать Ведьму, виденную им накануне издалека.

Он задержался ненадолго. Попробовал разобраться, что все-таки произошло. Но дождь смыл все следы. А потому Барчук, прикинув, куда могла податься сестра в схиме, двинулся обратно к мостам. Он жался к стенам, двигаясь бесшумно, чуть пригнувшись и держа оружие наготове. Отдаленная пальба ясно говорила: в городе небезопасно.

Бывший воевода выскочил на широкую улицу и тут же отпрянул назад. Со стороны реки надвигалась цепь заморских мушкетеров. Барчук прекрасно понимал, что в ночной битве обычно сперва стреляют, а потом спрашивают, свой или чужой. Заморцы старательно прикрывали замки мушкетов от льющейся с неба воды. Многие, не надеясь на новомодное изобретение, закинули их за спину и вооружились старым прадедовским оружием – метательными топориками.

Барчук замер, прикидывая, стоит ли переждать, пока наемники пройдут, или надо поворачивать назад. Наверняка отряды бойцов, верных Золотому Мосту, сейчас прочесывали Имперский квартал, подавляя любое сопротивление. И начали они конечно же от мостов. Малышка вполне могла попытаться скрыться от них в недрах квартала. Она тоже глупой не была и сообразила, что происходит. Барчук сейчас хорошо мог их разглядеть. Стеганые панцири, кованые шлемы с полукруглым верхом. Сапоги – с бахромой поверху, кожаные штаны. Скуластые лица, на которых не отражалось никаких чувств, приклады мушкетов и топорища украшены необычными резными узорами, в которых была своя, непонятная красота.

Принять решение он так и не успел. Дальний от него мушкетер, крайний в цепи, вдруг с коротким вскриком завалился на спину. Из груди его торчала арбалетная стрела. У егерских полков никогда не было своего боевого клича. Они атаковали молча, бесшумно, зачастую били первыми, враг умирал до того, как понимал, что происходит. Так произошло и в этот раз. Некоторые заморцы успели вскинуть мушкеты, один даже выстрелил. Но это спасти их уже не могло. Разрядив самострелы, егеря пустили в ход сулицы и только после этого пошли вперед с мечами наголо. Но добивать уже было некого.

Имперцы быстро собрали стрелы и копья. При этом половина егерей продолжала осматривать улицу. Барчук разглядел знакомое изображение арбалета на плечевой пластине. Он поднялся во весь рост, собираясь выйти к своим прежним подчиненным. Кто-то из дозорных заметил подозрительное шевеление. Тренькнула тетива. Барчук отбил болт мечом. Вильцы отреагировали предсказуемо. Мелькнуло два метательных копья. Их мой ученик принял на щит, припав на колено.

– Справа! – закричал кто-то.

Егеря уже раскинулись цепью, обходя Барчука со всех сторон.

– Замереть! – рявкнул он. – Сотник Злоба, обстановка?

Два десятка егерей оказались ветеранами, теми, кто помнил прежнего воеводу и привык подчиняться. Исполняя команду, они припали на колено, арбалеты и сулицы наготове, те, у кого щиты были в руках, выдвинулись вперед, прикрывая остальных. Узнанный Барчуком сотник ответил:

– Два десятка воев, задача – очистить квартал. Уничтожено три отряда заморцев, потерь нет. Движемся к мосту, потом повернем обратно к стене.

И вдруг, опомнившись, воскликнул:

– Велислав?! Воевода, вернулся?!

– Нет больше Велислава. – Барчук встал, опуская щит. – Но тебя, старый друг, я рад видеть. Значит, ужились все-таки с братцем моим?

– Ужились, – кивнул сотник. – Изменился он, как к Императору в обучение подался. Нынче кличет себя послушником Недотрогой.

– Недотрога? – Барчук рассмеялся. – Даже не знаю почему. А где остальной полк?

– Дома. Здесь лишь моя сотня. Шесть десятков с Императором ушли. Еще два прочесывают другую часть квартала. Соберемся, должно быть, лишь под утро.

– О тех, кто с Императором ушел, забудь, – жестко отрезал Барчук. – Против них чубы. Хорошо укрепились. Положат наших людей, Злоба.

– Может, кто и выживет. – Сотник помрачнел. – Ты-то чего ищешь здесь?

– Хрупкую деву с прекрасными длинными косами и завораживающим голосочком.

– Нашел время, воевода, по бабам шастать. Война началась.

– При чем здесь бабы! Сестра она мне по схиме. Потому и ищу, что война началась. Не обучена она с оружием обращаться. Пропадет сама.

– Помочь? Пяток парней могу отрядить. Мы здесь каждый закоулок знаем. Отыщется.

– Тебе отряд ослаблять нельзя.

– Как знаешь, воевода, может, одному тебе и сподручнее. – Сотник хмурился, но в голосе его слышалось облегчение. – Двигаемся дальше! – скомандовал он.

Егеря пошли вниз по улице. Барчук стоял и смотрел им вслед. Злоба вдруг остановился, развернулся и бросился к своему бывшему воеводе. Они сжали друг друга в могучих объятиях, наконец-то давая волю чувствам.

– Дружище! – Злоба похлопал Барчука по плечу. – Вертайся! Ну чем тебе Император не схимник? Тяжко без тебя!

– Эх ты, крамольником был, крамольником и остался! – Барчук встряхнул его так, что капли с вымокшей насквозь одежды брызнули во все стороны. Оба рассмеялись.

– Тяжко без тебя. Ты меня, почитай, из петли вынул. А что нынче? Ты – бродяга, а я скоро воеводой стану. Отдадут полк мне под руку. Неправильно это, Велислав. Вертайся. Хлопцы рады будут.

– Нет больше Велислава. Остался послушник Барчук. Но ты послушай меня. Собирай всех, кого можешь, и уходите из города. Не победить вам. Зазря головы положите.

– Измена это, – покачал Злоба головой. – Приказ у нас. Мы – вилецкие егеря. Ты же сам говорил, мы всегда исполняем приказ. Помнишь? Твои слова: «Сдохни – а выполни».

– Мои были.

– А сейчас сбежал бы ты? Увел бы нас, коли был бы воеводой?

Барчук лишь печально головой покачал.

– Вот и я знаю, не увел бы. Так почто меня подбиваешь?

– Злоба, я видел, как наши вои гибли. Я же всех их в лицо знал, знал, а потом они пошли на домик, где засело не так много чубов. Я хочу, чтобы вы выжили.

– Разве то жизнь, коли в позоре по самые уши?

– И то так. Эх, чтоб вас всех! Малышка – все-таки схимник. Выживет. Чего уставился, сотник! – закончил он уже другим тоном. – По четыре человека – на фланги, осматривать каждый переулок, остальных – в две цепи. Я двигаюсь на десять шагов впереди, ты возьми еще троих – замыкающим пойдешь.

– Слушаюсь, воевода!

– Не ори. Чай, егерь, а не железнолобый пехотинец. Совсем вас Недотрога распустил.

– Виноват, воевода.

– Исполняй приказ. Пройдусь с вами, куда ж вас денешь.

Император, а вернее сказать, Паучиха хорошо подготовились к этой ночи. Квартал наводнили купцы, являвшиеся одновременно ее соглядатаями. И обслуга караванов сплошь состояла из переодетых ратников. Местные жители всеми правдами и неправдами запасали оружие. И сейчас, казалось бы, беспорядочные толпы легко превращались в боевые отряды. Каждый из них брал под контроль какую-либо часть квартала, зачищая ее от сил, верных Золотому Мосту. Егерям почти не оставалось работы.

Люди Злобы без стычек добрались до моста и повернули вдоль реки к соседнему. За их спиной уже воздвигались баррикады. Прилегающие к реке дома занимали стрелки с мушкетами. Имперцы готовились защищать свой плацдарм в Золотом Мосту основательно. Тем более что к нему прилегали Южные ворота.

Барчук заметил противников недалеко от второго моста. Плохо было то, что его заметили тоже. Семеро воинов в песьих шкурах. А вокруг – горы трупов. Едва миновав мост, анты напоролись на имперцев, возводивших укрепления. Они уже поняли, что Император ускользнул от них, но бой за город продолжался. Ополченцы не знали, с кем связываются. А потому сперва не восприняли семерых варваров всерьез, даже порох на них тратить не стали. А потом стало поздно. Когда подоспели егеря, от более чем пятидесяти ополченцев остались только воспоминания.

– Замереть! – скомандовал Барчук.

Анты медленно двинулись навстречу ему. Двое. Но даже этого егерям за глаза хватило бы. Вильцы взяли обоих на прицел. Дождь немного утих и все же целиться мешал.

– Что стряслось? – Злоба оказался рядом с Барчуком. Двух противников он, видимо, опасными не считал.

– Это послушники, – бросил Барчук, не оборачиваясь. – Им наши люди – на один зуб.

– Воевода, нас два десятка, да еще ты.

– Уводи бойцов, сотник. Я задержу, – твердо ответил Барчук.

– Мы не согласны оставить тебя одного.

– Вашего согласия никто не спрашивает! – гневно воскликнул Барчук. – Исполняй приказ!

– Велислав, ты уже много лет как не наш воевода. Мы сами выбираем, какие приказы исполнять, а какие нет. – В голосе сотника прорезался металл. Карие глаза сузились, нижняя челюсть, поросшая густой черной бородой, выдвинулась вперед.

– Злоба, дружище, ты не понимаешь. – Барчук сменил тон. – Я продержусь достаточно, чтобы вы ушли, а потом отступлю сам. Я смогу. А коли вы ввяжетесь в бой, тогда и мне рубиться до последнего, а их больше двух. Не выдюжу я сам. Отступите. Пусть познавшими схиму занимаются ученики ваших схимников. Я – не подданный Империи. И здесь я не за нее дерусь, а вас, дураков, спасаю. Не губи всех нас, и меня в том числе. Отводи людей.

– Как имя твоего наставника? – спросил младший из антов.

– Тебе оно на что? – Барчук шагнул ему навстречу. – Здесь я и ты, уладим все, как истинные мужи на войне. Я не хочу вас убивать.

– Поединок, – отозвался ант.

– Поединок, – подтвердил Барчук и еле слышно добавил: – Злоба, уходи. Последний раз прошу.

– А я в последний раз исполняю подобные просьбы.

Внезапно он сорвал с левого плеча пластину с изображением арбалета и тремя быстрыми движениями кинжала выцарапал на ней какую-то букву.

– Пусть любой твой потомок покажет это любому из моих. Они получат поддержку всего моего рода. Я твой вечный должник, воевода. И надеюсь, хоть мои дети смогут этот долг вернуть.

– Поединок! – воскликнул второй ант. – Ты и твои братья против нас. Кто проиграет, уйдет.

– Кто проиграет, выйдет из боя за Золотой Мост, – процедил сквозь зубы Барчук.

– Ты смел. Мы постараемся тебя не убивать.

– Не могу обещать того же. – Барчук принял боевую стойку.

Младший ант атаковал стремительно. В первые мгновения боя он не думал о защите, пытаясь сразу смять венеда. Барчук хоть и с трудом, но отразил его натиск, не сдвинувшись с места. Парировал щитом, выжидая момент для контратаки. Его выпад оказался для анта неожиданностью. Мой ученик буквально распластался по земле, пропуская вражеский клинок над собой, и ударил хлестко, наотмашь. Псеглавец отшатнулся, но острие венедского меча оставило порез у него под коленом. Барчук ринулся вперед, нанося колющий удар под щит. Ант парировал с трудом, уводя его клинок в сторону. Сталь задрожала, еле выдерживая силы, вложенные познавшими схиму. Псеглавец попытался перехватить инициативу, ударил сверху, от левого плеча. Барчук сделал подшаг. Он хотел ударить анта щитом в грудь, но напоролся на его щит. Удар псеглавца пришелся мимо. От толчка он пошатнулся, попятился, пытаясь сохранить равновесие. Барчук, развивая успех, ударил ногой по щиту снизу. Ант не сумел удержаться. Его собственный щит попал ему в нижнюю челюсть. Послышался характерный хруст. Хлынула кровь. Мой ученик не давал противнику опомниться. Меч его обрушился на голову анта. В последний момент Барчук успел перевернуть клинок плашмя. Под песьей головой у анта виднелся добротный шлем. Но и он не спас от клинка познавшего схиму. Поверженный псеглавец завалился на спину. Из носа у него побежала кровь, глаза закатились. Барчук приставил острие меча к его горлу.

– Добить? – спросил он сквозь зубы.

Пусть все произошло гораздо быстрее, чем можно описать, но остальные анты уже собрались здесь.

– Первый поединок за тобой, – спокойно ответил их предводитель и шагнул вперед.

Он, в отличие от остальных, был без щита. Лицо украшено шрамами, а в волосах пробиваются нити ранней седины. Меч – под стать хозяину. Лезвие блестит острой заточкой, но ближе к гарде – несколько щербин, которых уже и оселком не выведешь. Сама гарда в виде двух песьих морд тоже побитая, кожа, которой обмотана рукоять, потерта.

Барчук атаковал первым. Щит вроде бы давал несомненное преимущество. Ант принял удар жестко. По его телу, казалось, прошла волна, едва заметная глазу, и вся сила сконцентрировалась в нижней трети клинка, на которую он и принял меч венеда. Барчук вскрикнул. Запястье пронзила острая боль. Предплечье словно онемело. Он попятился, закрываясь щитом, пытаясь понять, что произошло. Псеглавец не дал ему разорвать дистанцию, шагнул следом, нанося два удара по щиту, не пытаясь обойти его каким-нибудь финтом. И вновь мой ученик почувствовал боль, теперь в левом предплечье. Щит жалобно хрустнул, от него отвалился приличный кусок, примерно в треть.

Следующий удар венед отбил мечом, пытаясь вложить в этот блок все свое умение, дарованное схимой. Даже попытался запустить навстречу анту свою «волну». На сей раз боль была еще сильнее. Барчук удержал рукоять только чудом, уже понимая, что бой проигран. Ант даже не устал. Подобное умение венед до сих пор наблюдал только у двух человек: у Зануды и у меня.

– Я не пропущу тебя! – закричал он. Крик перешел в дикий, устрашающий рык.

Барчук атаковал. Он не повторял старых ошибок. В бою с чубом не сила дала ему победить. Собрав волю в кулак, отстраняясь от боли, как от чего-то несущественного, бывший вилецкий егерь противопоставил постигшему схиму простое человеческое мастерство. Клинок его запорхал, как бабочка. Удары сыпались градом то сверху, то снизу, рубящие сменялись колющими в самых невероятных сочетаниях. Этого хватило бы даже давешнему чубу, но ант, что удивительно, успевал отбивать их. Он двигался очень быстро, невероятно быстро. Его реакция поражала. Конечно, венед не оставлял ему времени вновь встретить его «волной», но это было все, чего он достиг.

– Сдавайся, – предложил псеглавец, не сбиваясь с ритма боя. – Ты сражался достойно. Я не хочу тебя калечить.

Барчук не ответил ничего. У него просто не оставалось на это сил. Последняя атака забрала их без остатка. Тело стонало, мускулы ныли и немели, отказываясь служить. Ант все-таки оказался сильнее. Он умудрился противодействовать схимой, даже уйдя в глухую защиту. Барчук попытался отвлечь его внимание, швырнув в противника остатки щита. Тот присел и вдруг ринулся вперед. На какой-то миг собственный щит закрыл его от взгляда Барчука. А потом стальной кулак врезался в солнечное сплетение венеда. Мой ученик согнулся, хватая ртом воздух. Жалобно зазвенел оброненный меч. Ант отклонил голову назад и ударил лбом в переносицу противника. Мир куда-то поплыл. Барчук лишь вспомнил, что под песьими шкурами у этих северян – сталь отличной ковки, кольчуги, шлемы. И услышал знакомый голос:

– А ну-ка, северная псина, со мной так попробуй!

Через падающего Барчука перемахнул Зануда. Он ринулся прямо на меч, но в последний момент изогнул тело, пропуская широкий антский клинок мимо себя, и одновременно нанес удар краем щита по предплечью анта, а дубинкой – в плечо. Псеглавец успел убрать правую руку из-под щита. Оружие Зануды он принял на левое предплечье, и плоть остановила дерево, окованное металлом. Мой ученик попытался перевести удар вбок, но ант уже отпрыгнул назад и тут же ударил по щиту, раскалывая его пополам. Зануда выругался сквозь зубы и вновь атаковал дубинкой, на сей раз пытаясь попасть в колено. Предводитель антов подставил под удар меч. Антская сталь до половины вошла в дубинку и завязла. Зануда получил сильнейший удар ногой в живот. Он успел напрячь мышцы, правильно принять его, но ант ударил столь сильно, что мой ученик отлетел шагов на пять, теряя дубинку. Он прокатился кубарем, тут же вскочил, похожий на разозленного кота. В руках сверкнули два ножа.

Зануда бросился вперед в низком прыжке, пытаясь разорвать расстояние. Ант отступил, отмахнулся мечом. Зануда умудрился увернуться, хоть это и казалось невозможным. И все наблюдающие поединок поняли, что ант встретил равного. Зануда завертелся невероятным волчком, даже не пытаясь парировать широкий и тяжелый антский клинок, уклоняясь от ударов, выжидая возможность сблизиться и ударить накоротке. Псеглавец же собрался отбросить его, лишить малейшего шанса сократить дистанцию, вовсю пользуясь преимуществом в длине оружия. Теперь поединок проходил в полной тишине. Наблюдавшие за ним анты, казалось, забыли даже дышать. Противники же берегли дыхание намеренно. Бешеная и Малышка, появившиеся вслед за Занудой, оттащили Барчука подальше, стараясь привести его в себя.

– Не выдюжит, – прошептала Бешеная. – Ножи против меча – не справится.

Она бросила руку на рукоять клинка, но ладонь пришедшего в себя Барчука легла на ее запястье.

– Это – поединок, – прохрипел он. – Вмешаешься – и на нас набросятся все анты.

Выглядел он ужасно. Кровь из разбитого носа заливала лицо, сплетаясь со струями дождя и создавая невероятную картину смешения разных оттенков красного. Под глазами наливались синяки. Предплечья тоже были все синие.

Преимущество потихоньку склонялось в сторону анта. На теле Зануды уже алели три пореза. Его же ножи, дважды прошедшие сквозь оборону анта, наткнулись на сталь кольчуги. В обычной ситуации для моего ученика это не стало бы преградой. Но псеглавец слишком хорошо защищался. Сил Зануды хватало только на такие же порезы, которые он получил сам. А кольчуга их держала великолепно. Отчаяние слишком явно отразилось на лице моего ученика. Его заметили все. Зануда пропустил еще два выпада. Силы его и решимость таяли, ант же оставался тверже скалы в намерении победить. Зануда отступал, уже не пытаясь атаковать. Собрав последние силы, он метнул один из ножей в голову противника. Ант легко отбил его мечом, прыгнул вперед, нанося жесткий рубящий удар сверху. Зануда попытался отшатнуться, споткнулся. Всем вокруг показалось, что они видят, как широкое лезвие входит в его плоть, разрубая.

Но мой ученик оказался хитрее. Конечно, когда-то этот прием показал мне Атаман, но даже он предупредил, что решился бы на него лишь в очень отчаянной ситуации. Слишком уж хорошо надо было владеть своим телом, чтобы он не стал смертельным для того, кто его использует. Тело Зануды пошло назад на волосок от лезвия меча. Со стороны казалось, ант разрубил его, бросив на землю. На самом деле Зануда упал сам, прокатился по земле прямо под ноги псеглавцу. Тот все-таки сообразил, что происходит, попятился, но Зануда успел вскочить, бросился на анта, нанося левой рукой колющий удар в живот. Ант успел лишь перехватить меч обратным хватом и закрыться им на уровне шеи. Острие ножа пробило кольчугу и на полпальца вошло в бок северянина. Лезвие его меча, легшего вдоль предплечья, коснулось горла Зануды. Они замерли одновременно. Каждый понимал: это ничья. Моему ученику ничего не стоило вогнать клинок в уже пробитую брешь. Но ант успел бы перерезать ему горло. То же понимал и псеглавец. Кто бы ни рискнул первым довести удар до смертельного, умрут оба.

– Оставь моего брата в покое и отзови своих псов, – прохрипел Зануда, стараясь не напороться на лезвие, сверкающее в такой опасной близости от его горла, и не дать анту отшатнуться, сжав правой рукой его плечо.

– Это поединок. Ты можешь сдаться, или мы можем погибнуть. Здесь решается нечто более важное, чем жить нам или умереть, – ответил ант.

– Все назад, черви!..

Все мы услышали крик Барчука, обещавшего псеглавцу, что не пропустит его. Все мы узнали голос. Просто появился я самым последним. И использовал единственный способ остановить поединок. Мой голос подействовал, хоть слышавшие его были прикоснувшимися к схиме. Зануда опустил нож. Ант спрятал меч. Старый знакомец. Я подошел и встал между ними.

– Что вы здесь делаете? Здесь не ваша земля. Почему защитники антов забрались так далеко на юг? Или лучшая защита – нападение?

Псеглавец потупил взгляд, но ответил твердо:

– Империя рано или поздно пришла бы к нам. И ты это знаешь. Да, мы защищаем здесь свой народ. Пока венеды воюют между собой, им не до антских лесов. Нас позвал сюда тот, кто согласился обучать…

– И вы этого хотели?! – воскликнул я. – Этого вы ждали от того, кто не примет ваш меч? Новой войны? Резни между познавшими схиму? Этому вас учил Псеглавец? Если да, то я рад, что не остался с вами.

– Мы пошли за отвергнувшим меч, – упрямо промолвил ант.

– Так знай же, случаю доверили вы судьбу вашего племени. Приди к вам первым Император – он тоже отверг бы меч. И что тогда? Вы пришли бы в этот город, но сражались на другой стороне?

– Мы пошли бы за отвергнувшим меч, как велел нам Псеглавец.

– Я считал антов мудрым народом. И что я вижу? Проще уж было бы подбросить монетку. Вы сражаетесь в чужой войне, и не столь важно, чью сторону примете. Хотите обезопасить свой народ? Вы же его губите своими руками! Венеды всегда дрались между собой. После войны заключался мир, враги становились друзьями. Но знайте, сторожевые псы антов, с вами такого мира не будет. Потому что вы – чужие. И те, против кого вы сражаетесь, рано или поздно вспомнят воинов с песьими головами, и вспомнят, откуда они пришли. Ваши нынешние враги заключат союз с вашими нынешними друзьями, и тогда Венедия придет на север. И все равно, свершится ли это под знаменем Империи или другими знаменами. Потому что все венеды – свои, а вы – чужие, посмевшие ступить на их земли. Не наемники, как заморцы, нет. Вы – союзники, самостоятельная сила. А значит, вам припомнят все, даже то, чего не было!

– О мудрый, что нам делать? – Подавленный моим напором псеглавец упал на колени.

– Мудрый? – Я горько расхохотался. – Я дурак из дураков! Трижды отказался я решать за простых людей. И вы думаете, они поняли, что должны делать это сами? Нет, они нашли других. Тех, кто вверг вас всех в эту войну! К ним и идите за советом! А я отрекаюсь от всех. Отныне я – один, сам по себе. Я ошибся и отвечу за эту ошибку!

– Мудрый, мы вложим мечи в ножны, мы уйдем из этого города…

– К чему все это? Ступайте, сторожевые псы антов. И берегитесь попадаться мне на пути с оружием в руках. Делайте как знаете. Ничто уже не спасет эту часть мира. Я сумел остановить лиховскую чуму, но как лечить безумие, не ведаю!

– Собирайте наших братьев! – крикнул предводитель антов. – Мы покидаем этот город.

– Ступай, послушник Гордец, – произнес я так тихо, как мог.

Удивленный взгляд анта полоснул по мне, словно нож. Был это лишь краткий миг. Я просто не мог выразиться яснее. Был уверен: следят за нами. Слишком многое я понял в эту ночь. Бродяга, лежащий ничком на чердаке в луже крови. Атаман со вспоротым брюхом, с удивленным лицом. Последнее недоумение: как же так, меня, самого сильного? Изрубленное тело Книжника, на которое наткнулся я у моста и которое с трудом узнал. Мертвая Паучиха… Впрочем, о ней – позже.

Ученики обступили меня. В глазах у всех – немой вопрос. И озвучила его Бешеная:

– Как же так, учитель?

– Не держите на меня зла. – С ними я мог позволить себе откровенность. Незримый наблюдатель, видишь ли? Слышишь? Понимаешь?

– Учитель, – пробормотал Зануда. – Отец.

– Называть меня так нынче слишком опасно. – Я печально улыбнулся. – Я ухожу из города. Пойду по следу Императора. А вам лучше остаться здесь. Кто бы ни победил, в ближайшее время Золотой Мост станет самым безопасным местом. А впрочем, идите куда хотите.

– Мы не покинем тебя, – заявил Барчук. – И тем более не покинем, коль грозит тебе опасность.

– Покинете. – Я покачал головой. – С вами эта опасность больше. Один я могу выбирать – сражаться или бежать, – с вами же выбора нет. Только бой, в котором я не знаю, как одержать победу. Забудьте обо мне, забудьте о схиме. Она сейчас слишком опасна. Если опасность минует, я сам найду вас. А нет – не поминайте лихом.

Мне не за чем было возвращаться в «Морского конька». Я не видел смысла ждать утра. Кипевший вокруг бой совсем меня не волновал. Не в моих силах остановить безумие. Значит, и пытаться не стоит. Я перешел с шага на бег. За углом скрылись ученики. На лицах недоумение, обида, а у Малышки – облегчение. Конечно, я лгал и лицемерил, но очень убедительно. С ними мне было бы легче. Мои послушники, мои дети, лучшие из лучших. Возможно, вместе мы бы справились. Но кого из них я при этом потерял бы? Это не суть важно, потому что я не согласен терять никого. Лучше уж я. Меня, во всяком случае, есть за что убивать. Жаль, дал слабину с антом. Больно уж хорош псеглавец. Сложись все по-другому – я бы взял его в обучение. Но сейчас не до того. Я уходил на охоту, где буду, скорее всего, дичью. Но ловля на живца – не самый плохой способ.

Часть третья

Путь к цели

Глава 1

Кислота

Сейчас существование схимников уже не может считаться тайной. Слишком многие видели в бою нас и наших учеников. Ночь жатвы сорвала все покровы. Послушники сражались и гибли десятками. Схима пожирала сама себя, а над всем этим витал дух неизвестного убийцы, точечными ударами убиравшего схимников третьего поколения.

Летописцы расходятся во мнении, с чего начался ужас той кровавой ночи. Может быть, с того, что Механик и Мятежник ударили в щиты пехотинцев песьей хоругви растопыренными пальцами, и щиты брызнули щепками и искореженными кусками металла. Схимники тут же отступили. Но в пробитую брешь ринулись «Серебряные шпоры». Навстречу им полетели арбалетные болты, сулицы, ударили копья. Правда, для послушников это – ерунда. Тем более для закованных в лучшие латы работы златомостских кузнецов. Ученики Императора, оставшиеся прикрывать его отход, сбились потеснее, закрыли собой брешь. Сперва казалось, они устоят. Простые бойцы «Серебряных шпор» явно недотягивали до их мастерства. В этом случае качество Механик принес в жертву количеству. Но сверху ударили длинные луки лесных братьев.

Имперцы гибли под стрелами, умирали в неудачных попытках отбросить «серебряных». Лишь послушники продолжали стоять твердо, как волнорез под ударами морской стихии. Но рано или поздно слабину дадут и они. Каждый понимал это. И тогда один воскликнул:

– Да не будет гибель наша напрасной! Да станут чубы нам примером! Вои отважные, чем больше убьем нынче, тем меньше останется нашим братьям!

Они уже выгадали время для Императора. Отступить или сдаться им просто не дали бы. И имперцы бросились прямо на мечи «серебряных». Широкая улица вдруг стала тесной для сотен людей. В этой тесноте вильцы прыгали на златомостцев, подминая под себя щитами. Кавалерийские палаши легко разили смельчаков, но следом накатывались их соратники, сменившие клинки на топоры и клевцы. И прочные доспехи хрустели под множеством ударов, проминались. Поваленные на мостовую, придавленные телами послушники Механика не могли пустить в ход всего своего мастерства. Имперцы кололи их кинжалами в глазные щели, били топорами в сочленения пластин. У каждого осталась лишь одна цель – дойти и ударить.

«Серебряные» пытались прикрывать беспомощных собратьев, но путь им преграждали ученики Императора. Теперь они рассыпались жиденькой цепью. Они метались вдоль ломаной линии строя, стараясь поспеть всюду, прикрыть простых ратников, отбросить лучших бойцов Золотого Моста, добить чудом уцелевшего поверженного. В каждом уже сидело по паре длинных стрел. Ученики Императора бросили на чашу весов все, что успели постигнуть. Душили боль от ран, не давали волю усталости и отчаянию. В какой-то момент казалось, им удастся невозможное – отбросить златомостцев, обратить в бегство. Но слишком мало их осталось. Пал один, потом еще два. «Серебряные шпоры» оправились от натиска имперцев и стали теснить жалкие крохи, оставшиеся от песьей хоругви. Слишком много пехотинцев Империи пожертвовали собой в первом и последнем самоубийственном натиске. К их чести сказать, златомостцы никого не захватили в плен. Каждый сражался до последнего. Учеников Императора добивали одного за другим. Каждого теперь обступали по три-четыре человека. А действовать сообща «серебряные» умели очень хорошо.

А может быть, бой за Золотой Мост начался с того, что два подкупленных Паучихой купеческих корабля, прятавшиеся в гавани от шторма, вдруг развернулись левым бортом к городу и грянули из всех орудий, целясь в пороховые склады и в длинные приземистые здания, служившие чем-то вроде казарм для морской пехоты, отдыхающей на берегу. Что заставило купцов, людей, на которых держался Золотой Мост, пойти на эту измену? Сейчас уже ответить некому. Возможно, обещание еще большей власти? Или какие-то торговые льготы? Право на беспошлинный вывоз железа из Империи? А может быть, Паучиха сыграла на самолюбии, внушила изменникам, что в Золотом Мосту их недооценивают, но, когда Император захватит город, все изменится?

Так или иначе, три фрегата, стоявших на якоре в гавани, были разнесены в щепки предателями. Команды даже не успели поднять по тревоге. После этого изменникам оставалось лишь расстреливать беззащитный со стороны гавани город. Их могло ограничить лишь мастерство канониров.

А третьи летописцы считают, что бой начался с того, что наемничьи отряды, чьим последним пристанищем оставался Золотой Мост, укусили кормящую их руку, одновременно выйдя к воротам и перебив стражу. Пушки в надвратных башнях были выведены из строя. Наемники просто забивали гвоздь в запальное отверстие, после чего об орудии можно забыть. Полусонные стражники оказали слишком слабое сопротивление. Многих вообще зарезали во сне. Ворота оказались распахнуты, а в башнях зажглись фонари, образующие оговоренный знак для тех, кто ждал снаружи.

Впрочем, Золотой Мост – город с обилием грамотных людей. В каждой ремесленной общине свой летописец, у каждого богатого купца. Что уж удивляться многочисленным спорам, ведь каждый стремился превознести роль своих хозяев, выпятить их заслуги, обелить тех, кто струсил или, хуже того, предал и избежал расплаты. В одном сходились все: героем той ночи стал глава тайного сыска Изяслав Саблин, о котором я уже тогда думал как о послушнике Кислоте.

Это он нанес упреждающий удар, захватив лазутчиков Паучихи. Задача их была проста: организовать сторонников Империи в отряды и поддержать штурмующих, ударив в спину защитникам Золотого Моста. Лишившись предводителей, многие не решились даже выйти из дома. Остальные оказались столь немногочисленны, что городское ополчение, возглавленное людьми из тайного сыска, легко смело их.

Конечно, далеко не все взялись за оружие. Самым боеспособным стало ополчение оружейников. Кислота прикармливал их давно. Каждое повышение цен на ввозимые из Империи металлы преподносилось его людьми как плевок в лицо златомостским кузнецам. При этом из казны города выделялись немалые деньги для их поддержки. Это принесло плоды. В ту ночь оружейники открыли свои склады, раздавая мечи и мушкеты всем, кто готов был защищать город. Сами же они составили костяк этой рати. Кузнецы неплохо владели оружием. Ведь сложно сковать хороший клинок, не умея им пользоваться, или сделать точный мушкет, не зная, как проверить меткость его боя.

Вторая рать собралась на улице Хрустальных Арок. Здесь жили потомки знатных родов. Для них слова «честь» и «верность» еще не стали пустым звуком. Они еще не забыли, что долг знати – не только править, но и защищать простолюдинов. Их войско больше напоминало рыхлую массу, но доблесть восполняла недостаток дисциплины и слаженности.

Кислота так и не смог определить день нападения, и уж точно не ждал его, пока в городе гостят чубы и анты с лесными братьями. Только этим можно объяснить внезапность первого удара имперцев. Но предусмотрительный глава тайного сыска, зная уязвимые места города, тайно расположил недалеко от каждых ворот по четыре десятка «Серебряных шпор».

Также он понимал, что Имперского квартала не удержать. По сути, там и златомостцев нет. И если имперцы сумеют укрепиться на мостах, Кипень станет непреодолимым препятствием. Император получит плацдарм внутри городских стен, сможет подтянуть свои полки. После этого Золотой Мост можно считать потерянным. В Империи воинов больше, чем в городе жителей. Чтобы не допустить этого, самые боеспособные полки заморцев и городской стражи были выдвинуты к мостам. Правда, здесь ученика Механика имперцы опередили. И только вторжение семерки антов, самолично перебивших охрану одного из мостов, позволило этим полкам ворваться в Имперский квартал. Но об этой детали знал только я, мои ученики да сами анты.

И наконец, как говорят многие, Изяслав Всеволодович Саблин, презирая опасность, бросился в штормовое море, добрался вплавь до одного из златомостских фрегатов и самолично провел его в гавань. В последнее я не верил. Слишком уж много талантов для одного человека, если прибавить ко всему умение рулевого. А вот в заплыв над бушующей пучиной – вполне. Ученику схимника подобное по плечу.

В море бушевал шторм. Его отголоски доносились даже до гавани, которую надежно защищали от буйства стихии скалы. Пройти через узкую горловину между Маячными утесами по такой погоде считалось настоящим самоубийством. И все же вооруженный новейшими пушками, о которых упоминал Механик, фрегат со странным названием «Рыба-молот» ворвался в гавань на гребне очередной волны, едва не разбившись о правый утес, и тут же залпом из носовых орудий разнес один из кораблей купцов-предателей. Переметнувшиеся к имперцам не смогли оказать достойного сопротивления. Артиллерия на их борту была менее дальнобойной. «Рыба-молот» методично расстрелял второй корабль, после чего спустил на воду шлюпки с отборными морскими пехотинцами. Они направлялись к устью Кипени, туда, где готовился к обороне Имперский квартал.

Пять егерских полков пришли под стены Золотого Моста. По одному ударили на Восточные и Северные ворота. Основная же сила должна была ворваться в город через Южные и Имперский квартал. Изяслав рассудил, что сорок послушников продержатся там до подхода подкреплений. Возможно, так и случилось бы. «Серебряные шпоры» подошли к воротам раньше егерей. Наемники попытались оказать им сопротивление. Мужества им добавляло видимое численное превосходство над врагом и близость имперских полков. Заблуждение это длилось недолго. Ученики Механика набросились на них, как волки на овец. Не ушел никто. Последние выжившие устремились прочь из города навстречу егерям и были встречены шквалом арбалетных болтов.

У Южных ворот «серебряные» умудрились даже захватить одну пушку, которую наемники не успели заклинить. На плотную тучу стрел, обрушенную на них имперцами, послушники ответили картечью. И егерей вынудили пойти в рукопашную. Держались защитники Золотого Моста неплохо. В узком проеме ворот численность противника их не смущала. Здесь главную роль играло мастерство. Впрочем, следует сказать, хоть лучшие из учеников, такие, как Зануда, не уступают схимникам в силе и скорости, они не обладают рядом других преимуществ. Их мозг работает не так быстро. К примеру, я способен заметить каждую летящую в меня стрелу и увернуться от нее. Они не могут, используя свои мышцы, закрыть кровоточащую рану и продолжить сражаться так, словно ее нет, перераспределяя нагрузку на другие мышцы. А «Серебряные шпоры» были далеко не лучшими.

Зато действовали против них ученики Паучихи, чья подготовка оказалась гораздо серьезней. Они не пытались атаковать златомостцев в лоб. Слишком уж мало их было, не больше четырех-пяти человек на каждые ворота. Оружием их стала внезапность. И когда один из них, прокравшись в привратную башню, сбросил через бойницу две гранаты прямо под ноги «серебряным», дорога в город егерям оказалась практически открыта. Уцелели лишь те, кто засел в самой башне и палил из пушки. Против них ученики Паучихи и трое воевод-послушников Императора выступили в открытую. Схватка оказалась кровавой. Златомостцы поняли, что ворот уже не удержать, но и собственное спасение – последнее, о чем они думали. «Серебряные». Они попытались хотя бы обезглавить штурмующих, убив воевод. И частично это удалось. Двое из трех учеников Императора и один ученик Паучихи пали.

Планируя оборону, Кислота просчитался еще в одном. Он был уверен, что осевшие в Золотом Мосту заведеи поддержат приютивший их город. Это было бы логично после того, как имперские полки разрушили Кхсар Фэй ар-Румал. Но люди востока повели себя странно.

Северные ворота удалось отбить до подхода егерей. Ученики Паучихи просчитались, напав раньше, чем следовало. Трое из них были убиты, двое отступили, скрывшись в узких улочках города. А потом в спину «серебряным» ударили заведеи. Они заняли прилегающие к стене дома, перезарядили длинноствольные ружья, которые были среди этого народа весьма популярны, и открыли стрельбу по «серебряным». Златомостцы не успели закрыть ворота и попали между заведеями и егерями, как между молотом и наковальней. Разбившись на небольшие группки по два-три человека, они атаковали предателей, понимая, что имперцев уже не сдержать. Люди востока сполна расплатились за свое коварство. Врываясь в дома, послушники Механика не щадили даже тех, кто бросал оружие и поднимал руки, сдаваясь. А в спину им уже дышали егеря. Они не спешили войти в ближний бой, предпочитая забрасывать послушников стрелами и копьями.

Остатки «серебряных» отступили. Но и имперский полк не продвинулся слишком далеко. На их пути встало ополчение улицы Хрустальных Арок. Знать и вооруженные слуги поприветствовали незваных гостей дружным залпом, благо дождь к тому времени шел не такой сильный и лучшие образцы огнестрельного оружия позволяли сохранить порох сухим. Сразу отбросить егерей у ополченцев не получилось. Битва переросла в вялую перестрелку, пока утром на помощь знати не подошло два полка городской стражи. Один из них обошел егерей вдоль стены, перебил охрану ворот, которую выставили имперцы, после чего полк оказался в окружении, и златомостцам оставалось медленно и планомерно выкуривать его с занятых позиций.

У Восточных ворот «Серебряные шпоры» сработали лучше всего. Сперва егеря отбросили их, держась на расстоянии и не жалея арбалетных болтов. Механизм, закрывающий ворота, наемники успели повредить. Чинить его сейчас никто не взялся бы. Но командир «серебряных» направил по десятку своих людей вдоль стены к соседним башням. Похозяйничать там наемники не успели, ограничившись тем, что вырезали казармы пушкарей. И в каждой из башен златомостцам досталось по пять боеспособных пушек. Два орудия тут же развернули вдоль стены. Собственно эти башни и были возведены с таким расчетом, чтобы их пушки могли накрыть огнем пространство перед воротами, разнести в щепки таран или остудить пыл штурмующих, перед которыми почему-либо открылись ворота. Град свинца посеял среди егерей настоящую панику.

Ученики Паучихи атаковали заслон, который «серебряные» оставили в воротах. С другой стороны на златомостцев ударили самые стойкие из егерей. Им удалось проложить себе путь, хоть ученики Механика, лишенные возможности отступить, сражались как бешеные и прихватили с собой всех чужих послушников. Но стоило егерям ворваться в город – в них вновь ударили пушки. Башни защищали не только внешний край стен, но и внутренний. Еще по две пушки златомостцы направили на сами стены. И когда ударные отряды, посланные к башням, подошли почти вплотную, их просто расстреляли в упор. Оставшихся в живых добивали из мушкетов, стреляя на выбор. Пленных не брали и здесь.

После ночных боев златомостцы подавили все очаги сопротивления, кроме Имперского квартала. Там сражение кипело еще полдня. Но это была агония. Император, как говорили участники боя, пытался организовать оборону, но талантами полководца он не блистал. Правда, и среди защитников города не нашлось умелых воевод. Раньше Золотой Мост не вел войн – негде было полковникам набираться опыта. Впрочем, все по порядку.

Из частей, которые Кислота разместил рядом с Имперским кварталом, вовремя разобрался в ситуации лишь один полковник заморцев. Его бойцы и перешли мосты, начали зачистку улиц, где натолкнулись на сопротивление местного ополчения и вилецких егерей под командованием Злобы. Остальные силы мотались по городу, подавляя стихийные вспышки сопротивления сторонников Империи, которые, как я уже говорил, серьезной опасности не представляли.

Златомостцы вовремя сообразили занять захваченную антами баррикаду. Иначе, возможно, имперцам все-таки удалось бы отстоять свой плацдарм. К тому времени на сушу вернулся измученный Кислота, и в действиях защитников начал просматриваться порядок.

Морские пехотинцы с «Рыбы-молота» высадились севернее Усть-Кипенского моста. К ним тут же присоединились рыбаки и моряки с других судов. Нельзя сказать, что всех их вела любовь к родному городу. Этому народу все равно, кто правит в Золотом Мосту. Люди, знающие море, нужны любой власти. Нет, их привлекала возможность пограбить имперских купцов. Война – она все спишет.

Капитан фрегата, видать, не впервые проводил высадку десанта. Своих людей губить он не собирался. «Рыба-молот» подошел почти к самому берегу, насколько позволяла глубина, и обрушил на берег огонь корабельной артиллерии. Фрегат не спеша, основательно разнес в щепки воздвигнутые на скорую руку укрепления, перемолол в щебень окрестные дома вместе с засевшими там стрелками, пару раз хлестнул картечью по отступающим егерям. И только после этой подготовки в бой пошла пехота.

Через брешь, пробитую антами, ударили оружейники. Их ополчение подошло первым, успев раньше егерей Империи. Мастеровые вцепились в берег буквально зубами и отбивались, пока на выручку им не подошел один из заморских полков. Имперцы сражались за каждый дом. Дождь стих, позволяя златомостцам в полной мере использовать огнестрельное оружие. Не мужество, доблесть и боевое умение защитников города сломили сопротивление егерей. Это сделали порох и свинец. Под утро казалось, Имперский квартал утонул в тумане. Но это был всего лишь пороховой дым. В ход шли гранаты, были сняты со стен и доставлены на поле боя пушки. Противостоять артиллерии имперцы уже не смогли. Тем более что шторм на море утих столь же быстро, как налетел, и в гавань вошли еще три фрегата. Их абордажные команды высадились на берег. Морские пехотинцы продвигались вперед лишь после того, как корабельная артиллерия разносила перед ними все дома. Имперский квартал просто прекращал свое существование.

Еще не рассвело, когда Император понял, что Золотого Моста ему не взять. Был отдан приказ отступать через Южные ворота, которые все еще оставались в руках имперцев. К тому времени от вошедших в город пяти полков осталось едва ли пять сотен. Горожане уходить отказались. Они прекрасно понимали, что если егеря и смогут скрыться в горах, разбившись на малые группки, то им с женами и детьми от преследования обозленных златомостцев не уйти.

Под утро от полнокровного отряда «Серебряные шпоры» осталось едва ли три десятка. Казалось, ученики схимников затеяли в городе какую-то свою игру. Они охотились друг на друга, уже мало обращая внимания на бой, который вели простые люди. И здесь слабая подготовка учеников Механика сыграла свою роль. Кислота собрал вокруг себя всех, кто остался, и начал, как иногда говорил Зануда, вправлять им мозги. Разгром имперцев надо было завершить так, чтобы еще долго соседи даже не смотрели в сторону Золотого Моста.

Послушники Механика избавились от таких заметных доспехов и, переодевшись простыми горожанами, двинулись к Южным воротам. Задача их была проста – отрезать имперцам пути к отступлению и… захватить Императора. Сам Кислота сперва собирался возглавить этот ударный отряд. Но уже на полпути понял, что слишком многого требует от своего тела. «Серебряные» оставили своего капитана в неприметном домике. Бои шли чуть в стороне. Эта часть города, казалось, вымерла. Дом безлюдный, к тому же Кислота не собирался долго здесь отлеживаться. Дать легкий отдых измученному телу – и опять в бой. Тогда он не знал, что эти тихие места привлекут не только его.

Ловец и Егерь легко выследили Императора. Ведь всю ночь он был в самом центре событий, отдавал приказы, ободрял своих ратников и ополченцев. Напасть на него в это время было настоящим безумием. Верные подданные бросились бы защищать своего господина, не жалея жизни. А это обернулось бы реками крови. Схимники не могли позволить себе действовать подобным образом. Лишь когда мой брат обратился в бегство, преследователи тихо двинулись следом.

Они не считали нужным скрываться. Преследуемый никуда не денется. Он слишком спешит. Оставаться в городе ему нельзя, спасение лишь в скорости. Император заметил их, пришпорил коня. Ловец и Егерь побежали быстрее. Ворота уже близко. Нельзя дать всаднику выбраться из Золотого Моста. Длинноногий бывший острожский егерь вырвался чуть вперед. Степняк, не столь привыкший к бегу, отстал. Отдавшись целиком погоне, они утратили бдительность. И тут же за это поплатились. Ловец вдруг споткнулся и покатился по мостовой. На левую ногу его была намотана тонкая цепь с крюком-кошкой. Один из зубьев глубоко вонзился в икру. А другой конец цепи с небольшой гирькой покоился в ладони Паучихи, вышедшей из переулка.

– Задержи его! – крикнул степняк напарнику. – Не дай уйти!

Паучиха дернула за цепь. Крюк глубже вошел в плоть. Моя сестра начала медленно раскручивать гирьку.

– Никуда ты не уйдешь, – прошипела она.

– Тварь, – выругался Ловец.

Сабли сверкнули, покидая ножны. Одна ударила по провисшей цепочке. Лезвие высекло искры из мостовой. Паучиха запоздало натянула свое необычное оружие, и отшатнулась назад, чуть не утратив равновесие. Ловец вскочил на ноги. Боли он не испытывал. Чего уж проще – заставить замолчать нужные нервы. Выдернуть крюк он тоже не спешил. Мешать не мешает, даже помогает, препятствуя кровотечению. Такой ерундой схимника не только не остановишь – даже не смутишь.

Сестра выхватила меч. Венедский клинок, на который сменила она два коротких меча, длиннее сабель, да только последних у Ловца было две. В левую руку женщина перебросила обрывок цепи с гирькой. Первой атаковала Паучиха. Попыталась повторить маневр, остановивший Ловца, – раскрутила цепь и вдруг метнула ее, позволив скользнуть по ладони и ухватив лишь за самый конец. Степняк подпрыгнул на полтора человеческих роста, уходя от атаки. Приземлился он прямо на цепь, придавил ее одной ногой к земле и ударом второй вырвал из руки девушки.

Сверкнул меч и был пойман в перекрестье сабель. Ловец ударил левой ногой. Паучиха легко ушла в сторону и вдруг вскрикнула. Один из зубьев крюка, все еще торчавшего в ноге противника, пропорол ей бок. Рана неглубокая, но крови много. Мышцы тут же напряглись, стягивая края пореза. Телу для этого не нужен был особый приказ. Да и времени на него не оставалось. Ловец атаковал. Он чередовал сабли, меняя стойку по надобности. Натиск его был стремителен. Паучиха не удержалась на ногах, споткнулась, откатилась в сторону, привстала на колено, метнула нож, чтобы выиграть хоть немного времени. Степняк не стал даже отбивать его. Просто лениво увел тело в сторону и вновь набросился на едва вставшую Паучиху.

Сын Дервиша не блистал знанием особо сложных приемов. Несколько хитрых финтов, которые он продемонстрировал, не шли ни в какой сравнение с мастерством того же Атамана. Но он был невероятно быстр даже для схимника и обладал великолепным чутьем на действия противника. Паучиха утратила инициативу в самом начале. Что уж там говорить, не так часто участвовала она в настоящих боях. Все попытки задавить Ловца мастерством, как учил Атаман, пропали втуне. Степняк пресекал их в корне, выкидывая что-нибудь неожиданное.

Сабли начали проходить сквозь защиту Паучихи. Девушка почувствовала липкие пальцы страха. Но она сражалась за своего любимого. Отступать нельзя. «Вопль гнева» спасет ее, но погубит Императора. Неизвестно, на что способен Егерь, но вдвоем с этим бешеным степняком…

И тогда Паучиха решила забыть все, что знает. Она бросилась вперед, прямо на сабли. Тело успело извернуться так, чтобы лезвия скользнули по ребрам. Яблоко меча обрушилось на лоб Ловца. Хунну частично погасил удар, отпрянув назад. Но даже пришедшийся вскользь, он оглушил степняка. Паучиха ударила просто сверху вниз. Она достала противника только острием. Удар, способный разрубить быка, оставил очень глубокий порез от плеча до пояса. Ловец, коснувшись земли, отпрыгнул еще дальше. Мышцы стягивали рану, но это было не так уж просто. Слишком длинная.

Не помня себя от гнева, Паучиха ринулась следом. Ловец качнулся в сторону. Он привычно брал контроль над боем, справившись и с удивлением, и с шумом в голове, и с таким неудобным порезом. Уходя с линии удара, степняк подставил левую саблю, маскируя это движение взмахом полой халата. И Паучиха напоролась на подставленное лезвие сама. Рана в живот. Сталь не пробилась сквозь мышцы, ставшие вдруг подобными бронзе. Тела схимников сами защищают себя.

Ловец потянул саблю на себя, разворачиваясь на одной ноге и добавляя к рубящему удару режущий. Он не надеялся прорезать мышцы полностью. Просто пытался нанести как можно больший урон. Ему вообще не нужна была Паучиха. Изрубить ее до полного изнеможения – и продолжить погоню. Почему-то мысль воспользоваться «воплем гнева», чтобы оставить ее позади, даже не пришла Ловцу в голову.

Крутнувшись вокруг себя, он принял боевую стойку, готовый встретить очередной натиск, но был вынужден увернуться от круглого предмета. Еще не осознав, что видит, степняк завороженно смотрел, как падает обезглавленное тело. Мышцы шеи не так сильны, как брюшные. У схимников это – самое уязвимое место в бою с другими схимниками, не считая, конечно, головы.

Убийца Паучихи перешагнул через истекающий кровью труп. Ловец отшатнулся. Напротив него стоял Император. Степняк почувствовал, как к горлу подкатывается холодный ком, а сердце превращается в ледышку. Холод севера глянул на него из невероятных голубых глаз Императора. Ловец никогда раньше не видел такого цвета. Шаг, еще шаг. И в тот миг ученик Дервиша очень ясно ощутил, что сейчас умрет.

В отличие от Паучихи, ему часто приходилось драться за свою жизнь. Ловец начал действовать до того, как осознал, что же надо делать. «Вопль гнева» хлестнул по тихой улочке, заставив вскочить на ноги Кислоту, наблюдавшего за всем из дома напротив. Руки выдернули из недр халата две глиняные плошки, запечатанные сверху смолой, и бросили на мостовую. Черепки брызнули во все стороны, и улицу заполнил густой дым. А ноги уже несли Ловца в противоположную сторону. В голове билась одна мысль: «Найти Егеря! Искатель был прав, надо держаться вместе. Найти, предупредить, собрать всех!»

Когда дым рассеялся, на улице осталось лишь обезглавленное тело. Кислота вышел из дому, держа наготове кавалерийский палаш. Он не тешил себя надеждой справиться с тем, кто на его глазах убил одного схимника и от кого бежал второй. Просто оружие придает воину уверенности. А все Саблины были воинами с младых ногтей.

Взвалив труп на плечо и подняв голову, Кислота поплелся к воротам. Отдыхать ему больше не хотелось, как не хотелось и дольше необходимого оставаться одному. Его встретили трое «серебряных». Оказалось, их послал за капитаном десятник. Они тут же забрали у Кислоты его страшную ношу. Они же поведали о том, что произошло с Императором.

Появился мой брат внезапно, но послушники были готовы и не растерялись. Они сразу узнали всадника, несущегося к воротам, уже, кстати, закрытым, на полном галопе. Не менее десяти пистолей тут же были разряжены в него. Но раньше Император вскочил на седло ногами и прыгнул вперед и вверх. Он уцепился за край бойницы и странным образом протиснулся внутрь башни. Потом сверху по лестнице скатились трое учеников Механика. А следом, звеня, попрыгали обломки их палашей. Силуэт Императора вновь мелькнул над зубцами стены в предрассветных сумерках. Схимник, казалось, нырнул в ночь. «Серебряные» подбежали к краю стены, но внизу не увидели никого. Некоторые почувствовали странный ветерок за спиной, обернулись – никого. А внизу – странный звук. Словно кто-то спрыгнул и не очень удачно приземлился.

– Егерь, – бесстрастно пояснил Кислота. – Конечно, вы его не заметили. Он лазутчиком был, когда ваши отцы еще не родились. Куда уж вам его углядеть. Разве что я смог бы.

Часть егерей успела выскочить из Золотого Моста до того, как «Серебряные шпоры» захватили ворота. Остальные попытались прорваться, были отброшены и вновь вернулись в город, подальше от тех, кто прикоснулся к схиме. Лучше уж обычные противники, хоть тех и не в пример больше.

Самые стойкие из них сопротивлялись до полудня. Обе стороны жутко устали, а потому златомостцы уже сами предлагали имперцам сдаваться. И те очень часто складывали оружие и покидали укрепления с поднятыми руками.

Все летописцы в один голос утверждают, что честь этой победы принадлежит Изяславу Всеволодовичу Саблину. В честь него был назван бывший Имперский квартал и тот самый мост, у которого анты разгромили защитников баррикады. До того мост назывался просто Третьим, хоть по счету от устья был четвертым, а от истока – пятым. Никто не помнил, откуда такое название. Все летописцы согласились, что это – правильно. Мост Изяслава Саблина звучит куда как лучше. Да и Изяславов городец – не в пример звучнее, чем Имперский квартал.

Впрочем, сходятся летописцы и в другом: на следующий день страшный взрыв на пороховых складах, который устроили, несомненно, имперские недобитки, унес жизнь всех оставшихся «Серебряных шпор» и их теперь уже единственного капитана – Изяслава Всеволодовича Саблина, которого мало кто знал как послушника Кислоту.

А в «Морском коньке» было тихо. Казалось, события этой ночи пронеслись мимо, не задев мирной таверны. Хозяин все так же щурил свои подслеповатые глазки и тепло улыбался посетителям. Казалось, ничто его не заботит, кроме того чтобы пиво было свежим да рыба не пригорела. Мои ученики попивали свежий чай. Суеты этой ночи им хватило, а никто не хотел есть, и сна ни в одном глазу.

– Вот ведь странно, война идет, а здесь все по-прежнему, – нарушила молчание Малышка. – Столько всего произошло в городе, а «Морского конька» не задело.

– Место заговоренное, – откликнулся Зануда.

– А как это?

– Ну удачливое, что ли. Я не знаю. Помню, я маленьким был. К отцу часто бегал, когда он на рудниках работал. И один каторжанин раза три или четыре под завалы попадал. Остальных вытаскивали по частям, кто рядом работал, а на нем ни царапины. Отец однажды сказал: «Заговоренный он, как есть заговоренный». Вот мне и запомнилось.

– И что потом с тем каторжанином стало? – спросила Бешеная.

– Не знаю. Отец погиб вскоре. Я с тех пор на рудник и носа не казал. Страшно было. Все вставал перед глазами он, только весь в крови, а на лице непонимание, словно спросить кого хочет: «За что?» Я-то теперь понимаю – и кто, и за что, – а толку?

– Зануда, не ешь себя, – глухо промолвил Барчук. – Люди смертны, иногда они уходят от нас, и надо уметь отпускать их.

– Как учителя? – проворчал Зануда.

– Учитель еще вернется. Я верю в это. А твой отец – нет. Прости, брат, я знаю, это больно. Моего отца тоже нет в живых. Он тоже погиб. Но ты труп своего до сих пор с собой носишь. Хватит, не надо, отпусти его. Он бы сам не одобрил того, что ты делаешь. Вчера вот убежал. Зачем?

– Не извиняйся. – Зануда уронил голову на руку. – Я и сам все понимаю. А не могу. У меня ведь, кроме него, никого и не было. Вообще никого. Пока Искатель не появился. И вы…

– Мы все еще с тобой, – Бешеная легонько сжала его запястье и улыбнулась.

– И я с вами, – ответил он вымученной улыбкой. – Хорошо это или плохо, но я с вами.

– Ты мне вчера жизнь спас, – заметил Барчук. – Что бы мы без тебя делали, не знаю. Мы теперь одна семья. Так уж получилось, и мне это нравится.

– Знал бы ты, как я вчера перепугался. Лезвие у этого анта – как бритва отточено. И сверкает прямо перед глазами. А я понимаю: шевельнет он слегка рукой – и вот этот широченный клинок дойдет мне до самого позвоночника. Совсем без усилий. И вдруг так страшно стало. Со мною ведь впервые такое.

– Да твой нож почти у него в брюхе был, – возразил Барчук.

– Ну, брат, почти… Знаешь, почему недодавил? Испугался. Понял, что почувствует он в себе две ладони отточенной стали – и полоснет мне по горлянке.

– Ты же его сам за плечо держал, – возразила Бешеная. – Отпустил бы, успел бы отскочить.

– Силен он, собака. Отпустил – второй раз не поймал бы. А сзади Барчук избитый, Малышка – ни разу меч не держала. А ты, сестренка, баба злющая, а только против того песьеголового – соплячка. Проглотил бы он тебя и не подавился. Как же я мог его отпустить?

– Знаешь, Зануда, боятся все, – задумчиво произнес Барчук, словно вспоминал что-то. – Настоящий воин управляет своим страхом. А все остальные позволяют страху управлять ими. Вот и вся разница.

– Да какой из меня воин? Просто не думал я, что страх… Это так страшно.

– Ты, видать, впервые смерти в лицо заглянул?

– Впервые. Раньше проще было. Либо убегал, либо… либо уже начал постигать схиму. Оно ведь как, умом понимал, что в бою смерть всегда рядом ходит. Даже Искателю подножку подставить может. Но это все бабка надвое сказала: то ли дождик, то ли снег, то ли будет, то ли нет… А этой ночью… И бежать не могу, и сил не хватает, будь ты хоть трижды схимник-рассхимник. И ант этот… Меч его широченный, лезвие блестит… Главное, ни луны, ни звезд, дождь хлещет, а оно блестит… или это примерещилось мне? А над лезвием лицо спокойное-спокойное. И я понимаю: пошевелюсь – и снесет он мне буйну головушку с плеч. И все равно ему, даже если после этого сам сдохнет в муках. Я есть, он есть, меч и нож есть, а больше для него в этом мире ничего нет: ни вчера, ни завтра, ни боя нашего окаянного. Словно вся его жизнь сейчас сжалась до толщины этого лезвия. А над ним – лицо… спокойное-спокойное…

– В тот миг вы друг друга стоили, – заметила Бешеная. – Твоя мордашка тоже наводила на мысли о каменном изваянии Светлоока Мореплавателя возле городской ратуши. И глаза как два мушкетных дула – черные провалы, в которых притаилась смерть. А на губах усмешка, как звериный оскал. И словно бы говоришь всем своим видом: «Ну давай, хватит смелости?»

– Врешь ты все, – отмахнулся Зануда, смущенно покраснев. – Хватит записывать меня в герои.

– А это не я сказала. Это Малышка. Я лишь слова ее повторяю. Думаешь, мне пришло бы подобное в голову? Я просто видела двух мужчин. И каждому было что защищать. Потому и показались вы столь страшными. Так, словно это для вас – последний бой, самый главный.

– Малышка, опять за тобой повторяет?

– Нет, это сама придумала. – Княжна робко улыбнулась.

– Все равно красиво получилось. А как с вами такое было?

– Со мной никак, – отозвалась Бешеная. – Я ведь тоже из княжьего терема – да сразу к Искателю в послушницы.

– А со мною раза три, наверно, – задумчиво проговорил Барчук. – Один раз особенно запомнился. Лет шестнадцать мне было, уже давно старшим назначили. То бишь десятком командовал. Лазутчиком уже не раз во вражеский стан ползал. А тут в город послали. И что за город, забыл уже. Много чего забыл. Задание простое – встретить нашего соглядатая из местных, запомнить, что скажет, и вернуться назад. Нас двое. Переоделись дровосеками. В город пробрались. А только человечек, с которым встретиться должны были, попал как-то на глаза тайному приказу. Там нас и взяли вместе с ним. Мы прорваться попытались. Со мной в паре опытный егерь шел. И угораздило же его поймать стрелу в бок. Скатились мы в какую-то канаву. Ночь, дождь еще, лежим по шею в воде, а он сознание терять начал, стонет. Там нас два дружинника и нашли. Матерые вои. Я-то их издалека заметил. Сперва сбежать хотел. Думал, станут спрашивать, почему один вернулся, – солгу что-нибудь. Думал-думал – и понимаю: воротит от этих мыслей. И не вытащишь раненого незаметно. Дружинники-то уже рядом. Ну и встал я в полный рост. Тогда еще худым был, как щепка. Топор в руках – не оружие. Простой, крестьянский. А напротив они: мечи, щиты круглые, шеломы, бронь чешуйчатая на одном, на втором – зерцало. Смотрю и понимаю: не выдюжу. Порубят меня.

– И как спасся? – спросил Зануда.

– Не помню. – Барчук виновато развел руками. – Как в себя пришел – сижу в той же канаве, весь в крови, в руке меч чужой. По одну сторону напарник мой, а по другую – дружинник. Голова разрублена до переносицы, глаза в разные стороны, а еще оскал его запомнился. Борода от крови рыжей стала, зубы крупные, как у коня, и улыбка такая залихватская застыла навсегда. А у меня в голове лишь обрывки каких-то воспоминаний, словно картинки, и совсем не про меня.

– И как, вытащил из города соратника своего?

– Вытащить – вытащил, да помер он на следующий день. Так я еще сутки труп его до границы волок. От сотника потом знатную выволочку получил.

– За что? – удивилась Бешеная.

– А за то, что я не герой-рубака, а егерь. Информация, которая у меня в голове, важнее десятка жизней. На таких заданиях отставший – считай, что мертвый. Выберется сам – хорошо, а нет – помогать не моги. Потому как время идет. Вовремя вернувшись, больше жизней спасешь. Жестокий счет ведется жизням в егерской службе. Многие нас за это презирают. Говорят, мол, соратниками не дорожим, разбрасываемся направо и налево.

– А вы что?

– А что мы? Не станешь же каждому объяснять, что да как на самом деле. А станешь – раньше язык в кровь сотрешь, чем тебя поймут. Правда, больше я соратников не терял в таких делах. Чутье какое-то появилось на засады. Отец, помню, смеялся: «Добрый нос, – говорил, – за версту кулак чует».

Все замолчали, прихлебывая ароматный чай на травах. Зануда наконец решился разломить сдобную булочку, обмакнуть ее в мед и отправить в рот. Левой рукой он перевернул страницу лежащей перед ним книги. Острожская летопись так и осталась в осиротевшем доме Книжника. Под утро Зануда наведался туда и забрал опасный фолиант.

– Смотрите, как интересно, – воскликнул он. – «И явились к патриарху…» – Интересно, кто это такой… «…Явились бояре острожские, и воеводы полков, и от крестьян ходоки, и говорили: «Всеблагой, яви нам чудо, дабы знали мы, что бог с нами». Но гневно посмотрел на них патриарх и молвил: «Не будет вам чуда, маловеры. Крестьяне, возвращайтесь к пашне своей да соберите положенную десятину, а сверх того – на прокорм воинства божьего по пять мешков зерна со двора и прочей снеди, какой вам скажут. Воеводы, поднимайте свои полки. Отныне каждый, кто страху поддастся и побежит, смертью лютой умрет. А вы, бояре, приструните смердов своих, дабы вспомнили о страхе божьем».

– Нельзя так с людьми, – покачал головой Барчук. – Люди чего боятся – то первым уничтожают. А дальше что?

– Зарезали его, – пожал Зануда плечами. – И прочее духовенство резать пошли. А поговорил бы с ними ласково – глядишь, и своей смертью помер бы. И у нас нынче богоборцы не лютовали бы.

– Они чуда хотели, – заметила Малышка.

– Так схимника бы позвал. Искатель поперву такие штуки отчебучивал, я сам его за бога принял… Хотя о чем это я? Тогда же схимники другими были. Навроде Бродяги, только простые, не как Бродяга.

– Хватит! – вдруг вспылила Бешеная. – Ходим вокруг да около, прошлое вспоминаем, ободряем друг друга – мол, ты молодец, да и ты ничего. Почему никто не скажет вслух, чего мы больше всего боимся?!

– Убийцы схимников? – робко предположила Малышка.

– Да в задницу твоего убийцу! Искатель ушел! А нас прогнал! Были нужны, а теперь и без нас обойдется. А как мы без него? Кто учить нас будет?

– Схима – страшная сила, – тихо промолвил Зануда. – И нас захватила со страшной силой. Куда мы без Искателя? Все, что я умею, – это караваны охранять и карманы чистить.

– И мне возвращаться некуда, – согласился Барчук. – Нет больше моего княжества. Империя есть. Но Императору я не присягал и присягать не хочу. И к Мятежнику не пойду.

– А мы и так все мосты сожгли, когда от князя сбежали, – подвела итог Бешеная. – Вот и выходит, что некуда нам податься. Все пресно, скучно и не то.

– И что нам делать? – пискнула Малышка.

– Думать, – ответил ей Зануда. – Крепко думать.

– Да что тут думать?! – Бешеная вновь начала закипать.

– А то! Я вам про то, как анту в глаза смотрел, рассказывал. Так вот, ерунда это против того, что могем… можем встретить. Искатель почему нас с собой не взял. Не потому что надоели. Не знал он, вернется ли назад. Боялся и нас увлечь к смерти в пасть.

– Так, может, он и прав, – предположила Малышка. – Нечего нам под ногами путаться. Посидим, подождем.

– Чего ждать? – спросила ее подруга. – Пока и его труп найдут со вскрытым брюхом?

– Искатель – человек, – глухо проговорил Барчук. – Он тоже может ошибаться. Схимники жутко сильны, и в то же время без своих учеников они очень часто беспомощны. Он не хотел звать нас за собой, но он сказал «идите, куда хотите».

– И если мы захотим пойти следом за ним… – тут же подхватил его мысль Зануда.

– Куда – за ним! – теперь уже Малышка повысила голос. – Я видела этого убийцу и больше не хочу с ним встречаться. Я – не воин! Чего стоят мои песни среди грома боевых кличей?

– Много, сестра, очень много…

Но девушка его не слышала. Перед ее глазами вновь падало с крыши тело Ведьмы. Струи дождя мешались с кровью. В ушах звучал насмешливый хрипловатый голос. «Вон видишь, меч валяется. Поднять не хочешь?» Нет, она не хотела.

– Да когда же ты повзрослеешь?! – в сердцах воскликнула Бешеная. – В жизни просто так ничего не дается! И если дорого нам учение, то надобно драться за учителя! Нельзя только получать, ничего не отдавая взамен!

– Кому как, а мне схима – это новая жизнь, – задумчиво проговорил Зануда. – А значит, и плата за нее должна быть не меньше, чем жизнь. Вы все как хотите, а я иду за Искателем.

– Я тоже, – подтвердил Барчук.

– Вот теперь я слышу мужчин, а не мальчишек. – Бешеная радостно усмехнулась. – Ну что, сестренка, прогуляемся туда, не знаю куда?

– Не прогуляемся, – хмуро ответила Малышка. – Хотите умереть – скатертью дорога. А я жить хочу и не бояться. Возможно, схима с самого начала была не для меня.

– Зря ты так. – Зануда нахмурился. – Если хочешь знать, тогда, в лесу, когда вы встретили Искателя, он не Бешеной заинтересовался, а тобой. А впрочем, княжна Светлана, иди куда хочешь. Чай, многому научилась, с голоду не пропадешь. Кому-то всегда хочется чего-то большего, а ты, видать, из тех, кому достаточно тихого уголка, чтобы суп в котелке побулькивал, лучинка горела, муж рядом, пяток ребятишек сопливых – будущая надежда и опора в старости. И чтобы изо дня в день все одинаковое.

– Это неправда!

– Жизнь покажет. Пойдем, дети Искателя. Пора нам. На рынок наведаться надобно, коней купить да припасов в дорогу. Покинем город – не до охоты будет. Чего хмуритесь? Прощаться надо быстро, как бинт от раны отдираешь. Тогда боли меньше – раз, и все. Командуй, Бешеная, или Барчук. Я уже, если честно, не пойму, кто у нас главный. А тебе, Светлана, красивых песен и понимающих слушателей. Не поминай лихом.

– Зануда! – воскликнула княжна.

Она хотела что-то сказать. Только слова в последнее время как-то бежали от нее, не приходили рифмы, а мелодии казались затасканными. Бывший карманник из Тихой Замути лишь отмахнулся, спрятал Острожскую летопись в котомку и молча направился к выходу.

– Не горюй, Светланка. – Бешеная обняла ее. – У каждого свой путь. Схима – не только новая жизнь, но и тяжкая ноша. Многим она не по плечу. Авось доведется еще свидеться.

– Бывай, княжна. – Барчук хлопнул ее по плечу. – Надеюсь, еще доведется песен твоих послушать.

Он развел руками, словно извиняясь за что-то, но слов больше не нашел и последовал за Занудой. Последней ушла Бешеная. А Светлана лишь потерянно смотрела им вслед.

– Княжна Светлана, – сдерживая слезы, произнесла она, словно пробуя на вкус полузабытое имя. – Больше не сестра и не Малышка.

– Не печалься, дева сладкоголосая. – Хозяин таверны снял окуляры и тепло улыбнулся.

Только тут девушка поняла, что слышал он весь разговор до последнего слова. Но вопросов задавать не стал. Привык к чудным постояльцам. И не такого наслушался.

– Правы они, у каждого свой путь. Коли не по силам что-то – так и браться не стоит. Только дело испоганишь. Хотя ежели не попытаешься, то как узнаешь, по силам ли тебе это. Не печалься. Скушай лучше булочку с медком. Мед свежий, липовый. А нет – так пирожков с яблоками принесу. Хорошая еда – она завсегда настроение поднимет. А вечерком выйдешь, на скрипочке нам поиграешь. Больно нравятся всем песни твои.

– Что в них проку? – убито спросила девушка и поплелась наверх, в свою комнату.

Только сейчас осознала она, что осталась совсем одна. Не будет больше надежного Барчука, рядом с которым так спокойно, старой подруги Бешеной, скорой на гнев и на приязнь. И Зануды не будет с его долгими рассуждениями, от которых иногда скулы воротит. Но и к ним Светлана привыкла. Странная пустота внутри разрасталась, вела за собой тоску, от которой впору удавиться.

Но и в комнате Светлана не находила себе места. Взяла обрывок бумаги, достала перо и чернильницу, попыталась, как это бывало раньше, излить обуревавшие ее чувства в словах. Написала несколько строк, перечитала и со злостью порвала. Явилась непрошеная мысль, что до встречи с Занудой все эти буквицы для нее были темным лесом.

Последняя надежда оставалась на скрипку. Верная подруга никогда не подводила. Ее звуки несли успокоение и все равно, какую бы мелодию ни извлекала скрипачка из струн, заставляли их плакать и стонать или рассыпаться серебром смеха. Но сегодня и это не помогло. Пальцы были как чужие. В любой мелодии фальшь больно резала тонкий слух. А то, что получалось нормально, казалось старым, затасканным.

Наконец девушка прекратила терзать инструмент. Уронила его на пол. Скрипка жалобно звякнула струнами. И этот звук был самым живым. В отличие от прежних мертвых ритмов, его наполняли глубокие чувства. Скрипка, подаренная Бешеной. Не та, самая первая, – ее преемница, творение настоящего мастера. Еще одно непрошеное воспоминание. Но даже оно не могло заслонить видения падающего с крыши тела. Другой звон – меча, не спасшего свою хозяйку, о холодные, мокрые камни мостовой. И «вопль гнева», разнесшийся над городом. Еще один сигнал. Кто подал его безымянному убийце? О чем он говорил? Может, это смертный приговор Книжнику? Или еще кому-то. Ночь жатвы. Сколько колосьев в снопе у жнеца? Скольких братьев и кузенов лишился Искатель?

Девушка упала ничком на кровать и расплакалась. Она была одна в этом мире. Никто не защитит ее от кошмара той ночи. А сама она – ничто. Бывшая ученица схимника, бывшая скрипачка, когда-то сочинявшая песни, трогавшие людей за живое. Оболочка, рыдающая в подушку. Она вновь научилась плакать.

Подремать Кислоте удалось недолго. До этого он не отдыхал седмицу. Мало ел, спал урывками. Вот и сейчас, поднявшись в надвратную башню и выслушав доклады «серебряных», он велел им продолжать сторожить ворота и отгонять имперцев стрельбой, не втягиваясь в ближний бой, а сам упал на груду ветоши, служившей для чистки пушечных стволов, в двух шагах от трупа Паучихи, и позволил себе провалиться в сон. Его не тревожил грохот пушек и треск мушкетной пальбы. Не могли разбудить боевые кличи имперцев.

Солнце уже стояло высоко, когда Кислота проснулся. Его братья по схиме отдыхали. Некоторые последовали примеру капитана, но половина оставалась на ногах, сжимая в руках мушкеты и запалы для пушек. Пространство перед воротами усеивали горы трупов. Наметанный глаз сразу определил, какие лежат с полуночи, а какие – свежие. Загнанные в угол имперцы, казалось, утратили страх и остатки разума. По крайней мере, часть из них, те, кто готов был идти на златомостские пушки ради призрачного шанса вырваться из города, ставшего ловушкой.

– Продолжайте сторожить, – приказал Кислота. – Пришлю вам на смену заморцев.

– А ты куда? – спросил единственный уцелевший десятник, он же послушник Хомяк, любитель плотно поесть, из-за чего доспехи его приходилось перековывать очень часто.

– К себе. Во многом надо разобраться. Вас как сменят, сразу в казармы, отъедаться, отсыпаться, и чтобы ни капли хмельного! Мало нас осталось. Придется трем десяткам работать за две сотни.

«К себе» не значило домой, на улицу Хрустальных Арок. Там Кислота только иногда ночевал, когда ненадолго позволял себе вновь стать Изяславом Всеволодовичем Саблиным, порадовать сыновним вниманием престарелых отца и мать, повидать многочисленных братьев и сестер.

На улице Тридцати Серебряных Монет, где жили многие купцы, притаился малоприметный домик. Табличка над входом гласила: «Торговая артель Славута Мечников и братья». Об этой ипостаси послушника Кислоты не доведался даже Ловец. Потому что на улице Тридцати Серебряных Монет ученика Механика знали именно как купца Славуту Мечникова. Впрочем, мало кто мог похвастаться тем, что видел лицом к лицу Изяслава Саблина, главу тайного приказа, как и второго капитана Кислоту.

Артель служила лишь прикрытием. Хоть торговала серьезно, в том числе и с Заморьем. Это приносило свою пользу. Под видом купца лазутчик может пробраться куда угодно. Да и тому, кто понимает, что стоит за изменениями ситуации в торговле, только колебания цен скажут о многом. Словом, некоторые лазутчики приносили очень ценную информацию, даже не догадываясь, что они лазутчики.

По дороге Кислота заскочил в казармы, застал там изрядно потрепанный и уставший полк городской стражи. Ратники только что вернулись из заведейского квартала. Сопротивление там было задушено и вырвано с корнем, но стоило это немалых жертв. Стражники были направлены к Южным воротам, на смену «Серебряным шпорам». Там же послушник вымылся, переоделся, приклеил накладную бороду. Уважаемому купцу Славуте Мечникову не пристало самому участвовать в ночных боях. А значит, и выглядеть он должен соответственно. Вдруг соседи заметят, не поймут. С легким сожалением Кислота отметил, что люди, считавшиеся становым хребтом Золотого Моста, основой его могущества, отнюдь не горели желанием оный город защищать и тем более рисковать за него жизнью.

В артели жизнь кипела. Приказчики спешно подсчитывали убытки и, как только появился хозяин, поспешили обо всем доложить. Склад с оружием, располагавшийся недалеко от пороховых складов в порту, разметало взрывом. Придется либо отказаться от очередной поставки в Заморье, либо покупать новые ружья по завышенным ценам. Еще один склад разграбила городская голытьба. На сей раз с зерном. Кислота терпеливо выслушал причитания приказчиков, отдал несколько распоряжений. Эти люди не знали об его остальных жизнях, потому пришлось изображать из себя купца, озабоченного невиданными убытками.

На самом деле экспедиция в Заморье была не к спеху. Сведения оттуда ученик Механика собирал скорее из-за привычки стремиться знать обо всем, что происходит в других землях, чем из практической нужды, так что это можно было отложить в долгий ящик. С провизией хуже. Впрочем, она нужна была для поддержки той же самой голытьбы, дабы в Золотом Мосту не начались голодные бунты. Скорее всего, она и попала по назначению. А деньги – хрен с ними. «Торговая артель Славута Мечников и братья» всегда могла запустить руку в городскую казну.

Несмотря на ночной бой, торговля в Золотом Мосту уже шла полным ходом. Донесения людей, следивших за ценами, не утешали. Так, порох и свинец подорожали раза в два. И будут еще дорожать, потому как скупали их очень быстро. Вверх пошли соль, мука, зерно, крупы. Не нужно десять лет служить в тайном приказе, чтобы понять: город готовится к войне. И не надо быть схимником, чтобы знать: купцы с улицы Тридцати Серебряных Монет войну эту будут всячески раздувать. Оно ведь как выходит – кому война, а кому мать родна. Кто-то гибнет, а кто-то богатеет на поставках оружия и продовольствия по завышенным ценам. Казна Золотого Моста бездонна. Купцы никогда не считали пороком желание нажиться на своем городе.

«Надо заставить Совет ввести ограничение цен. А за спекуляцию ставить к стенке», – подумал он. Кислота сам поразился злости, которой оказалась пропитана эта мысль. Но тут же на смену пришла безнадега. А кто в Совете? Да те же купцы. Как же, станут они сами себя ограничивать. Вспомнились слова Искателя в ту, первую встречу у ворот о том, что воевод Золотого Моста и так весь мир знает. Только сейчас ощутил Кислота тонкую насмешку, которую вложил схимник в эту фразу. Воеводами были те же купцы, купившие почетную и весьма хлебную должность. Хоть кто-нибудь из них вышел сегодня на улицы? Возглавил полки, которыми они призваны командовать? Небось даже не проснулись. Велели слугам не будить, а ежели кто сунется – палить из мушкетов.

В голову само собой лезло непрошеное сравнение с Империей. Император не командовал. Он только вдохновлял своих людей. Его воеводы – настоящие воины, понюхавшие пороха, как любят говорить чубы. Может быть… Нет… от таких мыслей два шага до измены. И все же в Империи правят те, кто готов ее защищать. Нет, это не про послушников, про обычных людей. Разве это неправильно? Сталь меча сошлась этой ночью со звоном монет. И золото, мягкий металл, победило.

Вскоре после полудня явился Хомяк. С ним два брата. Кислота облегченно вздохнул. Изображать купца, озабоченного падением прибыли и прямыми убытками от ночных беспорядков, надоело. А все выводы из донесений приказчиков он и так сделал. И даже несколько шагов наметил. В том числе к смерти были приговорены два купца. Не из городских заправил, рангом пониже.

Нет, не за преступления. За жадность и непомерную жажду наживы, что в Золотом Мосту считалось нормальным стремлением. Толпа народа должна будет собраться у их теремов, пошуметь. Нужные, умелые люди вовремя бросят толпу на штурм. Городская стража, как всегда в таких случаях, запоздает. Учитель называл подобные операции «показательными расстрелами». Сигнал остальным купцам, что никакое богатство не оградит их от смерти, коли не умерят аппетитов.

– Господин десятник… – Кислота изобразил любезнейший поклон. – Какие дела привели вас в мою скромную обитель?

– Пуль купить хочу на весь десяток с запасом, – проворчал Хомяк кодовую фразу, означавшую, что дела не срочные и не государственной важности.

– Ну что ж, пройдем, обсудим. Вы ведь не за простыми пулями пожаловали. Прохор, ходь за мной! – крикнул он.

Прохор, кривоногий коротышка с бельмом на левом глазу, служил главным приказчиком, а заодно был правой рукой главы тайного приказа. Невзрачный человечек, лет под сорок, в его жилах текла изрядная доля крови хунну. Он никогда не был хорошим соглядатаем, ничего острее двузубой вилки, которые в последнее время стали входить в моду, отродясь в руках не держал. Зато никто не мог так, как он, собрать сведения от сотен лазутчиков, осмыслить и выдать Кислоте в сжатом виде самое нужное. К тому же Прохор великолепно просчитывал, как будут развиваться события, если повлиять на них тем или иным способом.

Спустившись в подвал, Кислота проверил, не идет ли за ними кто, надавил на неприметный камень. В стене открылся тайный проход. Один за другим они прошли в самое тайное подземелье города. Бдительные стражники подняли мушкеты, которые навели на дверной проем, едва в нем показались люди. Узнали своего главу.

Здесь тоже кипела жизнь. Постоянно приходили и уходили люди подозрительной наружности – и неприметные, такие, что глянешь, отвернешься – и забудешь, как выглядят. Десятки писцов опрашивали их, переносили на бумагу донесения, собирали все это в пухлые тома, проводили первый отсев несущественного. Вооруженной стражи было немного. Тайна хранила это место лучше палашей и мушкетов.

– Вовремя вы, братья, – усмехнулся Кислота. – Еще чуть-чуть – и я волком взвыл бы. Чего там у вас?

– А чего… – Хомяк почесал в затылке. – Братья в казармах. Двадцать семь нас осталось. Ты, стало быть, двадцать восьмой.

– Плач над павшими отложим до завтра, – поморщился глава тайного приказа.

Он никогда не был особенно близок с «серебряными». Учитель сразу выделил его, взвалил на плечи очень многое. Остальные же предпочитали палашами размахивать да из пистолей палить. Может, и неправильно то, что не испытывает Кислота глубокой скорби по павшим, но ничего с этим поделать не мог.

– Из десятников кто жив?

– Только я.

– Значит, пока ты будешь капитаном.

– Вторым? – с надеждой в голосе уточнил Хомяк.

– Второй я, ты будешь первым.

– Но как же так?

– У меня в Золотом Мосту дел и без вас вот. – Кислота провел большим пальцем по горлу. – Всем, что касается «Серебряных шпор», отныне заправляешь ты, Хомяк. Если учитель пожелает назначить кого другого – он сам об этом скажет.

– Да кем там теперь командовать?

– Сколько ни есть – все твои. Поищите среди раненых: вдруг еще кто из наших уцелел.

– Кислота, что с трупом-то делать?

– С каким? – Он на миг растерялся, не понимая, о чем это Хомяк говорит.

– Ты же сам девку приволок. Тело отдельно, а голова… ну тоже как бы отдельно.

– Это не девка, а схимник Паучиха. – Надо же, совсем из головы вылетело. – Так, один из вас – в казармы. Велите тело на ледник кинуть, чтобы разлагаться не начало. Это – сестра учителя, вот пущай он и решает, как ее хоронить. Второй – дуй к Механику. Перескажи все, какие потери, что было, где столько народу положили, почему от двух сотен три десятка неполных осталось. Заодно и про Хомяка скажешь, что я капитаном его поставил. А ты, Хомяк, здесь останешься.

– Я-то тебе зачем? – удивился новоиспеченный капитан.

– Уши у тебя хорошие.

– Как это.

– А вот так. Хорошие, большие. Вот и будешь слушать, что я говорю, а иногда задавать дурацкие вопросы. Мне так думать легче. А если серьезно – то ты теперь капитан. Вот и привыкай к капитанским делам. Прохор, ты тоже мне нужен будешь. Информацию по делу «С» всю собрал?

– Ой, начальник, всю информацию собрать невозможно, однако что мог, что мог.

– Не прибедняйся.

В комнате главы тайного приказа безраздельно царил беспорядок. Кислота от этого неудобств не испытывал. Он считал, что порядок – это не когда все бумаги лежат ровными стопками, а когда можно найти нужную без усилий. Остальное – ерунда. Да и времени прибраться не оставалось, а пускать кого-то постороннего сюда рискнул бы только безумец. Из мебели имелись две полки, небольшой стол и пяток табуретов.

Все трое расселись на табуретах. Хомяк достал из-за пояса и положил на стол два пистоля. Кислота был безоружен. Палаш он оставил в казармах вместе с грязной одеждой.

– Рассказывай, – кивнул он Прохору.

– Странные вещи происходят, однако, – задумчиво начал он.

– Вы следили за всеми схимниками?

– Почти. Тех, кто был приставлен к Императору и Паучихе, сегодня утром нашли связанными. Здесь нас переиграли. Хоть после тех свитков, с которыми вы, господин, меня ознакомили седмицу назад, я не удивлен подобному. Эта женщина – сложный противник даже для вас.

– Была сложным противником.

– Ах да, простите, запамятовал. Вы нашли ее, и как я понял, по частям.

Кислота пересказал то, свидетелем чему он стал ночью. Оба собеседника слушали его внимательно, Прохор задал пару вопросов, а потом продолжил доклад:

– Еще мы потеряли Ловца, а Егерь покинул город. Искатель, кстати, тоже. Про Императора и так все знают.

– Давай поближе к странным вещам. Если я правильно понимаю происходящее, ты имеешь в виду убийства схимников?

– От вашего проницательного взора, господин, сложно что-то скрыть.

– Кто не пережил этой ночи?

– Атаман, Бродяга, Ведьма, Книжник и, как мы уже знаем, Паучиха.

– И что ты думаешь об этом? Кто мог их убить?

– Схимник. Кому же еще?

– Ты говоришь о…

– Нет, нет, господин, я не об основателе вашего учения. Мне рассказывали, каковы схимники в бою. Ученики просто не справились бы. В любом количестве. Взять в плен – это одно. Но если схимнику дается право убивать нападающих, от учеников просто полетят кровавые ошметки. Вывод прост: чтобы убить схимника, нужен второй схимник.

– Кто?

– Я теряюсь в догадках. Господин соизволил посвятить меня в так называемую родословную. Я бы понял, если бы умирали схимники какого-нибудь одного учителя. Месть или еще чего. Но убивают всех без разбора. Я бы понял, если бы смерти были только среди сторонников Императора или нашего господина. Можно объяснить обычной междоусобицей. Кто-то свихнулся и начал уничтожать инакомыслящих. Но и этого не произошло.

– О втором поколении ты не думал?

– Думал, но отбросил эту идею. Опытом в убийствах обладает Охотник. Но погибли три его ученика. Причем если смерть Отшельника можно списать на наказание, то Бродягу и Караванщика уж точно казнить не за что.

– Да, Бродяга – это был схимник из схимников, – медленно протянул Кислота. – Егерь – никто. Охотник мог бы злиться на него и потому убить. Но Егерь жив, а Бродяга – мертв.

– Вот и выходит, что желать смерти всем мог бы лишь один схимник из второго поколения – Псеглавец. Однако он мертв, ведь так, господин? Или все-таки мог выжить?

– Не знаю, Прохор. – Кислота задумался. – Способности схимников похожи, но у каждого имеются свои маленькие секреты. Я видел убийцу, честно сказать, но разглядеть не успел. По нас обоим ударили «воплем гнева».

– Это тот странный крик, – закивал Прохор. – Да, я знаю, как он действует, рассказывали, и не только вы.

– Ты хорошо осведомлен, мой друг.

– Вы же поручили мне дело «С». Я всегда стараюсь собрать как можно больше сведений о том, что мне поручают. Это отнимает много времени, однако почти всегда окупается.

– За это, мой друг, я тебя и ценю.

– А с чего вы взяли, что убийца один? – спросил вдруг Хомяк.

Новоиспеченный капитан с трудом улавливал, о чем идет речь. Но раз уж его оставили здесь для дурацких вопросов, «серебряный» не собирался разочаровывать брата, которого всегда считал старшим.

– Пять схимников за ночь. Причем, если я правильно понимаю, по всему городу. Не многовато ли для одного?

– Давайте прикинем.

Кислота вскочил, порылся в груде свитков, сваленных в углу, и извлек оттуда карту города. Взмахом руки он расчистил часть стола, развернул свиток, прижал уголки пистолями Хомяка, чернильницей и пухлым фолиантом. Прохор достал с полки пять метательных кинжалов. Глава тайного приказа водрузил на фолиант кипу пергаментных листов – копии тех сведений о схимниках, которые Книжник собирал для Механика. Хомяк придвинулся ближе. Табурет скрипнул под его грузным телом.

– Тебя впору не Хомяком, а Медведем кликать, – заметил Прохор.

«Серебряный» в ответ лишь добродушно улыбнулся. Он давно привык к шуткам по поводу своего веса. А кривоногому помощнику Кислоты сходило с рук многое. Он был слишком полезен.

Карта была вся в небольших дырочках. Хомяк ковырнул одну ногтем, пытаясь понять, что бы они значили. Словно в ответ на его невысказанный вопрос, Прохор воткнул в карту один из кинжалов.

– Первая смерть – Бродяга.

– Кажется, где-то рядом дом Книжника? – уточнил Кислота.

– Не где-то рядом. В его доме все и случилось. На чердаке. Там по приказу Механика была оборудована лежка со слуховыми тоннелями и тайным проходом в дальней от входа стене. Мы попользоваться не успели. А вот Бродяга, а потом и его убийца – очень даже.

– Место убийства осмотрели?

– Обижаешь, начальник. Чай, не первый год служим. И службу знаем. Тело на леднике.

– Как убит?

– Сабельный росчерк по горлу, и вспорото брюхо. Все как с Атаманом. И кстати, он успел написать кровью несколько знаков. Однако я думаю, на самом деле все лишь представлено так, что писал Бродяга. На самом деле это сделал убийца.

– Послание остальным схимникам?

– Можно и так сказать. Только я думаю, послание – Ловцу. Вернее, в расчете на то, что его прочитает Ловец. Это тайнопись ордынских лазутчиков и убийц. Надпись интересная, и трактовать ее можно двояко. Скорее всего, Ловец понял ее так: «Смерть принес Атаман». Однако, как показало время, читать ее нужно было, как «Смерть ждет Атамана». И он действительно стал следующим. – Прохор воткнул второй кинжал, обозначив дом, где приняли свой последний бой чубы, а потом и их враги.

– Про это я немного знаю, – кивнул Кислота. – Атамана зарубили под носом у его учеников. Хотя те, отбиваясь от имперцев, устроили такой шум, что услышать звуки битвы наверху было бы мудрено. Лично я знаю лишь одного человека, способного на такое.

– Девчонка Искателя? – блеснул осведомленностью Хомяк.

– Она. Нельзя отбрасывать и того варианта, что Атамана прикончил Император с учениками. Кстати, сделал это так же, как с Бродягой: разрубил горло и выпотрошил.

– Почему тогда Атаман не вмешался в бой между чубами и имперцами? – Похоже, капитан «Серебряных шпор» действительно решил активно участвовать в разговоре.

– Это и есть главный вопрос. Но ведь вначале Император бросил на штурм простых ратников. Как знать, возможно, Атаман выжидал, когда вступят познавшие схиму. А к тому времени чубов осталось слишком мало.

– Ерунда. – Прохор скептически поморщился. – Атаман никогда не сторонился боя. А с другой стороны, Император держался в тени. Все внимание было приковано к сражающимся. Он вполне мог в это время незаметно проникнуть на третий этаж…

– И убить Атамана в поединке? – Хомяк чуть не расхохотался в голос. – Ты хоть человек башковитый, но все, что касается боя, оставь нам. Я заявляю тебе, что Император никогда, трижды никогда не смог бы убить Атамана один на один.

– Так, все, хватит, мы сейчас не о том, – оборвал их спор Кислота. – По времени тот, кто убил Бродягу, вполне мог поспеть к Атаману. А значит, места для второго человека все еще нет. Кто там дальше?

– Дальше Ведьма. – Еще один кинжал воткнулся в карту. – Почти сразу за Атаманом. По времени схимник успел бы туда, если бы убил Атамана в самом начале штурма.

– Что твои соглядатаи говорят? От Ведьмы-то их не отвадили.

– Говорят, она осталась одна, вылезла на крышу зачем-то. Потом к ней явилась ученица Искателя, та, которая на скрипке играет. Они о чем-то говорили. В это время кто-то подкрался к Ведьме сзади, перерезал горло и вскрыл брюхо. Все как и в предыдущие два раза. Телосложением он, конечно, напоминал Императора. Однако Император в это время совершенно точно был возле дома Атамана. Его видели слишком многие, в том числе ваш учитель. Потом убийца о чем-то поговорил со скрипачкой и ушел, не тронув ее. Так что всплывает еще один подозреваемый – Искатель.

– А он почему?

– Дождь тогда сильный был, и определить телосложение убийцы простым людям не так уж просто. А Искатель немногим шире в плечах Императора. Словом, по такой погоде легко спутать. К тому же скрипачка увидела убийцу и осталась жива. Раньше такого не случалось.

– Где она сейчас?

– Все четверо там же, в «Морском коньке».

– Это подождет. Дальше рассказывай.

– Книжник, убит на мосту, на Третьем. Изрублен антами… – Прохор загадочно улыбнулся.

Для него погибшие схимники не были живыми, знакомыми людьми. Он не расстраивался по поводу их смертей. Еще одна интересная головоломка – вот и все. И Кислота не мог осуждать его. Сам чувствовал нечто подобное.

– Договаривай, – нахмурился он, прекрасно зная манеру своего помощника и эту его улыбку.

– Один мой соглядатай засел под мостом. Вообще-то он наблюдал за строительством баррикады, а все остальные – за происходящим на том берегу. Стрелы лесных братьев легко перелетают Кипень. Одна отбитая Книжником упала совсем рядом с баррикадой. Один из имперцев подошел, поднял ее, повертел в руках – и вдруг резко бросил обратно, тем же манером, каким кидал Книжник. Когда мы нашли труп, антские мечи не оставили сомнений, откуда пришла смерть. После донесения соглядатая я осмотрел тело сам и нашел отверстие на шее, оставленное стрелой. Книжнику перебили позвоночник. Только поэтому он не смог разбросать антов.

– Понятно. – Кислота забрал последний кинжал и воткнул в то место, где умерла Паучиха. – Получается, один человек вполне успел бы сделать все это.

– Выходит, так, – согласился Прохор.

– Осталось понять, кто это, – заметил Хомяк.

– Кто – не столь важно. Главное – зачем, – возразил ему собрат по схиме. – А еще понять, кто станет следующим.

– Ты меня всегда учил искать ответ на вопрос «Кому выгодно?», – напомнил Прохор.

– Здесь скорее надо понять, чего этот убийца достиг.

– С этим, однако, не все ясно. В таком раскладе получается, что всех схимников настраивали против выводка Экспериментатора.

– Почему? – удивился Хомяк.

– Давай по порядку. Первым, кажется, умер Отшельник, причем все указывало на Императора как на его убийцу. И все бы ничего, на Отшельнике была «печать убийцы». Но погиб он, защищая Мятежника. Чем не попытка столкнуть лбами этих двоих? Это, однако, если предположить, что Император невиновен. Дальше – Акын: явная попытка натравить уже Императора на Атамана. С Палачом все наиболее загадочно. С одной стороны, в конфликт вовлекаются его братья, вернее, брат, Ловец, и его друг Искатель. А с другой, если принять на веру то, что у Императора намечался с ним союз, следы ведут к Мятежнику.

– Слишком много «если». – Кислота поморщился.

– Но уж всяко два имени мелькают постоянно: Мятежника и Императора. А если… прости, начальник, никак без этого слова, предположить, что Акына грохнул действительно враг Императора, но не Атаман, то все тот же Мятежник вырисовывается. Кстати, Книжника, который на сей раз прикрывал отход Императора, зарубили анты. А кто их привел в город?

– Мятежник, – радостно воскликнул Хомяк. – Так выходит, он и есть убийца? Может, все не так уж сложно? Смотри, брат Кислота, ученики Императора убили Отшельника, и Мятежник начал мстить. И убивали они вдвоем. Чужих сторонников.

– Одно не сходится, – отозвался Кислота. – Ведьма. У Искателя когда-то были к ней чувства. Ее убийца сразу же записал его в свои враги. Мятежник на это не пошел бы.

– А Император?

– Свою сестру? Нет, в это я не поверю. Зачем?

– Да чтобы все на Мятежника и свалить. Нет, ты подумай. У схимников иногда мозги съезжают набекрень. Вспомни того же Бродягу. Может, и Император свихнулся. Его же и в обучение взяли как довесок к сестре. Вот и решил уничтожить всех, кого считали талантливее.

– И Паучиху?

– А что? Эта баба им вертела, как хотела. Любовь не любовь, а какому мужику это понравится? Да ты и сам говорил, что убийца был похож на Императора.

– Я видел его мельком.

– Начальник, – подал голос Прохор. – А я вот вижу лишь одну цель во всех этих действиях. Натравить схимников друг на друга, причем всех на всех, и, пользуясь их грызней, уничтожить. Другого не выходит. Кто-то хочет избавить мир от схимы. И я еще раз спрошу: ты уверен, что Псеглавец мертв?

– Я его трупа не видел, – буркнул Кислота. – А что твои люди? Я давно уже приказал найти свидетелей гибели Палача.

– Знаешь, начальник, ищем, – сварливо огрызнулся Прохор. – Однако после того, что устроили в Кхсар Фэй ар-Румале имперцы, там вообще кого-то живого найти непросто.

– А может, это и есть Палач?! – воскликнул Хомяк.

– Кто?

– Убийца ваш. Смерть странная, тела никто не видел. А по описаниям – чушь выходит. Я могу поверить, что два схимника способны зарубить одного. Но поставить на колени и отрубить голову его же собственным топором… В такое я не верю.

– Учитель не сомневался в смерти Палача, – напомнил Кислота.

– Учитель слишком погрузился в свои изобретения и алхимию. Схимники – они живучие.

– До прошлой ночи я тоже так думал. Хотя, Хомяк, и в твоих словах есть логика. Схимники слишком глубоко полезли в дела простых людей. Причем не как наставники и помощники, а как властители. Палач мог решить, что это – преступление.

– Я вот не пойму, почему вы все отбрасываете Охотника? – сказал Прохор. – Наказать он тоже мог. Отшельника – за убийства. Бродягу – за то, что не присмотрел за братом. А с Егеря спрос невелик, потому и жив до сих пор. И заметь, начальник, до сих пор гибли именно те, кто корчил из себя повелителей либо присвоил право решать, кому жить, а кому нет.

– А Книжник?

– Принял сторону Императора. За это и поплатился. Ты сам посмотри, во что эти игры схимников вылились для Золотого Моста. Охотник, насколько я его понял по твоим рассказам, такого не одобрил бы.

– В том-то и дело, что рассказы мои – из пятых рук. А мне больше нравится идея Псеглавца, – задумчиво проговорил Кислота. – Ант выжил, нашел себе ученика…

– Он бы и ученика среди антов искал, – возразил Хомяк.

– Э, нет, это сразу заметили бы его братья. И пришли добить. Да, мне померещилось лицо Императора, когда я смотрел на убийцу. Но кто мешает этим двоим спеться? Схимник второго поколения, недобитый своими братьями, и третьего, недооцененный своими. Псеглавец вполне мог взяться доучивать Императора. А кто знает, что из такого может выйти?

– Но убивать всех подряд… В чем провинилось третье поколение перед Псеглавцем?

– Ни в чем. Возможно, он пытается заставить показаться второе, выйти, заступиться за детей. Посмотрите, как он себя в эту ночь повел. Бродягу я считал самым опасным из схимников. Умен, непредсказуем, познал учение гораздо глубже других. Его и убили первым. Атаман – второй по опасности. Схимник так себе, но прирожденный воин. А дальше устранял тех, кто вступал в бой… – Кислота вдруг осекся.

– Что, начальник? – Прохор придвинулся ближе к нему.

– Хомяк, сейчас ты отправишься в казармы. Поднимай наших братьев. Учителя надо охранять днем и ночью.

– Ты знаешь, куда он меня пошлет?

– Слушай сюда, капитан «Серебряных шпор»! У нас четыре главных подозреваемых. Император следующей жертвой избрал бы Механика, как главу Золотого Моста – единственной силы, которая сейчас противостоит Империи. Палач – его же, после уничтожения Имперского квартала. Наши ратники никого не жалели. Псеглавец убил бы его, потому что Механика легче всего найти. Он бы вообще пока не трогал Ловца с Егерем, как последних учеников своих братьев. А Охотник уж точно покусился бы на него за то, о чем ты сказал: учитель слишком удалился от людей.

– Это если не объявился кто-то неизвестный, – хмыкнул Прохор.

– Откуда? Убийца Паучихи был схимником. Полноценным, прошедшим обучение. Выводки Охотника, Дервиша и Экспериментатора нами учтены и проверены. Мы знаем обо всех их учениках. Остается все тот же Псеглавец. Схимники, как тараканы, от сырости не заводятся. Их надобно учить, учить долго и нудно. Так что, Хомяк, бегом. Разобьешь оставшихся на три десятка. И чтобы два из них неотлучно находились при учителе, и все равно – с его согласия или против. Прохор, надеюсь, выходы из города перекрыты?

– А как же, – кивнул тот. – Никого не выпускаем. Чтобы имперские недобитки не ушли. Однако купцы зело ругаются.

– Кто будет наглеть – арестовывать и в темницу, как врагов Золотого Моста. Не забывай, двое уже предали. Их корабли обстреливали город. Усиль слежку за учениками Искателя. Чтобы ты знал, даже когда они в отхожее место отлучаются.

– Ты и их подозреваешь?

– Я подозреваю даже себя! Пока не будет точных сведений, следить надо за каждым.

Оставшись один, Кислота разложил перед собой свитки Книжника. Те, в которых речь шла об умерших схимниках, были заброшены в угол. На столе осталось шесть. Да еще в стороне седьмой. Палач. Все-таки жив он или мертв? В сотый раз взгляд ученика Механика скользил по ровным рядам букв на пергаменте. В сотый раз пытался он найти хоть какую-то зацепку. Но разум пасовал, а чутье кричало об опасности. Надо было найти хоть какую-то систему в действиях убийцы. Но если отбросить словесную эквилибристику, системы не было. У всех убитых общее лишь одно – схима.

А еще было тело, которое жаждало отдыха. Кислота все-таки заставил себя просмотреть донесения соглядатаев о ночной битве. Особенно его интересовали действия принявших схиму. И здесь ученик Механика обнаружил немало интересного. Два раза он все же проваливался в дрему, просыпался резко, рывком, и вновь принимался за просмотр донесений. Выводы оказались неутешительными.

Имперские воеводы, именуемые на чубовский лад полковниками, действовали гораздо грамотнее златомостцев. Среди последних наибольшей доблестью отличилось ополчение. Городская стража и заморцы, наоборот, сражались вяло, предпочитали давить числом и огневой мощью. На первый взгляд это снижало потери, но, с другой стороны, егеря пользовались этим вовсю: быстро меняли позиции, накапливали силы для контрударов и тут же растекались по укрепленным точкам, встречая златомостцев арбалетными болтами.

Годы войн воспитали в Империи умных воевод и доблестных ратников. У Золотого Моста не было подобного опыта. Из городской стражи мало кто даже стрелял в человека. Они и мишени-то дырявили не весьма хорошо. Что до заморских наемников, так давно не было секретом, что в город приплывали худшие из воинов. Те, кто получше, предпочитали сражаться дома и получать славу, почет и уважение, а также немалое жалованье (или как там оно у них называется?) от собственных правителей и земляков. «Серебряные шпоры» исправить ситуации не могли. А теперь не смогут и подавно. Конечно, имелась еще морская пехота, славные головорезы. В случае крайней нужды они проявят себя на стенах и в уличных боях. Но выходить с ними в чисто поле – смерти подобно.

Золотой Мост надеялся на крепость стен и огонь пушек. Император мастерски обошел эти два козыря. Чем больше Кислота думал, тем сильнее убеждался, что ночное нападение – не глупая авантюра. В конце концов, все не раз повисало на волоске. Фрегат «Рыба-молот», к примеру, мог разбиться о скалы. Тогда предатели-купцы могли бы обстреливать безнаказанно всю западную часть города. А еще большой удачей стал разговор с Искателем…

Кислота взял лист пергамента, на котором было описание этого схимника. Если отбросить мифического Псеглавца, непонятно погибшего Палача и Охотника, который, вопреки всем законам логики, уничтожил лучших своих учеников и оставил в живых самого никчемного, то на роль убийцы четко претендуют двое: Император и Мятежник. Оба закоренелые идеалисты. Оба жаждут осчастливить людей, даже против их воли. И оба ни разу не брали оружия в руки. Но это ведь ничего не значит. Не существует обычая или правила, запрещающего схимнику убивать схимника. А значит, за это и «печать убийцы» получить невозможно. Но есть и третий из тех, кто чурается оружия. Искатель. При этом его ученики…

– Прохор! – Крик главы тайного приказа разнесся по подземным коридорам и комнатам.

Его помощник явился очень быстро.

– Не бережешь ты себя, начальник, – проворчал он, позевывая. – Полночь скоро, а ты все не успокоишься. Спать, однако, тоже надобно.

– В гробу отоспимся. Послушай лучше и не перебивай, а то мысль ускользнет. Ученики Искателя. Барчук, бывший воевода вилецких егерей, так?

– Угу.

– Ночью помог им уйти от антов. А до этого в весьма жестокой форме побил лучшего ученика Атамана, так?

– Ну так. Но не думай, начальник, что это говорит о связи Искателя с Императором. Барчук просто встретил старых друзей…

– Не перебивай, просил же. Зануда. Судя по твоим сведениям, хрен с бугра.

– Однако…

– Не «однако». У тебя нет ничего о его прошлом. Так, словно Искатель достал его из кармана, а до этого всегда носил при себе. Недоработка, Прохор, недоработка. Но. Этот ученик-из-кармана с двумя ножами побил анта, вооруженного мечом.

– Не совсем побил, – поправил Прохор. – Я бы сказал, у них вышла ничья.

– Могучий воин севера, назначенный командовать лучшим отрядом антских сторожевых псов, вооруженный мечом, тот, кого обучали войне с детства. Осознал?

– Вполне.

– А теперь слушай внимательно. Щупловатый паренек с ножом, который впервые взял оружие лет в пятнадцать-шестнадцать, если верить твоим доносчикам. Я в таком возрасте уже десятком командовал, а он только взял. Смекаешь? Ничья. Две жизни. Пересеклись в бою. Одна посвящена пути воина, вторая до пятнадцати лет – хрен пойми чему. Ничья. Я бы от такой ничьей на месте анта удавился. А теперь самое интересное. Малышка. Казалось бы, абсолютно непримечательная беглая княжна. С кем не бывает. Но за три версты услышит, как тушканчик в степи почесался. С ее слухом ни один схимник не поспорит. Представь, что из нее выйдет в конце обучения. А ее песни? Я немного послушал в «Морском коньке». Твои олухи не поняли ничего. Понаписали, какая хорошая, хрупкая и беззащитная девушка…

– А что с ней-то не так? Она – не великий воитель.

– Прохор, да она же не на скрипке играет, а на чувствах слушателей. У любого схимника это выйдет гораздо лучше, но ее этому даже еще не учили. Сама насобачилась.

– Ваше благородие, господин начальник, а вы изъясняетесь как портовый босяк, однако, – проворчал Прохор, обиженный из-за столь нелестной оценки своих соглядатаев.

– После этих троих Бешеная, способная в порывах боевого безумия укладывать опытных воинов десятками, бледнеет. Почему он оставил их в городе? Если сам бежал от убийцы, то с ними Искатель любого схимника разделает, как мясник бычью тушу. Порубит в мелкий гуляш. И врасплох застать его невозможно. А если он сам – убийца, то опять же – зачем оставил их?

– Господин начальник, я, собственно, о них и хотел поговорить, – промямлил Прохор. Было видно, что он теряется, не зная, как сообщить свои вести.

– Что там у тебя? – раздраженно спросил Кислота.

– Зануда, Барчук и Бешеная покинули город, – выпалил тот единым духом.

– Но ведь ворота перекрыты!

– Таких разве остановишь? Явились к Южным, обвешанные оружием, как на войну. Пока Бешеная разносила в пух и прах стражу внизу, Барчук и Зануда прорвались к механизму, открывающему ворота. Выехали верхами.

– Кони, надеюсь, обычные?

– Если бы. Начальник, не забывай, Барчук – бывший воевода егерей. Коней они купили у горцев. Такие по горным тропам их пронесут без малейшей задержки.

– А Малышка?

– Осталась в «Морском коньке».

– Ну и что это такое? Смотр выживших калек?! – поинтересовался Механик с саркастической усмешкой, кивнув себе за спину.

Восемнадцать «серебряных» застыли, подобно истуканам, с мушкетами наготове. Хомяк исполнил указание в точности.

– Почетная стража повелителя Золотого Моста, – в том же тоне огрызнулся Кислота.

Ему так и не довелось нормально отдохнуть. Совет города заседал полночи и принял решение в столь трудный для Золотого Моста момент учредить должность Хранителя города и передать ему всю полноту власти. Сами они до подобного додуматься, конечно, не могли бы. А выбор благополучно пал на Механика. Мол, у Империи свой схимник, у нас будет свой.

Если смотреть правде в глаза, это лишь узаконило существующее положение. Все ключевые посты и так занимали люди, которые ходили у Механика на коротком поводке. Но Кислоту этот шаг почему-то покоробил. Ну не должен схимник так поступать. Почему, он объяснить не мог. На ум приходила лишь фраза из глубокого детства: «Так нечестно». А для главы тайного приказа это – не лучшая причина.

– Думаешь, я сам за себя постоять не могу?

– Можешь, конечно, можешь, учитель. Атаман тоже мог. Паучиха могла. Книжник тот же. Мне продолжать?

– Тебе лучше подумать головой. Когда-то это выходило неплохо. Они погибли из-за того, что взяли в руки оружие. Я раньше считал, что, лишь поднимая вооруженную руку на простых людей, мы обрекаем себя на смерть. Какая-то хитрость в конструкции обучения. Не знаю, как ее исправить. А выходит, не суть, против кого ты оружие повернул. Пока оно у тебя в руке, ты уязвим. Понимая это, я никогда не возьму в руки даже простого кухонного ножа. И в этом параде блестящих лат нет никакой необходимости.

– Привыкай, учитель. Я ведь еще и глава тайного приказа, не только твой послушник. А значит, безопасность правителей города – моя прямая обязанность. Если что-то не нравится, можешь уволить меня. Теперь это тем более в твоей власти.

– Ладно, не пыли, Кислота. – Механик ободряюще улыбнулся, меняя гнев на милость. – Позапрошлая ночь вскрыла очень много наших слабостей. Работы – море-океан.

– И ты решил начать вот с этого? – хмуро спросил Кислота.

Они стояли на городской стене. Внизу собрался весь город. Наверно, разумнее было бы выпустить горожан наружу. Готовящееся зрелище получилось бы эффектнее. Но в целях безопасности городские ворота все еще оставались закрыты. Златомостцы заполнили все прилегающие улочки. Многие залезли на крыши, рискуя свалиться. Спиной к ним на гребне стены под охраной городской стражи и заморцев стояла цепочка связанных людей.

Имперцы. Взятые тайным приказом лазутчики, пленные егеря, жители Имперского квартала, сражавшиеся против Золотого Моста в ту злополучную ночь. Даже несколько человек из экипажей кораблей, паливших по городу. Механик сожалел, что никого из наемников не взяли живьем, да купцы-предатели где-то залегли на дно так, что даже тайный приказ не смог отыскать их.

– Это необходимо, – тихо сказал учитель. Но Кислота уже не воспринимал его слов как единственной истины.

– Они сдавались в обмен на обещание жизни, – напомнил он.

– Мы тоже пустили имперцев в свой город в обмен на обещание подчиняться нашим законам. Они напали коварно, без объявления войны. Мы ничем их не провоцировали. Это Император всячески ущемлял нас, а потом просто напал, когда понял, что заставить нас начать войну не получится.

– Вот и пусть это остается на их совести.

– При чем здесь совесть?

– Действительно ни при чем, – с неприкрытой досадой согласился Кислота. – Вот только, возможно, я служу не тому городу?

– Мне тоже не все здесь нравится, но другого у нас нет.

Их разговора не слышал никто. На площадке над Восточными воротами кроме Механика и его почетной стражи собрались советники Золотого Моста. Чуть поодаль замер Мятежник. Его сопровождали анты и лесные братья, а также трое старых учеников. Снаружи скопились купцы, которых вот уже второй день не пускали в Золотой Мост, простые путники. Многие считались подданными Империи. Правда, о новой войне они еще слыхом не слыхивали и теперь терялись в догадках, что же происходит. Что ж, когда откроют ворота, всех их ждет большой сюрприз. Одним из первых указов новоиспеченного Хранителя города стало распоряжение конфисковать имущество всех имперских купцов, приходящих в город, на нужды войны.

– Жители славного города Золотой Мост! – меж тем закричал Механик, обернувшись к собравшейся толпе.

Голос его звучал слишком громко для простого человеческого горла. Только простым человеком он давно уже не был. Шум стих. Все обратились в слух. Слов, произносимых схимником, невозможно игнорировать. Даже Кислота заметил, что прислушивается.

– Страшная беда постигла нас. Коварная Империя попыталась подлым ночным ударом захватить наш любимый город. Но агрессоров ждал жестокий отпор. Наши доблестные войска и не менее доблестное ополчение показало им и кучке предателей, кто истинный хозяин Золотого Моста. Нам осталось лишь свершить справедливое воздаяние. Наградить героев и наказать подлецов.

По знаку Механика к нему подвели одного из пленных. Тот был в простой рваной рубахе. На теле зияло несколько наскоро обработанных ран. Никаких знаков различия, и все же Кислота узнал его. Сотник корчевских егерей. Земляк Малышки и Бешеной. Возможно, они даже знали лично невысокого бородатого воина, гордо стоящего перед Механиком.

– Говори, презренный, каков был приказ, отданный вам Императором? – воскликнул Хранитель города.

Корчевец не смог сопротивляться приказу схимника и проговорил, как в полусне:

– Захватить стены, мосты через Кипень. Помочь удержать их до подхода основных сил три дня. Самим вести бой в городе малыми отрядами, ослабляя давление златомостцев на укрепленные позиции.

Кислота заметил следы многочисленных побоев. Видно, победители всласть поиздевались над пленным. Он отстраненно отметил, что за три дня могла подойти только кавалерия. Пехоте пришлось бы топать дольше. Непонятно, как Император собирался миновать обрыв над морем, который так хорошо простреливается с кораблей. А возможно, рассчитывал на своих сторонников внутри города и на неблагонадежность заморцев, чью верность он уже перекупал в том же Бочаге.

– Привести приговор в исполнение, – приказал Механик.

Возникла какая-то заминка. Толпа, ошеломленная его речью, не столько самими словами, сколько интонациями схимника, начала приходить в себя. Послышался ропот. Любители дармовых зрелищ начали все громче требовать прикончить «проклятых имперцев». Кто-то из наиболее сердобольных робко выкрикнул:

– Милости!

Крик подхватили, но он тут же потонул в возмущенных воплях златомостцев, жаждущих крови. «А ведь когда на их улицах гремел бой, большинство крикунов даже в окно не выглянуло», – с досадой подумал Кислота. К Механику подошел седоволосый полковник городской стражи.

– Господин Хранитель, – тихо зашептал он, – я извиняюсь, но мои люди – не палачи. Они не исполнят этого приказа. Пленных можно продать в рабство, пытать, чтобы добыть сведения, но не убивать. Если завтра мы попадем в плен к имперцам, с нами обойдутся так же. Господин, пощадите их.

– Так не сдавайтесь в плен! Пошел прочь, трус! – с гневом воскликнул Механик. – Брат, прикажи своим антам сделать это! Они здесь все равно чужие.

– Мы чужие, но не забыли, что такое честь. – Предводитель псеглавцев шагнул вперед. – Мы сражаемся с вооруженным врагом. Нет доблести казнить пленного.

– Ты смеешь перечить?!

– Смею, – гордо ответил ант. – Я не в твоей власти, Механик. Ты можешь всего лишь убить меня. Но, становясь псеглавцами, мы уже приняли смерть.

– Брат, твои ученики перечат мне!

– Их право, – развел руками Мятежник. – Мне тоже не по душе то, что ты затеял. Но в этом городе ты – власть. Вот и играй со своей властью, пока она не закончилась.

Народ не слышал этой перепалки, но даже самый тупой из стоящих внизу понял: что-то идет не так. И в это время раздался крик. Он прозвучал и резко оборвался. Еще один, и еще, и еще. Добровольные исполнители приговора нашлись среди заморцев. Имперцев сталкивали вниз с петлей на шее. Прошло не так много времени – и «гирлянды» покойников «украсили» стену и мосты через Кипень. Механик жестоко улыбнулся.

– Так будет с каждым врагом Золотого Моста! – выкрикнул он. – Тел не снимать три дня. А ты, сотник, вернешься к своему Императору! Доложи ему, что его рабы исполнили приказ, стены и мосты захвачены ими и будут удерживаться положенные три дня. Но сперва ослепить его, дабы зрелище это стало последним, что он увидит, и отрубить правую руку, дабы не смел больше поднимать ее на наш мирный город. Пусть послужит это назиданием прочим!

– Хватит! – выкрикнул Мятежник. – Хочешь убить – убей, но зачем издеваться?

– Пусть имперцы боятся Золотого Моста больше, чем гнева Императора! Пусть знают, что здесь живет их смерть!

– Я против!

– А я тебя не спрашиваю! Командует тот, за кем сила. Раньше это был Атаман, теперь – я. За мной – самый могучий в мире город. А за тобой жалкие три десятка антов да полсотни лесных голодранцев.

– Ты забываешься, брат. – Мятежник вдруг успокоился, но в его голосе прорезались неприятные рычащие нотки.

– Лучше сделай что-нибудь полезное. Отправляйся к чубам и возьми их под контроль! Они еще понадобятся в войне!

– Это – приказ? – уточнил Мятежник.

– Ты правильно понял.

– Как же я покину город, если выезд запрещен?

– Тебе это не составит труда, думаю. Уходи, и сделай это так, чтобы формально приказ нарушен не был.

– Слушаюсь, господин. – Мятежник поклонился. Механик отвернулся, и последние слова его брата расслышал только Кислота: – Очень жаль, но ты забыл, что взорвать изнутри один город не в пример проще, чем целую Империю.

Кислоте вдруг стало дурно. Странные желания душили его. Это все трижды неправильно. Только что учитель придал войне новый облик. Хотя разве только что? Ночью в порыве ярости воины не жалели в Имперском квартале ни женщин, ни детей. Теперь казнены пленные. Безумие!

– Учитель… – он подошел к Механику. – Позволь мне отлучиться.

– Нет уж! Ты и моя почетная охрана будете сопровождать меня везде.

– Но у меня много дел.

– Займешься ими вечером. Сейчас мы проверим склады, оценим запасы пороха и оружия. Потом смотр войск, потом – флота, а уж потом можешь быть свободным.

– Учитель, не думаю, что мне стоит слишком часто мелькать в твоем присутствии. Морду мою заприметить могут. Тогда никакая накладная борода не поможет.

– Что-нибудь придумаешь. Не перечь мне хотя бы ты.

Механик развернулся и направился прочь, ничуть не сомневаясь, что ученик следует за ним. А Кислота смотрел вслед тому, кто раньше был ему ближе отца. Гордый разворот плеч, чеканный, твердый шаг. Учитель изменился даже внешне. Неужели для схимника власть стала непосильным испытанием? Или попытка Императора захватить его город родила нового, незнакомого Механика – настоящее чудовище, готовое переступить через любого.

– Как же я был слеп, – прошептал Кислота и поплелся вслед за Хранителем города, о котором он уже не думал как о своем Учителе.

А вскоре в Золотом Мосту прогремел взрыв. Позже скажут, что оставшийся на свободе имперский лазутчик пробрался на склад пороха и взорвал его вместе с собой, когда там был Механик. Это назовут местью Империи Золотому Мосту за невиданную казнь. Будут говорить об оставшихся в живых учениках Паучихи – ведь кто, кроме них, мог бы пробраться через заслоны «серебряных», миновать соглядатаев тайного приказа, перехитрить самого Изяслава Саблина, героя города, в честь которого вскоре назовут мост и целый квартал?..

Глава 2

Гордец

Ночь не принесла Светлане успокоения. Она долго не могла заснуть, а когда все же забылась в дреме, пришли кошмары. Человек с лицом Искателя вновь и вновь убивал женщину. Только женщиной этой была сама княжна. В который раз звенел, падая, короткий меч, не сумевший спасти свою хозяйку, словно намекая, что есть в мире проблемы, которых оружием не решить. Чувство полнейшей безнадеги, сталь, легко разрезающая плоть, и хриплый голос: «Ты без оружия? Вон видишь, меч валяется. Поднять не хочешь?» – и руки сами тянутся к отточенному клинку. Вот ведь незадача, точно помнишь, что в прошлый раз не помогло, и все равно тянешься.

«Да когда же ты повзрослеешь?» – спросил кто-то голосом отца. Как давно княжна слышала его в последний раз! Она никому не нужна. Лишний ребенок в семье. И в выводке – тьфу ты, слово-то какое, словно про курицу с цыплятами, а прицепилось, засело в голове – она тоже лишняя. Все отправились на войну. А она, которая всегда могла донести до людей не только свои мысли, но даже чувства, здесь оказалась бессильна. Как объяснить им, что есть в мире проблемы, которых оружием не решить? Они привыкли полагаться на него. Даже схимники в последний свой час хватаются за меч.

«И косы свои состгиги. Хлопот с ними много. Пгощаться с пгежней жизнью – так уж пгощаться», – вдруг сказал Картавый. Светлана с трудом вспомнила наемничьего капитана. А ведь именно благодаря ему стала она играть на скрипке по-настоящему. Картавый стоял перед ней, изрубленный. Левая рука отсечена, держится на тонком кусочке кожи. Но лицо его изменилось, стало худощавым, в уголках раскосых глаз гнойные капельки, резко выпирают скулы. Словно давно не ел Картавый. И еще: он ведь явно степняк! Ордынец. Да нет же! Это же Бродяга, его лицо. А хромал он потому, что бедро до середины перерублено.

Наконец под утро все это закончилось. Княжна провалилась в тяжелый сон без сновидений. Проснулась она от криков на улице, абсолютно не отдохнувшей. Странное гнетущее чувство пустоты накрывало с головой. Снаружи царил какой-то непонятный шум. Девушка прислушалась. Похоже, народ созывали к крепостной стене. Зачем? А какая разница? Если и дальше сидеть в четырех стенах, она скоро расшибет себе голову, чтобы хоть как-то избавиться от беспросветных мыслей.

Толпа подхватила Светлану и понесла. Отстраненно девушка отметила, что на ее сапогах осталась грязь после той дождливой ночи, грязь, замешенная на крови. Раньше она не только свои вещи содержала в чистоте, но и Зануду с Барчуком часто попрекала нечищеными сапогами. Коса растрепалась. Переплести бы ее… Княжне было все равно. И безразлично, куда и зачем она идет вместе со всеми.

Дело близилось к полудню, солнце припекало немилосердно, а в воздухе – ни малейшего дуновения ветерка. У Восточных ворот уже собралась плотная толпа. Княжна протиснулась вдоль стеночки поближе к надвратной башне. Там, на верхней площадке, открытой солнцу и всем ветрам, собралось немало народу. Дородные мужи с окладистыми бородами, в шитых золотом кафтанах и высоких соболиных шапках, несмотря на жару. А еще она узнала псеглавцев. В том числе и того, который давно, в прошлой жизни уговаривал ее остаться среди антов. Северяне сбились тесной кучкой. Длинные плащи лесных братьев, блеск доспехов «серебряных».

Механика она заметила в последнюю очередь. Был схимник одет вроде бы просто, но на плечах лежал алый плащ, шитый золотом, а широкий пояс украшали крупные драгоценные камни. Конечно, Светлана раньше видела его мельком, но сомнений не оставалось: схимник изменился разительно. Все, не только одежда: манера держать себя, осанка, даже голос. А слова… Девушка просто не верила своим ушам. Неужели подобное может изречь познавший схиму?

Сотник егерей, израненный, избитый… Сердце Светланы оборвалось. Она узнала пленника. Правда, помнила его другим, низеньким, немного полным боярским сыном, который стеснялся своего небольшого роста и всегда охотно играл с маленькой княжной, азартно рубился на деревянных мечах с ее подругой.

– Милости! – закричала девушка, уже не думая ни о чем, кроме того, что друг детства сейчас погибнет.

Но крик ее получился каким-то робким, жалким. И от этого стало необычайно горько. Ведь когда-то она умела вызвать нужные чувства в людях не просто пением, даже своим голосом! Что-то вспыхнуло внутри, подобно огню.

– Милости! – крик словно обрушился на толпу. Его подхватили.

Казалось, он пробудил милосердие даже в самых черствых сердцах. Казалось, княжну оглушат требования пощадить пленных. Казалось… Весь этот порыв потонул в других воплях:

– Смерть! Казнить! Повесить!

И воодушевление сменилось отчаянием. Светлана развернулась и начала проталкиваться прочь. Бесполезно. Когда поют мечи, для скрипок не время. Тем более для бездарных скрипачек. Но толпа, казалось, сжала ее со всех сторон. Потные мужики, толстые горожанки нависали, словно скалы, а худые – как доски в заборе. Вонь множества человеческих тел. Их жажда крови, жестокость затапливали Светлану, лишали возможности дышать. Сердце девушки билось, как у маленького перепуганного зверька, часто-часто. Страх, ужас, паника. На миг в толпе мелькнул знакомый силуэт. Стройный человек с лицом Императора и пронзительно-голубыми глазами, которые сложно забыть, единожды увидев. Казалось, ледники горных вершин отдали им весь свой холод. Она различила даже хриплый голос:

– Пусть попляшут в петле!

Нет, он не вкладывал в голос никаких особых интонаций, в этом не было нужды, просто кричал. Толпа и так хотела смерти чужаков. Толпа жаждала зрелища. Малышка попятилась. Ей казалось, голубые глаза вот-вот насмешливо сощурятся, глянут на нее, губы изогнутся в улыбке, и хриплый голос вновь предложит взять меч. Она почувствовала, как наступила на ногу кому-то.

– Куда прешь, костлявая? – громыхнул недружелюбный голос, и локоть чувствительно ткнул в бок.

Сказались многочисленные тренировки под чутким руководством Зануды. Тело защитило себя само, напрягло нужные мышцы. С трудом понимая, что делает, Светлана ткнула здоровенного горожанина в ответ. Ее маленький кулачок буквально вонзился туда, где за толстым слоем жира скрывалась чужая печень. Мужик болезненно выдохнул, а вдохнуть уже не смог. Так и стоял, хватая ртом воздух. «Не сдохнет», – злобно подумала княжна.

Она пошла сквозь толпу, как сквозь вражеский строй, теперь уже не стесняясь прикладывать далеко не женскую силу для того, чтобы заставить людей расступиться. А в спину ей били крики сбрасываемых со стены имперцев. Словно кто-то бесчувственный забивал гвоздь в темечко. Все происходящее казалось дурным сном. Чудилось, вот-вот рядом замелькают шлемы отцовских дружинников. Крепкие, молодые парни отгородят ее от этой сумасшедшей толпы. Поздно, княжна. Может быть, уже и отца-то в живых нет.

Хотелось позвать Бешеную, Зануду, Искателя, сильного, такого надежного Барчука. Хотелось, чтобы все было как прежде, чтобы они не приходили в этот безумный город и хриплый голос никогда не предлагал ей взять меч.

Светлана не помнила, как вновь очутилась в «Морском коньке», в комнате Искателя. Вещи учителя были разбросаны в живописном беспорядке. На кровати лежал шерстяной плащ. Наверно, учитель укрывался им вместо одеяла, хоть, правда, ночи нынче стояли теплые. Светлана схватила его, уткнулась лицом в шерстяную ткань. Это она заберет с собой, на память.

В своей комнате девушка задвинула засов на двери, свалилась на кровать. Совсем как вчера. Что же это, она теперь каждый день будет рыдать в подушку над несовершенством этого мира? Руки сами нашли чернильницу, перо. Удачно подвернулся лист бумаги, словно ждал своего часа и почувствовал, что сейчас он нужен. Корявые строчки, неровный почерк человека, не привыкшего писать. Зануда все время журил княжну за него, десятки раз повторял слово с труднопонимаемым смыслом: «каллиграфия».

Светлана вспомнила, как однажды, когда ей надоели эти нравоучения, она ответила: «Каллиграфия – это особое искусство создавать надписи с помощью человеческих испражнений, и оно доступно лишь тем, кто постиг науку письма в полной мере». И брат в схиме не обиделся. Его хохот услышал даже Барчук, собиравший дрова далеко в лесу. Зато больше Зануда к ней не приставал по этому поводу.

Странно, именно о нем она сейчас думала больше всего. Захотелось встать рядом, провести серию упражнений, с которых раньше у них начиналось каждое утро. Услышать его ворчание о том, что сейчас локоть надо поднимать на полпальца выше, а вот сейчас не отрывать пятку от земли.

И чтобы Искатель напомнил ему, что упражнения, которыми схимники учатся чувствовать свои мышцы, придумали не дураки. Рано или поздно они сами заставят выполнять себя правильно. Тело почувствует, что нельзя по-другому. Главное – не лениться. Ничто в этом мире не дается само собой. Всегда приходится приложить немало сил, пролить моря пота, прежде чем начнет получаться. Может, действительно пора взрослеть?

Внизу послышался какой-то странный шум. Вернее, странным он показался бы кому-нибудь другому. А Светлана четко различила, что упало тело. Шаги. Больше десяти человек. Девушку сейчас не волновали ни они, ни лязг извлекаемого из ножен оружия. Главное – строки, которые покрывали бумагу, неровные, словно морские волны.

Теперь ей стало ясно, что такое душа. Это то, что болит где-то там, внутри. Это то, чего нет у толпы под крепостной стеной. Это наконец то, что Механик заменил в себе на зубчатые колеса и алхимические смеси. Да и откуда ей взяться в мире, где выгода победила честь, барыш попирает ногами доблесть, а жестокость оправдывается необходимостью.

Убожество мыслей, убожество слов,

Убожество чувств – это словно проклятье!

Душе не стерпеть бренной плоти оков,

И нету ни права, ни сил разорвать их.

А сломанных крыльев уже не вернуть,

Подрезанных жил не срастит даже время.

Взмыть в небо хочу, полной грудью вздохнуть,

Но скрылось вдали уж крылатое племя.

Осталось с тоскою смотреть лишь им вслед…

Не взяли, забыли, оставили в прахе…

Кто знает, наступит ли завтрашний день,

Кто знает, не встретишь ли утро на плахе?

Быть может, уж голову ждет твою меч…

Нет сказки, топор палача станет былью.

Не жаль, коль снесут тебе голову с плеч,

Гораздо страшнее, когда рубят крылья.

А там, за окном, слышен топот копыт.

Там те, кому Серый Судья не указ.

Вот выход – лишь пыльные стекла разбить…

Но встретит решетка тебя в сотый раз.

Пока не поймешь ты, что власть над тобой

Имеет лишь тот, кому дал ее ты…

Но что твой огонь перед серой толпой?

Тебе не наполнить их душ пустоты[1].

Светлана еще раз перечитала написанное. Все правильно, убожество. Она так и не смогла найти нужных слов. Она изменила себе, оставив тех, кого называла братьями и сестрами, в час нужды. Так откуда ей взяться, песне, которая исцелит душу? Скомканный лист полетел в угол. Княжна достала нож. Простой, самый обычный, который использовала на привалах, когда помогала чистить рыбу или нарезать овощи в похлебку.

Лезвие острое, впору бриться. За этим следила Бешеная. Все ножи точила она. Барчук сперва возражал, доказывал, что не женское это дело. Но дочь воеводы стояла на своем. Тихий шелест металла по оселку успокаивал ее. И Барчук смирился. А Зануда – тот всегда рад был переложить работу на плечи другого, особенно если она была необходимой, но не особо приятной ему.

Левой рукой княжна выдернула три шпильки, и коса, до того накрученная вокруг головы, упала за спину. Длинная отросла, до самой земли. Говорят, хунну плетут из женских волос тетивы для луков и арканы. Тот-то было бы им счастье. Светлана своими волосами гордилась по праву. Коса выходила толщиной в руку, тяжелая.

Она взялась за волосы у самого затылка. Лезвие прикоснулось к шее, приятно холодя.

– И правда, когда же я повзрослею?

В коридоре топот чужих шагов. Ах, нет, они крадутся. Но к Светлане не могли подкрасться даже схимники. Кто-то слегка толкнул дверь.

– Заперто.

– Ломай.

Любовно отточенное старой подругой лезвие не подвело. Коса упала на пол, свернувшись неровными кольцами, словно сброшенная змеей шкура. Княжна погладила себя по горлу, встряхнула разом укоротившимися волосами, прокашлялась.

Кто-то снаружи ударил кулаком как раз туда, где был засов. Дерево оказалось слабее плоти. Дверь распахнулась. Два парня в одежде мастеровых влетели внутрь. Но в их руках поблескивали мечи венедского образца, правда, чуть короче и шире. Такие предпочитали егеря некоторых полков. Светлана обернулась. Глаза ее сузились, совсем как у Ловца. Парни замерли. Они ждали сопротивления, а здесь – девушка с обычным ножом, да еще как-то странно хрипит и покашливает.

– Мы за тобой, – сказал один. – Добровольно пойдешь или силой волочь?

Светлана не отвечала. Сейчас нельзя. Она продолжала массировать горло, иногда покашливая. Ворвавшиеся растерялись. Все шло совсем не так, как они себе представляли. Девушка мимоходом отметила, что эти двое – прикоснувшиеся к схиме. Чьи-то послушники? Механика?

– Ты участвовала в убийстве нашей матери, – наконец изрек второй. – Отпираться бесполезно. Мы отследили златомостского соглядатая, бывшего там, и все из него вытрясли.

Конечно, бесполезно. Похоже, эти двое четко знают, кто их враг. А в таком случае факты – только помеха. Легче карать, не задумываясь.

– Ты отвлекла ее разговором, пока убийца подкрадывался сзади! Она сама обвинила тебя, она никогда не ошибалась.

А парень-то накручивает себя. Не готов рубить безоружного противника. Пока не готов. Да и что ему сказать? Что все ошибаются, даже схимники, даже Ведьма. Ведь это – ее ученики.

– Брось нож! – Первый двинулся на нее, поднимая меч.

Светлана же бросила быстрый взгляд на свою котомку. Главное, что ее волновало, – не забыла ли она пристегнуть скрипку в кожаном футляре. Инструмент на месте.

– Хватит возиться! – прозвучало снаружи.

Коридор был полон. Похоже, все сбежались сюда, не понимают, в чем заминка. Думают, их братья получили отпор. Ну конечно, Бешеная считалась худшим бойцом, но дралась часто. Барчук – средним, но брался за меч редко. Зануда, давший достойный отпор анту, – еще реже. Чего же они напридумывали про ту, которой с оружием никто и никогда не видел? Думают, она их голыми руками разбросает?

Острие меча коснулось горла девушки.

– Брось нож, я сказал, – процедил сквозь зубы ученик Ведьмы.

И грянул «вопль гнева». Сперва девушке показалось, что она хлебнула расплавленного олова. Горло обожгло непереносимой болью. Но стоявший ближе всех к ней ученик Ведьмы выронил меч и повалился на пол. Из его ушей текла кровь. Второй в ужасе отпрянул в коридор, сбив по пути кого-то. Княжна подхватила котомку и с разбегу прыгнула в окно, вынося своим телом хлипкую раму. Приземлилась она мягко, сразу уходя в кувырок, гася инерцию, держа сумку на отлете, чтобы не повредить скрипки. Дождь из осколков стекла окатил Светлану, оставляя на теле множество мелких порезов. Но это все ерунда. От мечей раны гораздо опаснее.

Как же сейчас благодарна была Светлана Зануде. В прежние времена он не жалел времени, доводя ее упражнениями до полного изнеможения. И сейчас, как тогда, в толпе, тело сделало все само. Оно ведь тоже хотело жить. А потом Светлана побежала. Из таверны выскочили двое с мечами, бросились следом. Видимо, им меньше всех досталось. Остальные тоже придут в себя слишком скоро. На полноценный «вопль гнева» ученица Искателя еще не была способна. Но она достигла главного: выгадала несколько драгоценных мгновений и улизнула из-под носа преследователей.

В северной части города что-то горело. Дым стоял столбом. По улицам метались вооруженные люди. Светлана вспомнила, что слышала какой-то взрыв, но не обратила внимания, увлеченная рифмовкой непослушных строчек. Бежать по большим улицам было сложно. Суетящиеся горожане так и норовили броситься под ноги. К тому же кто знает, кого ловит городская стража? Бегущий человек всегда вызывает подозрение. Ученики Ведьмы двигались не в пример быстрее. Люди шарахались в стороны, едва лишь завидев целый отряд крепких парней с мечами.

Светлана юркнула в переулок, попыталась оторваться от преследователей на извилистых припортовых улочках. Да только города она не знала. А ее преследователи, похоже, совсем наоборот. Несколько раз они выскакивали на ее пути. Пока княжне удавалось вовремя свернуть, метнуться на соседнюю улочку. Бегала она быстрее, при этом почти не устала. В кои-то веки упражнения схимы дали себя знать, когда на кону стояла жизнь. Но в какой-то момент Светлана поняла, что окончательно заплутала. Теперь она уже не сомневалась: преследователи окружили ее со всех сторон, грамотно перекрыли пути отхода и гонят в какое-то определенное место. Ей ничего не оставалось, кроме как подчиниться и надеяться, что там удастся выскользнуть опять.

Поворот, еще поворот. Впереди двое с мечами, свернуть, обогнуть кучу мусора. Девушка споткнулась о камень, словно нарочно выпятивший свой острый бок из мостовой. Удержалась на ногах, свернула в совсем узкий проулок. Под ногами уже утоптанная земля. Горожане не сочли нужным даже замостить ее. Наверно, мало кто сюда заглядывал. Позади – шаги преследователей. Они ведь тоже обучались схимником, а значит, не устанут так уж быстро, раньше вымотают свою жертву, вынужденную метаться в сужающемся круге.

Тупик. Вот и все. Хорошая попытка спастись, но неудачная. Назад уже не вернуться. Три переулка сплетались здесь, и из всех трех вышли преследователи. Все те же крепкие парни в одежде простых ремесленников, но слишком уж умело держащие оружие. Небольшая площадка, стиснутая с трех сторон домами. А четвертую перегораживают ученики Ведьмы. Теперь Светлана могла сосчитать их. Одиннадцать человек. Некоторых долгая погоня разозлила, других раззадорила. Видно, пробудила охотничьи инстинкты. Человек всегда любил охоту, особенно на двуногую дичь.

Светлана попятилась, чуть не наступила на кучу какого-то старого тряпья – и отшатнулась в сторону, когда та зашевелилась. Человек в каких-то лохмотьях встал и, опираясь на костыль, двинулся навстречу преследователям. Он шел, сильно хромая на левую ногу. И забрезжившая было надежда оставила княжну. Нищий калека. Конечно, он спешил убраться отсюда. Такой люд рассуждает просто: не стоит смотреть на то, чего видеть тебе не положено. Лучше вовремя уйти и не рисковать, что тебя могут убить просто как ненужного свидетеля. Жизнь у каждого одна, какой бы жалкой она ни была.

– Шевели костылем, убогий, – раздраженно бросил один из учеников Ведьмы, когда нищий поравнялся с ним.

Они не услышали, как сзади появился еще один человек, выйдя из переулка. Что-то в нем показалось Светлане знакомым, хоть она никогда раньше не видела этого мужчины с наголо бритой головой и гладко выскобленным подбородком. Из растительности на его лице выделялись лишь ярко-рыжие брови, сразу привлекая к себе внимание. Гибкое, мускулистое тело обнажено по пояс. Шрамов на нем хватало. Сапог лысый не носил, парусиновые штаны закатаны до колен, но на широком поясе висел неплохой венедский меч, а в руках у мужчины были два взведенных пистоля.

Все произошло слишком быстро. Светлана поняла, что ученики Ведьмы напоролись на чужих учеников, гораздо более опытных. Нищий вдруг выхватил из-под своих лохмотьев два точно таких же пистоля. Четыре выстрела слились в один. Полноценный схимник сумел бы уйти даже от выстрела в упор. Зануда или Барчук успели бы ударить по рукам, сбивая прицел. Четверо послушников Ведьмы даже не поняли, что произошло. Нежданные спасители не рисковали, целились в голову.

Из другого переулка вдруг выскочил старый знакомый псеглавец. Меч он сжимал двумя руками. Один из преследователей успел обернуться к нему и даже парировать удар. Сталь златомостской ковки не подвела. А вот плоть оказалась слабее. Удар анта вышиб меч из рук хозяина и разрубил того наискось от ключицы до пояса. Казалось, меч застрял в теле. Псеглавец повернул труп, словно закрываясь им от остальных венедов, и пинком ноги стряхнул его с меча прямо на учеников Ведьмы.

Нищий отбросил пистоли. В руках его сверкнула сабля. Лысый выхватил меч. Клинки скрестились. О Светлане все забыли, но выскользнуть и затеряться в огромном городе по-прежнему не было ни малейшей возможности. Дерущиеся перекрывали единственный выход.

Мнимый нищий орудовал саблей просто на загляденье. Правда, хромота его оказалась непритворной. Он замер на одном месте, отбиваясь сразу от троих противников. Оружие его выписывало замысловатые петли, каждое парирование было в то же время началом атаки. Казалось, он способен был атаковать из любого положения. Тела трех его противников очень быстро покрывались мелкими порезами. Княжна не сомневалась, что только хромота помешала незваному спасителю давно прикончить всех троих.

Лысому достался один послушник Ведьмы. Дрался второй из спасителей на первый взгляд не так красиво, как сабельщик. Предпочитал колющие удары рубящим, движения его были скупы, четки и молниеносны. Лысый не собирался щадить противника, дать ему опомниться. Вместо этого сразу начал теснить. Понадобилось всего пять выпадов, чтобы преследователь, ставший жертвой, наткнулся на одного из своих собратьев, пытающихся хотя бы ранить лженищего. Оба на миг растерялись. Правда, длилось это недолго. Меч и сабля ударили одновременно. Голова одного ученика Ведьмы отлетела к стене, тело второго сползло с клинка с пробитым сердцем.

Сабельщик тут же ринулся вперед, упав на левое колено и дотянувшись острием своего оружия до второго противника. Отточенное лезвие распороло рубаху, а вместе с ней и живот венеда, не ждавшего такой атаки. Лысый без сомнений и колебаний ударил последнего из троих противников сабельщика в спину.

Анту достались двое. И оба очень скоро поняли, что ни о каком численном превосходстве речи быть не может. Псеглавец рубил сплеча, и ударов его невозможно было отбить. Один попытался и остался без меча. Он успел отпрянуть назад, чуть не потеряв следом и руку. Второй прикрыл собрата, попробовал оттеснить анта – и тут же получил страшный удар в живот ногой, отлетел к дальней стене. Ант метнулся следом. Венед ударил мечом навстречу, пытаясь заколоть противника. Псеглавец успел схватить левой рукой его за запястье, дернул на себя, одновременно подбрасывая свой клинок и ловя уже обратным хватом. Широкий антский меч сверкнул на солнце, снося голову.

Последний оставшийся в живых ученик Ведьмы уже давно забыл о Светлане. Ни о каком сопротивлении он тоже не думал, развернулся и понесся прочь что было духу.

– Цуцик, рушныцю! – крикнул нищий.

Псеглавец вряд ли понял южное наречие, но ему самому в голову пришли сходные мысли. Он бросился куда-то за угол и выскочил уже с ружьем в руках, бросил его южанину. Тот подхватил оружие, не вставая с колена, вскинул к плечу. Послушник почти успел юркнуть за угол, когда прогремел выстрел. Ученик Ведьмы взмахнул руками и повалился ничком. Светлана успела заметить дыру, которая образовалась у него в затылке.

– Добра ричь вогнэпальна зброя, – рассмеялся бывший нищий, поднялся с колена, тяжело опираясь на свое ружье.

– Чего? – не понял псеглавец. – Какая речь? При чем здесь огонь?

– Он сказал, что огнестрельное оружие – хорошая вещь, – перевел лысый. – Самота, ты ж неплохо говоришь на венедском. Давай без всех этих ваших чубовских словечек. Мне-то все равно, а наш друг не понимает. Я не говорю, что ваш язык хуже, просто уважай своих соратников.

– Домовылысь… То есть договорились.

Нищий начал брезгливо сдирать с себя лохмотья. Под ними обнаружились добротные коричневые шаровары, красные сапоги, тонкая антская кольчуга поверх белой вышитой рубахи и кожаной жилетки. В темно-синих глазах проскальзывали озорные искорки. Светлана совсем не удивилась, обнаружив клок волос на гладковыбритой голове и длинные усы. Чуб. Очень на Атамана похож, хоть видела она брата Искателя мельком и в ночной темноте. Правда, для нее все чубы были одинаковые: нелепый клок волос, смешные вислые усы, широкие и наверняка неудобные шаровары, сабли, горделивая походка… да, вот это с обликом Самоты не вязалось. Великолепный воин одинаково прекрасно рубится и стреляет, и при этом хромой. Как так?

Но княжна подумала об этом лишь мельком. Голос лысого показался ей знакомым. Девушка могла забыть лицо, внешность, но не звук, который однажды услышала.

– Взув бы ты чоботы, – сказал чуб, и по лукавому выражению его лица стало ясно, что он специально перешел на привычный ему язык, обращаясь к лысому: ведь тот сам признался, что понимает его. – Наступыш на цвях або бытэ скло. У вашому мисти смиття багато.

– Я часто хожу босиком, – пожал тот плечами. – Иногда приходится принимать самые разные облики.

Точно, голос знакомый. Только в прошлый раз его обладатель был разодет как боярский сын, носил черные усы, а голову его украшали собранные в хвост длинные волнистые волосы. Похоже, брови он покрасил.

– Ты из тайного приказа, – выдохнула Светлана.

Ее голос прозвучал как воронье карканье, а горло вновь обожгло болью. Она попятилась, уперлась спиной в стену и поняла, что от этих троих ей не уйти. «Вопля гнева» больше не издать. Сама мысль о нем бросала девушку в дрожь. Лысый посмотрел на нее, иронично изогнув рыжую бровь.

– А кто передо мной?

– Ты не знаешь, за кем охотишься? – Девушка сказала и поморщилась, схватившись за горло.

– Я ни за кем не охочусь. И сомневаюсь, того ли человека мы спасли. Кто ты – княжна Светлана или послушница Малышка?

– Малышка, – произнесла она одними губами, не дав себе даже времени подумать.

– Хватит, Кислота, – сказал ант, подходя ближе. – Ты, как и я, слышал «вопль гнева». Думаешь, ей легко сейчас говорить? Ее горло не готово к подобному. Боюсь, не скоро мы теперь услышим те песни, о которых столько говорят.

– Спрашивайте, что хотели. – Малышке пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы говорить, не морщась от боли. Она поймала одобрительный взгляд чуба. Он все понял и оценил ее выдержку, даже проворчал:

– Вид доброго дэрэва и пагоны добри.

– Когда-то давно мы встречались в моих лесах, и ты отказалась покинуть своего учителя, – сказал псеглавец. – Что же изменилось?

– Я поддалась слабости. Больше не повторится.

– То есть ты покинула его по своей воле?

– Прогнал. Всех. Трое пошли за ним. Я испугалась. Осталась.

– Мы тоже хотим найти его. А ты?

– Да.

– Пойдешь с нами?

– Нет.

– Почему?

– И вам не советую. Братья и сестра. Оторвут вам головы за Искателя. Им хватит сил. Вы знаете. Так и передайте своим учителям.

– У нас нет учителей, – нахмурился ант. – Вернее, у них нет. Атаман погиб, ты знаешь. А этот пожар в северной части города – погребальный костер Механика. Что же до меня, Искатель назвал меня «послушник Гордец». Это еще один старый обычай схимников. Прозвища не всегда дают братья. Иногда – учитель. Этим он показывает, что принимает тебя в ученики. Редко так поступают. Эти узы крепче, чем у вас с ним. Если я найду Искателя после того, как он дал мне ученическое прозвище, значит, я принял новое имя и давшего его – как отца в схиме. Вы вольны уйти, когда захотите, я – нет.

– И ты ищешь? Не боишься уз?

– Я просил его обучать нас еще там, в лесу. Мое желание с тех пор не ослабло. Мятежнику никогда не стать отцом сторожевых псов антов. Он слишком хорошо умеет разрушать, а нам надобно другое. Верь мне, дева. Никто из нас не желает зла Искателю. Клянусь тебе своими собачьими братьями. Подумай, ты не лазутчик, не следопыт. Мы отыщем учителя и без тебя. Я настоял на том, чтобы узнать, считаешь ли ты себя все еще дочерью Искателя. И, как оказалось, не зря. Ты – моя сестра, я хочу облегчить твой путь, а не наш.

– Я с вами, – произнесла девушка и улыбнулась.

Хотелось сказать больше, гораздо больше, но горло буквально молило пощадить его. Ант вызывал доверие. Почему-то казалось, что в его словах не стоит сомневаться.

– Цуцик, может, сходишь за моим конем? – спросил чуб.

Ант ушел куда-то, чуб присел к стене, вытянув левую ногу. Кислота подошел к Малышке и протянул флягу.

– Выпей, – посоветовал он. – Легче станет.

Во фляге оказалось что-то хмельное с привкусом меда, настоянное на каких-то травах. Сперва оно обожгло девушке горло, но потом действительно стало легче. Она почувствовала приятную мятную прохладу. Истерзанные голосовые связки, казалось, слегка занемели. По крайней мере, теперь можно было говорить, правда, лишь шепотом.

– Что это? – спросила княжна.

– Не знаю. Это фляга Гордеца.

– А что такое «цуцик»?

– Собака по-чубовски. Вернее, не в том смысле, как у нас. Не знаю, как объяснить. Наверно, по отношению к анту это что-то среднее между насмешкой и оскорблением.

– А он не боится, что дойдет дело до драки? Нет, я понимаю, чубы ничего не боятся…

– Да этому собакоголовому гордость не позволит обращать внимание на мои подначки или вызвать на поединок хромого. А до простого мордобоя он не опустится. Воспитаны они по-другому.

– Но ты же обижаешь его этим.

– Э, нет, сестренка. Он – страж антского народа, величайший из воинов. Гордость не даст ему даже подумать, что эти оскорбления – нечто большее, чем пустое сотрясание воздуха. Учитель твой попал не в бровь, а в глаз, прозвав его Гордецом. И кстати, на самом деле я его очень уважаю. Он действительно один из лучших воинов, что встречались мне. Уж всяко сильнее меня. К тому же из него вышел бы отличный атаман. Но эта его собачья шкура, косы, как у девки, выглядят смешно.

– Можно подумать, смешнее, чем твои шаровары и клок волос.

– Осэлэдэць! Вин называется осэлэдэць, запамьятай, будь ласка!

– Запомню, запомню, – усмехнулся Кислота.

Вернулся Гордец, ведя в поводу статного скакуна, серого в яблоках. Конь бешено вращал глазами, пытаясь вырвать повод из рук чужака, от которого к тому же пахло псиной. Но псеглавец держал его железной рукой, то и дело пригибая голову вниз, словно показывая, кто здесь хозяин.

Чуб подскочил, чуть не упал, опершись на левую ногу, и попрыгал к коню на правой. Вырвал повод из ладони Гордеца и начал поглаживать скакуна по шее, успокаивая и приговаривая:

– Ты ж мий красэнь, ты ж мий гарнэсэнькый, зовсим зацькував тэбэ цэй тэлэпэнь. Ты ж мий риднэсэнькый, дочэкався.

Конь действительно успокоился. Теперь он задорно переступал передними ногами, игриво взбрыкивал, иногда храпел, словно порываясь пуститься вскачь. Но стоило хозяину прикоснуться к луке седла, умный зверь замер, а потом опустился на колени передних ног. Самота с трудом, но все-таки забросил себя в седло. Слегка тронул бока коня пятками. Тот поднес хозяина к тому месту, где осталось лежать ружье. Чуб поднял его, не слезая с седла. Кислота подал пистоли.

– Добрэ, – Самота счастливо улыбнулся. – Вот это – настоящий друг человека, а не ваши собаки. Он меня из любой битвы вынесет, мертвого или раненого, и к своим привезет. Ну что? Как из города будем выбираться?

– А разве Кислота не может приказать пропустить нас? – удивилась Малышка.

– Город закрыт, – ответил бывший глава тайного приказа. – Исключений ни для кого делать не станут.

– Дождемся ночи, – сказал ант, – а там что-нибудь придумаем.

– Уже придумал. Но для этого действительно надо дождаться ночи.

Они расположились в какой-то подворотне, куда не заглядывали люди, зато было полно всевозможного мусора и то и дело пробегали жирные крысы. Отбросов им здесь хватало.

Самота так и не слез с коня. Он достал из переметных сум и водрузил на голову чудную, на взгляд княжны, шапку с высоким околышем из серой овчины и длинным вершком из красного шелка, спускавшимся за спину практически до пояса и оканчивавшимся кистью. Сноровисто перезарядил пистоли и ружье, в каждом движении чувствовался немалый опыт. Это стало для девушки настоящим открытием. Дружинники ее отца очень часто брезговали даже луком, считая, что настоящий витязь должен сходиться с врагом лицом к лицу. Наверно, у чубов все было по-другому.

Кислота и Гордец где-то по пути подхватили весьма объемистые заплечные сумки. Из своей златомостец извлек полусапожки без каблуков и на шнуровке, а также просторную белую рубаху без вышивки. На голову он повязал цветастую косынку, отчего стал похож на пирата, как их себе представляла Малышка. Когда он рылся в своем мешке, девушка услышала тихий шелест и заметила аккуратно сложенную антскую кольчугу, такую же, как у его спутников.

Псеглавец стоически переносил дневную жару в своей довольно-таки теплой одежде, не изъявив желания что-то снять, хоть его рубаха была весьма плотной, сшитой из грубого домотканого полотна. А уж про собачью шкуру и говорить не приходилось. Малышка прикинула и пришла к выводу, что пес, раньше носивший ее, был ростом с доброго теленка. Кольчуга Гордеца, казалось, была сплетена специально для него, сидела как влитая, ни одно колечко не шевелилось, даже когда ант переходил на бег.

Кстати, она да еще меч были единственными стальными вещами. В остальном северяне предпочитали обходиться костью. Из нее оказались сделанными все пуговицы, застежки и даже небольшой нож, висевший на широком поясе. Фляга была вырезана из дерева и обтянута кожей. Девушка хотела вернуть ее хозяину, но в сумке у Гордеца обнаружился целый мех с такой же жидкостью. Он наполнил флягу до краев и вернул княжне.

– Тебе нужнее. Только пей маленькими глотками и нечасто, а то захмелеешь.

– Ага, начнешь песни похабные орать, приставать к нам, – поддержал его чуб, спрятав в усах ехидную улыбку.

Вообще Малышка заметила, что у Самоты было больше всего оружия. На поясе не одна, а две сабли. Рукоять еще одной торчала из переметной сумы. Там же лежало штук шесть пистолей, еще по паре за поясом и в седельных кобурах. Она так поняла, что и пистоли Кислоты – оттуда же. Чубовское оружие отличалось от златомостского деталями отделки. Кроме того, к седлу были приторочены еще два ружья. Это не считая нескольких ножей за алым кушаком: одного изогнутого, широкого, видимо боевого, и не меньше пяти метательных.

– А что значит «Самота»? – спросила Малышка, хлебнув из фляги.

– Это по-чубовски, – пояснил Кислота. – Одиночество, уединение, что-то такое. Опять же у этого слова свои оттенки, их сложно перевести. Но братья, называя нашего спутника так, наверно, хотели этим сказать, что он слишком уж одиночка, слишком чурается других людей.

– Ага, – подтвердил тот, о ком они говорили. – Плохой из меня соратник, товарищ. Одному мне проще. Если бы не в схиму, то в пластуны, наверно, подался бы.

– А это кто? – не поняла девушка.

– Что-то вроде ваших лазутчиков. Хотя ближе всего к нашим пластунам ваши вилецкие егеря, бывшие острожские.

– А ты откуда про Острожское княжество и егерей его знаешь?

– Так в нашем Коше первыми пластунами и были опальные острожские егеря. Давно еще. Но несколько дум сохранилось. Одна – про острожца, которого ордынцы в плен взяли, а он егерем оказался. Его в рабство продать хотели… дальше я там немного не помню, ну короче, за что-то выпороли его бичами, и он поклялся до конца дней мстить ордынцам. Ночью щепкой открыл замок на кандалах и бежал на Сечь, стал чубом и до старости обучал молодых пластунов, которые немало лыха наробылы ордынцям.

– И никто не задается вопросом, как острожец умудрился попасть в плен к ордынцам? – усмехнулся Кислота.

– Это же дума, чудной ты человек! Ее сердцем слушать надо, а не ушами. Эх, слышали бы вы, как вечерами ее пластуны поют у костра под бандуру. Хотя что я вам рассказываю? Кто вольного степного ветра не нюхал, тому наших дум не понять.

– Мало удовольствия слушать рев десятка пьяных чубов, – отмахнулся Кислота.

Малышка перевела взгляд на анта. Тот сидел на пятках, о чем-то задумавшись. Вообще странное место они выбрали, чтобы дождаться ночи. И в целом все это выглядит странно и непонятно.

– Может, найдем какую-нибудь таверну? – предложила девушка.

– Нельзя, – коротко ответил Гордец.

– Почему?

– Кислота должен был находиться рядом с Механиком, когда взорвался порох. Город наводнен соглядатаями тайного приказа. Если его увидят, зададут вопрос: «Почему ты не сгорел вместе с учителем?»

– Но он ведь Изяслав Саблин, глава тайного приказа.

– Пойми ты, дева, нет больше Изяслава Саблина. Он спас Золотой Мост и через день был убит врагами. Герой ушел из жизни в легенду. Остался послушник Кислота. А он – либо мертвец, либо предатель. Выбор невелик. Можно было бы найти таверну. А можно и через ворота прорваться с боем, не дожидаясь ночи. Только пойми ты, не хочу я устраивать еще одну засеку из тел.

– Лайно всэ цэ, – изрек чуб и пояснил свою мысль уже по-венедски, чтобы до каждого дошло: – Почему герой должен скрываться? Саблин отдельно, Кислота отдельно? Подожди, явишься сюда лет через десять – такого про себя наслушаешься! А ты же жив еще. Но попробуй докажи кому-то что-то. Герой-то неведомый Саблин – богатырского росту, косая сажень в плечах, зело велик и могуч, э-ге-гей, держите меня семеро, шестеро не удержат! А вот этот плешивый разве может быть легендарным Изяславом? Да ни в жизнь. В вашем Золотом Мосту лицемер на лицемере сидит.

– Хочу тебе возразить. – Кислота тяжело вздохнул. – Хочу… но, увы, нечего.

Новая мысль вдруг вспыхнула в голове Малышки, подобно далекой зарнице. Стена, златомостские власть имущие, избитый егерский сотник, друг детства. Даже имя вспомнилось: Радигост.

– Кислота, как ты думаешь, а того сотника имперского уже казнили?

– Его собирались отпустить, – задумчиво ответил тот.

– Ага, только не всего, – серьезно кивнул чуб. – Некоторым такая жизнь хуже смерти. Беспомощный слепой калека. Брр. – Он передернул плечами.

– Сомневаюсь, что сегодня до него кому-то будет дело. Весь город ловит имперского лазутчика, взорвавшего Хранителя города.

– А где его держат? – задала девушка еще один вопрос.

– Корчевский сотник. – Кислота иронично усмехнулся. – С чего бы им интересовалась дочь последнего корчевского князя? Никак вызволять навострилась? Так ты, красавица, о том и думать забудь. Нам нынче сидеть надобно тихонечко и даже макушку не высовывать. Тем более не играть в героев-освободителей, лихих да разудалых.

– Я его с детства знаю.

– Сочувствую. Но в Золотой Мост никто его не звал. Сам пришел. Я не спорю, наказание слишком жестокое, но заслуженное.

– Какое наказание, человече? – подал голос ант. – Он не преступник, а воин. Попал в плен. Его либо казнить, как остальных, либо отпустить – так или за выкуп. Но не калекой делать.

– Да не спорю я с тобой! Сам понимаю. Он же не тать ночной, но что мы можем поделать?

– Мы? Четверо послушников не из последних? Действительно, что мы можем сделать? – насмешливо переспросил Гордец.

– Не четверо, а двое. Ты да я. Самота – калека, а Малышка – не воин, не лазутчик.

– И?

– Чего ты хочешь от меня, песьеголовый?

– Не я к тебе пришел, Кислота, а ты ко мне. Сказал, что хочешь найти чего-то нового, понять больше, отречься от того, что было. Твои слова?

– Мои. И что?

– А то, что на словах отречься проще всего. Ты делом подтверди.

– Вот найдем Искателя…

– Там любой подтвердит. Даже Малышка, коли нужда возникнет, за копье схватится. Ученики слишком уж охотно идут на жертвы ради учителя. Не знаю, почему так. Может, схимники кажутся нам какими-то нечеловеческими существами, более великими, чем мы, достойными поклонения. Не знаю. А ты попробуй восстать против того, что считаешь несправедливым. Попробуй не ради высокой цели, не как герой и любимец целого народа. Сделай это потому, что несправедливости надо давать отпор, и не так важно, видит ли это кто-то, знает ли. Тем более что мы с тобой на это способны.

– Ты думаешь, я в ту ночь геройствовал ради славы? Спал и видел во сне народное обожание?! – возмутился Кислота.

– Да не думаю я ничего, – отмахнулся ант. – Про другое тебе говорю. На самом деле все в этом мире слишком зыбко. Иногда не очень и ясно, что справедливо, что нет. Да и разные люди на это смотрят всяк по-своему. Ежели всех их слушать, то голова от чужих мыслей лопнет. Но вот ты считаешь происходящее несправедливым. И мы все с тобой согласны. Разве это уже не повод что-то сделать, вместо того чтобы повздыхать, поохать и смириться с творящимся, разведя руками? Если пройти мимо, то выйдет то же лицемерие, которого и так полным-полно в вашем каменном городе.

– Погоди, ант. Ты не понимаешь. Там стража непростая. Может оказаться и пара «серебряных». Да и остальные знают, что такое схимник, обучены им противодействовать. Я сам и обучал, когда только начала наклевываться война с Империей.

– Значит, знаешь, чего от них ждать, – кивнул Гордец.

– Но если что-то пойдет не так, нас схватят или убьют, кто поможет Искателю?

– Уж и не знаю, кто из нас больший гордец. Неужели ты считаешь себя незаменимым для схимника, поражение от которого признал даже Атаман?

– Дрались-то не они сами, а их ученики.

– А это имеет значение? Решать, конечно, тебе. Заставлять аль силком тащить не стану. Я и сотника-то того не знаю, может, и дрянной человек. И в судьи не напрашиваюсь. Просто, коли увидел что-то неправильное, – исправь или заткнись, подожми хвост и уползи в конуру. А я хвост поджимать не привык.

– Я тоже пойду, – заявил вдруг Самота. – Калека не калека, а учеников Ведьмы я больше вас положил.

– Пошел бы, – очень серьезно ответил ант. – Коли предстояла бы нам драка, первым пошел бы. А нам бежать придется. На коне туда не въедешь. Так что держись рядом. Спасенного к тебе посадим. Конь двоих увезет?

– Ага. Он бы и троих увез, да недолго.

– А Малышка бегать умеет не хуже нас, то мы все видели. Командуй, Кислота.

– Нет, Гордец. Ты из нас самый опытный.

– Я города не знаю.

– Про город подскажу, но старший у нас ты.

Много чего передумала Малышка, ожидая своих новых спутников. Ночь выдалась ясная, на небе ни облачка. Любой силуэт виден издалека. Плохая ночь для похищений и бегства. Место это выбрал Кислота. Сказал, что ночные патрули сюда не заходят. Хотя сложно предсказать, как изменились их стандартные обходы после нападения имперцев. А потому Малышка вздрагивала каждый раз, когда слышала отдаленные шаги и лязг доспехов. Самота то и дело хватался за пистоли, порывался ехать на помощь, но оставался на месте. Чуба очень хорошо научили, когда нужно помогать, а когда не мешать. Тем более на войне, где у каждого своя задача.

Малышка поймала себя на этой мысли, как на чем-то преступном. Какая война? С другой стороны, нынче тайный приказ не отказался бы побеседовать с каждым из них. Город вдруг стал враждебным.

– Кто-то бежит, – наконец сообщила Малышка.

Чуб ничего не слышал, но все равно на всякий случай взвел курки пистолей. Но из-за угла выскочили их спутники. Впереди – Кислота с мечом наголо. За ним – ант, несущий на плече то, что больше напоминало какой-то баул, чем живого человека.

– Что с ним? – Малышка бросилась навстречу псеглавцу.

– Должен выжить, – тихо ответил тот. – Избили его. Может, чего и отбили, несколько ребер сломано и, кажется, левая рука. Если переживет эту ночь, то выживет. Зело обозлились, видать, златомостцы за Механика, вот и выместили злобу на том, кто под рукой оказался.

– А стража, вы их…

– Дева прекрасная, ты, конечно, мне теперь сестра в схиме, а он – твой друг. Но я его не знаю. И не стал бы спасать жизнь ценой смерти его стражей. Все они для меня равны.

– Но переполох скоро поднимется, – сказал Кислота. – А потому сажайте это тело на коня – и бежим к порту. Жаль, по топоту копыт нас даже глухой выследит. Так что спасение наше в быстроте.

Цокот копыт отдавался гулким эхом по пустым улицам. Город словно вымер. В ближайшее время после захода солнца горожанам было запрещено покидать свои дома. Любого нарушившего запрет городская стража могла схватить и бросить в темницу. Но им по пути никто не встретился. Может быть, стражники просто не могли вообразить подобной наглости: разъезжать верхом вопреки запрету. Решили, что это – гонец со срочным донесением. Сложно сказать.

Радигоста усадили впереди Самоты. В себя он так и не пришел. Чуб поддерживал его в седле без особого труда. Кислота вел их не прямо, то и дело приходилось сворачивать в узкие переулки, плутать в лабиринтах улочек. Но бывший глава тайного приказа знал маршруты патрулей и вел спутников в обход.

Наконец они оказались в порту, услышали шум далекого прибоя. Кислота завел их в район складов и, по одному ему известным признакам выбрав какой-то из них, юркнул внутрь. Ворота были широкие и высокие. Самота проехал, не слезая с коня.

– Вот здесь, – тихо проговорил Кислота. – Оружие на всякий случай держите наготове.

– Паршивое место для драки, – заметил Самота. – Ни ускакать, ни развернуться.

Златомостец подошел к огромной бочке и отстучал на ней какой-то ритм. Звук разнесся по огромному помещению и затерялся где-то под крышей.

– И что теперь? – спросил Гордец.

– Ждать. Я договорился о встрече, но людям этим не доверяю.

– Зачем тогда с ними вообще разговаривал?

– Это контрабандисты. Если кто и сможет вывезти нас из Золотого Моста незаметно – так только они.

Ждать пришлось недолго.

– Нас окружают, – одними губами прошептала Малышка.

– Вижу, – беспечно отозвался чуб. – Кто ж додумался брать с собой аркебузы с фитильными замками? Понимаю, ночь ясная, крыша дырявая, свету немало, но все равно заметно.

Откуда эти люди появились, не понял никто. Они старались не шуметь, перемещаясь вдоль стен, прячась за обломками досок, разбитыми ящиками и бочками.

– Десятка два, – отметил Самота. – Если эти горе-стрелки моего Серка хотя бы поцарапают, поотрываю руки и оставлю подыхать, памятью Атамана клянусь.

– Кто из вас назначил мне встречу? – Голос прозвучал из глубины склада.

– Это я. – Кислота вышел вперед.

– А ты нагл, морячок, или за тобой стоят серьезные люди.

Появившийся из темноты человек был невысок, крепок, Малышка заметила, что у него уже намечается брюшко. Выделяла его непривычная форма головы. Череп был словно приплюснут сверху, глаза навыкате, брови домиком, отчего, казалось, на уродливом лице жило непроходящее выражение удивления. Бороду и усы он брил, зато носил шикарные бакенбарды. Шел враскачку, словно под ногами его был не обычный пол, а палуба корабля.

– Так от кого ты узнал явку?

– Я ее знал всегда, Камбала, с тех пор как ты протащил в город первую бочку медовухи в обход таможни.

– Хмельное всегда пользовалось спросом. И городская казна всегда стремилась получить с его продажи куш посолиднее. Не всем это нравится.

– Мне до того дела нет. Как и до той смолы, которую наивные люди курят, а потом видят странные завораживающие сны. Потом они ведь готовы последнюю рубаху отдать, чтобы испытать это вновь?

– А доказательства? – испуганно воскликнул Камбала, но тут же опомнился. – Тебе никто не говорил, морячок, что у тебя очень длинный язык? На твоем надгробном камне напишут «догунделся».

– Хватит угроз. Я к тебе не с обыском пришел.

– Не о том думаешь, морячок. Я бы на твоем месте подумывал, с чем уйдешь, и уйдешь ли вообще. – Контрабандист мерзко хихикнул. – Ты и друзья твои. Хотя девку, наверно, оставим. За такую немало дадут. Жаль, не девственница. В такой-то компании мужиков разве сбережешь девичью честь? Девственниц в Заморье берут охотно…

– Довольно, Камбала! То, что ты не узнал меня до сих пор, лестно. Значит, и другие не узнают. Поди сюда, шепну тебе на ушко, от кого пришел. Твоим стрелкам того знать не надобно.

Контрабандист подумал и все-таки решился приблизиться. Чувствовал себя в полной безопасности, осознавая огневое превосходство своих людей. Кислота нагнулся к его уху и зашептал так, что услышала только Малышка:

– А пришел я, можно сказать, от Подковы, которого ты сдал тайному приказу в обмен на обещание не трогать тебя.

Камбала отпрянул и забормотал:

– Не может быть, про то знал лишь я и… – Он осекся.

– Может, сказать тебе, о каких объемах товаров шла речь? Если не понял, так я о тех, на которые обещали закрыть глаза кое-кто.

– Не может быть. – Контрабандист ссутулился. В голосе его проскользнули раболепные нотки. – Господин Саблин! Это вы?

– Наконец-то. И голос потише. Не хочу, чтобы твои люди слышали. Ты-то на крючке, а их придется убить.

– Что вы, господин, что вы, я нем как рыба.

– Как рыба-камбала, – усмехнулся Самота. – Ты бы своих стрелков-то убрал, а? Я человек неспокойный, могу… ох, много могу.

– Господин? – Камбала вопросительно посмотрел на Кислоту.

– Убери, так лучше. Этот чуб из свиты Атамана, слыхал про такого?

– Наслышаны. Так вроде же перебили их второго или третьего дня.

– Этот выжил. Имперцев положил с полсотни. А твои стрелки им не чета. Так что не дразни судьбу. И говорить свободнее сможем, и люди твои в безопасности будут.

Камбала быстро закивал.

– Все пшли вон! – крикнул он. – От уважаемых людей морячок пришел. Не для ваших поганых ушей его слова.

Огоньки фитилей исчезли. Что ни говори, а люди Камбалы двигались довольно бесшумно. Кислота бросил под ноги контрабандисту объемистый мешочек. Что-то звякнуло. Камбала насторожился, услышав знакомый звук, протянул к мешку руку и тут же опасливо отдернул.

– Бери, это твое, – подбодрил его Кислота. – Неплохой куш.

– Вижу и слышу. Только смекнуть не могу – за что такая милость?

– А за чем к тебе обычно приходят?

– Много за чем, – уклончиво ответил Камбала. – Но что из этого может понадобиться самому господину Саблину, хоть убейте, не знаю.

– Покинуть город. У тебя есть каналы, я знаю.

– О нет, господин, вы знаете, как я вас уважаю и, чего уж скрывать, боюсь, но не канает.

– Говори по-человечески.

– Не договоримся мы с вами, говорю, – поспешно исправился контрабандист. – Больно опасно. Хранителя грохнули. Да и вас, господин, говорят, тоже. Стража и тайный приказ как с цепи сорвались. Это раньше за такие штучки, как вывоз людей, могли на каторгу забросить или на галеры к ордынцам. А нынче вышка светит. Пристрелят, как собаку, и церемониться не станут.

– Ты про собак язык попридержи. – Кислота выразительно кивнул в сторону анта.

Камбала отшатнулся, разглядев псеглавца толком, но быстро совладал с собой.

– Сталкивался? – с усмешкой спросил Кислота.

– Доводилось, – закивал его собеседник.

– Значит, понимаешь, что нужно крепко думать, перед тем как что-то вякнуть. Камбала, у меня срочное задание. И очень секретное. Тебе оказано высокое доверие…

– О, господин, я бы лучше обошелся без такой милости. Золотишка, я вижу, в мешке много, да только на похороны мне столько не надобно.

– На самом деле выбор у тебя простой: либо ты вывозишь из города всех нас и чубовского коня, кстати, тоже, либо я возвращаюсь в тайный приказ – и уже к утру вся твоя сеть будет накрыта. Никто не уцелеет, рыбоглазый, это я обещаю. Время нынче военное. Бандитов вроде тебя живьем брать не станут.

– Господин, ну к чему эти угрозы? Я уговор наш выполняю. Просто сейчас вы требуете невозможного. Коли перехватят нас – так вас не узнают. А назоветесь – не поверят. Весь город знает о вашей смерти. Вы, может, и отобьетесь, а я точно засвечусь. Вы можете натравить на меня своих людей, только после этого никто с вами разговаривать не станет из наших, потому как все узнают, что уговором вы не дорожите.

– Если растрезвонишь на весь Золотой Мост про наш уговор, то и себя утопишь.

– А мне терять нечего. Из застенков тайного приказа один путь – на виселицу. Я не помню, чтобы кто-то хотя бы на каторгу попал.

– Зря стараешься, он тебя не понимает. – Вперед шагнул Гордец.

Если до сих пор он старался держаться в тени, то теперь шел так, чтобы свет луны падал на него сквозь дыры в крыше. Все застыли, глядя на него. Сейчас ант действительно походил на огромного пса, вставшего на задние лапы. Он шагал медленно, и в поступи его ощущалась какая-то неотвратимость. Камбала задрожал, попятился.

– Ты ведь помнишь меня, тать? – прогремел голос псеглавца. – Мы с тобой уже договаривались. Тогда ты принял нас за людей, не умеющих считать. К твоему несчастью, мы уже очень давно общаемся с венедами и переняли от них это полезное умение. Я мог бы оторвать тебе голову тогда. И твои дружки-знакомцы сочли бы меня правым – ведь договор дороже денег. Мы поступили милосердно. А кости у твоих людей срастутся. Им не стоило первыми обнажать оружие. Но что это? Ты тянешься к сабле?

Ант бросился вперед и оказался рядом с контрабандистом раньше, чем тот успел моргнуть. Левая ладонь сомкнулась на горле Камбалы. Без видимых усилий Гордец приподнял несговорчивого собеседника и встряхнул, как котенка.

– Ты же умный человек. Зачем повторяешь одни и те же ошибки дважды? Ваши уговоры с тайным приказом меня не касаются. Я просто хочу покинуть этот город. Ты решил, что у меня слишком много терпения и я бесконечно буду слушать вашу игру в слова? Что ты бормочешь? Хочешь позвать своих стражников? А стоит? Сломанные кости срастаются не так быстро.

Гордец разжал ладонь, и контрабандист осел на пол мешком, хватая ртом воздух. Сейчас он действительно был похож на камбалу, только выброшенную на берег.

– Я подданный Золотого Моста. Ты не вправе, ты нарушаешь закон.

– Закон? – Ант расхохотался. – Почему такие люди, как ты, принимают мягкость за слабость? Вот я пожалел тебя и не свернул шею. Думаешь, меня ваш закон остановил? Или думаешь, что он остановит остальных сторожевых псов антского народа? Ты успел нас сосчитать? Хочешь, я объявлю охоту? Твоя банда исчезнет из этого города до того, как стража успеет почесаться. Изяслав, у него есть помощники?

– Есть, – кивнул златомостец, равнодушно наблюдавший за происходящим.

– Мы сможем найти кого-нибудь быстро?

– Думаю, да.

– Тогда чего мы с ним возимся? Камбала, ты больше не нужен.

Ант нагнулся над контрабандистом, так и не успевшим толком прийти в себя, и вновь взял его за горло.

– Я согласен, – прохрипел тот.

– Поздно, – равнодушно откликнулся Гордец, стискивая пальцы.

– Я вывезу вас, с конем, расскажу все, что захотите, простите, пощадите!

С каждым словом голос его становился все тише и более хриплым. Гордец повернулся к своим спутникам, подмигнул им и отпустил контрабандиста.

– Вот видишь, как все оказалось легко. Предупреждаю, только моргни своим холуям – сломанными руками на сей раз не отделаетесь.

Кипень, низвергаясь в Торжковскую гавань, давала начало течению. Оно влекло свои воды вдоль южных скал, не утрачивая силы и теряясь где-то в море. Впрочем, о нем мало кто знал. На навигацию в гавани влияния оно не оказывало, потому ускользнуло от внимания даже самых опытных лоцманов. Другое дело – контрабандисты. За тысячи лет существования течение вымыло в южных скалах небольшой тоннель. Маленькая лодка могла пройти по нему, не попавшись на глаза судам таможенного приказа.

Путь этот был весьма опасен. Дно изобиловало острыми выступами, способными пропороть днище лодки. Верхний свод нависал настолько низко, что человек мог бы стоять лишь на коленях. И все же контрабандисты называли его Золотой Протокой, посмеиваясь созвучности с названием города.

В тайну посвящены были очень немногие. А выдать ее значило навлечь на себя неминуемую смерть, от которой не спасет ни городская стража, ни тайный приказ. Потому и Камбала так упорствовал, отказываясь вывезти послушников из города.

Они лежали на дне длинной лодки. Самота все время поглаживал своего коня, что-то шептал, успокаивая. Боевой скакун был не в себе, то и дело порывался вскочить на ноги, и лишь усилия чуба сдерживали его. Гребцы располагались на носу и корме, по два человека. Их весла были гораздо короче, чем те, что обычно использовали в подобных лодках. Гребли они бесшумно. Чувствовался солидный опыт.

Течение властно влекло утлое суденышко. Сложно представить, как груженые лодки шли против него. Впрочем, все контрабандисты оказались весьма крепкими парнями с сильными руками и мускулистыми спинами. Малышка отстраненно заметила, что развиты у них как раз те мышцы, которые напрягаются при гребле.

Два раза они прекращали грести и буквально замирали. Снаружи раздавался отдаленный плеск весел, иногда – голоса. Ночью звуки над водой разносились особенно далеко. Кто сейчас патрулирует гавань, городская стража или таможенный приказ, не смог бы сказать даже Кислота. Слишком уж все изменилось в городе после смерти Механика. Бывший глава тайного приказа не знал даже, в чьих руках оказалась власть. А может быть, всплыли старые противоречия между разными частями города. В этом случае в Золотом Мосту могли начаться междоусобицы посерьезнее тех, что раньше сотрясали Венедию.

Контрабандисты то и дело косились на чуба с его конем. Если бы скакун хотя бы всхрапнул, патрульные могли услышать необычный звук, насторожиться. А учитывая недавнюю попытку Империи захватить город, вызвали бы подкрепление, прочесали бы всю гавань и, как знать, возможно, нашли тайный путь контрабандистов.

Лишь когда тоннель под скалами и гавань с патрулями остались позади, преступники вздохнули с облегчением, сменили весла на более длинные и сноровисто погнали свою скорлупку куда-то на юг. Ориентиром им служил маяк, но и без него эти люди отлично знали местные воды. Прошло не так много времени, и дно лодки заскребло по гальке берега.

Небольшой пляж. Слева и справа от него скалы отвесно обрывались в море. Кислота выпрыгнул из лодки первым.

– Знаю это место, – произнес он.

Ант вынес на руках Радигоста. Самота, позволив коню встать на ноги, сразу очутился у него на спине. Контрабандисты опасливо посторонились, себе под нос ругая чуба на чем свет стоит. Возмущаться в голос не решились – страх не позволил. Конь спрыгнул в воду и вынес седока на берег. Контрабандисты отчалили, едва Кислота и Гордец забрали свои заплечные сумки. Луна давно зашла. Несколько взмахов веслами – и лодка скрылась в ночной темноте, словно ее и не было.

– Здесь заночуем, – сказал Кислота. – До утра не так много времени, но всем нам надо отдохнуть.

– Да и пожрать не помешало бы, – заметил Самота. – У меня живот к спине прилип, через пузо каждый позвонок ощупать можно.

Вверх вела пологая тропинка. По крайней мере, конь по ней поднимался без труда. Кислота вывел их на небольшую площадку. Казалась она неуютной. Сверху нависал скальный карниз, Малышка разглядела черный зев грота. И все же лучшего места для ночевки сложно было сыскать. Кислота с Гордецом вскарабкались выше и вскоре вернулись с охапками сушняка. Княжна присмотрелась и различила очертания деревьев, неизвестно как цепляющихся корнями за скалы.

Псеглавец умело развел костер. В гроте обнаружился бивший из щели ключ. Вода в нем оказалась вкусной, чистой и холодной до ломоты в зубах. Все с удовольствием напились. На костер был водружен видавший виды котелок. Пока вода закипала, ант занялся сломанной рукой сотника. Из двух ровных ветвей соорудил лубок, туго примотав к предплечью.

– Больше ничем сейчас не поможем, – словно извиняясь, произнес он. – В своих лесах нашел бы нужные травы, приготовил бы отвар. А здесь я ничего не знаю.

Самота достал из переметной сумы две полоски вяленого мяса и полотняный мешочек с крупой. Гордец занялся готовкой. Кроме мяса и крупы в котел пошли какие-то травки и корешки, появившиеся из недр его заплечного мешка. Малышка не знала, что это, но аромат, валивший от котелка, ей понравился. Она не ела больше суток. Желудок теперь властно напоминал о себе.

Остальные, как она поняла, тоже проголодались, как волки. Ели, не дав каше остыть. Особенно усердствовал чуб. На удивленный взгляд девушки он пояснил:

– Обычно я ем гораздо меньше. Сейчас так надо. Атаман что-то со мной всю ночь делал, на какие-то точки нажимал, сложно все это. Но теперь рана затягивается на глазах. Только жрать приходится в три горла.

– Ну конечно, – кивнул Гордец. – Это как брешь в стене заделывать, нужны камни, глина или дерево. Вот и твоему телу строить из чего-то надобно.

– Всю ночь со мной провел. – Чуб вдруг насупился. – А на следующую ночь его не стало.

– А ты как выжил? Я думал, ваших всех там положили.

– Ты считаешь, мне не хватило смелости умереть в бою?! – Самота вспыхнул подобно пороху.

– Да ничего я не считаю, – примирительно развел руками ант. – Ты ведь раненый был.

– Я сражался! Как мог! Император сам выбил у меня оружие. И приказал своим людям не трогать. Я бы мог взорвать бочку пороха, как Коноваленко, умер бы сам и их всех прихватил во главе с Императором.

– Так почему не взорвал?

– Потому что нельзя так. Он схимник. Нас, учеников, как грязи, а их – мало. Нельзя их убивать. Это Атаман в нас хорошо вбил. А еще… в последнюю ночь мы много говорили. Ты, девица, слышала про мой поединок с Барчуком?

Малышка кивнула. Бешеная вкратце пересказала ей все, что происходило наверху, пока она сидела в пороховом погребе.

– Это хорошо, что он победил. О многом говорит. Суть не в мастерстве и не в правоте даже. Суть в боевом духе. Барчук больше верил в правоту своего учителя и потому одолел меня, хоть я постиг схиму лучше него, да и в умении владеть клинком не уступал. Атаман – он что-то чувствовал. И сказал мне, что я должен обязательно выжить, что бы ни произошло. Выжить, найти Искателя и попроситься к нему в ученики.

– А Механик тебе не подошел бы? – спросил Кислота. – Как-никак ближайший союзник.

– Нет. Атаман оставил старшине свое завещание. Если он погибнет, чубы не должны помогать Золотому Мосту.

– Почему?

– Он сказал мне, что Механик – не схимник. Схимник работает с людьми, а Механик слишком уж погрузился в свои шестеренки. И люди для него – те же шестеренки. Если бы Золотой Мост поверг Империю, все стало бы еще хуже. Люди забыли бы о свободе вообще. Каждому было бы уготовано свое место в сложнейшем механизме. И простой выбор: работай исправно и без сбоев – или отправляйся на свалку.

– Зачем же твой учитель вступил в союз с этим деспотом? – насмешливо спросил ант.

– Атаман смог бы его обуздать, не дать построить этот мир-механизм. Империя и Механик – это две беды. Но с последним легче совладать. А Искатель видит что-то иное. Лучше или хуже – учитель не знал, но надеялся, что лучше, раз его ученики не просто идут в безнадежный бой, а и побеждают в нем. Дух – мерило всего.

– Да что такое этот ваш боевой дух? – воскликнула Малышка, мало что понимавшая из сказанного.

– Так они называют волю к победе, – пояснил ант. – Это когда победить невозможно, а проиграть нельзя. И в тебе пробуждается что-то, дающее силы телу.

– Душа? – робко спросила девушка.

– А что такое душа? – спросил Кислота.

– Я не знаю точно, – смутилась Малышка. – Это то, что болит где-то там внутри, когда вроде бы тело здорово, и то, что восстает против неправильных поступков. А еще – лучшие песни пишутся кровью истерзанной души.

– Душа, дух – наверно, это одно и то же, – неуверенно предположил Самота.

– Наверно, это то, чего лишился Механик, – тихо промолвил Гордец. – И потому изобретения Механика обернулись против него же и убили своего создателя.

– Да, у человека, творящего подобное, наверняка нет души, – убежденно произнесла Малышка.

– Не спешите его судить. – Голос Кислоты прозвучал еле слышно, но твердо. – Вы ведь его совсем не знали. Что вы видели там, у крепостной стены? Схимника, которому власть ударила в голову, как молодое вино?

– Почему тогда ты не оказался рядом с ним, когда взорвался порох? – спросил псеглавец. – Я четко слышал, как он приказал тебе сопровождать его.

– Он приказал, он же и отпустил. Потом. Когда мы шли к этим складам, будь они неладны! Он сказал мне: «Не осуждай меня, сынок. Все стало слишком зыбким. А самое зыбкое – жизнь схимника. Что будет с Золотым Мостом, если меня убьют?» Я сказал, что не знаю, но шанса победить Империю не останется. А он ответил, что сам по себе Император – никто, как и он, Механик. Оба никогда не были полководцами. Да и главное – не это. Просто победить никто не должен. Наш мир не должен объединиться под рукой одного схимника.

– Почему?

– Я тоже сперва не понял, а он пояснил. Это – болото. А схимник, вставший во главе мира, – все. Единственная истина, единственный путь, единственная власть. Некому оспорить его решения. А ведь среди них будет вдоволь неправильных. Все станут одинаковыми, а развитие возможно только в многообразии. Все нужны, даже торгаши Золотого Моста, готовые продать свой город за горсть серебра. Хотя бы для того, чтобы люди видели, насколько это плохо. В конце концов, их предки были бесстрашными первооткрывателями. Потомки выродились, но когда-нибудь найдется способ не допускать подобного. И потому он окунулся в кровь с головой. У Золотого Моста больше нет выбора. Имперцы не простят городу казнь пленных. Останется лишь сражаться.

– Ага! Вот видишь! – воскликнул чуб. – Потому и предостерегал Атаман нашу старшину! Механик слишком любит манипулировать людьми! Гнать их, как овец, туда, куда ему надо!

– Любил, – поправил его Кислота. – Теперь мне кажется, что и это завещание своего брата он предвидел. Сам пошел навстречу смерти. Чубы ведь, по твоим словам, не станут помогать Механику. Но они обязаны помочь Золотому Мосту, иначе нарушат свое слово.

– Ты думаешь, он специально пожертвовал собой ради города?

– А тебя это удивляет? Механик любил Золотой Мост. Да, иногда он порывался сделать из него силой идеальный город, искоренить жадность и продажность, безразличие людей к бедам своих соседей. Только механизма для этого никак не мог найти. Он мне перед смертью еще кое-что сказал. Насчет Искателя.

– Что? – Малышка подалась вперед.

– Что возможно, он был прав, когда отговаривал их от войны. Что схимники должны влиять на прочих людей, но не так, как это делают Император, Мятежник, Атаман, Ведьма с Паучихой, да и сам Механик. Возможно, это и ищет Искатель. И рано или поздно найдет. Таков уж он. А значит, убийца, отбирающий жизни схимников, может забрать всех, кроме него.

– Так ты ищешь его, чтобы защитить? – печально усмехнулся ант.

– Именно за этим. Конечно, сложно, отхлебнув полглотка схимы, остановиться. Я жажду продолжать обучение.

– Мне ты можешь про это не рассказывать. Это – извечная жажда всех псеглавцев. Наша обида, наш бесконечный вой на луну. Нас лишили наставника. Я вижу, что впереди долгая, интересная дорога, в конце которой я получу ответы на множество вопросов, и дверь для нас заперта. Но неужели ты надеешься защитить его? Кто мы все такие?

– Он – не справится, ты не справишься, Барчук тоже не справится, – глухо проговорил Самота. – Но можем справиться МЫ. Все вместе, четвертое поколение! Я, во всяком случае, попытаюсь. Я не смог защитить Атамана…

Казалось, чуб подавился словами венедской речи, отвернулся, пытаясь справиться с комом в горле. И Малышка вдруг поняла, почему мудрый ант не обижается на обидные прозвища. Он первым осознал, что за шутками, едкими подначками Самота прячет свое горе. Каждый раз, когда он говорил об Атамане, в голосе звучала любовь и восхищение. Тот, видимо, был настоящим отцом своим ученикам. И вот Самота лишился его, погибли братья, один из которых – близнец, тот, кто был рядом с самого рождения. Вот уж воистину Самота.

Девушка, повинуясь непонятному порыву, подсела к нему, обняла за плечи. Чуб вздрогнул.

– Ничего, – пробормотал он. – Рана заболела, так бывает. Она все время болит и чешется. Но скоро нога будет как прежде. Все будет как прежде.

– Нет, – тихо ответила девушка. – Как прежде – ничего не будет. Мы уже другие.

– Ох, девица-краса, где ж твоя коса? – сверкнула белозубая улыбка, но Малышка заметила слезы в уголках глаз. – Не надо меня обихаживать, Малышка. Не привык я к утешителям, не знаю, что с ними делать. Тем более что и утешаешь ты как-то странно. Иди вон с антом пообнимайся лучше. Он рад будет. Глаз всю ночь с тебя не сводит. На помощь тебе нас он поволок. А меня оставь. Зачем, а, Цуцик? Чего ты-то с нами увязался? Твой учитель жив.

– Я много странствовал с Мятежником, – задумчиво проговорил ант, вновь пропустив «цуцика» мимо ушей. – Он не тот, кто нужен антам. Нам не против кого бунтовать. Это вам, венедам, он нужен, как воздух.

– Сам ты венед, – огрызнулся Самота.

– Мы в своих лесах застряли в прадедовской старине. А мир ушел вперед. Но эта старина мила нам. Как, выйдя в большой мир, не утратить ее? Пришло время искать путь для антского народа. Иначе нельзя, иначе – погибнем. Наши клинки хороши, но что они против огненного боя мушкетов? Рано или поздно нас либо перебьют, либо растворят в себе чужаки. Мятежник понял это. Он сам отпустил нас, сказал, что он не научит нас ничему нужному. Остальные домой отправились. Двое остались с ним, а я пошел искать настоящего учителя.

Шумел прибой, где-то высоко вверху мерцал огонь маяка. Тихо догорал костер. Четверо, засыпавшие возле него, были такими разными. И все-таки их пути сплелись в один. Они еще не понимали, насколько на самом деле нужны друг другу. И я тогда не понимал, почему все они стремятся ко мне. Как странно, тот же Самота мог обвинить меня в том, что, отговорив Атамана нападать на Императора, обрек его учителя на смерть. А Кислоту все еще терзали сомнения, не могу ли я и быть тем самым убийцей, от которого он собирался меня защищать. Гордец вспоминал, как один раз я уже отказался учить антов. Хрупкая соломинка – прозвище, которое я ему дал, а он принял, – удерживала его, не давая утонуть в отчаянии.

И лишь Малышка в ту ночь спала спокойно. Она приняла решение, поздно сомневаться и колебаться. Иначе, как любил говорить Зануда, можно всех заколебать. Хотя нет, не так-то и спокоен был ее сон. Горло продолжало болеть, напоминая, что сегодня днем хрупкая девушка совершила то, что у меня получилось лет через десять полноценного обучения.

Утром они разогрели остатки ужина. Все скормили Самоте под предлогом того, что сами не голодны, времени терять нельзя, а чубу надо много есть, чтобы рана скорее затянулась. Мол, он нужен им как полноценный воин, а не как хромой калека. Самота поворчал немного насчет того, что опека ему не нужна, но съел все.

Кислота повел их через горы. Тропа была ему известна. Чубовский конь спокойно нес своего седока. Сотника, так и не пришедшего в себя, тащили по очереди ант и златомостец. Когда Малышка сунулась было им помогать, прогнали ее прочь. Хоть ей это было бы не труднее, чем им, оба не могли позволить женщине нести что-то, пока мужчины идут налегке.

К полудню они спустились на равнину, окружающую Золотой Мост. За несколько последних дней она изменилась. Под стенами города раскинулись многочисленные шатры. Телеги, поставленные вокруг них, образовали этакие укрепления. Дымило множество костров, суетился людской муравейник. В Золотой Мост никого не впускали. Над стенами вились тучи воронья. Напоминание о вчерашней казни. Сухую траву вытоптали сотни, а то и тысячи коней и волов. Среди купцов и их работников сновали полудикие горцы в овчинных шапках и бурках, с длинными кинжалами на поясах и ружьями за спиной. Они продавали пришлым баранов, кислый сыр, дичь и мутную чачу. Золото, которого недосчитались хозяева таверн, харчевен и кабаков, оседало в карманах детей гор, мигом сообразивших, как можно воспользоваться наплывом купцов.

– И что дальше? – спросил Самота. – Как будем искать Искателя?

Малышка усмехнулась. Больно уж забавной вышла фраза.

– Сейчас помощников позову. – Гордец тепло улыбнулся и вдруг издал пронзительный свист. Наверно, его отголоски услышали даже под стенами города, но внимания никто не обратил. Мало ли кто еще с гор спустился.

Прошло немного времени, и из высокой сухой травы, которую здесь еще не извели тягловые животные купцов, вынырнули четыре огромных черно-рыжих пса. Конь чуба встал на дыбы. Хозяин с трудом успокоил его. Да и сам еле удержался, чтобы пистоль не выхватить.

Малышка все не могла понять, кого ей эти огромные зверюги ростом с небольшого теленка напоминают. Лишь когда Гордец присел на корточки, начал почесывать их за ушами, при этом повернувшись к спутникам спиной, девушка сообразила. Шкура, которую носил псеглавец на плечах, когда-то служила украшением такому же псу.

– Это и есть знаменитые антские сторожевые псы? – спросил Кислота.

– Они и есть, – подтвердил Гордец. – И сторожевые, и охотничьи, и боевые. Это мои племянники.

– Как так? – не понял Самота.

– У нас псеглавцев отбирают с рождения. Старейшины, по каким-то лишь им известным признакам. Младенца, едва ли месяца от роду, относят к псам. Одна из сучек обязательно принимает его, как своего сына. И потом ребенок проводит месяц со своими родителями, а месяц – с приемными. Наши псы живут дольше прочих, но с человеческим веком не сравнить. Однако пока псеглавец не станет мужчиной и не возьмет песью шкуру, рядом с ним всегда собачьи братья – защищают, присматривают, учат.

– Как учат?

– Обычно. Мы же их не кормим. Они сами охотятся. Конечно, если год голодный, там все непросто. Иногда ант последний кусок со своим псом разделит, а иногда пес свою добычу принесет. Умные они, все понимают. Охоте меня они учили, братья.

– А это их дети?

– Внуки. Мало кто из псеглавцев спокойно переживает смерть братьев. Очень многие после этого не подходят к собачьей родне. Я не из таких. У меня племянников десятка полтора. Но эти – самые смышленые, потому с собой и взял.

– Интересно, с кого же вы шкуру в таком случае сдираете? Неужели с родни рука поднимается?

– Нет. Очень часто у сучек рождаются уроды. Наверно, это – расплата за то, какими умными и сильными выходят остальные щенки. Уроды – они сильнее всех, но злые, жестокие, бешеные. Их не убивают. Держат отдельно, выкармливают. А потом, когда приходит время испытания псеглавца, он входит к такому уроду без оружия.

– И многие погибают?

– Примерно половина. – Ант безразлично пожал плечами. – С каждым убийством урод становится сильнее и злее. Но ты можешь выбрать противника. Я выбрал того, кто забрал пять жизней. Но многие предпочитают пса, не пробовавшего человеческой крови. Чести от этой победы меньше, зато больше вероятность остаться в живых.

– Тогда зачем?

– Ранг выше, – пожал плечами ант. – Я сразу стал главным псеглавцем племени. А в этом походе командовал и теми, кто из других племен.

– Значит, и вам стремление к власти не чуждо? – усмехнулся Самота.

– Власть? – Ант недоуменно пожал плечами. – Это не власть, это – ответственность. А сейчас дайте я поговорю с племянничками. Помолчите. Сложно объяснять псу, чей след он должен найти, на словах, даже если пес антский. Хорошо, что они Искателя уже видели и знают его запах.

– Может быть, это поможет. – Малышка достала из котомки теплый шерстяной плащ.

– Его? – сразу понял Гордец. Девушка кивнула. – Откуда?

– Он все свои вещи оставил, когда уходил.

– А почему именно плащ взяла?

– Так в горах же холодно.

Глава 3

Самота

Псы долго нюхали плащ. Гордец сидел рядом на корточках, что-то говорил, иногда издавая приглушенный рык. Тонкий слух Малышки разобрал в этом звуке множество разных интонаций. Но что они значат, девушка понять не могла. Ясно было лишь одно – ант общается с песьими побратимами, или, вернее, племянниками. Наконец звери поняли, чего от них хотят, и побежали прочь, рассыпаясь цепью.

– Ты разговаривал с ними? – спросила Малышка, когда Гордец подошел к своим спутникам.

– Можно и так сказать, – уклончиво ответил он.

– На собачьем языке?

– Нет, что ты. – Ант рассмеялся. – Да, у псов есть свой язык, не менее сложный, чем человеческий. Но чтобы говорить, а вернее, общаться на нем, нужно быть псом. Значение имеют не только звуки. Они говорят всем телом.

– Тогда как?

– Собаки – умные звери. А антские умнее прочих. Они частично понимают человеческую речь, ну а я – их язык. Так и общаемся.

– Сомневаюсь, что у них что-то получится, – покачал головой Самота. – Следу уже два дня минуло. Его небось давно затоптали.

– Если осталось хоть что-то, мои племянники найдут, – убежденно заявил псеглавец.

– А дальше как? Путь отсюда лежит через горы. Рано или поздно придется идти по камням. На них запаха не остается.

– Камни не везде. Не волнуйся, чуб, моим псам не впервой идти по сложному следу.

– Надеюсь, так и есть. Кстати, мы пойдем через земли горных племен. Ведите себя сдержанно.

– Ты бывал там? – удивился Кислота.

– А чего здесь странного? За горами начинаются наши степи. Мы с горцами очень часто торгуем, а иногда даже объединяем отряды для набегов на венедские границы. У меня хватает знакомцев среди них. Когда-то по приказу Атамана я целый год жил в разных аулах, знакомился с людьми, их обычаями.

– Интересно, зачем Атаману это понадобилось? – проворчал златомостец.

– Всегда хорошо знать своих соседей. Тем более что горцы похожи на нас. Сами себя они называют иверами.

– А кто они по роду-племени? – заинтересовалась Малышка.

– Разного намешано. Основа – древние. Последние, самые воинственные, не желавшие подчиняться напиравшим с севера венедам, либо бежали в степи Южной Окраины, либо в эти горы. Правда, потом все равно смешались с венедами. Южане в большей мере, они и положили начало нашему народу. Горцы – в меньшей.

– Почему?

– А ты подумай. Венеды не лезли сюда. Несколько раз, конечно, сунулись, но в горах обороняться гораздо проще. В военной науке древние венедов тогда превосходили. Пленников сперва обращали в рабов, а потом могли и в род принять. Живут здесь небогато. Вот и вернулись люди постепенно к родовому укладу. Почти как у антов, насколько я слышал. А потом еще часть хунну, какое-то кочевье, сунулось сюда и пропало навсегда. Атаман думал, что они смешались с иверами, дав окончательный облик этому народу.

– С трудом верится, – усомнился Кислота.

– Твое дело. Но откуда у горцев такая любовь к лошадям? Я ее замечал только у ордынцев. Горы – вроде бы не место для коневодства, а поди ж ты, иверы вывели свою породу. Может, на равнине она и не столь быстра, как заведейские или наши кони. И не такая выносливая, как лошадки степняков. Но в скачке по горам не уступит горным козлам.

– Ладно, это не столь важно, – махнул рукой Кислота. – Я тоже слышал несколько версий о происхождении иверов. Некоторые считают, что в них и кровь заморцев есть.

– Бред.

– Не бред, а научная гипотеза.

– Я не знаю, кто у вас там такой умный по имени Гипотеза, а только несет он полный бред.

– А у Золотого Моста какой интерес здесь? – поспешила спросить Малышка, пока Кислота с Самотой не нырнули в спор с головой.

– У нас союз, – охотно ответил златомостец. – Они охраняют горные тропы от чужаков. Мы… – Он замялся. – Словом, горожане называют это подарками, а иверы – данью. Короче, город поставляет им бесплатно лучшие ружья, порох, пули.

– Не боитесь, что вооружаете будущего врага? – Самота хохотнул.

– Не боимся. Горцы не умеют штурмовать крепости. Как бы отважны и воинственны они ни были, даже если соберется ополчение всех родов и явится под стены, не составит труда расстрелять их из пушек картечью. И старейшины их это прекрасно понимают.

– А много они способны выставить воинов?

– Горы большие, – пожал плечами Кислота. – Если все роды соберутся, то, по нашим прикидкам, получится армия тысяч в пятьдесят.

– Ого, – присвистнул чуб.

– Это если поставить в ружье всех мужчин от пятнадцати до семидесяти. А подобное может случиться только из-за очень серьезной угрозы. Кому-то надо ведь оставаться дома, работать на полях, охотиться, пасти скот. Да и междоусобицы здесь случаются. За соседями приходится смотреть в оба глаза.

– И все же, – задумчиво пробормотал чуб. – Даже если отослать в общее войско каждого десятого, получится армия больше той, которой Император чуть не взял Золотой Мост.

– Императору помогали изнутри, – напомнил Кислота.

– Откуда ты знаешь, может, и иверам помогут. Наверняка кто-то из них переселился в Золотой Мост.

– Если серьезно, то половина морских пехотинцев набрана из них. Горцы почему-то не боятся качки, обладают великолепным чувством равновесия. К тому же воинственны и отважны, готовы рисковать. Горожане давно утратили эти качества.

– А корни свои они чтят, в отличие от тех же горожан. Вот и подумай, златомостец, что станет с вашим городом, если к стенам подойдут иверские отряды, а изнутри ударит морская пехота.

– Уж не об этом ли помышлял Атаман, когда посылал тебя жить среди иверов? Не потому ли считал, что Механика обуздать проще, чем Империю?

– Может быть, и об этом. Не знаю. Сложно с вашими торгашами в последнее время стало. Совсем распоясались. Нужен кто-то, чтобы накинуть им поводок на шею да приструнить. Если ты этого сам не видишь, значит, слеп и ломаный медяк тебе цена как главе тайного приказа.

– Если и надо, то это должны сделать сами златомостцы, а не пришлые доброхоты.

– Ага, долго ждать придется. Каждый горожанин должен кому-то из купцов. Должник, как известно, раб заимодавца. А коли не каждый, то большинство, – поправился он, подумав. – Дождетесь, что вас или Империя захватит, или за морем возникнет серьезная сила.

Ответить Кислота не успел. Вдали послышался громкий лай с подвыванием.

– След отыскался, – сказал Гордец.

Они двинулись на лай. Пес поджидал их. Завидев анта, он вскочил и неспешно потрусил к горам. Где остальная свора, Малышка так и не поняла. Только сейчас, идя вслед за псом, она смогла разглядеть толком антских зверей. Мощные лапы, широкая грудь, пес был крепким, поджарым, в нем чувствовалось очень много молодых нерастраченных сил. Черно-рыжая шерсть, густая и длинная. Для северных зим, наверно, в самый раз, но в здешней жаре зверю было неуютно. Морда длинная, острые уши – торчком, пушистый хвост крендельком. Девушка поняла, что показавшиеся с непривычки просто громадными антские псы на самом деле ненамного превосходили тех же сторожевых собак ее отца по росту.

– В них и волчья кровь есть? – спросила она у Гордеца.

– Есть, – не стал тот отрицать. – Лесные волки гораздо крупнее степных. Наши псы, если разобраться, полукровки. Волчьего в них ровно столько же, сколько собачьего.

– Сколько же еды надо, чтобы этих четверых прокормить?

– Не знаю. – Ант беззаботно пожал плечами. – Они сами как-то кормятся.

– А не боишься, что они отобьют овцу от какой-нибудь отары, и горячие и воинственные горцы, о которых столь много знает Самота, пристрелят их?

– Мой народ тоже держит домашнюю скотину. Эти псы прекрасно отличают дичь от человеческих стад.

– Действительно умные звери. Думаю, многие князья покупали бы у вас щенков на вес золота. Или железа, если так больше нравится.

– Князей-то нет уже, – улыбнулся Гордец. – Да и не продают анты своих собак. Мы им на самом деле не хозяева. Просто живем рядом. Мы их пускаем в избы и подкармливаем по зиме. Они летом помогают на охоте, стерегут коров да коз от волков. Мы берем у них уродов, а взамен даем своих детей, будущих псеглавцев. Знаешь, дева, если бы антам понадобилось знамя, такое, как у ваших князей раньше были или сейчас у имперских полков, так на нем был бы изображен пес.

– А может, псеглавец? – Она лукаво прищурилась. – Ты ведь сын двух народов, человечьего и собачьего.

– Может, и так, – согласился ант. – Кислота, моя очередь сотника нести! – крикнул он вдруг.

Пес повел ухом в его сторону, не отрывая носа от следа. Он вел их в горы, чуть в сторону от основной дороги, соединяющей Золотой Мост с Южной Окраиной. Местность повышалась. Под ногами еще была высокая высохшая трава, но уже то и дело попадались большие камни. Несколько одиноких сосен привольно раскинулось на просторе.

Подъем стал круче. С боков надвинулись скалы, стискивая дорогу, превращая ее в узкую тропу. Наконец попалась первая каменная россыпь. Пес остановился, потеряв след, но Гордец даже не задержался.

– Куда мы дальше? – спросила Малышка.

– Тропа здесь одна, – пожал плечами ант. – Схимнику, конечно, и отвесный утес не преграда, но зачем, если есть дорога?

Слова его подтвердились. Впереди на тропе появился тонкий слой почвы, и пес опять взял след. Скоро путников догнала остальная свора. Теперь они шли вверх. Конь пока справлялся с подъемом без труда. Однако недалек тот час, когда Самоте придется идти пешком. Это понимали все.

– У горцев ведите себя осторожно, – вновь завел старую песню чуб. – У них принято уважать стариков. Приветствуйте их первыми и с поклоном. Женщина может говорить в присутствии мужчин, только испросив разрешения.

– Это и меня касается? – уточнила Малышка.

– И тебя. Горянки вообще сидят дома, занимаясь хозяйством. Если и собираются, то в компании других женщин. Но тебе, как гостье, будет позволено находиться в присутствии мужчин. Гость у иверов вообще неприкосновенен. Мало того что ему простится все, его будут защищать даже ценой жизни всех хозяев. Но если ты чем-либо оскорбишь иверов, они настигнут тебя потом, когда покинешь пределы их владений, и отомстят. Так что, повторяю, будьте осторожны.

– Странно это как-то, – проворчал Гордец. – Подобное гостеприимство не очень сочетается с убийством чужаков.

– Здесь как повезет. Обычно молодые охотники встречают тебя на границе владений племени. Могут пристрелить сразу, если не понравишься. А могут поинтересоваться, чего надобно. Потом либо прикажут убираться восвояси, либо позволят ступить на их землю. В последнем случае ты и становишься гостем.

– Интересный обычай. А ты не боишься, что и нас расстреляют?

– Меня здесь знают. К тому же я – чуб, а чубов горцы всегда считали своими союзниками, а где-то даже родней. И учтите, у иверов очень развит закон кровной мести. Лучше, если вы будете говорить поменьше, а делать еще меньше.

– Может, нам вообще тогда не стоит в их селения заходить?

– Без этого никак. Мне надо сменить коня на более привыкшего к горным тропам. Запасы еды пополнить, да и раненого оставить.

– И ты доверишь имперца иверам? – удивился Кислота.

– Конечно. Он ведь будет их гостем. И всяко они позаботятся о нем лучше, чем мы.

Тропинка начала закручиваться, поднимаясь, подобно волне. Псы остановились. Все восемь глаз уставились наверх, показывая, куда повернул след. Ант окинул взглядом пологий склон.

– Напрямик Искатель попер, – произнес он задумчиво. – Оно и понятно. Чего вилять, как заяц, от погони уходящий? Здесь и простой человек пройдет спокойно, не то что схимник.

– Конь не сможет, – покачал головой Кислота. – Да и нам с этим егерем на руках несподручно карабкаться будет. По тропе пойдем. А след твои собаки наверху возьмут – они, я смотрю, действительно умные.

Самота тронул поводья. Ехал он понурившись. Чувствовал, что задерживает отряд, но ничего поделать с этим не мог. Сегодня утром он уже сумел пройтись, не опираясь на ружье, но при этом так сильно хромал, что все поняли: серьезного перехода чуб не осилит. Словно извиняясь за это, он все время заводил разговоры, пытаясь скоротать путь спутникам.

– Коноваленко рассказывал, история приключилась, ему лет пять тогда сравнялось. Отец его с Атаманом крепко дружил, хоть и был того лет на десять старше. Ан как-то сошлись. Выехали в степь. Коноваленка тогда впервые на коня посадили.

– Я думал, у вас детей в седло раньше сажают, – заметил Кислота.

– Мы же не степняки. Хунну, говорят, в седле и рождаются. А чубы сильны пешим войском. Хоть всадники считаются чем-то вроде элиты. Но мало у нас тех, кто верхом степняку не уступит. Так что коли и выступаем в поход все верхами, то перед боем большинство спешивается. Да не о том речь. Коновал – он как раз из всадников, как и Атаман. Вот и сына решил с детства приучать. И надо же было им на разъезд степняков напороться. Небольшой, копий десять, а все же дитя малое – обуза в бою. А ордынцы тоже не дураки, поняли, что двое вершников их в капусту порубят. И коли чего, уйти не выйдет. Скакуны наши быстрее, хоть и не такие выносливые. А в погоне резвость нужнее.

– И как выкрутились? – заинтересовался ант.

– Переговорщиков ордынцы выслали. А Атаман навстречу выехал. Все честь по чести, оружие оставили, спешились. Двое их, один наш. Коновал с сыном позади остались. Оно и понятно, бате лучше возле мальца быть, случись чего.

– Странно, что ордынцы вообще первыми пошли на переговоры.

– Ага, и мне сперва это странным показалось. Был среди них лазутчик аль убийца, не помню, как их правильно обзывать. Атаман говорил, Ловец из таковских. И пока те двое отвлекали наших беседами, лазутчик этот с седла соскользнул незаметно, за чужими спинами, и пополз по траве. Узнали Атамана басурмане. Вот и решили взять живым сына кошевого атамана, а Коновала с мальчишкой – в расход. А Атаман говорил с ними, говорил, а потом рассмеялся, громко так, поворачивается спиной к ордынцам, да как крикнет: «Ну все, понеслись кони в степь!»

Самота замолк, окинул взглядом слушателей, убеждаясь, что история всех заинтересовала, и продолжил:

– Коновал тут саблю ему как бросит. Атаман ее прямо на лету поймал, хоть расстояние приличное было. Или это Коноваленку так показалось по детству. Атаман – он нарочно сместился так, чтобы друга своего от взглядов переговорщиков скрыть. Обернулся к ним и одним ударом обе башки с плеч смахнул. Лазутчик понял, что заметили его, вскочил на ноги, попробовал аркан метнуть, а только Коновал его пулей из пистоля угостил. Оружие тогда хуже нынешнего было, да и стрелков метких поменее. Словом, целился в лоб, а снес ухо начисто. Это Коноваленко точно запомнил.

– Что за имя такое странное? – удивилась Малышка.

– А чего странного. Отец – Коновал. Могучий, говорят, сечевик был. Голыми руками ордынцев спешивал. Ударит кулаком коню в лоб – бедная животина на землю и валится. За то и прозвище получил. Один раз даже буй-тура, говорят, завалил. Холмогорский курень, в котором он куренным атаманом был, даже шкуру и рога того тура показывает. А только никого уже в живых нет, кто это видел. Атаман последним был. А сын его ничем особенным не прославился. Вот по отцу и прозвали Коноваленко. По-вашему, «сын Коновала», что ли.

– А степняки что? – спросил ант.

– Какие степняки? – Самота уже успел забыть, о чем говорил прежде.

– Которые Атамана захватить пытались.

– Да что им станется? Гикнули, свистнули да в степь умчались. Наши не погнались за ними с мальцом на руках.

– Интересно было бы поговорить с этим Коноваленко, – задумчиво сказала Малышка. – Он небось много ведал таких историй, да, поди, умер давно, коли Атамана до схимы знал.

– Помер, вот только не так уж давно. – Чуб нахмурился. – Третий день пошел, как не стало его.

– Это тот старик, который взорвал себя вместе с передовым отрядом имперцев, ворвавшимся в ваш дом, – вдруг догадался Кислота. – А я думал, ему лет пятьдесят.

– Ему было хорошо за семьдесят.

– А еще мне казалось, что весь ваш отряд – ученики Атамана.

– Так и было. Коноваленка он держал при себе как сына старого друга. Кое-чему научил, конечно, но дальше этих мелочей дело не пошло бы. Стрелок он был хороший и опыт, конечно, имел немалый. Давно бы куренным стал, как его отец. Только не хотел. Ему нравилось ходить под личным началом Атамана. Ну и нас, тэлэпнив, древней мудрости учить, военным ухваткам и старым думам. А историй всяких и я немало знаю, – добавил он для Малышки.

– От него наслушался? – спросила девушка.

– Кое-что от него, кое-что сам видел. Есть у нас один чуб в Гарматном курене. Сами по названию понимаете, кто там.

– Не понимаем, – отозвался ант.

– Гармата – по-чубовски пушка, – пояснил Кислота. – Целый курень пушкарей?

– Это Атаман придумал всех их вместе собрать, – пояснил Самота. – Так и молодежь учить легче, и за пушками следить, и вообще… Да не о том речь. Все время он с собой подкову таскал. Вроде как на счастье. Не знаю, примета такая странная существует. Древняя. Некоторые верят. А однажды пошли на хунну всем кошем. Хан у них объявился, начал всех собирать под свой бунчук. Гурханом стать захотел. Неясно там все было. Вроде бы на курултае большинство ханов поддержали его, но, как всегда, недовольные объявились. А куда им податься? Вот и прислали на Сечь гонцов. Наши чубы сперва басурман хотели в кипящем масле сварить, да урезонил их Атаман. Сказал, ежели объединится Орда под одним бунчуком – заплачут наши хутора. Не хватит сил степняков сдерживать на границах, придется по сечам отсиживаться. Старшина посоветовалась, Рада пошумела – и порешили помочь мятежным ханам. Год, наверно, воевали, да не о том речь. В одном бою пушки наши славно ордынскую конницу посекли картечью. Позиция хорошая была. Холм высокий, сзади пологий, а спереди – крутой обрыв. Вот над этим обрывом мы пушки и поставили да и гвоздили вражеских вершников. Ан тут сам гурхан во главе отборной тысячи в обход пошел.

– Глупо, – заметил Кислота. – Воевода должен позади войска быть, а не во главе строя саблей размахивать.

– И это мне говорит человек, который сам пустился вплавь через штормовое море? Почему же ты в ту ночь не командовал из какой-нибудь башни, рассылая по городу посыльных?

– Не сравнивай. Я не воевода. Для всех был лишь главой тайного приказа. Войска мне не подчинялись.

– И ты приказов потом, когда вернулся, направо и налево не раздавал, – скептически закивал Самота.

– Надо же было кому-то брать командование на себя. А через море к «Рыбе-молоту» только я прорваться бы смог. Не было других. Вот и поплыл. Из меня и воевода-то хреновый. Никогда не командовал больше, чем сотней.

– То-то и оно, – кивнул чуб. – Иногда бывает в бою такое, что воинов в атаку просто не поднимешь. Не подчинятся, еще и бунт учинят, на копья поднять могут. Хороший воевода тогда берет саблю в руки и сам идет в первых рядах. Поверь, это действует сильнее любых призывов и угроз.

– Ладно, что там с гурханом-то?

– Прорвался он через тот фланг, где тумены непокорных ханов стояли, и по пологому склону вышел на позиции Гарматного куреня. А пушкари и без кольчуг были. Схватились, конечно, за сабли. А тот чуб, что подкову с собой таскал, гурхана заприметил, ну и уж не знаю, как он сквозь охрану прорубился, низенький был, но крепкий, сам мог пушку на позицию выкатить. Словом, схватились они с гурханом, а у чуба сабля возьми да сломайся. Другой бы там и помер, а этот не растерялся. Вынул из-за пазухи подкову свою, под саблю гурхана поднырнул и в лоб подковой ввалил. У степняка бедного кровь из носа и ушей потекла, там он копыта и отбросил. Мы потом шлем его всем кошем разглядывали. Проломил пушкарь наш стальную пластину, как есть проломил. С тех пор Подковой его и назвали.

– Я другого Подкову знал, – тихо проговорил Кислота. – Знатную банду сколотил. Может, не повесь мы его, Механик в ученики взял бы. Уходил от городской стражи, как от детей, и тайный приказ выследить его никак не мог. Правда, убивать он больно любил. И зверски убивал. Если бы не это, схимник из него славный вышел, мозги работали получше, чем у меня. Сдал его наш знакомец Камбала.

– Ага, я слышал, вы говорили, – кивнул Самота. – Вот тогда про нашего Подкову и вспомнил. Только наш мозгами не знал как пользоваться. Зато в бою соображал быстрее многих.

– А степняки что? – спросил ант и сразу уточнил, дабы не получилось как в прошлый раз: – Охрана гурханова.

– Дались тебе эти степняки. Не о них же история, а о Подкове.

– И все же?

– Да что им станется? Мы с братом Холмогорский курень в тыл завели, ударили так, что только кровавые брызги по всей степи. Врятувалы гарматныкив. А остальное войско как увидело, что пал гурханов бунчук, разбежалось по своим кочевьям. Мы добычу собрали – и домой. А мелкие войны там еще лет пять шли. Ханы все обидами считались. За год большой войны немало их накопилось. Потом, как всегда, утряслось все.

– А может, гурхан этот ставленником Акына был? – предположил Кислота.

– Не, перед походом Акын с Атаманом встретились, переговорили. Кошевой наш – он завсегда чужие границы уважал, то бишь земли других схимников. Не хотел Акын объединения Орды. Боялся, снова двинутся на север, весь мир завоевывать, как бывало уже не раз. И как всегда, по рогам и получат, рано или поздно. Не любил он перемен.

– А у вас все получают имена в бою? – спросил Гордец.

– Нет, что ты. И не имена это вовсе, а прозвища. Коноваленка того же Назаром звали, как и Атамана. Коновал его в честь друга нарек. А Подкову, не помню, то ли Тарасом, то ли Панасом. Имена у нас разные. Некоторые – венедские, некоторые – ордынские. Их крови люди тоже на Сечь приходят. А случается, и от древних остались. Одного куренного Александром, к примеру, звали. Правда, что это значит, никто не помнит. Говорят, воевода такой у древних был, стратег по-ихнему. У горцев тоже часто имена древних бывают.

– Слушай, – задумчиво произнес Кислота. – У меня первая твоя история все из головы не идет. «Понеслись кони в степь» – это ведь сигнал был, так ведь?

– Ага.

– Не пойму, как Коновал смекнул, что ему делать.

– Дурья моя башка! – Самота хлопнул себя рукой по лбу. – Унесся мыслями вдаль, забыл, что вы не на Сечи выросли. Игра у нас есть детская. Так и называем: «Понеслись кони в степь». Четверо играют. Двое говорят, двое стоят с оружием наготове.

– А смысл в чем?

– Заболтать противника, отвлечь внимание и незаметно вставить в беседу сигнал «Понеслись кони в степь». По этому сигналу одна из сторон бросается на другую. Говорящий без оружия, так что второму нужно вовремя перебросить ему саблю. Успеют – значит, говорящий противника умирает сразу, и второму приходится рубиться против двоих. А побеждает тот, кто всех убил.

– Странная игра. Неужели такая уж интересная? Можно же сразу сигнал подать, и говорить незачем.

– Э, не скажи. Тогда твой противник успеет отпрыгнуть к своему второму, и получится простая рубка. Кому это интересно? Если бы чубы только саблей жили, а про мозги забывали, нас давно вырезали бы. Невелико войско наше. Сечевиков всего если тысяч десять наберется – хорошо. Еще зимовые чубы есть. Это те, которые по хуторам живут, на Сечь не допускаются. И вояки они послабее. Коли по числу брать, то полдесятка ханов объединятся – выставят войско больше нашего. Здесь мозгами шевелить надобно. Зазеваешься – обязательно кто-то из соседей подомнет под себя.

Тропинка, по которой они шли, превратилась в неширокий карниз. Под ногами уже давно был голый камень. О том, чтобы идти по следу, и речи не шло. С другой стороны, и свернуть отсюда некуда. Карниз вокруг скалы уводил вверх. Но когда все заволновались, что конь дальше не пройдет, оказалось, что они уже достигли верхней точки подъема. Тропа расширилась и пошла вниз. Собаки впереди вдруг как-то странно завыли. Все невольно потянулись к оружию.

– Это – неживой враг, – успокоил их Гордец.

– То есть? – не понял Самота.

– Труп, – пояснил псеглавец.

Тело, вернее, то, что от него осталось, лежало в небольшом ущелье. Спуск был пологим. Псы, скатившись вниз, спугнули двух стервятников. Люди последовали за ними. Даже Самота, несмотря на протесты, слез с седла и похромал со всеми. Ант заботливо подставил ему плечо. Чуб благодарно кивнул.

Падальщики поработали неплохо. На костях скелета осталось совсем немного плоти. А вот лицо полностью обглодать не успели. Неизвестный покойник носил при жизни аккуратную светлую бородку. Выцветшие глаза, устремившие последний взгляд в небо, еще сохранили голубой оттенок. Светлые волосы со стальным отливом разметались по камням. Пальцы правой руки, не тронутые стервятниками, сжимали добротный венедский меч. Вокруг были разбросаны клочья зеленой одежды.

– Не из местных, – сказал Самота и тут же утратил всякий интерес к покойнику.

– Венед, – кивнул Гордец. – С Северной Окраины или из центральных княжеств. Почти чистокровный.

– Может, кто из лесных братьев? – предположил Кислота.

– Они обычно мечи нашей ковки носят. Да и лука нигде не видно, – возразил псеглавец. – А зеленую одежду любят не только они.

– Лук мог убийца забрать. А мечи – ну не поверю, что у всех поголовно антские.

– У тех, кто пошел с Мятежником, – да, у всех. Да и разве стал бы убийца забирать лук и оставлять меч из отличной стали?

– Ты прав, это нелогично.

– Это Егерь, – прошептала Малышка.

– Что?

– Я не часто встречала людей с подобным цветом волос. Это Егерь, ученик Охотника.

– А ты ведь, похоже, права, Малышка. Я его описания почти не изучал, – словно оправдываясь, добавил бывший глава тайного приказа. – Больно уж он незначителен был среди схимников.

– Был – не был, какая разница! – с досадой произнес Самота и нервно почесал заживающий порез на левой щеке. – Вот и прервалась первая цепочка. Учение Охотника умерло.

– Не первая, – угрюмо возразил Гордец. – Раньше умер Псеглавец, так и не успев оставить полноценных учеников. Его цепочка прервалась первой.

Копать могилу в каменистой земле было бы непосильной задачей. Но и бросить тело без погребения послушники не решились. Кислота и Гордец забросали его камнями, чтобы хоть так уберечь от падальщиков. Меч положили на груди. Ант откинул за спину песью морду и снял шлем. Самота тоже обнажил голову, после чего достал флягу и сказал:

– Помянем по старому обычаю.

Все по очереди отхлебнули. Когда Малышка сделала глоток, горло ее обожгло, она закашлялась, из глаз потекли слезы.

– Что это? – прохрипела она.

– Чубовская горилка, – ответил Самота.

Он снял с плеча ружье и выстрелил в воздух. Еще одна традиция, не столь древняя.

– Зря, – заметил Кислота. – В горах звуки далеко разносятся. Всех местных переполошил.

– Они и так уже наверняка проведали, что мы здесь. Граница их владений недалеко. А меня они узнают.

– Слишком уж ты веришь в их гостеприимство. А жил среди них всего лишь год.

– Это немало, поверь мне.

– Он прав, за нами следят, – произнес ант.

Все подняли взгляды. Над ними на уступе скалы застыл человек в уже знакомых бурке и папахе. В руках – длинное ружье, но ствол смотрит в небо. Самота поднял руку в приветствии. Горец ответил таким же жестом, после чего повернулся и скрылся за отрогом скалы.

– Нам позволено ступить во владения племени, – пояснил чуб.

Дальше шли молча. Каждый думал о своем, все были слишком подавлены. Ушел еще один схимник. И пусть из третьего поколения он считался самым незначительным, все же он был носителем учения. Схима обеднела еще на одну ветвь.

– Ты про душу тут говорила, – вдруг обратился к Малышке Самота. – А что с ней происходит, когда умирает тело?

– Не знаю, – честно призналась девушка. – Это с Занудой надо поговорить. Он раскапывал все крупицы знаний, которые остались, о душе. Или с Ловцом. Он тоже какие-то предания помнит.

– Душу нельзя убить оружием, – вступил в разговор ант. – Когда-то наши леса были полны духов. Это такие бестелесные сущности. Но они могли влиять на наш мир. Некоторые помогали, некоторые вредили. Но всех их надо было либо благодарить, либо задабривать. Оставить там крынку молока домовому или, проходя мимо дерева, посвященного лешему, палец надрезать и кровью мазнуть аль приношение какое в корнях оставить. Говорят, тогда и у людей и псов тоже были души. А потом пришли очистители. Они уничтожили духов, но вместе с ними погибли и наши души. Мало того, даже произносить эти слова нельзя нынче.

– Знаю таких, – кивнула Малышка. – У нас их еще называют богоборцами. Но раз так, откуда же тебе вообще известно про все это?

– Эти предания хранят псеглавцы. Их поведал нам тот самый схимник Псеглавец. Другим мы их не рассказываем, если они сами не прикоснулись к схиме. Легенда говорит, что когда-нибудь в наших лесах появится человек с песьей шкурой на плечах. А за ним будет бежать старый седой пес. А в зубах он будет нести утерянные души антов. И тогда наш народ снова станет цельным.

– А разве сейчас он не целен?

– Большинство думает, что все как прежде. Но мы, псеглавцы, видим, что происходит. Дети в каждом поколении слабее, чем в предыдущем. Разорвался круг связи с предками. Молодые анты все менее почтительно относятся к старикам. Древние обычаи утрачивают свою незыблемость. И все больше молодежи задается вопросом – почему они должны поступать так же, как их отцы? Я не знаю, хорошо это или плохо. Когда-то венеды отвергли жизнь отцов, и сейчас они – самая могущественная сила в нашем мире. Потом то же самое сделали чубы, и нынче их считают лучшими воинами. Но, отвергнув одно, они нашли что-то другое. А наша молодежь все чаще хочет просто порушить древний уклад, не осознавая, чем заполнит образовавшуюся пустоту. Может быть, это потому, что у них нет души?

– А я думаю, душа – не такая вещь, чтобы отобрать ее или убить, – возразил Самота. – То есть убить, наверно, можно, но не пулей, не саблей. Просто в ваших детях души спят. А в псеглавцах учение схимы будит душу. Возможно, это происходит, когда человек понимает, что желания плоти – не главное в жизни, есть что-то выше. Для нас это свобода, для вас – забота о благополучии всего народа. У Малышки – ее музыка. Неужели вы не замечали, когда она играет, то прикасается к чему-то, что есть у каждого глубоко внутри. Возможно, к душе. Я обязательно поговорю об этом с Занудой. И мне хочется верить, что все мои погибшие братья умерли не совсем. Они здесь, рядом, незримые, но реальные. И когда будет туго, каждый встанет рядом со мной, поддерживая точно так же, как при жизни.

– Ты же знаешь, что это не так, – возразил Кислота. – Сколько бы и кого незримо ни встало рядом с тобой, нога твоя все так же будет хромать. А сабля не станет бить сильнее.

– Я видел, как боевой дух заменяет и силу, и выучку. Своими глазами видел. А может быть, его питают души ушедших друзей и близких. Я ведь до сих пор дерусь так, словно Атаман смотрит на меня. Не могу подвести его, даже мертвого.

– Они живы, пока ты помнишь о них. – Малышка ободряюще улыбнулась. – Банально и избито, слова эти звучали не раз, и все же повторю их: они живут хотя бы в твоих воспоминаниях.

– Иногда надо повторять банальные и избитые слова, – задумчиво произнес Кислота. – Иначе люди настолько привыкают к ним, что забывают об истинной сути.

Послушники поднимались все выше в горы. Тропа прихотливо вилась между скалами, по ущельям. Становилось холоднее. Малышка достала уже знакомый всем мой плащ.

– Что же это ты, – рассмеялся Самота. – Плащ учителя взяла, а свой забыла?

Девушка лишь смущенно улыбнулась и пожала плечами. Сам чуб надел желтый жупан, а поверх – алый кунтуш. Длиннополая одежда грела его гораздо лучше, чем любой плащ. Кислота пошел быстрее, разгоняя кровь старым способом схимников – напряжением мышц. Это с его помощью ученики Мятежника когда-то умудрились пролежать в снегу целые сутки в засаде. И лишь ант, житель северных лесов, обрадовался холоду как старому другу.

Дело близилось к вечеру, когда, обогнув очередную скалу, путники заметили впереди поселение. Построенные из камня жилища прилегали к южному склону горы. Это было разумно: скала защищала горцев от пронзительных северных ветров. Хижины построены в несколько этажей так, что крыша одной служила полом для другой. Виднелись загоны, в которых блеяли овцы. Между постройками суетились люди. Никакой ограды вокруг поселения, хотя бы отдаленно напоминающей укрепления, заметно не было. Наверно, хозяева полагались на неприступность самой местности, которую выбрали для жизни. Впрочем, к домам второго яруса вели простые деревянные лестницы. Если поднять их наверх, то можно успешно держать оборону, отстреливаясь из окон. И все же отсутствие крепостной стены смущало всех. Анты, венеды и чубы даже деревни и хутора окружали частоколом.

– Эти поселения называются аулами, – пояснил чуб, хоть его никто об этом не просил. – Смотрите, нас встречают.

Действительно, навстречу послушникам вышло четверо седобородых старцев в папахах и бурках. Как в Золотом Мосту все безоговорочно слушались Кислоту, так и сейчас сам собою впереди оказался Самота. Не доезжая до старцев, он спрыгнул с коня. Левая нога отозвалась болью, но чуб даже не поморщился, проделал остаток пути пешком, лишь слегка прихрамывая. Остановился шага за два до старцев, отвесил земной поклон.

– Здравствовать вам, почтенные аксакалы, – произнес он.

– И тебе здоровья крепкого, уважаемый, – ответил один из стариков. – Мой сын Ломини прибежал, не чуя ног, чтобы сказать, что в гости к нам едет его названый брат. Кого ты привел с собой, Самота?

– Это – мои родственники, почтенный отец. И пусть не удивляет тебя, что они столь непохожи друг на друга и на меня. Мы братья и сестры в схиме.

– Тогда им будут рады у наших очагов, как всегда рады тебе.

– Благодарю, почтенный Бескен. Ваши горы холодны и неприветливы, но встреча со старыми друзьями согрела меня лучше самой теплой бурки.

Иверы говорили на венедском довольно хорошо, и все же в их речи улавливался легкий акцент. Малышке с ее тонким слухом это показалось забавным, но она продолжала сохранять невозмутимость. Кто знает, как отреагируют горцы, к примеру, на ее улыбку. Одно было точно: имена их звучали странно для уха девушки. Не венедские, но и не ордынские, и уж точно не от древних достались они иверам. На стыке народов и племен родилось что-то свое. Ее острый глаз разглядел нескольких стрелков в темно-синих чекменях и башлыках. Все-таки дружба дружбой, а об осторожности иверы не забывали. Да и лица их больше напоминали лики каменных статуй. Орлиные профили здесь встречались так же часто, как на Северной Окраине светлые волосы и голубые глаза. Губы у всех плотно сжаты. Выражение горделивой отстраненности на лицах, твердая походка. Созерцая все это, княжна с особой остротой ощутила, насколько она здесь чужая.

Подбежал какой-то подросток, взял у Самоты повод коня. Юноши постарше приняли у Гордеца, Кислоты и Малышки их сумки. Бескен направился к одной из хижин – видимо, к своему жилищу, – опираясь на клюку. Самота пошел рядом с ним. Навстречу путникам выскочила целая свора кудлатых собак, огласивших горы оглушительным лаем. Их внимание прежде всего привлекли антские псы. Те сбились плотнее, оскалили клыки, и четвероногие помощники иверских пастухов попятились. Гордеца, по всей видимости, эта стычка совсем не смущала. Он не сомневался в способности лохматых родичей дать отпор кому угодно. Горцы и сами это поняли, потому отозвали своих собак.

– Почтенный, мы очень спешим, – заметил Самота. – Думали взять у вас коней и немного запастись провизией.

– Ай, зачем спешишь? – ответил старик. – Обидеть меня хочешь? Зачем ведешь разговоры о делах на пустой желудок? Мой сын, как увидел спасителя своего, сразу примчался в аул. Я велел зарезать самого упитанного барашка. Вино пить будем, шашлык есть будем, песни петь будем. Хороший гость – радость для хозяина. Дам тебе коней, дам тебе пищи в дорогу. Но все завтра. Сегодня вы все – мои гости.

Кислота, услышав это, тяжело вздохнул. Он слышал о болоте горского гостеприимства. Самых дорогих гостей не отпускали долго. А Самота к тому же спас сына главы селения от чего-то там.

– Время не ждет, – напомнил он чубу еле слышно. – Попируем седмицу – след простынет.

– Знаю, – ответил тот. – Завтра вырвемся. А сегодня никак нельзя. Большая обида для хозяев.

– Кого ты тут спасти умудрился?

– Младшего сына Бескена. На него в горах барс напал. Порвал хорошо. Я пристрелил зверя, перевязал раны юноши, принес в аул. После этого старик и назвал меня своим сыном.

Гостеприимные иверы выставили на улицу длинные столы. Сакля Бескена располагалась аж на третьем ярусе. Двором служила крыша нижнего жилища. А судя по тому, сколько собралось гостей, под нож пошел далеко не один барашек. Малышка оказалась единственной женщиной за столом, отчего почувствовала себя неудобно. Горянки лишь прислуживали. Но что удивительно, туда, где жарился на углях шашлык, их даже не подпускали. Там распоряжался седоватый ивер. Звали его Урызмаг. Обращались к нему все почтительно, и из обрывков фраз княжна поняла, что он является в ауле чем-то вроде признанного мастера по шашлыкам. Переговаривались горцы на своем наречии, которое включало очень мало венедских слов. Но из уважения к гостям старались больше говорить на привычном последним языке. Хотя, как заметила девушка, сидевший слева от нее Самота великолепно понимал иверский.

Место справа занял Гордец. Его псы тут же расположились под столом, выгнав оттуда местных собак. Те так и не решились вступить в битву с пришлыми гигантами, скалились, рычали, но отползали, поджав хвосты.

– Чуют, не по зубам им мои племяннички, – усмехнулся ант. – Еще бы, в детстве они учат нас, зато когда псеглавец убивает своего урода, уже он обучает собачью родню боевым ухваткам. А моим случалось один на один против имперских дружинников выходить.

Вместо чаш здесь использовали вместительные роги, отполированные, украшенные золотой и серебряной насечкой. Местное молодое вино обладало необычным терпким вкусом, казалось слабеньким, но Самота шепнул девушке:

– Осторожнее, иверское вино – коварно. Кажется, пьешь-пьешь – и ни в одном глазу. А потом пробуешь встать – а ноги-то и не слушаются.

Распитие вина тоже представляло собой весьма странное действо. Встал могучий чернобородый горец с круглыми глазами навыкате и горбатым носом, похожим на клюв хищной птицы. Все называли его тамадой. Вместо привычных кратких здравиц он начал длинную и витиеватую речь, иногда переходя с родного языка на венедский. Малышка вскоре потерялась в хитросплетениях его красноречия. То, что вещал тамада, походило одновременно на привычную здравицу, на детскую сказку, древнюю легенду, а иногда и песню. Так что когда он закончил под одобрительные крики, Малышка так и не поняла, за что они пьют.

Вино согрело, но ненадолго. И хоть теплый плащ немного грел, одежда на девушке была самая что ни на есть легкая, рассчитанная на жаркую погоду Золотого Моста. Заметив это, Бескен, сидевший во главе стола, подал знак кому-то, и вскоре на плечи Малышке накинули бурку.

– Возьми, красавица, в подарок, – улыбнулся старик. – Горы наши коварны, нельзя в путь без доброй бурки выезжать.

Если при въезде в аул горцы показались Малышке угрюмыми и замкнутыми, то сейчас они предстали в другом свете. Может, вино развязало языки, а может, выпив вместе с гостями, их перестали считать чужими и сбросили маски холодной невозмутимости, только уже после третьего тоста, как здесь называли речь тамады, за столом начались шумные разговоры.

Лики каменных изваяний вдруг оказались живыми человеческими лицами, полными самых разнообразных эмоций. Прерывались разговоры, лишь когда тамада произносил очередной тост. Иногда с его разрешения слово брал кто-то другой. Если тост нравился, гости сопровождали его приветственными криками. Малышка поняла, что здесь это – целое искусство. И тех, кто не очень силен в нем был, не стыдили. Всем надо с чего-то начинать.

Самота меж тем разговаривал с Бескеном. Старый аксакал сам перешел на венедский. Понимал, что хоть и владеет иверским наречием его названый сын, но легче ему общаться на привычном языке. Сперва обсудили родню. Оказалось, у старика семеро сыновей, четверо из которых подались в Золотой Мост, двое погибли, а последний, младший Ломини, сейчас верховодил юношами аула. Сам он сидел напротив своего спасителя, по левую руку от отца, статный черноусый мужчина с трехдневной щетиной на подбородке, бровями, сросшимися на переносице. На плечи его вместо бурки была наброшена шкура барса. Как поняла Малышка, того самого.

То, что она ухватила из дальнейших разговоров, показалось весьма странным. Внуков у Бескена насчитывалось несколько десятков. А вчера старший из правнуков, Артар, взял жизнь своего первого врага. И пусть убитый им хунну был тяжело изранен, все-таки посреди ночи через глубокое ущелье при сильном боковом ветре уложить пулю точно в затылок, когда остальные промазали, – немалый подвиг. Малышка уже видела ружья горцев. Чуть короче чубовских, но калибр больше. Пуля в затылок должна была разворотить череп, как гнилую тыкву.

– Чужаки в последние дни так и рвутся в наши горы, – посетовал старик. – И что им надо?

– А сколько их прошло? – насторожился Самота. – Мы как раз и идем по следу одного венеда. Не могли ваши доблестные джигиты его видеть?

– Не волнуйся, сын мой, мы не убивали венедов в последние дни.

– Если бы вы попытались его убить, я бы скорее беспокоился о ваших воинах. Жизни их, конечно, ничто не грозило, а вот гордость пострадала бы.

– Неужели так страшен тот чужак, что лучший ученик молодого Атамана говорит о нем столь почтительно? – удивился Бескен.

– Он брат Атамана, старший, – веско заявил Самота.

Старик закатил глаза, прищелкнул языком и со значением посмотрел на сына. Тот покраснел и потупился. А Малышка отметила про себя, что Бескен назвал Атамана молодым. Сколько же лет ему самому? На первый взгляд – не больше шестидесяти. Но младший сын – ровесник Самоты, при этом правнук – уже мужчина. Что-то странное было во всем этом.

– Ломини предлагал снарядить погоню за чужаком, – пояснил чубу аксакал замешательство его названого брата. – Но я запретил. Почтение к моим сединам не позволило Ломини перечить, но я видел, он остался недоволен. Горяч слишком.

– Почтенный, ты сказал, что чужаков было несколько, – вмешался в разговор Кислота, сидевший напротив Малышки. – Не мог бы ты рассказать о них подробнее?

Сказалась привычка бывшего главы тайного приказа получать всю информацию. В это время очередной из гостей начал произносить тост. Все замолчали, внимательно слушая. Бескен одобрительно кивнул. Слова гостя понравились ему, он осушил рог вина, вытер усы и лишь после этого заговорил:

– Первый пришел дня два или три назад. Наши дозорные не заметили его, он прокрался подобно ночному ветру, хоть дело и было днем, но собаки подняли лай. Пятеро джигитов устремились по его следу, но чужак двигался очень быстро. Верховые не смогли его догнать, хотя в одном месте след его отпечатался достаточно четко и все поняли, что шел он пешком.

– Наверно, Император, – шепнул златомостец.

– До нас доходили слухи об Императоре венедов, могучем воине, объединившем их народ, но мы не думали, что он забредет в наши горы, да еще и один, без дружинников.

– Император – тоже брат Атамана, – пояснил Самота.

– Тогда нашим джигитам нечего стыдиться.

– Наоборот, то, что они умудрились взять его след и преследовать какое-то время, говорит об их мастерстве следопытов.

– Еще один появился следом за первым, но его перехватил третий на границах наших владений. День тот был пасмурным и дождливым. Горы задержали ненастье, шедшее с моря, но некоторые тучи все же прокрались. Ломини со своими людьми наблюдали за их поединком.

– О, это были славные джигиты! – воскликнул сын аксакала. – Даже ты, брат мой, не столь искусен во владении саблей, как эти двое. Мы смотрели на них, как громом пораженные. И нам стало страшно от мысли, что победитель двинется в наши горы, – ведь мы тогда должны будем вступить с ним в бой, а я и семеро моих соратников оказались бы слишком слабы. Тем более что порох у нас отсырел, и надежда оставалась лишь на сабли и кинжалы. Наконец один из них победил. А потом он посмотрел в нашу сторону, и все покрылись холодным потом. Я готов поклясться, что этот страшный воин видел нас, хоть мы затаились меж камней. Но он лишь хрипло рассмеялся и повернул назад. А убитого им вы сегодня похоронили.

– Будь неладен дождь, намочивший ваш порох! – в сердцах воскликнул Самота. – Этот человек до того убил Атамана! А потом вернулся в Золотой Мост и забрал жизнь брата его Механика. Если бы вы пристрелили его…

– Прости, брат мой, но мы были бессильны против него.

– Опомнись, Самота, – спокойно сказал Кислота. – Думаешь, этот убийца не сумел бы увернуться от выстрелов? Или сделать свои мышцы настолько твердыми, что пули пробили бы только кожу?

– Да, это так, – кивнул чуб.

– Но скажи, доблестный Ломини, а не мог этот убийца быть тем, первым чужаком, Императором?

– Все может быть, – пожал плечами молодой воин. – Мы не сумели отследить путь названного вами Императором. Ему хватило бы времени вернуться.

– Ах, время! – вдруг воскликнул аксакал. – Посмотри, сын мой, что подарил мне один купец из большого города! Хороший вещь, нужный вещь!

От волнения его венедский стал гораздо хуже. Сразу было заметно, что язык этот ему не родной. Бескен запустил руку под бурку в нагрудный карман чекменя и извлек оттуда какой-то круглый позолоченный предмет на золотой цепочке.

– Вот, – продемонстрировал он, нажав какую-то незаметную кнопочку.

Крышка странного предмета откинулась, и взорам гостей предстал круг, разделенный черточками по краю на множество равных частей. Напротив некоторых из них на равных промежутках были выложены золотом цифры от одного до двенадцати.

– Это же часы! – воскликнул Кислота.

– О, твой друг весьма просвещен, он уже видел такой вещь! Да, купец назвал это «часы». Они меряют время! Вот эти полоски, которые называют «стрелка», бегают по кругу, измеряя время. Они даже не видят солнца, но когда сходятся вот здесь, вверху, возле цифры двенадцать, – значит, наступил полдень.

– Мне и по солнцу время определять удобно, – пожал плечами Самота. – Еще одно дурацкое изобретение.

– А как ты определишь время, когда солнце скрыто? – возразил златомостец. – Это – гениальное изобретение Механика! Но пока его могут себе позволить только богатейшие купцы Золотого Моста. Слишком сложный механизм и тонкая работа. Твой гость, почтенный, не из бедняков. Мне даже стало интересно, что он забыл в вашем ауле.

– О, он сказал, что болен какой-то странной болезнью, – пояснил аксакал. – Вонь городов вредна ему, а целительный воздух наших гор прогоняет немощь. Да так оно и есть. Вот мне больше ста лет, а я все еще могу позволить себе проскакать на коне по горным тропам или возглавить охоту на барса.

Малышка поразилась. Конечно, и среди венедов случались долгожители, но сто лет! А Ломини он зачал где-то в семьдесят. Воистину Бескен имел полное право называть Атамана молодым.

И вновь разговор их был прерван тостом. Говорил молодой, еще безусый ивер, чье место в самом конце стола вполне соответствовало возрасту. Голос его еще оставался по-юношески звонким. Чувствовалось, как он волнуется. А потому тост получился несколько путаным. Не хватало ему той завершенности, которая превращала застольную речь в настоящую притчу. Некоторые даже не стали пить.

– Почтенный, ты рассказал нам про троих чужаков, но среди них не было того, по чьему следу мы идем, – напомнил Самота.

– Ах, конечно, шли и другие, много шли. Следующий появился ближе к вечеру. Был он осторожен. Подобно первому, остался незамеченным. Даже собаки не сразу поняли, что в наши горы вступил иноплеменник. Похоже, он натерся чем-то, что перекрывало запах человека. Очень опытный.

– Как же вы его заметили?

– Случайно. Наверно, до сих пор ему не случалось ходить по горам. Он неудачно зашел на каменную осыпь, устроил небольшой обвал. Наши джигиты заметили это, пошли посмотреть, что случилось, и наверху обнаружили следы его крови. Но собаки так и не смогли взять следа.

– Сможет ли кто-то отвести нас на то место? Скорее всего, именно этот чужак и нужен нам.

– Брат Атамана? – понимающе закивал Бескен.

– Да.

– Ах, как много у него братьев! Я не думал, что у жителей равнин бывает столько детей. – Аксакал усмехнулся. Веселые морщинки собрались в уголках его глаз.

– Все они братья в схиме.

– Что же влечет схимников в наши горы?

– Не знаю, отец. Возможно, это просто случайность. Но один из них нужен нам.

– Не боитесь ли вы преследовать столь сильного воина?

– Мы не намерены с ним драться. За его мудростью идем, а не за его жизнью.

Гости уже наелись и напились. Промежуток между тостами становился все больше. Под столом дремали сытые антские псы. Они не брезговали объедками, тем более что на костях зачастую оставалось много мяса. Эта трапеза запомнилась Малышке своей необычностью. Кроме шашлыка и вина, имеющих непривычный вкус, на столе хватало приправ, душистых трав, которые нигде больше не встречались, острой аджики. Вместо привычного хлеба были лепешки. А еще очень вкусное блюдо из мелкорубленого мяса, облепленного тестом и сваренного в бульоне. Горцы называли его «хинкали». Хватало и другой снеди, но до нее у девушки руки не дошли. Да и не всегда она понимала, из чего она приготовлена.

– А потом повалили чужаки уже отрядами, – услышала она голос Бескена, продолжившего рассказ. – Одних привел Вардан. Его в соседних аулах за глаза абреком кличут. Да и правильно кличут. Ни жены, ни детей, дом запустил, живет охотой, и не только на четвероногую дичь. Все горы облазил. Проводник из него знатный вышел. В глаза, конечно, абреком не называют. Больно лют в драке, убить может. Три раза ему кровную месть объявляли, и немалые семьи. Однажды и ко мне приходили управу на него искать.

– И что, он всякий раз отбивался?

– Когда отбивался, когда в горах скрывался. Я же говорю – знает их, как я свою жену, вдоль и поперек. – Старик хихикнул. – А тут привел к нам троих. Сам на них смотрел с восхищением. Сказал, это его гости.

– Не расспрашивали, где встретил да как?

– Отчего же, расспрашивали. Да он и сам рад был рассказать. У нас хорошие истории любят. Говорил, в большом городе страшная смута была в ту ночь, когда море бушевало. Пушки палили, ружья палили, венеды друг друга резали.

– Венеды и златомостцы, – поправил его Кислота.

– Я же и говорю: венеды. Те, что из города, и те, что слуги Императора. А наутро все ворота перекрыли. Купцов да путников в город пускать перестали. Вардан и спустился туда, к городским воротам, которые на восход смотрят. Пороху хотел купить да козлятины продать, хмельным чем разжиться. И вдруг слышит, снова за воротами переполох какой-то, даже из ружья стреляли. А потом открываются ворота, вылетает женщина верхом на коне, а двоих в поводу ведет. Женщина с ликом полной луны и статью джигита. А сверху двое мужчин спрыгивают, догоняют ее, в седла вскакивают и прочь несутся. Вардан-абрек как увидел их, так загорелся весь. Догнал, конь у него получше был. Двое мужчин сперва чуть из арбалетов его не расстреляли. Да потом поняли, что не желает он им зла. Разговорились. Они, как и вы, искали путника, который день назад ушел в наши горы.

– Это они, – воскликнула Малышка. – Мои братья и сестра.

– Ай, славная у тебя родня, – закивал Бескен. – А только не завидую я им.

– Почему?

– Терпения наберись, женщина, и не встревай, когда говорят мужчины, – нахмурился аксакал.

Самота бросил на княжну укоризненный взгляд. Предупреждал ведь, чтобы не лезла в мужские разговоры. Малышка потупилась, покраснела, как мак, пробормотала себе под нос извинения, но на нее уже внимания не обращали.

– Не только Ломини со своими людьми за день до того видел чужаков. Вардан тоже наблюдал их и проследить сумел за последним. Есть у него трубка странная, из города, которая приближает то, что вдали, когда в нее смотришь. Говорит, купец какой-то подарил. А только думается мне, что когда дарил трубку купец, так меж глаз ему ствол ружья смотрел.

– И куда пошел тот чужак? – спросил Самота.

– Вардан сказал, в Запретный город.

Малышка хотела спросить, что за город такой, открыла было рот, но почувствовала, как Гордец сжал ее запястье, и прикусила язык. Оказывается, ант тоже внимательно слушал разговор, хоть со стороны и казалось, что он то ли пытается напиться, то ли дремлет с открытыми глазами.

– Как же он сам решился туда сунуться? – удивился Самота.

– Да не ходил он туда, – отмахнулся Бескен. – Просто в той стороне, куда ушли чужие, по какой тропе ни иди, на Гиблое плато выйдешь. А на нем стоят руины Запретного города.

– Эти трое тоже у вас ночевали?

– Нет, спешили они пуще тебя. Купили еды, еще одного коня. Под ними скакуны нашей породы были, горной. Платили золотом и очень щедро. А Вардан забежал мать повидать и вместе с ними проводником подался.

– Мать? – удивился Самота? – Как же ее кровники не тронули?

– А кто бы им дал? Гулиса – моя сестра младшая.

– Так Вардан, выходит, племянник твой?

– У нас все друг другу родня. Потому и жен парням нашим в соседних аулах брать стараемся. Двойная польза: и роднимся с соседями, и кровь не застаивается. Кто ж спорит, что Вардан – бельмо на глазу всего аула. Соседи понимают, что сами не знаем, что с ним делать. Да и аул наш самый сильный в округе. Не лезут мстить всему роду, знают: тогда и мы мстить пойдем – мало кто выживет. Пока гоняются за абреком по горам.

– Значит, в Запретный город подался… – задумчиво пробормотал Самота.

– Нет, сын мой, абрек лют и отважен, но на Гиблое плато не рискнет ступить. Проведет, наверно, чужаков да и назад вернется. Не в аул. Есть у него в горах пещера, а где – никто не знает. Может, уже и вернулся. До Запретного города не так уж далеко.

– И где его искать?

– Сказал же, никто не знает. Да и не скажет он вам ничего.

– А больше никого не было?

– Как же не было. Вчера пришли. Шестеро. Двое в собачьих шкурах, как вот он. – Бескен кивнул на Гордеца. – Ломини они сразу не понравились. Он остановил их на границе, выстрелил под ноги и крикнул, чтобы дальше ни шагу. После этого один из них словно бы исчез, а остальные попрятались за камнями.

– Как исчез?

– Словно бы его и видели, но прицела взять никто не смог. А он вскарабкался по отвесной скале. Никто и вскрикнуть не успел. Тощий такой, глаза большие, темно-синие, и смотрит так, что озноб пробирает. Схватил одного из наших за горло и одной рукой над пропастью поднял. Все испугались, но стрелять не решились. А он и говорит, что пришел с миром и прохода через горы наши просит. Ах, хорошо просил! Как же откажешь, когда стоит ему руку разжать – и наш родич в пропасть полетит.

– Пропустили?

– Конечно. Слово дали никого не трогать.

– Не разжал бы он руку, – покачал головой Самота. – Это Мятежник был. Схимник. Никого никогда не убивал – и с вас не стал бы начинать.

– Что было – то было. Чего уж теперь говорить? Давайте лучше выпьем.

– А эти куда направились?

– Туда же. Долго нас расспрашивал, как и ты, а потом увел свой отряд в Запретный город. Мы ему ничего не сказали про то, что нельзя туда ходить. Не звали их в гости, сами пришли. Вот пусть сами и разбираются.

Самота ничего не ответил, обдумывая услышанное. Молчал и Кислота.

– Выходит, и нам путь на это Гиблое плато, – подвел итог Гордец. – А чего в нем такого гиблого?

– Никто не знает, – развел руками Бескен. – Запрещено нам туда ходить. Когда-то город там был, последняя твердыня древних. Но приключилось что-то, мор какой-то. Горожане начали разбегаться. Многие в аулах осели, другие на юг, в степь подались. Не помнит уже никто те времена. А только говорят, мор все еще дремлет в руинах Запретного города. Боятся люди пробудить его.

Кислота о чем-то задумался, начал бормотать себе под нос, а потом спросил:

– А нет ли пути в этот город от южной дороги, ведущей в Золотой Мост?

– Как не быть, – усмехнулся аксакал. – Южная дорога сперва для того и прокладывалась, чтобы в Запретный город из степи можно было баранов гнать, хлеб возить. Правда, тогда он еще не был запретным.

– Это многое объясняет, – просиял златомостец. – Наконец-то я все понял! Между горами и Южной Окраиной – ничейная земля. Горцам она не нужна, а венеды не селятся, опасаясь абреков.

– Это и так всем известно, – заметил Самота. – Не знаю как венеды, а мы не селимся, потому что земля каменистая, бедная. Кому она нужна?

– Но по этой полосе можно проникнуть из Венедии в горы незаметно. Выйти на южную дорогу. Иверы ее не охраняют. Дорога считается владением Золотого Моста. Наши купцы опасались, что горцы начнут грабить караваны, так что им туда ходить запрещено. С тех пор как с чубами был заключен союз, и златомостские отряды дорогу не стерегут. Зачем? Венеды-то вторгались через северную либо пытались через те же горы прорваться.

– К чему ты ведешь?

– Помнишь, сотник говорил, им требовалось продержаться три дня?

– Я не слышал этого.

– Не суть. Остальные слышали. За три дня даже имперские конные полки не могут быть переброшены из Венедии в Золотой Мост. Зато гонец вполне успеет достигнуть Запретного города и привести войско оттуда.

– Какое войско?

– Имперское, брат мой, имперское. Покойная Паучиха кажется мне все умнее и умнее. Я думал, ее план захвата Золотого Моста слишком шаток. Но теперь я понимаю. Вполне возможно, она начала подготовку еще несколько лет назад. Доверенные купцы перевозили в Запретный город провизию, а потом хоругвь за хоругвью здесь начала скапливаться ударная армия. Великолепный план! Егеря занимают Имперский квартал в Золотом Мосту. Весь город им и не нужен.

– Что же они, два полка на Восточных и Северных воротах на убой бросили?

– Заметь, самые боеспособные егерские полки были сосредоточены у Южных ворот. А именно они имеют значение. Остальное – пыль да пепел, дымовая завеса: штурм остальных ворот, попытка поднять горожан, сочувствующих Империи. Ерунда! Мы бы метались по Золотому Мосту, подавляя мелкие очаги сопротивления, оставляя Имперский квартал на закуску. Мол, разберемся с остальными проблемами, соберем силы в один кулак – тогда и раздавим. Но спустя три дня через Южные ворота прошла бы маршем армия Империи. Знаменитая тяжелая пехота, слободские чубы, все. Город пал бы!

– Поэтому Император так и спешил в Запретный город, – кивнул Гордец. – А остальные просто пошли за ним. Оказывается, ничто еще не кончено. Горожане будут сторожить северную дорогу, а имперцы ударят по южной.

– Не сразу, – махнул рукой Самота.

– Почему?

– Посуди сам: ворота сейчас закрыты, стража готова с перепугу стрелять во всех, кто покажется врагом. Сомневаюсь, что Император или Паучиха собрали в Запретном городе полноценную армию, способную вести настоящую осаду крепостных стен, оснащенных пушками.

– Тогда как?

– Император подождет, пока пыль уляжется, пока Золотой Мост успокоится. И лишь после этого нападет – точно так же, ночью. А если днем, то передовой отряд забросит под видом купцов, и в нем наверняка пойдут оставшиеся в живых его ученики. Да только сейчас у Золотого Моста больше нет ни «Серебряных шпор», ни Механика, ни великого героя Изяслава Саблина, ни антов, ни лесных братьев. Трое учеников Искателя не так давно захватили Восточные ворота. Думаете, пяток учеников Императора не сможет провернуть то же самое с Южными? А мы еще и не знаем, кто из детей Паучихи выжил. «Серебряных» я в расчет не беру. Видел. Те, кто остался, сопротивления достойного не окажут. А осталось их не больше десятка.

Бескен давно потерял нить разговора. На его лице отражалось недоумение. Конечно, под рукой старика вряд ли когда-либо собиралось больше трехсот ружей. А здесь двое его гостей так легко рассуждали о действиях тысячных армий. Глаза Самоты вдруг сверкнули каким-то воинственным огнем.

– Скажи, почтенный, а собирались когда-нибудь воины всех аулов в одну рать? – спросил он.

– Ах, давно это было, – покачал головой старик. – До нас лишь предания дошли. Вас, чубов, еще и не существовало. Орда подошла к Иверским горам. Тогда один из древних, живший среди нас, по имени Георгий, и собрал всех иверов в одно войско, чтобы дать ей отпор. Битва, говорят, шла три дня и три ночи.

– Я слишком много слышал о всяком, что шло три дня и три ночи. Любят почему-то эту цифру. И кто победил?

– Мы, конечно. Правда, на нашей стороне сражалась часть ордынцев. Потом они остались жить среди нас.

– А сейчас можно собрать такое войско? Скажем, если каждый аул выставит человек по двадцать. Это же несколько тысяч наберется?

– Что единожды сделано, возможно повторить. Вот только зачем?

– Направить в Золотой Мост. С двадцати воинов аул не сильно ослабнет.

– Наши юноши и так уходят туда, нанимаются на корабли, защищают их от пиратов. Зачем еще?

– Чтобы ваше племя жило! – воскликнул чуб. – Сейчас вы нужны Золотому Мосту, как щит от Венедии. Потому и привозят вам лучшие ружья, порох, свинец, отличные клинки. Продают другие товары по хорошим ценам. Но если Император захватит город, зачем вы ему? Венедия – его вотчина. Непокорные горцы под боком только мешают.

– Мы будем сражаться! Умрем, а свободы своей не отдадим!

– Сражаться? – Самота рассмеялся. – Как? Порох рано или поздно закончится. Где возьмете его, если в Золотом Мосту сядет наместник Императора, которому поручат покончить с вашей свободой? Останетесь одни. В городе есть люди, знающие каждый ваш аул. И найдутся те, кто приведет имперских ратников. Хватит ли вам духу бороться, если опасность будет угрожать вашим семьям? Пойми, почтенный, сейчас иверы крепко связаны с Золотым Мостом. Устоит город – и вы будете жить по-прежнему.

– А почему он может не устоять? Стены высоки, пушки бьют далеко…

– Вот только у власти там торгаши. Продадут все Императору за горсть серебра. А если власть возьмут иверские аксакалы, судящие без лицеприятия, ценящие честь выше золота? Если вместо разжиревшей городской стражи и продажных заморцев на стены встанут иверские джигиты, а в горах родичи будут готовы выслать им на помощь отряды вдвое, втрое больше – тогда устоит Золотой Мост!

– Ты что несешь? – вскочил Кислота.

Бескен задумался и не заметил яростной вспышки гостя. Похоже, доводы Самоты нашли отклик в сердце аксакала. Он уже прикидывал, с кем из соседей начать разговор, как повести, как передать другим иверам свою убежденность, зажженную словами чуба.

– Не здесь. – Самота тоже встал. – Пошли, спустимся вниз, поговорим без лишних ушей.

Малышка и Гордец на всякий случай последовали за спорщиками. Ухода их никто уже не заметил. Полупьяные иверы затянули песню. И получилось это у них на удивление красиво. Множество разных по силе и тональности голосов сплетались в один напев. И казалось, горы подпевают своим детям эхом. Малышка даже задержалась, чтобы послушать. У песни не было слов. Каждый ивер издавал свой звук, но это походило на то, что в Золотом Мосту называют оркестром. Когда множество инструментов играют части одной и той же мелодии, образуя единую музыку. В последнее время это развлечение стало популярным и у венедской знати. Но песня горцев – это было нечто особенное. Девушка задохнулась от восторга, понимая, что не может найти слов, способных описать всю красоту услышанного ею хора.

Она спустилась вниз вслед за мужчинами по деревянной лестнице. Ант сидел на земле, скрестив ноги. Его псы куда-то убежали. Княжна усмехнулась. Наверно, будут всю ночь улучшать породу горских собак. Самота и Кислота стояли друг против друга, сжав кулаки.

– Ты что вытворяешь?! – кричал златомостец. – Только от одних захватчиков отбились – а ты новых чужеземцев хочешь на шею посадить? Хорош союзничек!

– Отбились? Как бы не так! Победа такая хуже поражения! Вояка! Механик умер, очнись! Никто не станет защищать город! Вчера предали двое купцов – их корабли чуть не разнесли весь порт. А что произойдет, когда все богатейшие купцы предадут?!

– Зачем им предавать? Это – их город!

– Да плевали они на Золотой Мост. Сердце торгаша там, где его барыш! В этой войне не может победить Империя! И Золотой Мост не может, а вот его купцы – обязательно победят! Договорятся за спиной у народа! Выторгуют себе освобождение от налогов, а потом еще начнут в Венедии строить мастерские, вытеснят ремесленников. Ты что же, не видишь, они на золоте сидят? Им его девать некуда. А Венедия для них – лакомый кусок. Хлынут золотые реки в имперские города! А потом целые моря, но уже обратно, в карманы златомостских купцов.

– Народ не позволит!

– Народ купят точно так же! Кому сражаться? Нет в Золотом Мосту старых воинских традиций! Боевого духу – одна улица Хрустальных Арок. А она хороша для уличных битв. А в чистом поле ополчение вашей знати размажет не самый сильный имперский полк. Венедским воинам должны противостоять иверские. По-другому никак.

– Мне все равно, кто из чужаков завоюет мой город!

– Твой? Что же ты бежал из него? Определился бы уже, кто ты – схимник или златомостец. Коли схимник – так иди вслед за схимой, отринув остальное. А нет – возвращайся!

– А ты неужели вслед за схимой идешь, уговаривая захватчиков воспользоваться слабостью Золотого Моста?

– Захватчиков? – Самота расхохотался. – Ты сам признал, что самые боеспособные отряды города – морская пехота – наполовину состоят из иверов. Мало того, горцы уже тысячелетия закрывают собой город от всего мира. И они все еще чужаки? Захватчики? Клянусь, они имеют больше прав распоряжаться в Золотом Мосту, чем ваши купчишки, набившие мошну золотом и оттого считающие себя выше прочих.

– Может, ты и прав, но это же новая резня!

– А если Изяслав Саблин задним числом напишет несколько писем так, чтобы все выглядело, будто горцы исполняют его указания, данные до смерти и одобренные Механиком? – вкрадчиво поинтересовался Самота.

– Это же обман!

– А тебе раньше лгать не доводилось? Полно, глава тайного приказа, неужто сумел сохранить ручки и совесть чистыми? Это – не ложь. Ты напишешь именно то, что хотел передать верным людям Изяслав Саблин. А что такое ложь, я тебе расскажу. Это когда победители накропают свою историю. В ней ты будешь изменник и палач, бросавший детей в пылающие дома Имперского квартала. Предатель, восставший против Империи, в которой все венеды хотели жить счастливо и в мире. Бунтарь, который сдох, и так ему и надо. И даже если когда-нибудь Империя распадется, а Золотой Мост вновь станет свободным, ты так и останешься предателем, стрелявшим в спину имперским воинам. Потому что вырастут целые поколения, для которых это будет единственной правдой! Хочешь такого будущего?

– Я не думаю, что Золотой Мост так уж просто покорить.

– Очень просто. – Гордец встал. – Нельзя покорить чубов, нельзя покорить антов. Истребить можно, Империи это по силам, а покорить – никогда. Самота прав. Воин ставит свободу выше жизни. А в вашем городе нет воинов. Иверы – его единственное спасение. Они способны драться насмерть. А ваши торгаши – нет.

Разговаривали Кислота и Самота весьма громко и эмоционально. Удивительно ли, что народ начал выходить из своих жилищ посмотреть, о чем спорят гости? Даже Бескен в сопровождении нескольких молодых иверов спустился сверху. Из собравшейся толпы вышел человек, явно не местный. Малышка сразу поняла, что это – тот самый гость, подаривший аксакалу часы. С горцами его сложно было спутать. Небольшого роста, с рыхлым телом, внушительным брюшком. Маленькие глазки маслянисто блестели. Губы были в жиру – видимо, гость изволил трапезничать. Лицо круглое, с двойным подбородком, правда, гладко выбритым.

– А что, собственно, вы имеете против торговцев? – обратился он к чубу, облизавшись.

– Я? – Тот криво усмехнулся. – Да ничего. Кроме того, что я их презираю.

– И за что? Можно поинтересоваться?

– Можно-можно. – Самота развернулся к нему всем телом. – За то, что вместо чести и доблести для вас существует только выгода. Барыш.

– И чего в этом плохого?

– А то плохо, что вы меньше всех работаете, зато больше всех гребете золота. Раньше это можно было оправдать. Дороги неспокойные, пути неразведанные. Торговые гости рисковали не только мошной, а и головой. Но сейчас самые уважаемые купцы – это те, кто унаследовал богатство. На него работают за гроши другие люди, а он, ничего не делая, только считает золотые монеты.

– Я так и не вижу, что смущает вас. Да, мне досталось состояние от отца. Я его преумножил. Я даю работать тем, кто работать хочет, избавляю от лишних хлопот. Ты, к примеру, кузнец – вот и куй. Я куплю все твои изделия, и это уже моя головная боль, продам или нет. Я по-прежнему рискую.

– Вот только берешь за бесценок, а продаешь втридорога. А ростовщичество?

– А в нем вы чего плохого углядели? – непритворно удивился купец. – Кому-то нужны деньги. У меня, к примеру, они есть. Я даю их в долг.

– А эта ваша придумка, которая процентом называется?

– Так не могу же я деньги отдавать просто так! И вообще вы упрекаете меня, что я не зарабатываю того, что получаю. Но позвольте, а разве чубы, сечевики – не такие же?

– Что? – Самота задохнулся от возмущения, когда златомостец сравнил его с собой, но купец, и глазом не моргнув, продолжал:

– Вы живете с военной добычи. То есть тоже берете то, чего не заработали. Только вы прежнего хозяина убиваете, а я несу ему не смерть, а золото или нужные товары. Так кто из нас хуже, юноша? Вы сказали, наша родина – там, где барыш. Это так, и это хорошо, потому что барыш везде. Вы, вояки, разъединяете народы, потому что у каждого своя честь, своя гордость. А выгода у всех одна. Мы не продаемся Империи, мы сглаживаем различия, объединяем народы и делаем таких, как вы, ненужными. Может быть, это вас так задевает? То, что не мечом будут объединены венеды, но золотой монетой. Не станет войн – не нужны и воины, а купцы нужны всем и всегда. Мы так и будем богатеть, и люди будут нам благодарны, а вы отправитесь на свалку или станете служить нам, потому что деньги нужны всем – всем кушать хочется…

Странно, во время этой длинной тирады на лице купца не отразилось никаких эмоций. Он словно бы не спорил, а растолковывал малышу очевидные вещи. Но как только прозвучало слово «Империя», Кислота как-то по-другому взглянул на купца. И с каждым его словом мышцы его напрягались все сильнее, ноги согнулись в коленях, а руки сжались в кулаки.

Прыжок златомостца был молниеносен. Только между ним и купцом стоял Самота, а рядом – Гордец, сразу заметивший изменения, предвещающие атаку. Кислоту поймали в прыжке и повалили на землю.

– Пустите! – зарычал он раненым зверем. – Убью паскуду! В землю зарою! Пустите, это он!

– Тише, брат, тише, – зашептал чуб. – Уймись.

– Пусти! Он предатель! Я узнал его!

– Он гость. Если тронешь его первым, тебя, а не его здесь закопают! Нельзя, брат, нельзя.

Словно подтверждая слова сечевика, послышались щелчки взводимых курков. Кислота наконец перестал сопротивляться, поднял голову. На него смотрело не менее десятка ружей.

– Самота, брат, ну так ведь нельзя! – зашептал златомостец. – Это его корабль палил по городу! Мы проливали кровь, не щадили себя, а он спрятался в дальнем ауле и ждал, пока его предательство даст плоды. Ты потерял всех, от моих «серебряных» девять человек в живых остались, и то случайно, а он жрал здесь бараний шашлык. А потом будет давать в долг людям, чьи дома разрушила артиллерия его корабля, чтобы они могли отстроить жилище! Всем горе, а ему, будь он неладен, барыш!

– Я понимаю, понимаю тебя. Но нельзя. Обычай. Я не хочу, чтобы здесь в тебя стреляли или ты кому голову свернул. Он не сможет сидеть здесь всю жизнь. Возмездие настигнет предателя, но не сегодня, не сейчас.

– Отпустите меня. – Кислота разом сник. – Я уже успокоился.

Ант помог встать чубу. От резкого усилия нога подвела Самоту и сейчас разрывалась от боли. Не так уж просто держать ученика схимника, да еще и переполненного гневом. Кислота поднялся, отряхнул одежду и направился к купцу. Тот побледнел. Горцы и не думали опускать ружья, впрочем, и стрелять не спешили. Но златомостец уже держал себя в руках.

– Когда-нибудь ты вернешься в город, – процедил он сквозь зубы. – И там единственным твоим барышом станет пеньковая веревка. Тайный приказ знает имена предателей.

– Ох, полно, юноша, – усмехнулся толстяк. – Пару дней назад Совет издал закон, в котором объявил амнистию всем, кто сражался на стороне Императора. Или тайный приказ уже сам себе Совет?

Глаза Кислоты налились кровью, но он сумел сдержаться. Лишь скрипнул зубами и произнес:

– Самота, достань мне бумагу, перо и чернила. Я обдумал твою идею, и теперь она не кажется мне такой уж плохой.

– Ну и правильно, – тихо говорил чуб, уводя Кислоту, а заодно опираясь на его плечо. – Сейчас в Золотом Мосту правят богатейшие из купцов, владельцев кораблей и мастерских. Они и законы издают для себя, а не для народа. Раз не наказали предателей из своих, значит, либо сами замешаны, либо думают переметнуться на сторону Империи. А тебе, купец, – добавил он, обернувшись, – я скажу одно. Всему живому свойственно стремиться к свободе. Раб стремится восстать. И все равно, из чего его кандалы – из железа или золота. Золотые даже подлее.

– Ой ли. Все ли к той свободе стремятся, сечевик? Кусок хлеба дороже права решать. Иначе одно так охотно не меняли бы на другое.

– И то верно. Золотые кандалы незаметны. Власть хозяина над рабом видна и понятна. А вашу власть заметит и поймет не каждый. Но даже если это будет несколько человек, рано или поздно кто-то из них решится восстать против нее. И тогда горе вам, потому что никто не станет умирать за ваши деньги. К чему они покойникам? А вот за идеи люди готовы умереть. И потому мы, воины, рано или поздно вернемся со свалки. Нас отмоют, отчистят и попросят избавить от спиногрызов, таких, как ты. И знаешь, купец, эта работа не принесет мне радости. Но кто-то ведь должен пропалывать грядки от сорняков. Кто-то должен вырубать деревья, не приносящие плодов, а только тянущие соки из земли. А вы уже давно плодов не приносите, лишь тянете соки из задуренного вами народа.

Бумага и чернила нашлись у Малышки. Самота, Кислота и Бескен с сыном уединились. Пока златомостец писал послания верным людям, чуб наставлял иверов:

– Ворота еще долго закрытыми продержат, но не больше десяти дней. За это время лучше бы тебе, почтенный, собрать аксакалов и обсудить все. В город пробраться сумеете?

– Небольшими отрядами пройдем, – махнул рукой Ломини. – Этим никого не удивишь. Наши там часто бывают.

– Но не в таких же количествах. Стража может что-то заподозрить.

– Скажут, что наниматься в войско пришли, – оторвавшись от письма, произнес Кислота. – Сейчас война. Пустят с радостью, еще и пороха с пулями отсыплют полные мешки.

– Так и делайте, – согласился чуб с более опытным в подобных делах собратом. – Главное – сразу разоружить заморцев и стражников, верных Совету.

– Последних вам укажет Прохор. Вот письмо к нему, как найти – объясню потом. Ему можно верить.

– Главное – избежать кровопролития. Ни один горожанин не должен умереть. Иначе вас сочтут захватчиками. Если город восстанет сразу, лучше и не пытаться что-то сделать, уходите, по возможности, без боя.

– Почему? – не понял Бескен.

– Потому что оружием Золотой Мост вы не удержите. Придется убедить горожан, что вы защитите их лучше Совета, что ваши обычаи для них лучше старых законов. И главное, запомните – защищайте Золотой Мост, но не вздумайте сунуться в Венедию.

– А как мы их убедим?

– Сначала, думаю, письма Кислоты помогут. А потом смотрите по обстоятельствам. Надо урезать произвол богатейших купцов. Опирайтесь на мастеровых, ремесленников. В городскую стражу офицерами иверов поставьте. Но не всех. Горожане должны видеть, что и они участвуют в управлении и поддержании порядка. Здесь я и сам не очень все представляю, но вы же старые, мудрые, найдете способ.

– Корабли купеческие надо сразу захватить, – добавил Кислота. – Для вас это не очень сложно. Большая часть морских пехотинцев из иверов набрана. Подати уменьшить – это всегда помогает. Предателей казнить, их имена вам тоже Прохор назовет. И вообще прислушивайтесь к нему – он город знает.

– А с кораблями как же? – не понял Ломини. – На что они нам?

– Как и прежде, товары будут по морю возить. Только купцы будут платить совету аксакалов за провоз, а вы – выделять жалованье матросам и воинам. И вообще большие деньги не должны иметь доступ к вооруженным людям. За этим следите строго и карайте нещадно. И к власти тоже подпускать эти денежные мешки нельзя. За попытку подкупа чиновников или аксакалов вешайте без жалости. Сумеете установить такой порядок – купцы станут неопасны. Тогда пусть занимаются своими делами, набивают карманы. Само по себе это не так плохо.

– Ты пиши, пиши, – похлопал его по плечу Самота.

Малышка сидела снаружи. До нее доносились обрывки разговора. Девушка была поражена. Привыкшая к преемственности княжеской власти, она не могла поверить, что в двух шагах от нее на столь шатком фундаменте, как гнев Кислоты и вдохновение Самоты, стряпается самый настоящий заговор. Стихийно родившийся, он набирал силу с каждой строчкой, написанной бывшим главой тайного приказа, с каждой идеей, которую чуб вкладывал в голову старого аксакала.

Так на пороге она и задремала. Пришедший откуда-то Гордец на руках внес ее в дом, уложил на мягкое ложе из шкур, накрыл буркой. К тому времени четверо заговорщиков уже закончили свое совещание.

– Ах, надо бы выпить душистого вина! – воскликнул Бескен.

– Да и проголодаться я успел, – согласился Самота.

– Ах, сын мой, у меня есть то, что тебе понравится. Отличный копченый сало.

– Вы научились правильно коптить сало? – удивился чуб.

– Даже свиней завели. Правда, держим их подальше от домов. Вони больно много.

– Пойдем, Цуцик, – позвал Самота. – Выпьешь с нами.

Ант по привычке не стал обижаться. Молча последовал за всеми. Дальняя стена была завешана дорогими коврами. Удивительно видеть их в столь бедной хижине. Впрочем, ковры – не роскошь. От каменных стен даже в разгар лета веет холодом. За одним из ковров обнаружился проход в небольшую пещеру, где царил холод, стояли бочки с вином, висели длинные полоски вяленого мяса, колбас и прочей снеди.

– Вот оно, – показал Бескен.

Сверху на цепочке свисал трезубый крюк. На каждом зубце красовалось по большому куску копченого сала. Самота отрезал немного, бросил в рот и зажмурился от удовольствия.

– А это откуда? – Кислоту больше заинтересовал сам крюк.

– Ах, хорошая придумка. Я уже попросил кузнеца сковать еще несколько.

– Этот где взяли?

– Артар принес, – пояснил Ломини. – У степняка убитого нашел. У него вообще много разного оружия было. Две сабли, одна, правда, сломанная. А вторая – великолепной работы. Тяжеловата, но это ничего.

– Зови сюда этого Артара. – Златомостец переменился в лице и произнес это таким голосом, что горцу не захотелось перечить. Почуяв неладное, Самота перестал жевать и нахмурился.

Правнук Бескена был поднят с лежанки. Он сонно зевал и сперва не понимал, чего от него хотят.

– Рассказывай про убитого тобой хунну, – приказал Кислота. – Все рассказывай с самого начала.

И молодой ивер поведал о прошлой ночи. Он с самыми молодыми парнями сторожил южные рубежи. Оттуда никакой опасности не ждали. Там лежало Гиблое плато. Кто с него мог прийти? Ближе к полуночи юноши услышали страшный крик. Он пробирал до самых костей. Человек так кричать не мог, но и зверя с подобным голосом никто не знал. Только все сразу почувствовали, что рядом враг и его нужно немедленно уничтожить. Рассыпались по горным тропинкам, словно кто гнал их. Когда заметили ордынца, ни у кого даже сомнений не возникло, что надо его убить. А вернее, добить. Чужак полз на руках. Нижняя половина тела у него отнялась. Халат залит кровью.

Остановившись возле какого-то куста, он начал пожирать листья и ветки. Сам его вид вселил ужас в сердца молодых иверов. Кто-то не стерпел и выстрелил. Но пуля прошла мимо, хоть многие готовы были поклясться, что в последний момент хунну дернулся в сторону, уходя от выстрела. После этого на него обрушился целый шквал свинца.

– Откуда же вы узнали, что Артар, а не кто-нибудь другой добил его? – спросил Самота, уже понимая, кто мог ползти с отнявшимися ногами и уклоняться от пуль.

– Я в голову целился, выстрелил последним, – пояснил юный ивер. – Рука дрогнула, думал, промахнусь.

– Лучше бы ты промахнулся, – тяжело вздохнул Кислота.

– Ах, зачем так говорить? – вмешался Бескен. – Он – хунну, чужой, и даже враг. Сильно изранил его кто-то. Позвоночник перебил меж лопаток, по горлу резанул. Зачем он нам? Кто бы за ним ходил?

– Ловец-Ловец, – пробормотал Кислота. – Ты достался убийце тяжелее всего.

Утром он рассказал обо всем Малышке. Понять, что произошло, было не так уж сложно. Ловец вновь схватился с убийцей и вновь, несмотря на перерезанное горло и невозможность издать «вопль гнева», сумел уйти, когда понял, что не справится. Позвоночник ему, скорее всего, перебили ударом в спину. Крик, слышанный юными горцами, издал убийца. Он знал, что рубежи иверских владений стерегутся. Его голос подхлестнул чувства молодежи. Несложный прием для схимника. Может быть, в обычном состоянии Артар и его соратники не стремились бы убить израненного чужака, не попытавшись поговорить. Но их гнал крик схимника. Так же точно в Бочаге гнев Мятежника, излившийся в вопле, выгнал на улицу горожан, заставил драться, не жалея себя.

Утром Самота разбудил всех до восхода солнца. Он уже довольно резво хромал, собираясь в дорогу, много ругался. Малышка сбегала навестить Радигоста. Гулиса, сестра Бескена, взялась его выхаживать. Седая старушка, на лице которой еще не до конца увяли следы былой красоты, сказала, что ночью сотник пришел в себя, а сейчас спит. Будить не разрешила, успокоила девушку, что выходит гостя. Бескен подтвердил, что сестра его – лучшая знахарка в ауле.

Провожали их лишь старый аксакал с сыном. У каждого теперь был конь иверской породы, а в переметных сумах вдоволь провизии. Все это дали им даром.

– Может, пусть Ломини проводит вас? – спросил напоследок старик.

– Не стоит, – отмахнулся Самота. – Помню я дорогу.

– Вот туда же и те трое с Варданом ушли. Много всего у нас накупили в путь. А вооружены – как целое войско.

– Прощай, отец, и ты, брат, прощай. – Чуб обнял иверов. – О коне моем позаботьтесь.

– Не бойся, сын мой, все с ним будет хорошо. Не в первый раз оставляешь.

– Не забудь, кому какое из писем, – сказал напоследок Кислота.

Аул скрылся за скальным выступом. Кони шли легкой рысью.

– Как думаешь, получится что-нибудь из нашей затеи? – спросил Самота.

– Надеюсь. – Кислота пожал плечами. – Это позволит городу простоять какое-то время, а там, глядишь, и мы вернемся после обучения.

– Власть аксакалов, – задумчиво промолвил чуб. – А почему ты не настоял, чтобы правило вече? У венедов когда-то был такой обычай, что-то вроде нашей Рады.

– Для племени это, может, и годится, но не для Золотого Моста, – возразил Кислота. – Купцы подкупят простых людей и все равно добьются, чтобы их избрали.

– У нас тоже есть зажиточные чубы, но пока никому не удавалось купить поддержку Рады.

– Это – другое. Ваш кошевой – прежде всего воевода. Каждый чуб понимает, что его избирать надо из лучших, иначе бездарь какой-то всех погубить может. Ответственности у кошевого и старшины больше, чем привилегий. А у нас власть – большая кормушка и возможность принимать нужные тебе законы. Это и надо изменить. А иначе все так и будет делаться на пользу лишь горстке избранных.

Глава 4

Недотрога

Признаться, я никогда не был хорошим следопытом. А выслеживать кого-то в горах просто не умел. Пришлось крепко думать, пытаться поставить себя на место Императора. А кого мне еще искать? По крайней мере, этот брат прислушается к моим словам. Я не думал, что он задержится в Золотом Мосту до утра, потому потратил уйму времени на поиски того, чего нет, – следа.

Проплутав по Иверским горам два дня, понял, что есть одно место, куда горцы не ходят. Это было странно. Названия «Гиблое плато» раньше я не слышал. И не понимал, почему столь удобное место пребывает в запустении. Тропы туда когда-то стерегли каменные башни. Но местные давно растащили их, пустив на постройку своих домов.

Голод я успешно подавлял, хоть и понимал, что поесть надо. Нельзя исчерпывать до донышка резервы тела, тем более что они могут мне еще понадобиться. Перед тем как подняться на плато, я поймал горного козла и свернул ему шею. Уверенность в том, что Император где-то рядом, крепла.

Гиблое плато. Ровная площадка посреди скал. За день его можно было пересечь. Здесь имелась плодородная почва, рощи настоящих деревьев и руины древнего города. Странно, я не заметил следов осады или штурма, хоть, конечно, время могло их изгладить. Но мне казалось, что город просто покинули. За тысячи лет природа взяла свое. Крепостные стены разрушились, дома стояли без крыш, сохранив лишь голые стены. Все, что было сделано из дерева, давно обратилось в труху.

Мои вещи остались в «Морском коньке». При себе был лишь нож. Свежевать им добычу тяжеловато – слишком уж он мал, – но выбирать было не из чего. Я насобирал сушняка, развел костер. Когда огонь прогорел, нанизал на прутики кусочки мяса. Мог бы поесть и сырым, но хотелось настоящей приготовленной пищи. К сожалению, соль осталась вместе с прочими вещами. Но голодный желудок не стал придираться к таким мелочам.

Мясо поспело. Я подбросил дров на угли. Огонь вспыхнул и набросился на привычную пищу. И я последовал его примеру. Глупо все вышло. Носился по горам, словно бурной и бестолковой деятельностью пытался извиниться за невмешательство в споры схимников, повлекшие столько жертв. Глупый вопрос – что было бы, если я принял предложение псеглавцев, или вильцев, или позже Мятежника и Императора? Удалось бы избежать смертей?.. Все произошло так, как произошло.

Чтобы укрыться от ветра, я расположился в старом доме, от которого осталось лишь две полуразрушенных стены. Удобно было сидеть, прислонившись к одной из них, расслабить тело. А отсутствие крыши – это даже хорошо. Звезды в ясном небе я ценил больше, чем укрытие от возможного дождя.

Полузабытое чувство одиночества я встретил как старого друга. Как давно мы не сидели вместе с ним у костра! Четырнадцать лет? Пятнадцать? Я скучал по ученикам, таким привычным, где-то даже родным. Что они думают обо мне, бросившем их учителе? Поймут ли когда-нибудь? И что странно, загадочного убийцы я не боялся.

Удивительное ощущение, словно во всем мире ты один. Нет других людей, нет шумных городов и тихих деревень, уютных домов, подмигивающих путнику светом в ночных оконцах. Есть лишь ты, костер, звездное небо и дорожный плащ, в который можно завернуться и заснуть. Хотя нет, плаща не было. Ночи в горах действительно холодные. Но когда подобные мелочи смущали схимников?

И вновь мысли мои возвращались к Золотому Мосту. Чем может показаться мое бездействие? Ленью? Трусостью? Безразличием? Каждый решит это для себя сам. Я же вижу одно – у схимников сила великанов. А великанам надо продумывать каждый свой шаг, если не желают они передавить кучу народу. Разве не это подтверждает то, что произошло в Золотом Мосту? Несколько великанов-схимников не нашли общего языка. И от их пляски содрогнулся самый большой город.

До моего слуха донеслись отзвуки чужих шагов. Кто-то старался красться. И по человеческим меркам, делал это неплохо. Не один. Я на миг сосредоточился, обратившись в слух. Девятеро. Четверых еле слышно, остальные заметнее. Иногда к звукам шагов добавлялось позвякивание оружия. И еще какое-то шуршание. «Сети», – сообразил я. А раз так, ко мне подкрадываются ученики кого-то из братьев. Поймать решили.

Шорох камней сзади, за стеной. Да, там целая гора всякого мусора. Впереди разглядеть семь силуэтов не так уж просто. Тем более что я в очередной раз пренебрег советом Атамана и смотрел в костер. Что поделать, не воин я. Если уж смотреть правде в глаза – выше разбойника так и не поднялся. Раз у противника численное преимущество, лучше убежать. Нападать стоит не только если вас больше, но и если есть чем поживиться. А поскольку нажива очень давно меня не заботит, ввязываться в драку не тянет никогда.

Те, что подкрадывались спереди, вышли в круг света, создаваемого моим костром. Они стали полукругом. Доспехи и вооружение имперских егерей я узнал сразу. Только наплечных пластин со знаками полков не хватало. А еще на поясе у каждого висела увесистая дубинка. Я усмехнулся. Во всех чувствовалось дыхание схимы. Значит, я не ошибся: ученики пожаловали. Зачем подкрадывались? Наверно, чтобы я не сбежал раньше времени. А зачем вышли в открытую? Наверно, поняли, что даже слепой и глухой схимник давно заметил бы их.

– Мы к тебе от Императора, – произнес один из них, делая шаг вперед.

Я узнал бы его. И семейное сходство с Барчуком ни при чем. У меня неплохая память на лица. Воевода Часлав, обладатель выдающегося подбородка. Ученик Императора. Предсказуемо. Каждый из братьев нашел своего схимника.

– Чего мой брат желает? – спросил я. – В нашу последнюю встречу я, кажется, все ему сказал.

Смысла спорить не было. Я искал встречи с Императором. И сюда пришел, чтобы меня нашли. Просто я соскучился по общению. Уже не раз было сказано, как оно важно для схимника. Ждал непредсказуемого поворота, красноречия, доводов. Увы, не все ученики в этом хороши.

– Император венедов и заведеев желает, чтобы ты, Искатель, предстал пред его светлым ликом.

– Иначе что?

– Повеление Императора – закон для подданных. Мы хорошо обучены, а ты один. Мне не хотелось бы принуждать схимника силой к покорности. Кажется, воля Императора в том, чтобы ты был с ним – или ни с кем.

Теплая улыбка появилась на моих губах. И не Часлав стал ее причиной. Зануда. Столько лет он был рядом. Я не замечал, как вырос мой мальчик. Его шаги не потревожили даже моего слуха. Просто серая тень появилась за спиной брата Барчука. Кинжал, висевший на поясе ученика Императора, поменял владельца. Холодное лезвие коснулось горла прежнего хозяина.

– А воля двух ладоней отточенной стали в том, чтобы твои братья не дергались, – прошипел Зануда на ухо бывшему наследнику вилецкого престола.

Два тела упали слева и справа от меня. Следом спрыгнули Барчук и Бешеная с мечами наголо, стали так, чтобы прикрыть своего учителя, не сподобившегося даже подняться на ноги. А из-за стены слева от меня вдруг вынырнул горец в мохнатой папахе. Дуло его ружья коснулось виска самого дальнего из имперцев.

– Не двигайся, не надо, – произнес он, ослепительно улыбнувшись. – Я нервный, могу нечаянно курок спустить. Забрызгаешь своих друзей мозгами.

– Мы всего лишь пришли поговорить, – пробормотал Часлав.

– Ты достаточно сказал, ученик Недотрога, – ответил Барчук. – А теперь все мечи и дубины – на землю. И без резких движений.

Имперцы промедлили только миг. Потом начали избавляться от оружия. Пришли в себя двое, подкрадывавшиеся сзади с сетью. Наверно, они собирались сбросить ее на меня со стены, если вдруг начну сопротивляться.

Пока Зануда держал кинжал у горла Недотроги, остальные отобрали у учеников Императора несколько арканов, предназначенных для меня, и скрутили разоруженных имперцев. Последним Барчук собственноручно связал брата. Тот молчал, лишь бросал недобрые взгляды.

А меня переполняли противоречивые чувства. С одной стороны, радость, что вновь вижу своих учеников, своих детей в схиме. А с другой – горечь. Я пытался уберечь их, но они приняли свое решение. Кто я, чтобы отбирать это право? И гордость за них мешалась с недоумением: где же Малышка?

– Ну вот, учитель. – Зануда хлопнул по плечу одного из связанных имперцев. – И никакой опасности.

– А кто тебе сказал, что она была? – спросил я.

– Ну мы ведь все знаем, как ты не любишь драться. А они могли и мечи применить.

– Драться я, конечно, не люблю. Но умирать люблю еще меньше.

– То есть ты бы сопротивлялся?

– Конечно. Гораздо интереснее, что вы здесь делаете. – Я подпустил строгости в голос.

– Ты сам сказал, чтобы мы шли куда хотим, – небрежно ответил Барчук. – Мы захотели вслед за тобой. Правда, следы ты запутывал знатно. Погонялись мы за тобой по горам!

– Да не запутывал я ничего, – ответил, уже не в силах сохранять недовольное выражение лица. – Сам заплутался. А что с Малышкой? Где она?

– Последовала твоему совету: пребывает в Золотом Мосту, – хмуро пробурчал Зануда. – Схима – не для всех. Иногда, чтобы идти по ее пути, нужна смелость. А Малышка так малышкой и осталась.

– А это кто? – Я кивнул на улыбчивого горца, который сейчас проверял узлы на веревках, что-то бормоча на иверском наречии и иногда посмеиваясь своим словам.

– Проводник наш, Варданом зовут, – ответил Зануда. – Сперва подрядился до Гиблого плато нас довести, а потом решил и дальше сопровождать.

Услышав, что говорят о нем, горец приблизился. Ружье его висело за спиной, на поясе красовались сабля и длинный иверский кинжал, который по традиции носили спереди. Ивер низко поклонился. В каждом его движении сквозило неприкрытое уважение.

– Наслышан о мудрости твоей, Искатель, – произнес он, сверкнув белозубой улыбкой. – Позволь сопровождать тебя в этих горах, дабы путь твой был прямым и легким.

– Я никогда не против хорошего попутчика.

Горец оглянулся на Зануду. Мой ученик ободряюще кивнул. На вытянутом лице Вардана, заросшем густой черной бородой, блуждало выражение замешательства и даже робости, чего в иверах я никогда не замечал. Уже догадываясь, о чем он еще хочет просить, я сохранял молчание. Пусть сам решится.

– Почтенный Искатель… – Он вновь поклонился. – Возьми меня в ученики, прошу тебя.

– К чему тебе это? – покачал я головой. – Вижу, ты из тех людей, кто ценит силу. И кажется мне, живешь ты не от своих трудов.

– Многие называют меня абреком, когда я этого не слышу, – подтвердил ивер.

– Ты насмотрелся на моих учеников, увидел их силу и загорелся желанием стать таким же. Но схима – это прежде всего тяжелый труд. Когда обретешь столь желанную силу, ты поймешь, что уже не хочешь применять ее так, как раньше. А если не поймешь, то никто тебя не станет обучать до конца. Схима – это новая жизнь. Готов ли ты ради нее отбросить старую?

– А что у меня в ней есть? – горько произнес он. – Живу, как зверь, блуждаю по горам, спасаюсь от кровников. В чем-то сам виноват, что-то жизнь заставила сделать. А сколько смогу от всех бегать? Рано или поздно кто-то выстрелит раньше меня. Те, от кого я защищаюсь, ничего плохого мне не сделали. Просто когда-то я убил их родича. Они в своем праве. Но и я умирать не хочу. Не знаю, готов ли к новой жизни, к тяжелому труду, о котором ты говоришь, но прогнать меня всегда успеешь. Хочу хотя бы попробовать.

– Честный ответ, – кивнул я. – Зануда, как вы будете называть своего нового брата?

– Абрек, – ответил тот. – Пусть помнит, из-за чего пошла вразнос его прежняя жизнь.

– Что ж, Абрек. Мы с тобой еще поговорим. А сейчас тушите костер. Мы уходим.

– Куда пойдем? – спросил Барчук.

– Навестим моего брата Императора. Хочет он со мной поговорить, и я хочу того же.

– Выходит, зря мы вмешались? – нахмурилась Бешеная.

– Почему же зря? Одно дело явиться под стражей, другое – привести эту стражу связанной. Брат мой Император никогда не умел вовремя понять, кого не стоит трогать. Надо учить.

У моих учеников нашелся запасной конь. Принадлежал он Абреку и вез поклажу. Ее распределили между всеми поровну. Признаться, я был рад сесть в седло. Горные тропы каменисты. Мои сапоги не были предназначены для них. И хоть я мог путешествовать и босиком, верхом все же лучше. Горец пустил имперцев вперед, предварительно связав гуськом и прикрутив конец аркана к луке седла. Вот такой забавной процессией мы и двинулись сквозь руины древнего города.

Странно, только при учениках моего брата не обнаружилось цепей. Неужели они наивно полагали, что, даже если удастся меня оглушить, простые веревки надолго сдержат схимника, когда он придет в себя? Я поравнялся с ивером. Он держался в седле с грацией прирожденного наездника. Ружье наготове, упертое прикладом в стремя. Сам Абрек зорко следил за пленниками.

– Ты понимаешь, что для своей родни теперь умер? – спросил я.

– Зануда рассказывал мне про жизнь схимников, – ответил он. – Меня никто не ждет. Разве что только мать. Она – единственная, кто не давал мне забыть про свой род и окончательно превратиться в дикого зверя. Но о матери позаботятся. А остальные только порадуются, что меня больше нет.

– Как же ты до жизни такой докатился?

– Рос без отца. Он чужаком был. Из города. Мать полюбила его, он старался во всем быть настоящим ивером. Хотел, чтобы мать им гордилась. Глупый был, не понимал, что он ей дороже всех на свете, раз уж решилась взять его в мужья даже вопреки воле дяди Бескена.

– А кто он такой, этот Бескен?

– Старший в роду. Мать младше него на пятьдесят лет где-то.

– Так что же с отцом случилось?

– В пропасть свалился, – произнес горец, и голос его не выражал никаких чувств. Но я понял, эта рана давно затянулась. В отличие от Зануды горец умел оставлять прошлое прошлому. – Хотел доказать, что стал настоящим горцем. Никто его не остановил, хоть все понимали: не стоило ему лезть на ту кручу. Не спрашивай, зачем он полез. Я не знаю и сам.

– И что, не нашлось того, кто мог бы заменить тебе отца?

– По-разному было. Хватало и тех, кто к матери приглядывался. Стрелять да саблей владеть меня учили, как и всех остальных. А чтобы по-настоящему стать тем, кем бывает отец для сына, – таких не нашлось. Отчасти в том и моя вина. Другие дети не считали меня настоящим горцем, вот я в себе и замкнулся. По юности вспыльчив был без меры. И как-то само получилось…

Он замолчал, покачал головой, дернул за аркан, придерживая пленников.

– Само получилось, что убил?

– Да. Глупая пьяная драка. За такое у нас осуждают больше, чем за простое убийство. Вино создано, чтобы веселить сердца и разгонять кровь. А уж никак не для того, чтобы напиваться им до беспамятства и не помнить, кто с тобой рядом – друг или враг. Я убил, будучи гостем. Только поэтому мне дали покинуть аул. А дальше – покатилось, словно камень в пропасть. Понимал я, что нельзя так, что менять что-то надо, а как – не знал.

– Потому и ухватился за схиму?

– Отца я плохо помню, но мать говорила, он бежал из Золотого Моста, потому что нажил там слишком много врагов. Аксакалы потом лишь головой качали, говорили, что весь в отца я удался. Такой же неспокойный. Может, так и есть, а значит, суждено мне родные места покинуть.

– Чего же в город не пошел?

– Не люблю я его. Людно, душно, тесно там. А Зануда говорил, что схима – она для таких и создана, которым в обычной жизни тесно. Вот только зачем она, так и не смог объяснить.

– Этого тебе и я не объясню.

Мы пересекли Запретный город, как называл его Абрек. Когда миновали остатки крепостных стен, я сразу заметил вдали огоньки двух костров. Имперцы повернули к ним и прибавили шагу.

– Тише вы! – Зануда вылетел вперед, тесня конем особо резвых. – Не спешите, один хрен перед Императором своим связанными предстанете.

Мы остановились, не доезжая до костров. Ученики недоуменно посмотрели на меня.

– Кто хочет говорить, пусть сам приходит, – сказал я. – Пленников можете вернуть их хозяину.

– Зануда и Абрек, отведите пленников к Императору, – тут же начал распоряжаться Барчук. – Я за дровами, а Бешеная пусть посмотрит, чего у нас из съестного. Ужин будем готовить.

– Ужин, – проворчал Зануда. – Нормальные люди скоро завтракать сядут, а мы еще не ужинали.

Тем не менее все тут же бросились исполнять приказы. До сих пор Бешеная была среди учеников главной, и всех это устраивало. И вдруг ее сменил бывший воевода егерей. Удивительного в этом мало. Барчук привык командовать. Другое дело, что даже Зануда, чем-то напоминающий мне Мятежника, не стал возражать.

Я не спешил слезать с коня, окинул взглядом равнину, посмотрел в сторону костров. У одного разглядел пять силуэтов. Люди спали, завернувшись в плащи. У другого сидели двое. Так же, как и я, смотрели в огонь, презрев наставления Атамана. Они даже не обратили внимания на приближающуюся процессию из девяти связанных и двух сопровождавших их всадников.

Бешеная времени зря не теряла. Ловко орудуя ножом, сняла верхний слой дерна, сноровисто выкопала ямку для костра, быстро перебрала припасы, уже прикидывая, что будет готовить. Оказалось, ученики мои запаслись пищей как для дальнего перехода. Вяленое мясо и солонина были отложены в сторону. Эта пища хранится долго. Девушка извлекла из сумки кусок сырого мяса, завернутый в тряпицу, прибавила к этому остатки убитого мною козла. Рядом выложила мешочек с крупой, какие-то ароматные травы и то, чего мне не хватало: кожаный мешочек с солью.

Приехали Зануда и Абрек, начали расседлывать коней. Я спешился, присел напротив Бешеной. Девушка привычно развела небольшой костер, используя валявшиеся повсюду тонкие веточки и сухую траву. Вернулся Барчук, начал подкидывать дрова в разгорающийся огонь. Вся эта привычная суета, годами отработанная четкость успокаивала меня. Словно что-то было не так, а теперь, с возвращением учеников, вновь стало на свои места. Абрек с Занудой легко обнаружили небольшой ручей, принесли полный котелок воды.

Вскоре на костре уже булькало аппетитное варево, и Бешеная возилась с похлебкой, в которой мяса оказалось больше, чем крупы, отгоняя непрошеных помощников, готовых выхватывать куски прямо из кипятка. Она прекрасно понимала, что братья просто дразнят ее, и шумела на них скорее для порядка, по привычке.

Снег на вершинах гор, ограждавших плато с востока, окрасился алым. Тихо фыркали пасущиеся кони. Ароматный дух от котелка лучше всяких слов говорил о том, что еда скоро будет готова. Ученики расстелили войлочные подстилки вокруг костра, чтобы не сидеть на голой земле.

Мы только приступили к трапезе, когда сзади послышались шаги. Шли двое.

– Не раньше, не позже, – проворчал я.

– Ну у схимников нюх хороший, – хохотнул Зануда. – А у Бешеной похлебка удалась.

– Еще бы, столько мяса бросить, – усмехнулся Абрек.

– Здравствуй, брат. – Голос принадлежал Императору.

– И тебе здравствовать. Подходите, садитесь, угощайтесь, чем богаты.

Ученики посторонились, и они сели напротив меня, два брата, два непримиримых врага. Император как-то потускнел – потух блеск глаз, отчего они, казалось, приобрели болотный оттенок. Одежда заляпана грязью, волосы давно не знали гребня. Их цвет стал каким-то бурым. Рыжая многодневная щетина на подбородке. И веснушки уже не так заметны, словно стерлись. Он изменился за эти несколько дней. Сейчас казался старше даже Отшельника, каким я того помнил.

Устроившийся рядом, скрестив ноги, Мятежник тоже изменился. От него веяло спокойствием. Волосы собраны в тугой хвост, впервые на моей памяти он облачился в антскую кольчугу. Сейчас напоминал того Мятежника, которого я знал до схимы, воина, еще не утратившего блеска княжеского терема, знатного человека, совершенно случайно затесавшегося меж разбойников да бунтарей. Наверно, если спросить у кого постороннего, кто из этих двоих Император венедов и заведеев, десять из десяти указали бы на Мятежника.

– Вот так выходит, брат, – произнес он, принимая из рук Бешеной миску с похлебкой и кусок суховатого ржаного хлеба. – Ты удивлен?

– А ты когда-нибудь видел меня удивленным? Чего нового-то? Опять схимники разделились пополам, а я меж ними. И вновь вам надо, чтобы я принял чью-то сторону, что-то решил за вас. Угадал?

– Не совсем, – ответил Император. – Ты прав был, Искатель, надо было нам оставить все как есть.

– Надо же. – Моей желчи хватило бы на десяток Императоров. – И как ты пришел к этой светлой мысли?

– Мои ученики погибли. – Он проигнорировал мой тон. – Самые лучшие. Ты видел, с чем я остался? Из большинства даже нормальных схимников не получится… – Император запнулся. – Паучиха погибла, – наконец назвал он главную причину.

В тот момент я еще не знал о смерти Ведьмы, но легко представил всю глубину его скорби. Раз эти двое умудрились пройти рука об руку все годы после обучения, между ними было настоящее чувство, глубокое, на всю долгую схимничью жизнь. И вот он остался, а она ушла.

– Погибла, прикрывая меня, – добавил он твердо, словно сам себя бичевал этими словами. – Ты говорил, Ловец говорил, что-то происходит, надо отложить мелочные дрязги, а мы не слушались, словно дети. И вот осознали, до самых печенок прочувствовали, а собирать некого.

– Механик, видать, не прочувствовал.

– Мертв он, Искатель, – хмуро сказал Мятежник. – Взорвался. Всю жизнь посвятил изобретениям своим – и от одного из них погиб.

– А Ведьма? – спросил я, почувствовав, как прерывисто забилось сердце.

– В городе она оставалась, – произнес Император. – И лучше там пусть и остается. Ученики ее там же.

– Хорошо, – кивнул я.

Почему-то верилось, что после отбушевавшей грозы Золотой Мост – самое безопасное место в мире. Наивно. Вот сейчас сижу, вспоминаю тот разговор – и понимаю: не солгал ведь Император ни слова, ни полслова. И ученики Ведьмы в городе остались, и она сама. Только умолчал, что никуда уйти его сестра уже не сможет. Я ведь не знаю даже, предали ее тело земле или нет. Кто станет об этом беспокоиться среди безвластия, поглотившего Золотой Мост после гибели Механика? Не знаю, есть ли у нее отдельная могила и где она.

– Почему ты на Золотой Мост вновь не пошел? Я думал, здесь несколько отборных полков тебя ждут. А на деле – горсть учеников.

– Были полки, – кивнул Император. – Отослал я их обратно.

– Зря не довел план до конца. Оставалось чуть-чуть нажать.

– Это не мой план, а ее. Даже учеников моих уговорила ничего мне не открывать. Убедила, что это необходимо для Империи, что я слишком мягок, не соглашусь на штурм, а он – единственный шанс захватить Золотой Мост. Мои собственные ученики утаили от меня это. Искатель, какой я Император, если даже они меня не послушались?

– Это их право. Право решать.

– За меня?

– За себя. Они верят в твою Империю и готовы пожертвовать ради нее даже твоим расположением. Это говорит о многом. Почему же ты разочаровался? Знаю, ты любил Паучиху больше, чем можно представить. Но она хотела, чтобы Империя крепла. Ты сделал это ее мечтой, а теперь отступаешь.

– Мало всего этого, – покачал он головой. – Мечей мало, и песен, придуманных Ведьмой, мало. Нужно нечто большее. Что у меня вышло бы? Лоскутное одеяло. А мы, схимники, стали бы нитями, сдерживающими эти лоскутки. Но рано или поздно пришлось бы уйти в дикие места, воспитывать новых схимников. Что застану я, вернувшись через тридцать лет? Законно правившие династии уничтожены почти все. Кто вступит в борьбу за власть? Сумеют ли простые люди сохранить то, что я построил? Как? Оружием? Но на любую силу найдется управа. И будут на месте воюющих княжеств…

– Каждое княжество разорвут на куски уцелевшие знатные роды, – подсказал Мятежник. – Получится еще больше княжеств. Имперская армия – молот, способный раздавить любое сопротивление. Но чем поможет он против роя пчел?

– Брат прав, – подтвердил Император. – Это я и хотел сказать. И странно мне, что ты, противник Империи, сейчас укоряешь меня за то, что я в ней разочаровался.

– Не укоряю. Понять тебя хочу.

– А чего меня понимать? Паучиха мертва. А без нее я никто, полчеловека. Но у меня осталась схима. И остался убийца, уничтожающий ее. Вот только ученики… Не могу отослать их: не соглашаются покинуть меня.

– Не волнуйся, – усмехнулся я. – Мои обалдуи тоже следом поползли.

– А где девушка-скрипачка? – Глаза брата вдруг сверкнули прежним огнем.

– Как ни странно, она оказалась послушной.

– Это неправильно, – лихорадочно заговорил он. – Послушай, брат, двое твоих учеников… Барчук и Малышка… Они Лихославичи, наследники двух великих княжеских родов. Они должны пожениться. За ними пойдут люди… Барчук так вообще потомок вилецких и острожских князей. Малышка – единственная наследница Корчева. Они могут стать повелителями моей Империи. Их дети…

– Осади, брат, – оборвал я его сумбурную речь. – Барчук любит Бешеную.

– При чем здесь любовь? Пусть любит кого хочет. Как это с брачным союзом связано? А их дети могли бы родиться схимниками.

– Горе лишило тебя разума! – воскликнул я. – Схимниками не рождаются!

– Это ты не понимаешь. Схимники не рождались до сих пор. Мы хотели основать династию схимников! Нам нужен был ты. Две пары. Наши потомки…

– «Папка – схимник, мамка – схимник, а ребеночек – заморец», – вспомнилась старая шутка.

– Разве это возможно? – удивился Мятежник.

– Я не знаю. – Император сник. – Паучиха считала, что у нее получится. Главное – понять, как влиять на плод в утробе, чтобы он родился уже со способностями схимника.

– Почему же не попробовали?

– Да как-то все не до того было. Думали, впереди море времени.

– Все мы думаем, что времени еще много, – печально улыбнулся я. – Но даже схимник не знает своего часа. Нет, брат. Я не собираюсь принимать решения за моих учеников. Убедить их несложно, тем более мне, но просто не стану. Считаешь, династия схимников будет тем самым, «чем-то большим», чего не хватает твоей Империи?

– Да! И будет!

– Нет. Схима – это труд. Посмотри, как изменило обучение всех нас. Далеко ходить не надо. Вон сидит Мятежник. Расскажи-ка, брат, что ты делал, когда расстался с учителем? Разве не смог бы ты вернуть свое княжество?

– Смог бы. И легко, – кивнул тот. – Сам ведь знаешь.

– Так почему не вернул?

– А зачем? Не подумай, Искатель, не ради власти я сражался, когда мы с тобой встретились впервые. Видел несправедливость, хотел искоренить. А потом вернулся, окинул все взглядом – и понял: ничего я не достигну силой. Ну сброшу потомков своего дядюшки. И что дальше? Всех сволочей не передушишь. Будь ты хоть трижды схимником, а в десяток мест разом поспеть не сможешь. Нужно нечто большее, а что – я тогда и не знал.

– Почему же против Империи взбунтовался? Неужели нашел это «нечто большее»?

– Думал, что да. Сперва меня привлек образ жизни антов. Казалось, так и надо жить. А потом понял: слишком уж они замкнуты в себе. Из поколения в поколение одно и то же. Любые ростки вольнодумства уничтожаются без жалости. Но без них ведь и схимы не будет. Анты закостенели в прадедовских обычаях. Остальные народы назад не загонишь в рамки традиций. Рано или поздно северян просто уничтожат те, кто умеют думать по-новому, не отвергать что-либо просто потому, что их отцы и без этого прекрасно жили.

– И давно ты это понял? – усмехнулся я.

– В Золотом Мосту. Когда ты убедил антов, что это – не их война. Все решили возвращаться домой, но двое захотели остаться со мной. После этого для остальных псеглавцев они умерли. И казалось бы, сторожевые псы антского народа прикоснулись к схиме, должны понимать, когда время для традиций, а когда – для новых идей. Но на них лежит все тот же антский отпечаток. Полноценных схимников из них не выйдет.

– Надо же, – тихо проговорил я. – Император, человек, мечтающий об Империи. Сам ты мало на что способен, зато великолепно вдохновлял последователей. Без тебя сама эта идея не возникла бы. Мятежник, вечный бунтарь. Хоть одно из твоих восстаний увенчалось успехом? Нет. Но в вашей тройке, где Атаман был руками, а Механик – головой, ты стал сердцем. Недолго вы решали, что одержит верх – четкость мыслей Механика против хитрости и умения плести интриги Паучихи. Дух свободы Атамана – против духа подчинения, заложенного в песнях Ведьмы. Идея объединения и единого пути для всех – против идеи свободы выбора для каждого. И вот вы двое забыли все – реки крови, погибших учеников, боль потерь. И я, Искатель, так ничего и не нашедший. Вы сидите передо мной, готовые объединиться?

– Схима, – столь же тихо произнес Мятежник.

– Она в опасности, – подтвердил Император. – Таково наше учение, что послушники с готовностью жертвуют собой ради наставника. Но и мы должны быть готовы к подобной жертве ради схимы. Мы не слушали тебя – и поплатились. Теперь мы пришли, чтобы слушать.

– Странно, вам не кажется? – спросил я. – Мы трое шарахались от оружия, как простые люди от зачумленного города. Казалось бы, кого, как не нас, убивать первыми? И вот Атаман мертв, погиб Караванщик, Отшельник, Бродяга, рубака посерьезнее Ловца, – его тоже нет. Паучиха. Егерь и Ловец затерялись неизвестно где.

– К чему ты ведешь? – спросил Мятежник.

– Странно все это. Возможно, мы чего-то не знаем о схиме? Возможно, просто, решившись взяться за оружие, мы становимся уязвимыми?

– А Механик? Я ни разу не видел его с мечом.

– Зато подвал его дома был забит порохом. – Я почувствовал, как где-то глубоко начало рождаться понимание. – И погиб он во взрыве. Атамана убили саблей. Книжник начал метать стрелы – и стрелой же был сражен.

– Отшельник убит мечом, – подтвердил Мятежник. – Что ты хочешь этим всем сказать?

– Нас убивают тем оружием и тем способом, которым мы сами готовы убить другого схимника. И лишь после того, как взяли в руки оружие. Схима не в опасности.

– Как же так? – изумился Император.

– Достаточно не браться за клинок, не нападать первым ни на кого.

– Нет, брат. Все слишком далеко зашло! – воскликнул Император. – Этого нельзя оставить просто так!

– Ну вот, а говорили, что пришли слушать, – горько рассмеялся я. – Вы просто хотите мести.

– Да, хотим! – крикнул Мятежник. – Нельзя оставлять все как есть.

– Но разве вернешь этим павших? Да и как мы сможем убить того, кого ни разу даже не видели, о чьих силах не знаем ничего?

– Это хорошо, что ты настроен столь миролюбиво, – удовлетворенно кивнул Мятежник.

– Нет, брат, ты меня не понял. Я не хочу мстить, хоть любил всех наших братьев. И даже Паучиху, несмотря на то что мы с ней никогда не ладили. Но мне не нравится, что схиму искореняют с мечом в руках. В наших ножнах тоже найдутся клинки, и я пойду с вами.

– А стоит ли?

– Стоит. Так просто с этим убийцей не сладишь. Он уже отлично продемонстрировал свою изворотливость. Посмотрю на него, попробую понять, что им движет, тогда станет ясно и как его уничтожить.

– Искатель, – подал голос Император, – мы-то как раз хотели просить тебя не вмешиваться.

– Что за ирония! – растерялся я. – Братья, ну нельзя же так! Когда я хотел остаться в стороне от ваших войн, вы наперебой уговаривали принять одну из сторон. И вот я готов сражаться рядом с вами. А что в ответ? Просите не вмешиваться. Кто же вас поймет-то?

– Ты показал, что являешься схимником в большей мере, чем каждый из нас. Ты должен выжить, воспитать учеников. Сейчас схима – это ты. Мы же готовы прикрыть тебя. Тем более что все гораздо проще, чем мы думали. Нет нужды скрываться. Достаточно просто не брать в руки меч.

– Сабля привычнее, – ответил я.

– Да какая сабля?! – вспылил Мятежник. – Всем известно: двое схимников вполне могут справиться с одним, если он не ударит их «воплем гнева». Третий не нужен, достаточно нас с Императором.

– Во-первых, откуда ты знаешь, кто будет нам противостоять? Может быть, на него и троих схимников мало. А во-вторых, даже если хватит вас двоих, то третий точно не помешает.

– В бою кого-то могут случайно убить. И этим кем-то не должен оказаться ты!

– Не привык я прятаться за чужие спины. И ты это прекрасно знаешь.

– Это – не трусость, брат. Простая предосторожность. Выжить должен лучший из нас: ты. Нам же будет спокойнее, если не станешь рисковать. Мы будем знать, что с нами схима не умрет.

– А ты понимаешь, брат, что попытка будет только одна? Мы не сможем воспользоваться «воплем гнева». Тот, кто это сделает, обречет остальных на смерть. А если дойдет до такого, значит, сам он никогда не сладит с этим убийцей. Союзников искать уже негде.

– Есть еще Егерь и Ловец.

– Не знаю. В последний раз, когда я их видел, они преследовали Императора. Это следопыты опытнее нас с тобой. И вот мы здесь, а их нет. Возможно, и в живых нет. Все должно решиться нами. Второго шанса не будет.

– Тогда тем более надо сохранить хоть кого-то.

– Мятежник, когда-то давно ты, княжье отродье, легко побивал простого разбойника, то есть меня. Но с тех пор прошло много времени. Я не уступлю вам в глубине познания схимы и, думаю, превзойду во владении оружием. Тебе не кажется, что неразумно оставлять лучшего бойца в тылу?

– Это еще вопрос, кто кого побьет, да не в этом суть, брат. Ты остаешься как лучший схимник.

– Когда же вы бросите эту дурную привычку – оставлять других без права решать? Я – не ваш ученик! Мы пойдем втроем!

– Втроем так втроем, – устало кивнул Император.

– Ты что?! – возмутился Мятежник. – Договаривались же! Он должен выжить!

– И что ты сделаешь? Свяжешь его? – Повелитель венедов хмуро усмехнулся. – Так веревки его не остановят. А цепи, которые я готовил для Атамана, остались где-то в Золотом Мосту. Иногда надо смириться, брат.

Дальше разговор сам собой угас. Мятежник начал рассказывать, что происходило в Золотом Мосту после неудавшейся попытки захвата его имперцами. Император лишь скрипнул зубами, услышав о казни своих людей. А о том, как погибла Паучиха, видимо, слышал не в первый раз. Мятежник опустил излишние подробности. Просто сказал, что они дрались с Ловцом, и в это время появился убийца. Ловец спасся, а Паучиха нет.

Взошло солнце. Зануда погнал братьев и сестру на утреннюю тренировку. Абрек попытался отговориться тем, что плотно поел, всю ночь провел в седле или ползая на пузе вокруг моей предыдущей стоянки, и сейчас хотел бы поспать. Зануда отвесил ему подзатыльник и напомнил, что было это в прошлой жизни. А в нынешней новому послушнику предстоит очень много нелегкой работы над собой, и коли что не нравится, так никто его не держит.

Я смотрел на шутливую перебранку этих двоих. Внешне такие разные, где-то глубоко в душе (да, это слово давалось все легче и легче) они были так похожи. Оба лишились отцов в детстве, оба росли, можно сказать, беспризорниками. К тому же среди горцев очень развито искусство владения ножом. А у Зануды это – любимое оружие. Абрек мог не только подхватить у него несколько новых приемов, но и обучить секретам своего народа.

Император поведал мне о том, что произошло после нашего последнего разговора. Рассказал о сомнениях Ведьмы.

– Она хотела уйти с тобой, Искатель, действительно хотела. – Голос брата был почти умоляющим, а еще я уловил в нем нотки вины. – Но и меня бросить не могла. Прости и не держи зла.

– Хватит, Император, – отмахнулся я. – Когда-то я сделал свой выбор – бросил ее ради поисков чего-то. Обидно, что не просто не нашел, а до сих пор не знаю, что же на самом деле искал. Теперь она сделала свой выбор. И по крайней мере я понимаю, ради чего Ведьма не пошла за мной. Хватит об этом. Может быть, встретимся потом, поговорим.

– И как это у нас, схимников, водится, ничего не решим, – встрял в разговор Мятежник. – Так ведь, Император?

– Не называй меня так, – попросил брат. – Мечтателем я всегда был. И хочу им для вас оставаться.

– А Империя? – спросил я. – Еще есть время, несколько лет.

– Не хочу. Хватит с меня крови. Мы с Мятежником уведем учеников из большого мира, как только разберемся с убийцей. Я уже составил грамоту, изложил в ней свою волю. Наследники – Барчук и Малышка.

– Снова ты начинаешь?! – возмутился я.

– Нет, он сам решит, воспользоваться моим советом и моим наследием или нет. Я приказал пуще глаза беречь людей, которые помнят его и Малышку в лицо. А таких немало. Если кто-то из них после обучения захочет продолжить мое дело – им помогут верные люди, их права на престол не смогут оспорить.

– Всегда найдутся несогласные, – хмыкнул Мятежник. – Поверь, я в этом разбираюсь лучше тебя.

– Глупо спорить с Мятежником о мятежах, – согласился Мечтатель.

– А Недотрога?

– Из него выйдет схимник хуже Егеря. Надеялся, что учение исправит эту черту, но он так и остался Недотрогой. Вечно отстраненный от прочих. Нет, нелюдимым его не назовешь. Просто слишком много пустой гордыни. Может, она и к месту в княжьем тереме, но из таких не выходит хороших воевод. Такие не умеют привлекать сердец ратников и простых людей. Нет, ему не править никогда.

– Он ведь лучший из твоих учеников? – уточнил я.

– Увы, лучший из выживших. Настоящие ученики погибли в Бочаге, в Кхсар Фэй ар-Румале, в Золотом Мосту. Только им мог поручить я ответственные дела. Сейчас терзаюсь. Возможно, в ту злосчастную ночь, когда мы лишились стольких братьев, мне не хватило рядом именно тех, кто сегодня здесь. Может, возьми я их с собой – Золотой Мост был бы моим?

– К чему эти гадания?

– Ты прав, Искатель. Я начинаю жить заново. Совсем как шестьдесят с чем-то лет назад, когда впервые повстречал Экспериментатора.

На четвереньках приполз Абрек, бормоча себе в бороду что-то на иверском наречии. И почему-то я был уверен, что это – отнюдь не слова благодарности Зануде. Последний сейчас вооружился двумя мечами. Барчук и Бешеная нападали на него. Первый из моих учеников приноравливался к почти забытым длинным клинкам. Меня удивило, откуда они набрали столько всевозможного оружия. На каждом из троих нынче красовалась антская кольчуга, на седлах висели арбалеты и по два колчана с болтами, а в сумках обнаружилось по два-три меча. Правда, все оружие было имперского образца. Скажу больше – раньше оно принадлежало вилецким егерям.

– А эти девятеро все твои? – спросил я у Императора, кивнув на учеников, которые сейчас под руководством Недотроги пытались заниматься тем же, чем заняты мои послушники.

– Нет, трое от Паучихи остались. Тоже худшие.

– И здесь не повезло.

– Не в везении дело. – Он тяжело вздохнул. – Когда учитель умирает, для ученика это потрясение. И гораздо большее, чем их смерти для нас. Переживают его нормально либо те, кто еще до конца не проникся схимой, либо постигнувшие ее до отпущенного им предела.

– А остальные?

– По-разному. От Паучихи пятеро осталось. Один бросился на меч, еще один ушел мстить, но почему-то Механику. Я бы даже предположил, что и взорванный порох – его рук дело, только сомневаюсь, что сумел бы он это сделать в одиночку. Брата хорошо охраняли. Кислоту этот ученик точно не перехитрил бы. Все это очень похоже на сумасшествие. Навязчивые идеи, жуткая агрессия, причем направленная на случайных людей, которых ученик счел для себя виноватыми в гибели наставника.

– Твои всерьез готовятся к бою. – В голосе Мятежника прозвучала тревога.

– Не волнуйся. Понимаю не хуже тебя, что им нет места в охоте на убийцу. Учеников он смахнет не глядя. Человек, убивший Атамана… нет, если потребуется, свяжу всех четверых или замурую в ближайшую пещеру.

– Искатель, может, все же не пойдешь? И связывать никого не надо будет.

– Брат, хватит переливать из пустого в порожнее. – Я отрицательно покачал головой. – Нас здесь трое, и пойдем втроем.

– Тогда хотя бы не спорь с моим планом.

– Я его еще и не слышал.

– Да все просто. Чтобы выманить убийцу, мы с Императ… с Мечтателем сойдемся в поединке.

– Почему не мы с тобой, к примеру?

– Кто в нашу вражду поверит? А с Мечтателем мы давно друг на друга скалимся.

– Тоже верно.

– А ты останешься в засаде. Не забыл с разбойничьих времен, что это такое?

– Подобное вспоминается быстро.

– Вот и хорошо. Когда он появится, набросимся все втроем. Главное – взять его в треугольник. Тогда, даже применив «вопль гнева», он не сможет скрыться, вынужден будет пройти достаточно близко к одному из нас и получить все, что причитается.

– Отличная идея, – кивнул я. – Лучше и Механик не придумал бы. Жаль, мы лишаем себя маневра. Треугольник надо будет держать твердо, иначе может не сработать. Помните, после «вопля гнева» круг, который охватывают наши органы чувств, снижается практически до длины меча. Значит, сторона треугольника может быть вдвое длиннее, но не более того. Справимся?

– Ничего проще, – махнул рукой Мечтатель.

Ничего проще. Я не сказал брату, как он ошибается. Нас троих было слишком мало для победы. Нужно нечто большее. Несколько дней назад, а казалось, в прошлой жизни, Барчук победил ученика Атамана. Победил в безнадежном бою, потому что у него было что-то, стоящее дороже жизни. И сейчас нам нужно то же. Цель, суть схимы. Предназначение. Не осознав его, мы просто не сможем победить. И найти его предстояло мне, потому что братья об этом и не думают. Они словно бы отбросили схиму, вспомнив старые способы избавления от проблем.

Зануда и Бешеная вернулись усталыми, вспотевшими и повалились на войлок отсыпаться. Девушка додумалась перетащить подстилку в тень руин какого-то строения. А парень уснул на солнце. Он давно уже перестал обращать внимание на такие мелочи, как жара, холод, дождь или град. Для Зануды это стало частью тренировок, как в свое время для всех нас. Только нам это пояснил учитель, а он дошел своим умом.

Барчук же, спрятав меч в ножны, направился туда, где упражнялись ученики Императора. Я знал, что захочет он поговорить с братом. Решится ли? Это другой вопрос. Недотрога встретил его холодно, полностью оправдывая свое имя.

– Отойдем, Недотрога, – предложил Барчук.

– Зачем это? – окрысился тот.

– Столько лет не виделись. Неужели не найдем о чем поговорить? – И, чуть помедлив, добавил: – Брат?

– Вступив на путь схимы, я отрекся от прошлого. – Недотрога гордо вскинул голову. – Ты – его часть.

– Хорошо. Но тогда мы – братья в схиме, хоть и двоюродные. Пошли. Было ведь время, когда мы могли говорить друг с другом не сквозь зубы. Неужели это так уж плохо?

– Тогда мы были неразумными детьми.

– Хорошо же разума набрались, раз нынче скалимся друг на друга, как два пса.

– Чего ты хочешь от меня?!

– Когда-то я завидовал тебе – ведь ты был законным сыном нашего отца. А ты – мне, той любви, которую питал ко мне отец. Ты мог претендовать на отцовское наследие, даже на княжеский престол. Зато я унаследовал его мастерство, верность его воинов. Брат, отца давно нет в живых. Княжества Вилецкого – тоже. Что нам делить? Наша жизнь сейчас – схима, а ее, как дождя или солнечного тепла, хватит на всех. У каждого свой учитель. Скоро мы разойдемся, возможно, навсегда. Я не хочу, чтобы мы расстались врагами.

– Отцовский любимчик снизошел до брата? – Недотрога криво усмехнулся. – Знай же: перед тем как закрыть терем и поджечь его, отец изрек свою волю для всего народа. Он назвал наследником тебя. Нечестно, братец. Ты ушел, бросив всех, а я остался рядом, помогал, поддерживал. И что в награду? Место твоего слуги? На коврике у трона? О каком мире ты говоришь?

– Разве я в ответе за слова отца? Я ушел, оставляя тебе свободным путь к престолу. А ты отдал его безродному чужаку. Ты не был в Золотом Мосту, не видел, к чему это в итоге привело. А я – был. В чем ты винишь меня?

– В том, что ты вообще родился на свет. Я ненавижу тебя! Думаешь, не знаю, кого Император назвал своим наследником? Не меня, который первый назвал его учителем. Тебя – чужого ученика!

– Видать, хреновый из тебя схимник, коли, придя первым, ты столь мало постиг, – с горечью произнес Барчук.

– Нет, я приму его волю, как делал это всегда, даже не понимая. Если ты станешь Императором, все равно, постигну полностью схиму или нет, у тебя не будет слуги вернее меня, после того как учитель даст мне постоянное имя, тем самым подтвердив завершение обучения. Но моя ненависть навсегда останется со мной.

– Это глупо. Какой смысл служить тому, кого ненавидишь?

– А что мне, с мечом на тебя броситься? Получится еще глупее. Все равно ничего не достигну. Ты всегда владел клинком лучше. И нарушу волю Императора.

– Его зовут Мечтатель, – печально сказал Барчук.

– Для всех нас он – прежде всего вечный Император венедов!

– Ты глуп, брат. Мне жаль тебя. Возможно, эта глупость и ненависть не дают тебе принять схиму всем сердцем. На словах ты отрекся от прошлого, а на деле тащишь его за собой, словно неподъемные каменные глыбы.

– Не тебе меня учить!

– Не мне, в этом ты прав. Пусть Мечтатель занимается этим безнадежным делом. Я хотел спросить у тебя о своих людях.

– Они давно не твои! Ты бросил их, как и нашего отца, и наше княжество. Тебе достаточно знать, что они – слуги Императора, и каждый готов отдать жизнь по первому же его приказу. Ведь жизни эти – ничто в сравнении с Империей!

Братья не заметили, как к ним подошел Мечтатель. Я видел отпечаток печали на его лице, печали и безнадеги. Понял брат, что не тех людей набрал он в обучение.

– Недотрога! – Голос прозвенел сталью, как и должен звучать голос повелителя венедов. – Ты неправ кругом. Сегодня весь день занимаешься заготовкой дров. Заодно будет время подумать. Вечером расскажешь, в чем именно ты неправ.

– Слушаюсь, учитель. – Недотрога сник, отчего стал похож на побитого пса.

– Не волнуйся, Барчук, две сотни вилецких егерей сейчас отходят в Венедию с остальным войском – я не бросил его на штурм Золотого Моста. Их мастерство спасет многие жизни. От сотни Злобы, увы, осталось мало. Но сам он выжил. Пуля из мушкета попала ему в ногу. Такие раны даже мне не по силам. Кость была перебита, началось заражение крови. Ногу пришлось отрезать, но его самого мы спасли. Прости меня.

– Мне не за что прощать тебя. – Барчук злобно сверкнул глазами. – Злоба – воин. Знал, на что шел. Проси прощения у жителей Бочага, Ксара, Золотого Моста.

Не дожидаясь ответа, Барчук развернулся и пошел к нашей стоянке. Мечтатель печально смотрел ему вслед. Сейчас мой ученик очень напоминал того ратника, которым был когда-то. Прямая спина, твердый, чеканный шаг. Он не обернулся. По лицу я видел, что Барчук не сожалеет о брошенных в запале словах. Он бы перечислил всех, у кого Император должен был попросить прощения, если бы знал обо всех перипетиях строительства Империи. Да только сзади остался не Император, а Мечтатель.

Едва отряд под предводительством Самоты вышел на плато, псы сразу взяли след. Послушники спешили, понимая, как много времени потеряно и насколько я их опередил. Солнце медленно сползало за скалы. Высокая трава, которой поросло Гиблое плато, превратилась в алое море, колышущееся под легким ветерком с гор. В какой-то момент из него вынырнул волк. Собаки насторожились, но враждебности не проявили, лишь иногда поглядывая на Гордеца – ожидали, что скажет двуногий вожак.

– В жилах наших псов немало волчьей крови, – пояснил ант. – Дома они ведут себя по-другому, защищают скотину от волков. Но в лесу не считают их врагами.

Малышка провела глазами одинокого хищника. Был он крупным, матерым, но шерсть от старости побелела. Некоторое время бежал поодаль, не приближаясь и не отдаляясь, пока ночная темнота не скрыла его.

Уже ночью послушники вышли к моей первой стоянке. Гордец остановил всех, долго ползал вокруг, изучая следы.

– Непонятно, – наконец произнес он. – Здесь были конные и пешие, и похоже, была драка. Кого-то увели связанным, кажется. Вон обрывок аркана. Не знаю, что и думать.

Вдали раздался одинокий волчий вой. Псы Гордеца ответили нестройным хором. К полной луне, заливавшей серебряным светом руины заброшенного города, неслась песня, древняя, как само волчье племя.

– Какого цвета глаза у Императора? – вдруг не к месту спросил Кислота.

– Не помню, – ответила Малышка. – Я его лишь однажды видела. Да и то ночью.

– У убийцы с его лицом глаза были льдисто-голубые.

– Это как? – не понял Самота.

– Не знаю, но от них холод шел по всему телу. Неприятно вспоминать.

– Может быть, схимник и цвет глаз поменять может? – предположила девушка.

– Не знаю. Боюсь, Искатель попал в плен к Императору. А раз так, нам надо его освободить.

– Надо – значит, освободим, – произнес ант, влезая в седло. – Псы потеряли след Искателя, – наверно, его связали и повезли на коне. Отпечатки копыт четкие. Так что найдем его без труда. А там – посмотрим.

Они двинулись дальше. Псы умолкли, потрусили вперед по следу, но волчий вой все так же лился тоскливой песней. И все вдруг почувствовали, как какая-то грусть вползает в сердца. Но это ощущение постепенно сменялось другим. Кислота первым обернулся, посмотрел на спутников с подозрением. Может быть, сказалось прошлое в тайном приказе, привычка не доверять никому.

– Странно как-то, – произнес он. – Гордец, твои собратья остались с Мятежником. А ты – с нами.

– И что?

– Ничего, только глаза у Мятежника синие или голубые, точно не помню, но похожи на глаза убийцы. А лицо изменить для схимника не так сложно. И ведешь нас ты. Куда?

– По следу! – вспылил ант. – Думаешь, Мятежник и есть убийца?

– У него был повод желать смерти Паучихе. И на Механика он обиделся, это ты видел не хуже меня.

– Теперь, ты считаешь, я веду вас в засаду? Говори прямо, человек городов!

– А откуда мы знаем, что это не так?

– Ложь придумали вы, люди городов. До того как анты начали торговать с вами, в нашем языке даже слова такого не было! Не надо приписывать другим свои пороки!

– Если уж про подозрения говорить, – нахмурился Самота, – то как получилось, что Мятежник и Механик прибыли к нашему дому, когда мой учитель был уже убит? От тебя, Кислота, ведь в городе ничего не укроется. Муха пролетит – тебе доложат. А здесь такое роковое опоздание! Как же так! Может, вы боялись Атамана больше, чем Императора? Венедам-то еще до вашего города через горы прорываться или по хорошо простреливаемой дороге. А чубам – прямой путь. И горцы ваши друзья. Вот и избавились от неудобного союзника. Заодно и чубов озлобили на Империю. Двойная выгода, а?

– А ты уверен, что тебя в ногу ранили, а не в голову?! – вскипел Кислота. – Я по всему городу метался, в одиночку противостоял имперским лазутчикам, всем ученикам Паучихи. Кому могло в голову прийти, что вы не отобьете штурма?!

– А в твою пустую голову вообще только ветер приходит.

– Хватит! – крикнула Малышка. – Искатель в опасности. Я чувствую. Вот только сейчас поняла. Братья и Бешеная ослушались его, последовали за ним, хоть он запрещал. Но на самом деле они разочаровались в учителе. Привыкшие действовать, они не поняли его выжидания и переметнулись к Императору. Иначе как бы он сумел захватить Искателя? Только застав врасплох.

– Спасибо, сестра. – Ант облегченно вздохнул. – Теперь и я понял, какое предчувствие не давало мне покоя.

Не сговариваясь, они хлестнули коней. Хриплый волчий вой висел над плато, словно паутина. И теперь в извечной песне серого хищника слышалась насмешка.

Зануда спал до полудня. Проснувшись, перекусил вяленым мясом и засел за книгу. Острожская летопись поглотила его с головой. Мой ученик превратился в каменную статую. Братья занимались со своими послушниками. В какой-то момент мне показалось, что они хотят за оставшуюся часть дня вложить в них то, на что нужны долгие годы. Заброшенный город не видел столь пестрой компании, как наша, со дня своего основания. В этом я готов был поклясться. Для меня же день тянулся долго. С Абреком заниматься рано, с остальными – уже нечем. Легкая досада возникла оттого, что Малышка не пришла с остальными. Я все же надеялся, что ученики будут держаться вместе. Она – самая беззащитная. Как будет жить сама?

Вечером братья явились к моему костру. Императора сопровождал Недотрога, плелся, как побитый пес. Зануда придвинулся ближе к костру. Похоже, темнота ему не была помехой для чтения. Барчук демонстративно игнорировал Недотрогу, а тот и не возражал.

Мятежник попытался вновь завести разговор о наших планах. Не знаю, может, у чистокровных Лихославичей это пристрастие к военным советам в крови? По-моему, обсуждать больше нечего. И так все ясно. Мечтатель же все чаще уходил в себя. И вытащить его из этого состояния теперь смогло бы разве что появление убийцы. Они слишком долго были с Паучихой вместе. Настолько долго, что не мыслили себя друг без друга. Император действительно умер вместе со своей женщиной. Но и наш Мечтатель не вернулся.

Мятежник что-то вещал, пытаясь вызвать меня хоть на какой-то разговор. Я же отделывался односложными ответами или молча кивал, не вникая в смысл его речей. И вдруг из темноты вышел человек в цветастой косынке, простой белой рубахе, но с двумя пистолями в руках. Не сразу узнал я в нем Кислоту. Взгляд его был каким-то мутным. Один пистоль он направил на Недотрогу, другой – на Мятежника.

– Не вздумайте даже дернуться к оружию или закричать, – предупредил он. – В вашего Императора сейчас целятся из двух ружей. Не уверен, что он сможет уклониться, не видя выстрела.

– Златомостец, – Зануда оторвался от книги, – опусти свои игрушки, иначе получишь нож в солнечное сплетение.

– Я бы на твоем месте так и сделала, – хохотнула Бешеная. – Зануда терпеть не может, когда его отвлекают от чтения. Тем более несмешными шутками.

– Я не шучу, предатели! Как вы могли дойти до такого – предать учителя в руки врагов?

Ответить ему никто не успел. Недотрога ринулся вперед очень низким прыжком. Грохнул выстрел. Пуля расцарапала ему спину, но венед умудрился обхватить Кислоту за пояс и опрокинуть на землю. Я угадал его намерения задолго до того, как мышцы бросили тело вперед. Рванулся к Мечтателю, повалил его, услышав, как над ухом просвистела пуля. Стрелок, засевший в темноте, был настоящим мастером.

Недотрога и Кислота покатились по земле, молотя друг друга кулаками. Из темноты выступил еще один из нападавших, вооруженный двумя саблями. Зануда уронил книгу, перекатился к нему и расчетливо нанес удар по левой ноге. Краем глаза лучший из моих учеников заметил его хромоту и не преминул ударить в уязвимое место. С другой стороны появился человек в песьей шкуре и с антским мечом по бокам, его прикрывали четыре огромных пса. На его пути встали Барчук и Бешеная.

– Прекратить! – зарычал я, подстраивая тембр голоса так, чтобы оглушить нападавших.

По взгляду Кислоты я понял, что на подобные действия их могло толкнуть лишь влияние схимника. А значит, убийца рядом. Больше это никому не нужно. Голос мой подействовал как всегда. Люди попятились друг от друга, бросив оружие. Псы поджали хвосты и уползли за спину хозяина. Кислота и Недотрога откатились друг от друга, тяжело дыша и вытирая кровь с разбитых лиц.

– Учитель, ты свободен? – Из ночной темноты выскочила Малышка и повисла у меня на шее.

– Никто не брал меня в плен. – Несмотря на серьезность происходящего, я улыбнулся. – И когда найду того, кто внушил вам эту мысль, точно оторву все лишнее.

– Светлана? – удивленно пробормотал Зануда.

– Мое имя – Малышка. Или забыл? – ответила она, поворачиваясь к брату.

– Сестренка! – Зануда бросился к ней, подхватил на руки и закружил. – Как же я рад, что ты нашла в себе силы! А это что за идиоты?

– Вообще-то они пришли проситься в ученики к Искателю.

– Хороший способ выбрали, ничего не скажешь.

– Я не знаю, что на нас нашло. Просто мне вдруг показалось, что вы предали учителя, связали и привели к Императору. Мы нашли обрывок веревки, множество следов…

– Связать-то связали, да не Искателя, а императорских учеников.

Братья ушли, оставляя меня наедине с учениками, старыми и новыми. Гордец, как всегда спокойный и непоколебимый, ни о чем меня не просил. Он уже мог считаться моим учеником. Точно так же в свое время Схимник принял Псеглавца, дав ему столь странное прозвище, закрепившееся потом за всеми сторожевыми псами антского народа. Гордец знал об этом обычае.

Кислота и Самота уговаривали меня недолго. Я остановил поток слов взмахом руки. В конце концов, последнее дело – переучивать чужого послушника. С другой стороны, я чувствовал ответственность перед погибшими братьями. Не мог отказать Самоте, которого направил ко мне Атаман, предчувствуя недобрый поворот в своей судьбе. А раз так, то и Кислоту отсылать не было повода.

Старые ученики активно обсуждали, кто какими дорогами сюда добирался. Больше всех возвращению Малышки обрадовался Зануда. Для него это стало чем-то вроде последнего испытания сестры, прошагавшей рядом столько дорог. Настороженно смотрел на все это Недотрога, зачем-то оставленный Мечтателем у нашего костра.

Сейчас уже казалось, что убийцы никакого нет. Но Кислота вдруг начал рассказывать, как он с помощниками рассуждали о том, кем он может быть. Ученики заспорили, начали рассматривать каждого подозреваемого под разными углами. Недотрога обиделся, когда промелькнуло имя его учителя. Начал доказывать, что, как бы иногда ни был Император жесток, схима для него превыше всего, и братьев он убивать не стал бы.

Этот разговор явился настоящим пиршеством для моего разума. Новые идеи так и сыпались со всех сторон. И пусть многие были абсурдными, нелепыми. К примеру, та, что убийцей мог стать Палач. Я-то знал своего покойного друга. Ошарашило меня известие о смерти Ловца и Егеря. Лишь про Ведьму так никто ничего и не сказал. Сейчас я понимаю: все щадили мои чувства. Не знали, как эта весть отразится. Малышка отделилась от остальных, достала перо, чернила и бумагу. Я незаметно придвинулся к ней и заглянул через плечо. Строчки, написанные неразборчивым почерком, ложились на желтоватый лист одна за другой.

Время осенью напополам расколото,

В золотом багрянце видит сны.

Вот беда – я ненавижу золото.

Мне по нраву серебро Луны.

Та же что ни ночь, но все же разная,

Правит в звездной россыпи Луна.

Словно дева юная, прекрасная

И непостоянная она.

Только лишь в ее воспоминаниях,

Словно росчерки слепой судьбы,

Тропы, где бродила стая давняя,

Где легли когтистых лап следы.

Сколько было нас, безмолвных странников,

Не боящихся идти за неба край?

Нас, людьми отвергнутых изгнанников,

Прочь ушедших от двуногих стай.

Осенью особенно мне хочется,

Чтобы снова было, как тогда.

Взблеск клыков прогонит Одиночество!

Только вот, увы, не навсегда…

Тень среди деревьев бледным призраком —

Белый мех и блеск колючих глаз.

Ты узнай меня по этим признакам,

Я такой же, как и в прошлый раз.

Тихий лес под ветерком качается.

В шорохе не слышна поступь лап.

Холм среди деревьев возвышается…

Я пришел, я все еще не раб.

Ты, непостоянная красавица,

Что купает в серебре земную твердь.

Полный лик мне больше прочих нравится.

Для него я снова буду петь.

На душе тоска болотной тиною.

Одиночество подкралось, словно тень.

Поднимаю к небу морду длинную…

Вот чего я жаждал каждый день!

Те, двуногие, от ярости пусть бесятся,

Пусть дрожат, боятся – все равно!

Что в душе у волка не уместится,

Изливать тебе заведено.

Словно кровь из раны в сердце точится,

В песне волчья древняя печаль.

А внизу, в засаде Одиночество.

Полуночного певца ему не жаль.

Спрячь кривые когти ты до времени.

Чаша неба звездами полна.

Подожди, мой враг и спутник преданный!

Я не твой, коль полная Луна[2].

– Странные образы, – заметил я.

– Волчий вой, – тихо ответила она. – Все время, пока мы шли по твоему следу через плато, нас преследовал волчий вой.

– А может, не такой уж и волчий? – предположил я. – Может, это тот, кто на нас охотится? Иначе как объяснить ваше сумасшествие…

– Все равно. – Она вдруг скомкала бумагу и бросила в костер.

– Что ты делаешь?

– Ерунда все это. И на музыку не положишь. Слишком все криво, затянуто и нудно.

Разговор постепенно перешел на тему души. Зануда захлопнул почти дочитанную книгу и присоединился к нему. Он одобрительно кивнул, когда Самота связал в цепочку понятия «душевный», «боевой дух» и «душа», добавив к ним еще одно – «духовенство». Так называли раньше служителей высших сил.

– Ну я думаю так, – подвел он итог. – Тело наше создано из частей этого мира. И распадается на эти части после смерти. Вы все видели разлагающиеся трупы. Постепенно плоть становится тем, чем была до того, как стать человеком.

– Как это? – не понял Недотрога.

– Смотри: мать, когда носит в чреве ребенка, ест за себя и за него. Но то же мясо – плоть животных, которые, чтобы вырасти, питаются травой, а чтобы росла трава, нужна земля, вода, солнечный свет и воздух, которым все мы дышим. Все это – части мира. Из них состоят деревья, звери, птицы и люди. Но в людях есть нечто большее, чем в прочих. Способность творить. И мне кажется, что ее и дает душа. Раньше люди верили, что все сотворил бог – единый или один из многих, не суть. И он же сотворил людей, вдохнув в них частичку себя. Вот мы подобно тому же богу испытываем потребность творить. Механик изобретал всякие хитроумные штуки, Малышка пишет стихи и создает музыку. Барчук вон любит творить новые приемы боя.

– Император творит Империю. – Глаза Недотроги засияли. Он победно окинул всех взглядом. – Не по прихоти своей! То делает частичка бога в нем!

Странно было слышать это от человека, который вчера еще и слова такого – «бог» – наверняка не слышал. А если и слышал, то один раз от Мечтателя, который пересказывал ему историю схимы. И вот он рассуждает о частичке бога, душе, так, словно признал ее существование за неоспоримую истину.

– А что творит Искатель? – спросил вдруг Недотрога.

Все замолкли, ошеломленные. Странный вопрос поставил моих учеников в тупик. Первой нашлась Малышка:

– А Искатель творит нас. Новых схимников.

– И великолепно творит! – воскликнул Самота. – Порукой тому слово Атамана!

– Постой, Зануда, а куда девается душа, когда тело умирает? – вдруг спохватился Недотрога.

– Ну про это в летописи сказано, только как-то непонятно, – смешался тот.

– Может, возвращается к богу, сливается с ним? – предположил ант.

– Нет, в это я не верю. Смотри, вот отрубишь ты себе палец. Сколько ни приставляй – он обратно не прирастет. Или хвост у ящерицы, когда оторвется. Она отращивает новый. Тем более что душа уже не та, что прежде. Жизнь в теле изменила ее.

– Значит, она умирает тоже? – спросил Кислота.

– Не думаю. Как может умереть часть бессмертного бога?

– Значит, все умершие где-то продолжают жить? – В голосе Недотроги прозвучала надежда, и она же отразилась в глазах Самоты.

– Да! – воскликнул Зануда. – Так и есть! Они живут, наблюдают за нами. Мой отец все так же живет, просто не может поговорить со мной, и я не могу его увидеть.

– И мой живет. – Недотрога улыбнулся, и я вдруг заметил, что улыбка у него очень располагающая, теплая, вселяющая уверенность, совсем как у брата.

– И мои братья, – добавил чуб.

– Но почему тогда богов уничтожили? – удивилась Бешеная. – Или бога. Почему на них поднялись все люди – от князей до последнего смерда?

– Вот это я объяснить могу. – Довольный собой Зануда похлопал по Острожской летописи.

Разговор захватывал меня больше и больше. Это были совершенно новые мысли и идеи. Раньше не доводилось встречаться с подобными.

– Люди верили, что сотворивший все бог стал для людей и первым учителем. Научил пахать землю, разводить скот, охотиться. И он же дал людям законы, по которым они должны жить, чтобы всем было хорошо. Ведь он вложил в них часть себя. Как от семени отца рождается ребенок, так от частички бога появились люди. А разве отец не любит всех своих детей?

– Может, и любит, но всех ли одинаково? – возразил Недотрога.

– Не знаю, я был единственным сыном. – Зануда тяжело вздохнул. – Но бог ведь не человек. Так ведь? А зла своему ребенку никакой нормальный отец не пожелает. И бог отобрал лучших из людей и назначил их следить за соблюдением законов. Этих избранников и назвали духовенством, теми, кто следит за чистотой душ. Но со временем они испортились. Проповедовали умеренность, а сами собирали огромные богатства, ходили в шитых золотом одеждах. Проповедовали любовь и сострадание, а сами драли с подчиненных им смердов по три шкуры. Проповедовали смирение, а сами совали нос в дела князей и бояр. И все видели их лицемерие.

– Неужели никто не спрашивал у них, почему они так поступают?

– Спрашивали, но у духовенства на все был готов ответ. И богатства, которые они собирают, принадлежит не им, а богу. И в княжеские дела лезут, потому что поставлены следить за душами всех людей, даже стоящих у власти. А драгоценные одеяния – так это для того, чтобы не выглядеть хуже власть имущих. Ведь не станет князь даже разговаривать, а тем более следовать советам того, кто одет в простую дерюгу.

– Но ведь это лживые оправдания!

– Да, но кто их оспорит? Это мы понимаем, а большинство людей привыкли верить тому, что говорят им облеченные властью, тем более назначенные богом следить за чистотой душ. Да и что ответишь на вопрос: «Неужели жаль тебе плода трудов своих для того, кто даровал тебе саму жизнь?»

Словно что-то щелкнуло в моей голове, как два зубчатых колеса из какого-то изобретения Механика. Словно недостающий кусочек мозаики нашел наконец свое место, и стала видна вся картина. Слова Бродяги переплелись с тем, что я услышал от Зануды. Все смешалось и забродило, как медовая брага.

– Вот оно! – воскликнул я.

Ученики умолкли. Все уставились на меня с недоумением. Новое понимание распирало изнутри, рвалось наружу, само облекаясь в слова.

– Я понял замысел Схимника! Прежние схимники были лучшими из духовенства, но не рядились в дорогие одежды, жили, как велел бог, в умеренности, почти в нищете. Многие уединялись в глухих местах. И некоторые из них начали открывать для себя схиму, какой ее нынче знаем мы. Понятно, что вид остальных, называвших себя служителями бога, вызывал в их сердцах гнев. И один из них создал учение схимы.

– Но для чего? – спросил Зануда.

– Подожди. До этого я еще дойду. Никто не знает, сколько Схимнику было лет на самом деле. Омолаживать тело можно бесконечное число раз. Но уверен я в одном: прежние схимники и стали богоборцами, когда у них появился предводитель.

– Это невозможно! – воскликнул Недотрога. – Они уничтожили не духовенство, во что я мог бы поверить, а саму веру. Разве не так?

– Так. Они сделали это, потому что Схимник увидел, что будет, если ничего не менять, к чему приведет лицемерие духовенства.

– И к чему?

– А ты оглянись вокруг. Вот к этому. Знать еще по старинке воспитывает в своих детях понятие чести, крестьяне еще готовы оказать гостеприимство случайному путнику и не потребовать с него денег. Но это – лишь отголосок прошлого. Те же анты и иверы меньше подвержены новым веяниям. Там правят седые старцы. А старость – враг любых перемен, в том числе и к худшему.

– Кто же несет их, перемены эти?

– Прежде всего купцы. В Золотом Мосту все вы видели это. Предательство уже не порок. Трусость именуется осторожностью, обман в торговле – деловой хваткой. А князья и бояре, разбойничавшие на дорогах? Что это? Империя приостановила эти веяния, но лишь потому, что во главе ее стояли схимники. Понятия «хорошо» и «плохо», «добро» и «зло» – смешались. Если ты кого-то обманул, тебе хорошо. И плевать, что ему плохо. Сам виноват. А хочет, чтобы и ему было хорошо, – пусть пойдет и обманет сам. Всем правит только выгода. А где выгода, нет места для морали. Раньше люди верили, что есть кто-то великий, могучий, сотворивший все, который наблюдает за ними сверху. И потому выгода приносилась в жертву морали. Сейчас же говорят, что нет добра и зла, все относительно. А раз так, то ты волен делать то, что тебе нравится.

– Но ведь это так и есть! – воскликнул Недотрога. – Добро и зло. Вот я, к примеру, застал на дороге разбойников, грабящих купца, вмешался, перебил их или прогнал. Купцу – хорошо, разбойникам – плохо. Купцу я сделал добро, а разбойникам – зло. А если дальше пойти? Спасенный мною купец привез свои товары в ближайший город и начал продавать дешевле, чем местные ремесленники. Жителям – добро, они тратят меньше денег, купцу – тоже добро, свою выгоду он получил. А ремесленникам – зло. Кто-то разорится, потому что у него ничего не покупают, некоторые даже пойдут в разбойники, чтобы прокормить семью. И дальше раскручивать это переплетение судеб можно сколь угодно долго. Только так и не ясно, что же совершил я – добро или зло, спасая этого купца?

– Не в этом дело. – Я печально улыбнулся.

– А в чем же? – Ученик Императора не собирался отступаться. Ясно стало, что не просто ради спора спорит он, действительно хочет разобраться, понять.

– Надо сделать так, чтобы разбойники не выходили на большую дорогу, купцы не пытались разорить своих соперников, а если человек не может прокормить семью, чтобы ему помогли. Кто угодно – община, ремесленный цех, князь, боярин. Тогда и вопросов таких не возникнет.

– Будут другие. К примеру, если неимущему обязательно кто-то поможет, зачем ему работать вообще? Зачем стремиться к чему-то большему?

– Так и помощь должна быть разумной. Кусок хлеба, простая одежда, крыша над головой – и хватит. А большего захочет – пусть заработает.

– Написать нужные законы, как в Золотом Мосту. У нас в Империи тоже сейчас они создаются.

– Законы никого ни к чему не обязывают, – возразил я. – Не зря люди говорят: «Закон как дышло – куда повернул, туда и вышло». В Золотом Мосту Механик создал весьма разумный свод уложений, описывающий, как поступать и как судить в том или ином случае. Но разве это удержало некоторых купцов от предательства? И разве это помешало остальным оправдать предателей? Закон никогда никого не ограничивал. Человек может ограничить себя лишь сам. А для этого нужен другой свод – моральный. Раньше люди жили не по закону, а по совести. Не все, конечно, всегда были отступники. Но раньше их было меньше. А сейчас совесть – пустой звук.

– Но разве это получилось не потому, что уничтожили духовенство и веру?

– Лицемерие стало первым их шагом к падению. Все получилось бы так, с духовенством или без него. Духовные пастыри утратили право следить за моралью, когда сами попрали ее, говоря одно, а делая другое.

– Я по-прежнему не понимаю, зачем было их уничтожать, если все равно пришло бы к тому, что происходит сейчас?

– Недотрога, сейчас люди забыли старое духовенство вместе с его недостатками. И если восстановить веру в высшие существа, она не будет осквернена ошибками прежних духовных пастырей. Старым священнослужителям не поверили бы уже, даже если бы те раскаялись. Схимник создал богоборцев, чтобы стереть саму память о прежних культах, и создал нас, чтобы мы восстановили веру, мораль, совесть. Только тогда люди действительно станут равны перед законом, когда эти три столпа подопрут ветхий свод уложений.

– Равны? – Недотрога рассмеялся. – Как можно уравнять князя и смерда? Они ведь разные. Допусти простолюдинов к управлению страной – и что получится? Кто побогаче – скупит их на корню и все равно окажется у власти. А если нет, то принятие любого решения превратится в базар. Должен быть кто-то, кто будет решать и отвечать за свои решения.

– Конечно, должен. Я говорю совершенно о другом равенстве. У кого-то хорошо получается, к примеру, лепить горшки, а кто-то великолепно их продает. Крестьяне знают землю, умеют растить хлеб, а князья и бояре – воины, знающие науку битв. Каждый должен заниматься тем, что умеет лучше. Равенство же в том, чтобы купец и ремесленник получали одинаковую выгоду от того, что работают вместе. Чтобы князья не отбирали у крестьян большую часть их урожая и действительно защищали землепашцев от татей и иноземцев, а не проводили время в пирах, охотах и междоусобных сварах. Чтобы, если крестьянин хочет стать кузнецом, к примеру, ему дали возможность попробовать себя в этом. А вдруг у него проснется талант? И если не получится, чтобы он мог вернуться к своим прежним занятиям, не боясь, что за это время семья его помрет с голоду. Но для этого люди должны считать помощь тем, кто рядом и кто хочет чего-то, – единственно правильным образом действий, а лень, праздность, равнодушие – пороком. Равенство – как равенство возможностей, не более.

– Почему именно мы должны строить этот новый мир?

– Потому что мы лишены пороков прежнего духовенства. Схимник понимает бренность богатств. Все мы умеем довольствоваться малым. Нас не прельщает власть ради самой власти, и к нам прислушается даже князь или боярин, не гляля, во что мы одеты и какое производим впечатление. Голос схимника создан, чтобы убеждать. Тело схимника создано, чтобы выносить любые лишения. Простые люди не могут нас убить. Мы умеем разобраться во всех человеческих метаниях. Самый прожженный хитрец не утаит от познавших схиму своих побуждений. Мы умеем исцелить тело и снять камень с сердца. И мы понимаем, что едины. Кто же подойдет идеальнее?

– Но мой учитель и Мятежник сражались…

– Несмотря на все войны, Мечтатель и Мятежник остались братьями. Да и войны эти – лишь от неясности цели. Каждый из них хотел объединить венедов своей идеей. И оба понимали, что нужно нечто большее. Не меч достигнет этой цели. Новая Империя – в душах людей. Но как могли они это понять, если забыли само это слово? Схимники должны создать новую веру, не отягощенную памятью о пороках старой.

– Всеблагой, яви нам чудо, дабы знали мы, что бог с нами, – усмехнулся Зануда.

– Что?

Глава 5

Мусорщик

Ночь. Ветер играет в верхушках трав, мирно потрескивает костер, стреляет угольками. Безоблачное небо. Полная луна. Запах недоеденного ужина. И мы, горстка отщепенцев, рассуждающих о судьбах человечества. Недотрога встал и ушел. Видно, услышал достаточно. Фраза, брошенная Занудой, повисла в воздухе, но он повторил ее уже громче:

– Всеблагой, яви нам чудо, дабы знали мы, что бог с нами. Рано или поздно люди придут к тебе с этой просьбой. И что ты ответишь им?

– Чудеса? А что такое чудеса?

– Это то, на чем зиждется вера. Потом можно и без них. Но в самом начале одних слов мало. Нужно подтверждение, что ты имеешь право говорить от имени высших существ, ты, человек.

– И какое чудо их устроит, Зануда? Я могу убедить их, что никаких чудес не надо вовсе, а могу повергнуть в ужас от такой наглости: требовать чуда у бога. Я могу одним касанием потушить жизнь в любом из них и разжечь точно так же. Разве ты забыл это? А будет ли считаться чудом исцеление от той же чумы или клинок, отбитый голой рукой? А может, вот это…

Я встал и подошел к лежащему поодаль камню. Огромный серый валун, внизу обросший мхом, покоился здесь уже тысячи лет. Может быть, раньше он был частью крепостной стены. Но время стерло правильность форм и следы резца. Я закрыл глаза, прикасаясь к нему, почувствовал едва заметную внутреннюю вибрацию. Это заняло недолгие мгновения. Низкий протяжный звук, исторгнутый мною, нарушил тишину ночи. И валун брызнул во все стороны дождем обломков.

– Это очень просто. Гораздо проще «вопля гнева», – пояснил я. – Хорошо, что до этого не додумалась Ведьма. Ее ученики, искушенные в управлении чувствами людей при помощи звуков, точно так же могли бы обрушить часть крепостной стены Золотого Моста, теми же звуками. Плоть или камень – схимнику все едино. Это – чудо?

– Это – лицемерие, – ответил Зануда. Я видел, что эта демонстрация впечатлила его, но ученик мой стоял на своем. – Разве стоит с него начинать новый этап жизни людей? Когда-то все твои способности были для меня чудом. Но теперь я знаю, как ты это делаешь.

– И что изменилось? Думаю, для способного творить чудеса все они – обыденность. А для обычных людей – нечто невиданное.

– Но ты ведь не веришь! Твои способности – не от высших существ!

– Разве? Вот я вижу за поясом Самоты пистоль. И знаю, что его кто-то создал. В спусковом механизме, в отполированном стволе, в каждом изгибе резьбы на рукояти, во всем – он, этот создатель. А кто лучше схимников знает, насколько сложно человеческое тело? Во много раз сложнее пистоля или мушкета. Значит, и у него был создатель, у каждой травинки, каждой букашки. Я не верю в это, я знаю. И этот Создатель дал нам множество способностей. Тем же пистолем можно орехи колоть или гвозди заколачивать, а можно раскрыть истинное предназначение оружия. И то, что я развил в себе, изначально было Создателем заложено. Разве это – не свидетельство его величия?

– Ты не веришь – ты знаешь, сам же сказал. Разве можешь требовать от других простой веры?

– Не могу и не буду. Вера и знания должны быть едины, как голова и сердце. Холодный рассудок не должен противоречить душевным порывам, а вера – знаниям. Они дополняют и поддерживают друг друга. Веру легко перебить другой верой. Но когда она опирается на знания, нет твердыни прочнее. И сами мы должны умножать знания о мире, в котором живем. И, познавая его, глубже понимать того, кто все это сотворил.

– Ну это все… – Зануда замялся. – Непонятно. Непривычно.

– Вера не должна превращаться в нечто незыблемое, как и знания. Нельзя знать всего. Открывая что-то новое, мы должны не отмахиваться от этого, а вписывать в существующую картину. Такой я вижу новую веру.

Я ушел прочь от костра. Открывшееся только что понимание требовало осмысления в тишине. То, что я рассказал ученикам, – лишь верхушка, отрывочные мысли. Для того чтобы осознать то, что, по моему мнению, являлось замыслом Схимника, нужно очень много времени, размышлений и разговоров, ошибок, куда же без них. Но теперь, по крайней мере, я знал, для чего существую. Теперь у меня было нечто большее, чем сухой набор способностей схимника. Как тело оживает, лишь обретая душу, так и схима может ожить, лишь обретя цель.

Утром я поделился своими мыслями с братьями, но понимания у них не встретил. Когда я нашел их, они фехтовали на палках. Взять клинки в руки пока не решались. Но в их глазах уже сияла решимость идти до конца. Братья перешли черту, перед которой я все еще нерешительно топтался. И в бою они не остановятся перед тем, чтобы вынуть мечи из ножен.

– Бред все это! – отрубил Мятежник. – Не о том думаешь, брат. Нам сейчас главное – убийцу скрутить.

– Убийцы появляются и уходят, а схима остается, – возразил я. – Разве не важнее разобраться, для чего мы? Тогда будет уверенность в том, что защищаем не только свою жизнь, а нечто большее.

– Нахватался от Атамана ерунды про боевой дух, – проворчал Мечтатель. – Эти идеалы хороши в отвлеченных беседах. А в бою нужнее крепость рук и скорость ударов.

– Тебя ли я слышу, брат? Ты, проповедник идеалов, сейчас отрицаешь их значение? Что с тобой?

– Не знаю, может быть, я повзрослел.

– Видно, не стать книгочею воином, – с досадой произнес Мятежник. – Сколько тебя знаю, вечно, когда надобно обсуждать детали грядущего боя, ты заводишь разговоры о постороннем.

– То есть вы даже слушать не будете? – нахмурился я.

– Да что там слушать? Прибежал вчера Недотрога с горящими глазами. Полночи толковал, что знает, как скрепить Империю навсегда. И не только скрепить, а и другие народы в нее привлечь. Словом, из всего этого выходит, что снова кто-то отберет у простых людей право принимать решения. Чем твоя вера лучше песен Ведьмы?

– Песни влияли на людей напрямую. Они не позволяли даже помыслить по-другому. А новый порядок дает возможность выбора.

– Хорош выбор, ничего не скажешь. Хочешь – верь, не хочешь – расстреляем.

– Да не в вере дело, а в правилах, которые она установит. Ты ведь не сомневаешься, что взявший меч может от меча и погибнуть, а залезший в чужой карман – очутиться за решеткой? Почему же не возмущаешься этому ограничению выбора? Ведь он многих сдерживает от воровства и разбоя.

– Ну так это – законы жизни.

– А кто тебе сказал, что нет других законов? Например, относись к другим так, как хочешь, чтобы относились к тебе. Я ведь не говорю, что каждого нарушителя моральных правил нужно убивать. Достаточно будет людского презрения, отказа иметь с этим человеком что-то общее.

– Да не выйдет ничего из этого, – махнул рукой Мятежник.

– Это нереально, – поддержал его Мечтатель.

– Почему?

– К примеру, войны. На них сложно относиться к врагу так, как хотел бы, чтобы к тебе относились. Никто не хочет быть убитым. Это лишь в былинах да сказаниях герои настолько благородны, что готовы скорее пожертвовать жизнью, чем нарушить какие-то выдуманные правила. В жизни война – это другое. Мне ли не знать. Это кровь и боль. Это – горящие города. Защитники никогда не хотят уступать, каждый дом превращают в укрепление. Нападающие выкуривают их оттуда, как могут, в том числе и огнем. А когда из дыма пожарищ на тебя выскакивает человек, ты разряжаешь в него арбалет или бьешь мечом. И уже потом смотришь, кто это – вражий ратник или мать с ребенком. По-другому нельзя. По-другому погибнешь.

– Но в чем корень войн? Думаешь, они нужны простому народу? – возразил я. – Причина им – алчность и спесь правителей. Убери эти побуждения…

– Ничто не изменится! Среди людей были, есть и будут те, кто считает войну единственно достойным занятием. Антов возьми или иверов. У них каждый мужчина – воин. Да и чубы те же. Думаешь, они исчезнут просто оттого, что ты возродишь забытые верования?

– Согласен. И больше скажу, всегда будут среди людей отщепенцы, те, кто жнет там, где не сеяли, выходит на большую дорогу. Вот с ними и станут бороться те самые прирожденные воины. Ведь их на самом деле мало. Большинство предпочтет мирный труд. Я ведь вам про другое толкую. Про то, что совершивший преступление должен быть наказан независимо от того, сколько у него денег и власти. А для этого само мировоззрение людей должно измениться. Да, будут войны, будут случайные жертвы. Но если ратники отвернутся от своего собрата по оружию, проявившего излишнюю жестокость, такие исчезнут сами собой. Потому что один на войне не выживает. Если у купца, дерущего с покупателей по три шкуры, откажутся брать товары, он разорится или вынужден будет установить справедливую цену.

– Это прекрасная картина, – кивнул Мятежник. – Настолько же прекрасная, насколько невозможная. Такого никогда не было и не будет.

– Много чего раньше не было! Проще сказать, что ничего не выйдет, чем попытаться что-то изменить. Но допустим, что ты прав и попытка сотворить подобное общество – пустая трата времени. Предложи другую цель, которой могло бы послужить наше учение.

– Искатель, брат, давай разберемся с убийцей, а потом сядем и неспешно поговорим. Может, чего и найдем.

– Не найдем! Искали уже. Нам нужна Ведьма. Я расскажу ей все, что узнал о прежних верованиях, о том, почему они пали. В ее таланте создавать из разрозненных фактов целостную картину, думаю, никто не сомневается?

Братья переглянулись. Мне не понравилось их замешательство. Император тихо произнес:

– Давай пока не будем впутывать сестру в это.

– Если хочешь, давай посмотрим на твою идею еще раз. – Мятежник развел руками. – Значит, мы должны стать этими, как их, святовиками… святошниками…

– Священниками, – поправил я. – Ты-то должен еще это слово помнить.

– Мой отец переписчиком не был, – возразил он. – Как мы можем учить вере других, если не верим сами?

– Не мы. – Я покачал головой. – Схимник создал наше учение со вполне определенными рамками. Этапы жизни, через которые мы проходим, очень важны. И не только для нас, но и для учеников.

– Это все и так понимают, – согласился Мечтатель. – Не понимаю, куда ты ведешь.

– Второе поколение было неполноценно. Посудите сами: если принять за истину, что все веры у всех народов уничтожил Схимник, то сама подготовка к этому заняла десятки, а то и сотни лет. А значит, когда он набирал учеников, ему была не одна сотня лет.

– Это и так понятно, – согласился Мятежник. – Даже если богоборцы – не его рук дело, само создание схимы наверняка заняло много десятилетий, а то и целый век.

– Значит, наш отец и дяди получили обучение с искажением. Иначе Псеглавец не был бы убит, ведь сама схима воспитывает во всех нас дух братства, сознание того, что мы делаем единое дело, и смерть каждого ослабляет всех.

– Разве? – усомнился Мечтатель.

– А вы на себя посмотрите! Ваши ученики гибли в междоусобице, но Мятежник решился отдать приказ убить тебя, лишь когда подумал, что от твоей руки пал Атаман. В нас тоже есть остатки искажения. И все же, остыв, вы объединились против неведомого убийцы, хоть доказательств невиновности друг друга у вас все еще нет, веских доказательств, а не косвенных, создать которые для схимника – не проблема. Но мы все еще враждуем, мы все еще не едины настолько, насколько нужно, чтобы стать духовными наставниками людей.

– Стройно рассказываешь, – кивнул Мятежник. – Мы и учениками враждовали часто, а вот в своих послушниках я этого не замечал.

– И я, – кивнул Мечтатель.

– Мои очень быстро сошлись, – подтвердил я. – И как-то сами собой заняли наиболее подходящие места во внутренней иерархии. Никаких споров, никакой борьбы за влияние. Нет, трения были, но в самом начале, до того, как новый ученик начинал постигать схиму. А после – ни-ни. Когда Малышка покинула остальных, Зануда был просто в гневе, но лишь оттого, что она разбила их единство. Зато когда она вернулась, радость была просто дикая. И тех, кто пришел с нею, мои ученики приняли охотно. Скажу больше – они влились в существующую организацию весьма органично. Каждый тут же нашел свое место.

– Искатель, что же ты нашел, брат? – Мятежник рассмеялся. – Ты, тварь такая, пришел, отвлек нас от дела и уже заразил своими идеями!

– Зануда, думаю, он – ключ к новой организации. Он действительно верит. А если надо, умеет увлечь за собой и остальных. Мне кажется, лишь четвертое поколение станет тем, что хотел видеть Схимник. И в этом своя мудрость. За прошедшее время сама память о прежних верованиях сотрется окончательно. Наши ученики войдут в мир, готовый принять их идеи как нечто новое, прекрасное.

– А мы? Где место нам в этой картине? – спросил Мятежник.

– Не знаю. Возможно, поймем, когда наши ученики станут схимниками. А может, когда они наберут своих учеников. Брат, даже если места нам не найдется, мы всегда можем запустить вспять процесс омоложения тела. Бесконечная жизнь видится мне тяжким бременем. Но я все-таки хочу своими глазами увидеть, как мир начнет меняться к лучшему. Ясно лишь одно – второй раз учеников набирать нам нельзя. Могут получиться те, кто жаждет крови братьев, подобно Охотнику. А может быть, мы станем следить за чистотой помыслов своих учеников. Ведь и они останутся людьми. Братья, Схимник дал нам Путь, а теперь у нас есть Цель. Теперь нам есть за что сражаться!

Мятежник встряхнул головой. Этот жест очень напомнил мне большую птицу. Казалось, этим резким движением брат хочет разложить по своим местам все, что я ему наговорил. Он оглянулся на учеников. Те сидели у костра, о чем-то тихо разговаривали. Мятежник словно пытался представить их на том месте, которое я обрисовал. Пытался, и все как-то не получалось у него.

– Я услышал тебя, брат, – наконец сказал он. – Не знаю, что возразить или добавить. Это надо хорошо обдумать. Прости, я был неправ, когда не хотел тебя слушать. Если кто-то из нас скоро умрет, понимание нашего места в мире должно жить. Но сейчас пошел бы ты к своим ученикам и объяснил, что в грядущий бой им вмешиваться не стоит.

– Добро, – кивнул я.

Уходя, услышал еще пару слов, сказанных тихо-тихо:

– Вот видишь, нельзя ему в этот бой.

– А как мы можем его не пустить? – тяжело вздохнул Мечтатель.

– Не знаю, но он должен выжить, что бы ни случилось. Кроме нас, об этом позаботиться некому. Сейчас схима – это он. Да и ученики его лучше всех подготовлены.

Гордец с Абреком ходили на охоту. Гиблое плато, где давно не ступала нога человека, привлекало множество дичи. Имперцы большей частью ее распугали, но осталось достаточно. Два опытных охотника в сопровождении четверки псов очень быстро нашли себе добычу. А еще и удалось обнаружить совсем свежий человеческий след. Оба сходились на мысли, что кто-то чужой бродит вокруг лагеря. У меня даже сомнений не оставалось, кто это.

Мы все собрались вокруг костра, от которого сейчас остались одни угли. Жарилось мясо, потрескивал капающий на угли жир. Есть никто не хотел, но все понимали: неизвестно, когда представится следующий случай. А уж мне перед боем точно надо основательно набить брюхо. Иначе потом придется, как Ловцу перед смертью, жрать ветки, листья, траву, чтобы предоставить телу материал для самовосстановления.

– Вы понимаете, зачем здесь собрались почти все выжившие схимники нашего поколения, – начал я непростой разговор.

– Ну а как же, – подтвердил Зануда. – Решили наконец-то поймать этого убийцу.

– Не просто поймать. Мои братья готовы его убить.

– А ты, учитель?

– Не знаю, – честно признался я. – Местью мертвых не вернешь. Гораздо важнее узнать причины. Все больно туманно. Неизвестно, уничтожив одного убийцу, не получим ли мы вместо него целую орду. Хотя не думаю, что подобных людей можно обучать ордами, но я давно привык не доверять простым решениям.

– И где наше место в вашем плане? – напрямик спросил Гордец.

– А ваше место – как можно дальше от поля боя.

– Как же так?! – воскликнул Барчук.

– Нет уж, мы уже один раз покинули тебя! – поддержала его Малышка. – Хватит!

– Ученики должны защищать учителя – это закон схимы! – воскликнул Самота.

– У схимы нет законов, – ответил я. – Обычаи – есть, а законов нет и, надеюсь, не будет. Раньше я не знал, брать вас с собой или нет, потому оставил лазейку, не отдав четкого приказа. Сейчас же приказываю вам не вмешиваться в наш бой с убийцей. А повиновение учителю, как вы все помните, один из краеугольных камней схимы.

– Это несправедливо, – возразил Зануда. – Нас снова отсылаешь.

– Никуда я вас не отсылаю. Останетесь в лагере, будете ждать меня здесь. Если вернется кто-нибудь из нас, значит, мы победили. А коли придет незнакомый вам схимник, делайте все, что угодно, только не хватайтесь за оружие. И это тоже приказ.

– Почему ты пренебрегаешь нашей помощью? – угрюмо спросил ант. – Каждый из нас отличный воин.

– Не в этом дело. – Я тяжело вздохнул. – Этот человек сумел подстроить все так, что схимники третьего поколения обратились друг против друга, и перебил большую их часть. Не знаю, может, он удачно оседлал случайное стечение обстоятельств, а может, сам их готовил. Но играл он и на наших чувствах, и на наших привязанностях, и на наших заблуждениях. Вы, может, и способны о себе позаботиться в предстоящем бою, но никто из вас не думал, что убийца попытается воспользоваться привязанностью учителей к ученикам? Как бы вы хороши ни были, Атаман и Бродяга пали в схватке с ним. А вы точно не лучше их.

– Но нас больше! – возразила Малышка.

– Это только хуже. Я могу представить слаженную работу Зануды, Барчука и Бешеной. Но остальные… сами по себе вы хороши, но все вместе будете лишь мешать друг другу. Мы же – схимники, братья, хорошо знаем друг друга. Мы втроем сможем действовать, как один человек, вы – нет. Надеюсь, это понимаете, отличные воины?

– Прости, учитель. – Гордец виновато потупился. Остальные тоже отводили взгляд.

– Давайте теперь о чем-то другом поговорим, – предложил я, весело улыбнувшись.

Напускная веселость не обманула моих учеников. Угрюмые лица, настороженные взгляды, на дне глаз – тревога.

– Ну же, – подбодрил я их. – Спрашивайте, что неясно. Сегодня можно.

– Это потому что завтра может быть не у кого? – напрямик спросил Кислота.

– В том числе и поэтому, – не стал я юлить.

– Тебе доводилось раньше убивать? – выпалил златомостец, сверкнув глазами.

– Тебе ли не знать? Часть жизни до схимы я был разбойником.

– Нет, я про другое. Убивал ли ты прикоснувшихся к схиме? Учеников, когда сам учеником был.

– Да. – Улыбка сбежала с моего лица. – Из третьего поколения подобным можем похвастаться только мы с Атаманом.

– Вы были тогда вместе? – оживился Самота.

– Мы дрались рядом и взяли по одной жизни.

– Вот теперь я все понял, – кивнул чуб. – Атаман никогда не доверял тем, кого не испытал в бою. А ты, Искатель, был единственным, кому он смог бы подчиниться. Это удивляло меня раньше. Да что говорить, он считал, что схиме я обучусь у тебя лучше, чем у него.

– Это давно было. За полгода до того, как мы с Экспериментатором ушли от людей, чтобы начать второй этап обучения. Наш учитель был весьма зол на Охотника за смерть Псеглавца. Считал, что брат погорячился, можно было решить все словами. Они не встречались, переговоры велись через нас, учеников. Посланцем Экспериментатора был Атаман, как лучший наездник. А кто из кузенов приносил вести от Охотника, я уже и не помню. Их тогда трое у него было – все, кто выжил в бою с Псеглавцем. А нас уже восемь, и схиму так или иначе постигли, насколько тогда могли. Только вот боевой опыт наш был из прежней жизни. А значит это что-то или нет – откуда мы знали? Я и сейчас не могу рассудить окончательно.

– Когда как, – пожал плечами Гордец. – На моей памяти среди обычных людей встречались бойцы, долго сопротивляющиеся псеглавцу.

– Так или иначе, а договорился Атаман о встрече учеников. Мы думали, что, лишившись послушников, Охотник не рискнет напасть на учителя, ну а они, видать, надеялись сократить наше количество.

– А Экспериментатору про то и не сказали, – хмыкнула Малышка. – Видать, не только в нас много лишнего своеволия. Ваше поколение таким же было.

– Сложно спорить, – согласился я. – Но у нас прямого запрета на это не было. Заспорили мы, кто с Атаманом пойдет. Он сразу сказал, что возьмет лишь одного. Трое на трое дети Охотника могли и не рискнуть. Не знаю, почему брат выбрал меня. С Мятежником, который считался вторым клинком среди нас, они не особо ладили. А Книжник сам отказался. Не нравилась ему эта затея, хоть Атаман и представил все как простые переговоры, а все понимали, что быть бою. Вот и отправились мы вдвоем. Их тоже двое приехало. Один вышел навстречу Атаману без оружия, как заведено было. Ну и брат саблю свою мне оставил. Говорили они, говорили. Ерунда, в общем. И так все понимали, к чему дело идет, но о чем-то спорили, кого-то обвиняли. И вдруг заметил я третьего краем глаза. В траве он заранее притаился, выждал момент – и попытался в спину Атаману выстрелить. А брат мой вдруг поворачивается ко мне, за голову хватается и кричит: «Ну все, понеслись кони в степь!» А я вижу – стрела вот-вот с тетивы сорвется. И двое других кузенов насторожились, подобрались. Тот, который с оружием, уже не скрываясь, руку на меч положил. Я Атаману саблю его бросил, сам наперерез стрелку кинулся. А брат оружие поймал так, словно только этого и ждал, и своему противнику одним взмахом грудь раскроил. Лучник выстрелил, да только перехватил я стрелу его самым острием сабли. Сам своей ловкости поразился. Налетел на стрелка. Недолго мы с ним дрались – зарубил я его. Атаман попробовал третьего догнать, да тот ушел. Быстро бегал, хоть, казалось, и был хромым. Бродяга это был. Вот с тех пор они с моим братом и не ладили. А Атаман потом еще спросил: «Ты откуда эту игру знаешь?» «Какую игру? – говорю. – Лучника я заметил. Стрела в спину – это не игры». Атаман тогда меня по плечу хлопнул и усмехнулся так странно… Вот только после этого, когда бою на саблях нас обучал, больше всего мне внимания уделял и в остальном рассказывал много разных воинских хитростей, которыми с другими не делился. А про игру он мне потом поведал. Да вон, если интересно, у Самоты спросите, он знать должен.

После обеда Самота и Абрек ушли подальше от лагеря. У них возник спор, кто лучше стреляет. Вскоре тишину нарушили звуки выстрелов. Не знаю, кто победил, но Самота отдал иверу одно из чубовских ружей. Может быть, проиграл, а может, просто поделился. Я же лег спать. Не сказать чтобы сильно устал, но перед боем телу следовало дать отдых. За лагерь я не беспокоился. Кем бы этот убийца ни был, а сунуться сюда среди бела дня он не решится. Три схимника с учениками – не та сила, которую стоит игнорировать.

Проснулся от чужого прикосновения. Рванулся. Напрасно. Двое держали меня за руки, двое за ноги. Схимники, не иначе. Простых людей я стряхнул бы, как щенят. Вокруг темно. Костер горел еле-еле. Почувствовал, как в рот мне засовывают кляп.

– Это – прежде всего, брат, – услышал голос Мятежника. – Голос – твое самое страшное оружие.

Стальная маска коснулась лица. На затылке щелкнул замок. Теперь от кляпа мне не избавиться. Из чего он, я так и не понял. Что-то мягкое, но достаточно плотное, чтобы даже схимник не смог сжевать. Кандалы плотно обхватили руки и ноги. Потом три обруча прижали руки к телу, еще два обхватили бедра и голени. Очень плотно обхватили, лишая малейшей возможности пошевелиться, вырваться. Сквозь прорези для глаз я наконец-то разглядел державших меня: Барчук и Гордец. Не оставалось сомнений, что остальные – тоже мои ученики.

– Вот так, брат, – усмехнулся Мятежник, глядя мне прямо в глаза. – Теперь ты не скажешь, что ни одно мое восстание не увенчалось успехом. Есть чем гордиться: я поднял учеников против схимника.

Хотелось выругаться, хотелось разорвать путы и отбить кое-кому голову. Да что толку?

– Не дергайся, Искатель. Это – те самые кандалы, которые Мечтатель готовил для Атамана. С умом придуманы.

Стервецы! В Золотом Мосту, значит, оставили кандалы! Значит, еще вчера братья это задумали, а то и раньше. Усыпляли бдительность показным согласием на мое участие в бою. Да, так провести Искателя могли только родные братья во главе с самым любимым, Мятежником, интриганом, мать его так!

– Я до конца не верил, что у нас получится, – прозвучал сзади голос Мечтателя. – Не спускайте с него глаз! Искатель на многое способен.

– Не волнуйся, дядюшка, присмотрим, – ответил ему Зануда.

Я лежал бесполезным тюком. Меня оставили недалеко от костра. Спиной ощущал жар огня, а на лице – дыхание приближающейся осени. Здесь, в горах, она наступала раньше. А вот в чувствах к братьям и ученикам я все никак не мог разобраться. Ярость и негодование прошли. Никогда не умел я долго злиться. Легкая досада на Мятежника. Именно на него, извечного бунтаря, сумевшего направить против меня тех, кому я доверял. Не верилось, что задумывалось все мне во вред. Хотели бы избавиться – нет ничего проще. Сейчас достаточно простой пули в затылок или кинжала в горло. И все равно чья рука будет его сжимать. Я беспомощен, как младенец. Крохи возможностей, которые у меня остались, позволяли только разгонять кровь по телу, не давая мышцам онеметь.

Кто-то подкинул дров в костер. Стало жарче. Все послушники сейчас собрались вместе. Сидели, ждали, переглядывались и молчали. Да и какие слова могли выразить происходящее? Схима поднялась на свою защиту. Схима наконец решила ответить ударом на удар. А я лежу здесь бесполезным куском мяса. Не то чтобы у меня были сомнения в братьях. Они, конечно, справятся. И все же меня отстранили от последнего боя. Решили все сами, не спросив, словно не схимником я был, а неразумным учеником.

– Мы после этой ночи разойдемся все, – услышал вдруг я голос Недотроги. – Как знать, увидимся ли еще. Брат, я не хотел бы, чтобы мы расстались врагами.

– А я на тебя зла давно уже не держу, – ответил Барчук. – Оставим прошлое прошлому. Мы теперь ученики схимников.

– И еще, брат, Вилецкое княжество – оно все-таки наша вотчина.

– Не поздно ли вспомнил об этом?

– В самый раз. Неизвестно, что дальше будет с Империей. Но мы – последние из правящего рода. И если Империя распадется, нам, а не кому другому предстоит позаботиться о наследии отца.

– Это – дело не завтрашнего дня.

– Но я хочу решить все сейчас. Хочу, чтобы ты знал: если заявишь права на престол княжеский, я не стану мешать. Уйду в сторону или займу место по твою правую руку, как пожелаешь.

– Почему? Ты ведь законный наследник.

– Разве это главное? Кровь отца – в тебе и во мне одинакова. А справишься ты лучше.

– Не знаю, брат, не знаю. Я был воеводой, но не более. Коли уж оба мы причастны к схиме, давай решим это, как подобает схимникам. Кто окажется лучше приспособленным для правления, тот и станет князем, как сейчас меж учениками заведено.

Их разговор прервал дикий крик. Он донесся откуда-то из разрушенного города. И звучала в нем смертная мука. Я с трудом узнал голос Мятежника:

– БЕГИТЕ!!!

Одно слово, с которым, казалось, из тела вышла душа. Оно подбросило учеников на ноги. А я понял: произошло самое ужасное – братья не выстояли.

– Всем к бою! – закричал Недотрога.

– Какой бой? Уходить надо! – возразил ему Абрек. – Что ты сможешь сделать против того, кто убил двух схимников зараз?!

– Дать вам время. Уходите, увозите своего учителя! Имперцы! – закричал он, заставляя всех умолкнуть. – Последняя воля Императора была в том, чтобы брат его Искатель уцелел любой ценой!

– Таков же был приказ Мятежника, – услышал я другой голос.

– Пусть ученики Искателя увозят своего наставника. Пусть те, кто слаб сердцем, бегут, спасаются. Верные сыны Империи встанут тут! Не к славе зову вас, а к смерти!

– Должны остаться все, кроме одного, – возразил Барчук. – Империя не Империя, а чем больше нас, тем дольше продержимся.

– Брат, мы – ничто. Главное – чтобы жила схима. Мы – считай что мертвые. Нового наставника нам не надо. А вы должны уйти, обучиться до конца. Послушайся меня хотя бы раз.

– На коней! – крикнул Самота. – Мы пойдем на юг, в наши чубовские степи. Там любого чужака за версту заметят.

Меня подняли сильные руки, перекинули поперек седла, привязали арканом, чтобы случайно не упал. Перед глазами мелькали отрывочные картины. Имперец с саблей на поясе – видать, из слободских чубов – передает Самоте повод своего коня. Они еле слышно обмениваются парой слов.

Двое антов и мой Гордец. Просто смотрят друг на друга, наконец один произносит:

– Расскажи, когда вернешься, всем расскажи, что не бежали мы от боя. Объясни им, ради чего мы жили и ради чего погибли. Пусть не считают нас отщепенцами. Ты ведь понимаешь, ты сумеешь растолковать.

– Быстрее, копуши! – крик Зануды. – Пока вы разговоры разговариваете, враг все ближе.

Он сидел в седле, пригнувшись к шее скакуна, и что-то разбойничье было в его силуэте, размытом на фоне костра. Конь под ним приплясывал, то и дело подымаясь на дыбы, словно передалось ему нетерпение седока.

– Я знаю, где ближайшее ущелье! – прозвучал голос Абрека. – Отступим через него в горы, затеряемся там!

– Я остаюсь. – Барчук. – Недотрога, брат, уходи ты.

– Тогда я с тобой. – Бешеная спрыгивает с коня.

Барчук обнимает ее, что-то шепчет на ухо. Девушка вырывается из его рук, голос звенит гневом:

– Вместе, любимый, вместе до конца. Если ты забыл, то я помню.

– На коней оба! – Крик Малышки, и в нем звенит сила схимы.

– Уходи. – Недотрога. – Поймите же, чем больше учеников Искателя спасутся, тем пышнее расцветет схима! Нам же иных учителей не надо. Мы сделали свой выбор!

– Брат, задержите его хоть ненадолго! – Барчук. – Не надо всем гибнуть. Когда поймете, что невмоготу, разбегайтесь! Нам главное – до гор добраться.

– Он выследит вас и там! – Недотрога. – Уходите к чубам. Не плутайте по горам! Спасение в скорости!

Кони рванули с места в галоп. Сзади я все еще слышал голос Недотроги, отдающего приказы:

– Арбалеты и щиты прочь! От них пользы никакой! От болта схимник увернется, а щит кулаком расколет! Встречаем его в разомкнутом строю и набрасываемся со всех сторон. Анты и ученики Мятежника, вы – опытнее всех, в бой вступаете последними.

– Почему?

– Мы попытаемся измотать его, насколько хватит наших жизней. И хватит споров! Сейчас надо действовать вместе. Один хрен все погибнем, не спешите, на всех смертей хватит.

– Плохо, – услышал я рядом тихий голос Самоты. – Нельзя вступать в бой с таким настроением. Если ждешь смерти, ее и получишь.

– Сторожевые псы антов уже мертвы, смерть им не страшна.

– Перед боем нельзя ожидать смерти! И жизни ожидать тоже нельзя! Надо верить в победу и ожидать только ее! Так заведено у чубов.

– Какая может быть победа в бою с таким противником?

– Бессмертных не существует! Непобедимых тоже!

Волчий вой ударил нам в спину. И теперь с голосом зверя его не спутал бы никто. Я различил вложенное в него человеком: страх, панический ужас, желание бежать без оглядки. Мои ученики пришпорили коней. Ночь была тихой. Казалось, все вокруг замерло, испуганно наблюдая за борьбой двуногих, которые не так часто тревожили эту дикую местность. Звуки слышны отчетливо. Даже я различил сквозь топот копыт отдаленный звон мечей. Даже неведомому убийце оказалось не под силу заставить учеников Мечтателя и Мятежника нарушить приказ, обратиться в бегство.

– Все, – вдруг произнесла Малышка.

– Что «все»? – переспросил Зануда.

– Они мертвы или разбежались. Я больше не слышу лязга клинков.

– Так мало! – в отчаянии воскликнул Абрек. – Быстрее, ущелье рядом! Не жалейте коней!

Ехать поперек седла – сомнительное удовольствие. Глотать пыль из-под копыт, чувствовать, как каждый скачок коня отдается ударом о жесткое седло. Веревки, которыми я был привязан, растянулись, так что приходилось еще и прилагать усилия, чтобы не соскользнуть на землю.

Горы надвинулись, нависли над нами подобно великанам из детских сказок. Гордец вдруг осадил коня. Его псы жалобно скулили, дрожали всем телом и жались к ногам скакуна. Только испуганные взгляды их были обращены не назад, а вперед.

– Глупо коня сравнивать по скорости со схимником, – устало произнес ант. – Враг обошел нас, поджидает в ущелье. Все бесполезно. Псы чуют его запах.

Остальные тоже остановились. Я не видел их лиц, но отчаяние сквозило даже в звуке дыхания. Их страх передался коням. Я чувствовал, как мелко дрожит лошадь подо мной.

– Мы не можем с ним сражаться, не можем от него убежать, – устало произнес Кислота. – И учителя вывезти отсюда мы не можем.

– Что ты несешь! – вспыхнул Зануда. – Струсил?!

– А что толку в нашем мужестве сейчас? Мы ничего не изменим.

– Хватит с меня! Я полжизни трясся от страха! А вторую половину пытался примириться со своим прошлым. И для чего? Чтобы этот неведомо кто пришел и вот так просто бросил меня на колени?!

– Надо разделиться, – твердо сказал Барчук. – Самота и Абрек поедут с учителем, а мы останемся прикрывать.

– Почему это я? – возмутился чуб. – Думаешь, хуже тебя дерусь? Думаешь, хромота мне очень помешает?

– Не городи ерунды. Искателя мы можем спрятать только на Сечи. Абрек проведет тебя через горы, а ты договоришься со своими братьями по оружию. Думаю, среди них есть те, кто хоть чему-то у Атамана научился. Другого места я просто не знаю. Потому и поедете вы двое. Слов Недотроги повторять не стану. Среди нас трусов нет, как не нашлось среди наших кузенов. Только вот еще Малышку попрошу уехать.

– Барчук, не надо меня опекать. Я давно выросла.

– Ты никогда раньше не дралась даже с простыми противниками. Сейчас не время начинать.

– Никуда я не поеду, – зарычал Самота. – Зачем? Чтобы, разорвав вас, он и нас настиг? Не стоит бегать от смерти – умрешь уставшим.

Впереди, словно подтверждая слова Гордеца, раздался волчий вой. На сей раз в нем звучала неприкрытая насмешка. Убийца играл с учениками.

– Хватит! Заткнитесь все! – Зануда спрыгнул с коня. – Самота, сам говорил, не такое настроение перед боем должно быть. Слезайте с коней! Все! Живо! В круг! Слушайте меня!

Ему подчинились. В такие моменты жизни, когда все пребывают в растерянности, человеку, хотя бы делающему вид, что знает, что делать, легко повести остальных за собой.

– Драться бесполезно, – попробовал возражать Кислота. – Я собрал информацию о смерти всех схимников. Нам не одолеть их убийцы. Его никому не одолеть.

– Дерьмо! Каждое слово – дерьмо! – прорычал Зануда. – Я не собирал информаций никаких. Мне плевать на твои выводы. Я не знаю непобедимых! И ты, Самота, тоже не знал, вспомни, вспомни свои слова! То, что ты сказал про смерть, – это не ты, а страх, который он вогнал в тебя. Это он говорит. Но я не хочу бояться. И про непобедимость его знать ничего не хочу. Сейчас мы войдем в ущелье. Мы убьем его.

– Нам не справиться, – возразил Барчук.

– Заткнись, брат! Не смей говорить такого! Мы его раздавим! Чтоб вас всех разорвало! Здесь и сейчас первый меч Вилецкого княжества, первая сабля Сечи, лучший из псеглавцев, капитан знаменитых «Серебряных шпор», Бешеная, с которой нет сладу, если ее посетит боевое безумие, один очень перепуганный и очень от этого злой голодранец из Тихой Замути. Кто сможет нам противостоять?

– А для меня, братец, найдешь меч? – тихо спросила Малышка.

– Нет! – возбужденно воскликнул Зануда, и в голосе его прорезались новые нотки. – Какой меч? Помнишь, ты жаловалась, что звон клинков всегда заглушает твою скрипку? Так эти слова были не менее вонючим дерьмом, чем те, которые сказал Барчук! Доставай скрипку! Играй! Заглуши мечи! Тебе удавалось вселить в сердца людей радость или тихую печаль парой звуков. Пусть сегодня твоя скрипка гремит! Ты хочешь драться, я вижу это в твоих глазах, чувствую. Так всели эту жажду в нас! Сохрани нашу решимость от влияний убийцы. Пусть волчий вой разобьется о твою песню! Ты сегодня самый важный боец! Многие из нас раньше не дрались плечом к плечу с остальными. Задай ритм для всех! Играй, Малышка, играй! Теперь ты знаешь, что такое душа! Выверни ее наизнанку, разорви в клочья! Не дай подавить наш боевой дух. Ант, ты самый старший из нас, командуй! Скажи, что мы можем сделать, чтобы раздавить эту гадину! Ты знаешь, умеешь. Может быть, забыл, но ты вспомнишь!

– Да не знаю я!

– Вы же псов своих против послушников натаскивали. Мне Малышка рассказала. Вот и представь, что мы – псы.

– Не выйдет ничего. Собаки привыкли действовать стаей. А мы? Ладно, вы с Барчуком и Бешеной…

– Не то! Ты веришь в то, что мы не можем победить убийцу! А должен поверить, что это нам по силам! Давай, ант! Барчук, помогай!

Речь Зануды была бессвязной, он часто повторялся, сам себе противоречил, но готов поспорить, в тот момент глаза его горели, и он заразил остальных своей уверенностью.

– У нас шестеро бойцов, – первым очнулся от оцепенения Барчук. – Всем сразу в бой бросаться нельзя. Бьюсь об заклад, ученики Императора и Мятежника так и поступили. И вместо того чтобы задавить противника числом, только мешали друг другу.

– У них не было времени подготовиться, – напомнил Кислота. – Страх отнял у них способность думать.

– Вот и не будем повторять их ошибок. Встретят убийцу двое. Я и Самота.

– Нет, – возразил ант. – С Самотой – все верно, хромота не позволит ему быстро передвигаться. Так что и бой вокруг него строить придется. Но ты – егерь. Вы с Занудой обойдете его и ударите в спину, когда остальные свяжут боем. А в лоб пойду я.

– Ты тоже должен уметь неплохо подкрадываться.

– Не думаю, что сравнюсь с обученным егерем.

– А что мешает нам троим обойти его? – спросил Зануда.

– Все верно, – тут же согласился ант. – Значит, мы бьем в спину. Самота и Кислота вяжут его, а Бешеная – в резерве.

– Почему я?

– Потому что в битве больно яростна. Твое боевое безумие может понадобиться, когда противник ослабнет, чтобы додавить его. А вначале, пока свежий, он легко обратит его против тебя.

– А я? – напомнил Абрек.

– А ты ученик всего два дня, – ответил Барчук. – Для обычного человека ты – хороший боец. Но у нас только под ногами путаться будешь. А потому выбери место повыше и засядь там, чтобы тебя не видели и не слышали.

– Может, пусть он учителя увезет подальше? – предложил Кислота.

– Нет, – возразил Зануда. – Разделяться нельзя. Убийца должен чувствовать, что Искатель рядом. Иначе он просто обойдет нас и настигнет Абрека. Лошади не вынесут, сами понимаете. И младший наш сам не отобьется.

– Мы рискуем учителем, – задумчиво проговорила Бешеная.

– Так и есть. И пусть все об этом не забывают. Отступать нам некуда, а проигрывать просто нельзя. Сейчас схима – это мы, новая схима, обретшая цель! Новорожденный младенец. И этот младенец очень хочет жить.

Я не знаю, что в это время думал наш противник. Наверно, ждал, что ученики мои или разбегутся в ужасе, или обреченно останутся на месте ожидать смерти. До сих пор всегда нападал он. Только не сейчас.

Самота отказался ехать верхом, сказал, что надо ногу размять, приноровиться к хромоте. Он шел плечом к плечу с Кислотой, иногда лишь ворчал, сожалея, что оставил любимого коня в ауле. Так и не довелось им в горы углубиться. А на тропах, по которым добирались до Гиблого плато, нет разницы, на каком коне ехать. Малышка шла за ними, сжимая в руках скрипку и смычок. Бешеная и Абрек вели в поводу коней, связанных в две вереницы. Где находились остальные, я не мог определить.

Вновь прозвучал волчий вой, но на сей раз ему ответила скрипка. Тихая мелодия разлилась в воздухе, успокаивая нервы, остужая панический ужас, вызванный голосом схимника. Малышка первая вступила в поединок за души своих собратьев по учению. Вступила без колебаний, прогоняя страх.

– Грай, сэстро, грай! – радостно воскликнул Самота. – Грай так, щоб нэбо трэмтило, щоб скэли танцювалы. Хай йому грэць, вбывци цьому! Щоб наша доля нас нэ цуралась!

– Я ничего не поняла, что ты сказал, – откликнулась девушка задорно, – но голос твой мне нравится!

Наш неведомый противник попробовал усилить воздействие. Вой даже меня больно резанул по ушам, но Самота ответил неистовым боевым кличем, выхватив саблю и воздев ее к небесам.

– Мы вжэ блызько, паскудо! Ховайся або тикай, якщо можэшь!

Я чувствовал это – состояние, которое возникает, когда ни впереди, ни позади ничего не осталось. Когда нынешний момент – самый важный, и отдаешься ему целиком, забывая обо всем. Даже о том, что чубовскую речь хорошо понимали только я да Кислота.

Он появился посреди ущелья, вышел с обнаженной саблей в руке и остановился, поджидая наглецов, которые столь неразумно бросили вызов убийце схимников. Мне удалось повернуть голову так, чтобы видеть ущелье. Да, этого человека, сейчас заливаемого светом луны, можно было принять за Мечтателя, равно как за меня и Мятежника. Все мы были худощавого телосложения, а разницу в росте не сразу и заметишь. Тем более когда убийца «примерял» лицо одного из нас.

Сейчас он решил взять мой облик. И лишь я различил некую неестественность в чертах лица, напряженные мышцы, застывшее выражение, почти никакой мимики. Только такой ценой схимник мог поддерживать «маску».

– Вам не терпится умереть? – Голос тоже похож на мой, только с легкой хрипотцой.

– Пожить нам не терпится, – ответил Кислота, опережая бойкого на язык чуба. – А ты не даешь.

– А остальные где? Мне казалось, вас больше должно быть.

– Не волнуйся, тебе и нас хватит.

Убийца бросил взгляд за спину учеников. Наши глаза встретились. Он рассмеялся:

– Не ждал от Мятежника такой услуги. Он сам связал Искателя, третьего по опасности схимника из мне известных. А теперь вы сами принесли его ко мне.

Самота атаковал внезапно, на середине слова. Подобной прыти сложно было ожидать от хромого чуба. А он резко сократил расстояние, тяжелая сабля ударила снизу, в живот. Сталь столкнулась со сталью. Запоздало ринулся вперед Кислота. Но подоспел вовремя. Убийца, отбив саблю Самоты в сторону, готов был располосовать ему грудь. Атака златомостца вынудила его защищаться.

И все же с первых движений мне стало ясно, как этот человек умудрился победить Атамана. Оружием он владел в совершенстве, двигался невероятно быстро. За какой-то миг превратился в размытое пятно, вынуждая двух учеников пятиться, отражая его хаотичные атаки. Его действий нельзя было предвидеть, просчитать, оставалось положиться на выработанные долгими тренировками рефлексы. А они, я знал, могут рано или поздно подвести.

Малышка заиграла громче. Ритм музыки изменился, стал каким-то рваным. Бешеная привязала коней к росшему неподалеку чахлому кустику, выхватила меч, но в бой вступать не спешила, хоть я видел, каких трудов ей стоило сдержаться. Абрек, взяв свое ружье на изготовку, а полученное от Самоты закинув за спину на ремне, полез вверх по крутой осыпи. Несмотря на приказ оставаться в стороне, ивер твердо решил поучаствовать в бою и сейчас просто выбирал хорошее место для стрельбы.

А Малышка играла. Сперва мне казалось, что она подстраивает свою музыку под ритм боя, под движения противников, но потом заметил – это они повинуются прихотливому течению мелодии, словно вплетаются в импровизацию талантливой скрипачки, двигаются в унисон музыкальной теме, в которой я легко выделил три линии. И вдруг – резкая диссонансная нота. Убийца замешкался, сам не понимая, почему это произошло, и сабля Самоты скользнула по его боку. Он вовремя отпрянул в сторону, порез оказался незначительным, и тут из тьмы вынырнул Зануда, нанося колющий удар под левую лопатку. Убийца развернулся к нему, сбивая клинок голой ладонью. Это почти удалось, но острие прочертило кровавую полосу на его предплечье.

А музыка гремела, появилась четвертая тема. И Зануда легко вошел в нее. Убийца попытался вырваться из липкой паутины, сотканной из звуков скрипки. Какое-то время его сабля стала невидимой, столь быстры были ее удары. Вновь нота, рушащая, казалось, достигнутую гармонию. Гордец буквально вырос за спиной убийцы. Широкий антский клинок ударил под колено. Противник поднял ногу, убирая ее из-под удара, хоть самого анта он еще не видел. Развернулся навстречу новой опасности. Псеглавец ударил ногой в живот в своей любимой манере.

Убийца не устоял на ногах, упал на спину, но тут же кувырнулся назад, вскочил. Ант налетел на него, перехватив клинок двумя руками. Воздух жалобно выл под его могучими ударами. Остальные обошли противника, вновь набросились с разных сторон. Сейчас они напоминали волчью стаю, которая изматывает жертву, оттягивая окончательную атаку до того момента, когда добыча уже не в силах будет отразить ее или уйти.

И все же убийца был лучшим из бойцов-схимников, которых мне доводилось видеть. Глупо предполагать, что удастся одолеть его без потерь. Он закричал! Нет, это был не «вопль гнева». Сейчас, когда мои ученики обступили его со всех сторон, этот прием стал бы смертельным. Каждый смог бы дотянуться до него клинком. Это был жуткий, нечеловеческий крик. Малышка сбилась, чуть не уронив смычок. Сети музыки растаяли, как ледяной узор на окне в оттепель. И убийца ударил ногой по голени Самоты, целясь в незажившую рану. Чуб попытался устоять и не смог, завалился набок. Я бы не удивился, если бы оказалось, что ногу ему сломали.

Противник ринулся в образовавшуюся брешь. Кислота и Зануда чуть не столкнулись, ошеломленные этим неожиданным маневром. Лишь ант не растерялся, продолжил атаку. Убийца пошел ему навстречу. Со стороны это выглядело так, словно его тело вдруг разорвалось на части, руки и ноги отделились от туловища, а когда собрались вместе, правая рука псеглавца была в плотном захвате. Хруст услышал даже я. Антский клинок упал, зазвенев на камнях.

– Гордец! – закричала Бешеная.

Девушка подхватила круглый щит и ринулась в бой. С другой стороны атаковал Барчук, тоже вооруженный мечом и щитом. Убийца выпустил свою жертву, дав ей осесть на камни следом за клинком. Теперь его атаковали только двое. Зануда и Кислота оказались в стороне, вовремя не сообразили, как помочь нападающим. Но те и сами неплохо справлялись. В первый раз на моей памяти Бешеная действовала абсолютно хладнокровно. Может, наконец-то научилась контролировать свою ярость, а может, сыграла роль вновь зазвучавшая музыка.

Они с Барчуком действительно смогли отбросить убийцу, наступали, тесня его щитами, а при каждой попытке сблизиться и расколоть щит рукой, как когда-то это сделал Механик в бою с имперцами, ловко подставляли под удар лезвия мечей. Убийца пятился, понимая, что, ударив по клинку, обратит свою силу против себя же. Зануда, опомнившись первым, подскочил слева, попытался повторить удачную атаку. И это стало ошибкой.

Убийца не стал уворачиваться. Позволил клинку пробить его бедро, а потом, уронив саблю, правой рукой перехватил руку с мечом. Одно короткое движение – и левая сомкнулась на горле Зануды.

– Стоять всем! – закричал он, и голос, хриплый, каркающий, уже не был похож на мой. – Я сверну ему шею, как цыпленку! Уберите скрипку!

Выстрел грянул, словно гром среди ясного неба, разорвав повисшую тишину. Абрек все-таки дождался своего часа. Он не очень хорошо дрался на клинках, хоть ножом и владел отлично. В долгих охотах, которые устраивали его кровники, лишь ружье спасало ивера. И он научился бить без промаха в самых разных обстоятельствах. Убийца попытался качнуться в сторону. Схимник быстрее даже пули, но Зануда, почувствовав его намерение, сам вцепился в противника мертвой хваткой обреченного, вознамерившегося забрать с собой в смерть и своего убийцу.

И все же пуля, которая должна была войти в затылок и разнести голову, как гнилую тыкву, всего лишь скользнула по виску, вырвав клок мяса. Но такая рана опасна и для схимника. Полуоглушенный убийца непроизвольно выпустил Зануду. Барчук и Бешеная налетели с двух сторон, отталкивая противника от своего брата. Мечи ударили с силой камнепада. Убийца отшатнулся назад, повернулся к ним спиной, собираясь бежать, а навстречу ему встал Абрек. Свое ружье он отбросил, красивым движением выдернул из-за спины чубовское, вскинул к плечу, взводя курок, и процедил сквозь зубы:

– Решил мозгами пораскинуть?

Кислота уже сообразил, что огнестрельное оружие их противнику в диковинку, несмотря на то что он его видел в действии в Золотом Мосту. Бывший ученик Механика тоже схватился за пистоли. Самота, приподнявшись на локте, сумел достать лишь один.

«Вопль гнева» взвился над горами, заметался меж стен ущелья. Одновременно раздалось три выстрела. И я знал: на сей раз все пули достигли цели. Убийца сам, ослепив и оглушив моих учеников, позволил им сравниться с ним в скорости. Оружие было нацелено, оставалось лишь спустить курки раньше, чем цель уйдет с линии огня.

Все медленно приходили в себя.

– Мы победили? – прохрипел Зануда.

Стальные пальцы схимника повредили ему гортань. Каждое слово давалось с трудом, но даже я видел, как его лицо сияет.

– Он ушел, – откликнулся Барчук. – Хоть крови налилось целое море.

– Я точно не мог промахнуться, – сказал Кислота.

– И я, – откликнулся Самота, попытался встать и, охнув, завалился. – Ой, лышэнько! Колы ж, нарэшти, в мэнэ знов будуть дви ногы? Чому останним часом зи мною трапляеться однэ и тэ самэ?

– Перелом? – спросила Бешеная.

– Да, кость вправлять надо будет. Идти не смогу точно. Сместилась кость сильно, может совсем уйти наружу, мышцы пробить.

– Кислота, ты случайно учителю своему прежнему в конструировании механизмов не помогал? – спросил Зануда.

– Ты преувеличиваешь, – откликнулся Кислота. – Чтобы ногу вправить, необязательно быть механиком.

– Да при чем здесь нога? Ты руки Гордеца не видел! Она вот лежит прямо перед моей мордой, и – веришь, нет – ни одного приличного слова на ум не приходит.

– Я вас, головотяпов, к своей руке еще и не подпущу, – проворчал ант.

– Гордец, да ты – стальной воин. Боль небось ужасная.

– Приятного мало. Что произошло? Когда он меня поломал, я сознание потерял.

– Мы победили!

– А что у тебя с голосом?

– То же, что у тебя с рукой.

– Он отступил, но жив, – проворчал Барчук, присаживаясь над покалеченным антом. – И это очень плохо. Мы показали все, на что способны, а убить его так и не смогли. В следующий раз он убьет нас.

– Если решится прийти, – возразил Зануда. – Мы его тоже неплохо покалечили.

– Для схимника это не раны. Он вернется.

– Мы тоже теперь знаем, на что он способен. Это победа, Барчук, победа!

Из темноты прилетел камень. Скрипка Малышки брызнула во все стороны щепками, оставляя в руках у хозяйки только обломок грифа.

– Залечь! – крикнул Барчук, падая на землю и закрывая щитом Гордеца.

Там, где только что была его голова, просвистел еще один камень. Абрек, только вставший и медленно приходящий в себя, метнулся за кучу камней. Выглядел он плачевно, весь залитый кровью, текущей из ушей. Белки глаз приобрели красный цвет от лопнувших сосудов.

– Зануда, Кислота, надо оттащить Гордеца! – крикнула Бешеная. – Мы прикроем.

Они с Барчуком сомкнули щиты, встали на колени, стараясь скрыться полностью и не высовывать голову. Камни тут же обрушились на них. Зануда и Кислота попытались действовать осторожно, дабы не потревожить искалеченную руку, но под постоянным обстрелом это было ой как непросто. Гордец стонал, закусив губу. Струйка крови стекала, теряясь в бороде. Каждый удар камня о щит сопровождался вскриком боли.

– Скорее, вы! – не выдержала Бешеная. – Я левой руки уже не чувствую. Щит долго не выдержит.

– Еще бы, – пыхтел Кислота. – Если Книжник стрелы голыми рукам метал сильнее, чем другие из лука.

Самота разрядил второй пистоль в сторону, откуда летели камни. Выстрелил наугад, просто чтобы напугать противника. Пороховой дым скрыл отступавших учеников, но рассеялся очень быстро. Чуб лихорадочно перезаряжал пистоли.

– Абрек, ты жив?! – крикнул он.

– Вроде бы да, но не уверен!

– Стреляй в него!

– В кого?! У меня перед глазами все плывет, в ушах шум какой-то, голова раскалывается. Кажется, мне отсюда не выбраться! Уходите.

– Как?! Я верхом сесть не смогу, Гордец тем более. Зануда, уводи остальных, мы останемся, только сумку мою с пистолями принеси.

– Вместе пришли – вместе уйдем, – прорычал в ответ бывший карманник.

Они наконец втащили псеглавца за камни. Кажется, он опять впал в беспамятство. Кислота кинулся перезаряжать свое огнестрельное оружие. Зануда обрезал веревки, которыми были привязаны кони, оттащил их в укрытие, и я потерял возможность наблюдать за ущельем. Мой ученик отцепил от седла арбалет. Барчук и Бешеная, шипя от боли, избавлялись от обломков измочаленных щитов. Их левые руки висели плетьми. Абрек вдруг что-то закричал на иверийском. Самота ответил ему на том же языке.

– Что там? – спросил Зануда. – Совсем плохо?

– Спрашивал, много ли пороха осталось. Говорит, если взорвать один большой камень, можно устроить неплохой камнепад. Ущелье завалит.

– А ты?

– А что я? Там направленный взрыв нужен. Я точно правильно взрывчатку не заложу. Не обучен.

– Да взрыв и так лавину обрушит!

– Пороха больше надо. Камень немаленький, говорит.

– А почему не на венедском?

– Убийца услышит – и поймет, что мы хотим сделать.

– Ну это точно. А с другой стороны, это – схимник, ему завал – не преграда. Выиграем немного времени, и все.

– Мне надо попасть к этому камню, – вдруг твердо произнесла Малышка.

– Зачем? – спросил Самота.

– Выманите его в ущелье, и я обрушу на его голову камнепад! – В голосе скрипачки прозвучала несвойственная ей жестокость.

– Как?

– Если дело лишь в одном камне, я уберу его. – Девушка встала.

– Куда, дурэпа! – Зашипев от боли, Самота прыгнул на нее и повалил. Свист камня сказал, что прыть его была не напрасной.

– Барчук, Бешеная, вы как? – спросил Кислота. – Еще прикрыть сможете?

– Я руки не чувствую, – отозвалась девушка. – И щиты он разбил.

– Может, стрельбой прикроем? – предположил чуб.

– Он не такой дурак – поймет, что видеть мы его не можем, палим наугад.

– Боюсь, выманивать не надо, – обреченно произнес Зануда, разряжая арбалет куда-то в ущелье.

Кислота осторожно выглянул. Темный силуэт, хорошо заметный в свете луны, двигался к ним. Походка его была неестественной, но, когда златомостец выстрелил, убийца легко уклонился.

– А мы ведь почти победили, – тяжело вздохнул Зануда.

– Бой еще не окончен, – процедил сквозь зубы вновь пришедший в себя Гордец.

– У нас не хватит сил отбить вторую атаку. Даже израненный схимник теперь возьмет нас голыми руками.

– Малышка, ты готова? – Псеглавец не обратил внимания на эти слова.

– Да, – твердо ответила девушка.

– Взять! – прорычал ант, откидываясь на спину и закрывая глаза.

Боль исказила черты его лица, но причиной ее была не искалеченная рука. Четыре огромных антских пса выметнулись из-за камней, стелясь в беге. Гордец понимал, что бросает на смерть свою собачью родню. Может быть, понимали это и умные звери. Но никто не усомнился, не дрогнул. И одновременно вперед и вверх бросилась Малышка. Она сейчас выжимала все из своих мышц. Так она не бежала даже по ровным улицам Золотого Моста от учеников Ведьмы, как неслась сейчас по горному склону.

Псы набросились на убийцу со всех сторон. Один тут же отлетел назад, получив мощный удар кулаком. Второй был разрублен саблей в прыжке. Третий умудрился вцепиться в левую руку, но убийца стряхнул его и пяткой раздробил череп. Последний укусил его под колено, пытаясь положить на землю. Убийца устоял и прикончил зверя одним точным ударом, отбросив пинком труп.

Самота приподнялся и выстрелил из двух пистолей. Противник ловко отпрыгнул. Он чувствовал, что это последнее, беспорядочное сопротивление уже не остановит его. И тут до моего слуха донесся низкий звук. Малышка все-таки проскочила. Запоздало поняв, что происходит, убийца бросился назад. Но горы уже содрогнулись от грохота камнепада. Огромные булыжники, больше ничем не удерживаемые, посыпались вниз, поднимая тучу пыли. А когда она рассеялась, прохода больше не существовало. Малышка и Абрек вышли из-под каменного козырька, под которым укрылись от ими же разбуженной стихии.

Если вы думаете, что все это время я просто наблюдал за происходящим, ошибаетесь. Конечно, сковали меня с умом. Кольца вокруг тела расположили так, что они мешали собрать силу мышц воедино и разорвать путы. Пришлось идти другим путем. Среди простых людей существуют умельцы, способные протащить руку сквозь браслет кандалов, вынув пальцы из суставов. Тем более такой прием несложен для схимника. Потому и оковы мои были очень плотными. Усложнялось дело тем, что свести руки вместе я не мог. А значит, приходилось буквально разбирать ладонь по косточкам, используя для этого ее же мышцы. Потом еще протащить ее сквозь браслет, оставив на нем большую часть кожи. Сделать это на скаку – нереально. Поэтому приступить к освобождению я смог, лишь когда мы остановились.

Зануда, отводивший коней, ничего не заметил. К добру или к худу, кровь смочила железо, дело пошло легче. Когда Гордец бросил своих псов в атаку, левая рука моя уже была свободна и более-менее действовала. Правда, пришлось блокировать большинство нервов. Боль от этого куска мяса без шкуры свела бы с ума кого угодно. А мне им еще надо было раздробить обручи, невероятно извернувшись.

Гордец, превозмогая боль, пополз ко псу, отброшенному ударом убийцы. Зверь еще был жив, тяжело дышал, но сил у него не оставалось даже на то, чтобы скулить. Я подошел к животному, бережно взял на руки и перенес к псеглавцу. Гордец поднял на меня испуганный взгляд. Только сейчас ученики осознали, что я освободился.

– Будет жить, – произнес я. – Займусь им позже. Собаки – не люди, их я врачевать не умею, но кое-что сделать можно. А остальное зависит от того, насколько он живуч.

– Ты спасешь мою руку? – тихо спросил Гордец.

– Обычно такие переломы не срастаются, – ответил я честно. – У тебя там все раздроблено. Хорошо, хоть суставы целы. Сделаю все, что смогу. В крайнем случае, когда станешь схимником, сам все поправишь.

– Значит, ты не отказываешься нас учить?

Послушники собрались вокруг меня. Все старательно отводили глаза, но чувства вины я в них не видел. Ответ на этот вопрос волновал всех.

– Вы – глупцы. – В моем голосе они уловили жестокость. – Глупцов надо не наказывать, а учить. Утешать никого не буду. Вы должны понимать, что смерть моих братьев – на вашей совести. Я могу понять Мятежника. Чувство противоречия всегда было в нем сильно. Но я считал, что уж вас-то я научил думать. Это относится к моим старым ученикам.

Я уже осторожно ощупал покалеченную руку. Признаться, с подобным раньше сталкиваться не доводилось. Казалось, обе кости попали в мельничные жернова. Удивительно, как они нигде не пробили плоть.

– Расслабь мышцы, – приказал я.

Запоздало вспомнил, что говорю всего лишь с учеником. Он не может блокировать нервы, ослаблять невероятную боль. Пришлось все делать самому. Нужные точки нашел легко. Ант расслабился, болезненная гримаса покинула лицо.

– Зануда, найди мне ровные палки, и побольше. Простым лубком здесь не обойдешься.

Увы, предгорья были небогаты деревьями. В конечном итоге пришлось пускать на лубок приклады арбалетов. Я сам расщеплял их пальцами, выцарапывал выемки так, чтобы лубок полностью обнимал руку. Иначе вся тонкая работа по собиранию кости воедино пошла бы псу под хвост. Ученики все так же стояли вокруг, наблюдая за моими действиями.

– Чего уставились? – поинтересовался я. – Займитесь ногой Самоты. Это вам по силам. Вернее, тебе, Зануда. Барчук, Бешеная, у вас без переломов?

– Без, – ответила девушка. – Только левые руки отбиты, словно кто кузнечным молотом поработал. Не рука – кусок мяса иссиня-черного.

– Конечно. Освободить меня перед боем никто ведь не додумался.

– Но мы же справились, – возразил Абрек. – И все живы.

– Малышка, ты как?

– Моя скрипка… – потерянно произнесла девушка.

Ивер вдруг воскликнул:

– Умница! Красавица! – обнял ее и расцеловал в щеки. – Какая скрипка?! Я тебе десять скрипок, сто скрипок привезу! Ты же всех нас спасла!

– Не я, – серьезно ответила та. – Мы сами себя спасли, все.

Деревянные части арбалетов полностью ушли на лубок. Я мог гордиться своей работой. Похоже, кости все же срастутся почти так, как надо. Большего мог бы достичь разве что Атаман. Руку пришлось закрепить жестко, чтобы Гордец не мог ею даже пошевелить. Самота уже встал на ноги, используя ружье как костыль, и довольно резво хромал.

Анта я погрузил в сон. В ближайшие несколько месяцев он даже по нужде не сможет сходить сам. Малышка занялась псом. Но все, что она могла сделать, – это туго перебинтовать грудь, чтобы скрепить сломанные ребра. Как-либо помочь в исцелении отбитых внутренних органов не смог бы и я. Пес либо выживет, либо умрет. Шансы равные.

– Найдите место для лагеря, – распорядился я. – Гордеца перенесите туда, только осторожнее. Зануда и Кислота, вы, как самые здоровые, можете начинать копать могилы. Абрек пусть прогуляется в старый лагерь. Возьми всех коней. Привезешь тела тех, кто погиб из-за вашей глупости.

– А ты, учитель? – робко спросила Малышка.

– Отлучусь. До утра не ждите. Позаботьтесь о еде.

Когда ученики скрылись в ночной тьме, я перешел на бег. Встречный ветерок приятно холодил. Я чувствовал, как слегка пощипывало левую кисть. Ее уже начала покрывать пока еще тонкая розовая кожица. Все-таки это несерьезная рана. До утра и следа не останется. Конечно, еще придется подождать, пока кожа загрубеет, но здесь уже ничего не поделаешь.

Я спешил в Запретный город, туда, где мои братья приняли последний бой. Мятежник успел предупредить учеников об опасности. Я надеялся, что он еще жив. Если убийца ошибся с моими последователями, недооценив их способности, почему бы ему не ошибиться и в определении живучести Мятежника. Да, я спешил и успел.

Брат еще не умер. Он лежал лицом вверх. Когда-то здесь была площадь. Еще можно заметить остатки камней, которыми ее вымостили строители города. Но между ними проросла трава. Слой почвы покрывал творение рук людских. Вокруг – развалины. Сейчас уже не скажешь, от каких зданий они остались.

Мятежник услышал мои шаги, но не пошевелился. Лишь веки дрогнули, открылись глаза, взгляд, полный боли. Да, брат был жив, но оставалось ему немного. Кровавая полоса пересекла горло. Само по себе ранение для схимника не смертельное. Но кто знает, насколько усугубил Мятежник повреждения, выкрикнув одно слово: «Бегите». Убийца вспорол ему брюхо. Внутренности лежали рядом, словно кем-то брошенный моток спутавшихся веревок.

– Ты все-таки пришел. – Каждое слово давалось Мятежнику с трудом. – Я не зря длил свои мучения, не давая погаснуть искре жизни.

– Брат, как же так?

Я присел, аккуратно поднял его голову, положил себе на колени. Мятежник вздрогнул всем телом.

– Не могу блокировать боль, – простонал он. – Не справляюсь. Помнишь, брат, каким я был? А сейчас хватает сил, только чтобы не дать себе истечь кровью, не потерять сознания и по крохам подпитывать мозг.

Да, то, что осталось от его тела, очень быстро пожирало само себя. Мышцы иссохли, кожа плотно обтянула череп. Сейчас Мятежник как никогда напоминал птицу. Черты лица заострились, нос стал еще длиннее, казалось, угловатые скулы и острый подбородок вот-вот пробьют кожу изнутри.

– Я думал, мы справимся, – простонал он. – Хотел защитить тебя, и ученики хотели. Не вини их, пожалуйста. Ты же знаешь, я могу быть убедительным во всем, что касается мятежей да восстаний. Они любят тебя. Все, даже новые.

– Я знаю, брат.

– Скажи, Искатель, а он мертв?

– Да, Мятежник, его убили. И не скажу, что это было так уж легко.

– Мне ли не знать. – Он попробовал улыбнуться, но вышла лишь ужасная гримаса. – Он пришел, приняв твой облик. Застал нас врасплох. Мы стояли с мечами в руках, не решаясь начать поединок. Он был так похож на тебя! Даже говорил так же, укорял. Мы чувствовали себя, как нашкодившие дети. И не заметили главного – когда он полоснул нас по горлу. Как же хорошо он владел оружием! Прости, брат, в какой-то миг мне показалось, что ты и есть убийца.

Он умолк, обмяк. Столь длинная речь отобрала почти все силы. Но Мятежник еще не все сказал.

– Искатель, он знал нас, как могут знать только братья. Мне это непонятно.

– Мне тоже. Прикинуться мной так, чтобы даже ты не заметил подмены… Не знаю, как это возможно.

– Но он ведь мертв, а ты жив. Признайся, брат, мое восстание против тебя достигло цели, пусть и не совсем так, как я хотел. Убийца мертв, а ты жив. Теперь судьба схимы лишь в твоих руках. Будь осторожен, брат.

– Еще есть Ведьма, – напомнил я.

– Прости, брат, – пробормотал он из последних сил. – Мы не говорили, боялись, что ты потеряешь разум, сразу схватишься за оружие и будешь убит, как остальные. Ведьмы больше нет. Она погибла в ту же ночь, что и Мизгирня.

Не могу сказать, что я почувствовал после этих слов. Ничего. Просто не поверил. Не могло так быть. Только не ее! Но потом пришло понимание: незачем Мятежнику лгать перед смертью. И говорить подобное, чтобы уязвить меня, он не стал бы. Все-таки мы были друзьями. Просто решил уйти, не оставляя недомолвок. Усилием воли я загнал все чувства куда-то внутрь.

– Эх ты, Мятежник. – Голос дрогнул, выдав меня. – Как же ты яро сопротивлялся идее возродить почитание богов. Знаешь, в чем истинная причина? Все мы считаем себя богами и не хотим других, которые нас вытеснят. Но при этом остаемся людьми. Отпечаток бессмертия на бренной плоти. Может, потому мы так легко умирали.

– Брат, я тебя не вижу, – прошептал он. – Это – смерть?

– Да, брат, это – смерть. И против нее ты не взбунтуешься.

– Искатель, я не хочу. Столько всего не сделал, рано, как же рано!

– Смерть всегда приходит рано.

– Искатель, расскажи мне сказку. Помнишь, когда мы были молоды и про схиму ничего не знали? Зато у тебя было столько чудесных историй! Помнишь, ты рассказывал их у костра ночью. А вокруг бородатые рожи. Каждый зачерствел в бесконечных стычках и пьянках. Они смотрели на тебя немного снисходительно, словно бы свысока, не хотели признаться самим себе, как нужны им твои рассказы. И я не мог признаться. Я ведь был мятежным, непризнанным князем. А сейчас я – это я. Без наносного. Искатель, неужели нужно умереть для того, чтобы стать собою?

– Да, брат, только так.

– А я не могу. Сколько я еще протяну? Искатель, мне страшно умирать.

– Знаю, брат…

Я погладил его по волосам. Осторожно, словно сына, которого у меня никогда не было и уже не будет, если не считать детей в схиме. Пальцы привычно нащупали нужные точки.

– Что ты делаешь, Искатель? – спросил он слабеющим голосом.

– Ничего, Мятежник. Передай Ведьме, что я любил ее. И попроси прощения. За то, что не спас…

Я не мог убить схимника. Но погрузить в сон – вполне. Мятежник пытался бороться с моим воздействием, но тех сил, что у него оставались, оказалось слишком мало. Сон. Мозг расслабляется и уже не может держать под контролем тело, продлевая подобие жизни. Легкие замерли, перестав насыщать воздухом кровь. Замерло сердце. Мятежник ушел.

А я продолжал сидеть, держа на коленях его голову. Да, мы не боги. Как и все люди, мы боимся смерти. Как и все люди, мы скорбим по ушедшим.

– Убийца! – закричал я. – Почему ты сдох так глупо и так рано?! Если бы мы сошлись сейчас, хваленое мастерство не спасло бы тебя от моей ярости!

Из-за гор показался краешек солнца. Я взвалил на плечи тела братьев. Копать могилы здесь было нечем. Наверно, убийца забрал их клинки. Дорога длиной в вечность. Мне, по крайней мере, она казалась бесконечной. Я шел и думал. О схиме, о тех, кого она лишилась, кто был единственной моей семьей, о том, что изменилось бы, не стань они оберегать меня от опасности встречи с убийцей. А еще о том, что почти век, который мы прожили, – этого достаточно, чтобы привыкнуть к собственному бессмертию, но все равно так мало, чтобы сделать все, что хотелось. Человек – странное существо. Покой – не для него. Завершив одно дело, он думает уже о двух следующих. И я исключением не был.

Лагерь встретил меня свежим могильным холмом. Пострадавшие в бою с убийцей спали, кроме Самоты. Чуб сидел, привалившись спиной к седлу, и пил что-то небольшими глотками из фляги. Поникшая Малышка, задумчивый Зануда, хмурый Абрек, похожий на беспробудного пьяницу со своими красными глазами, унылый Кислота.

Они позаботились о могиле для моих братьев. Но я не спешил предать тела земле. Сел на корточки напротив златомостца и сказал:

– А теперь рассказывай, как погибали схимники.

– Я уже все рассказал, – вяло ответил он. – Нечего добавить.

– Про всех рассказывай! – повысил я голос.

– Учитель, это я видела ее смерть, – произнесла Малышка. – Ты ведь хочешь услышать про Ведьму?

– Рассказывай! – рявкнул я.

Слово за словом вытягивал из нее подробности и не чувствовал, как по щекам катятся слезы. Сколько же я не плакал? Что я мог поделать? Поздно гадать. Я виновен, потому что не сделал абсолютно ничего. Все выжидал, наблюдал. А теперь ее нет. И ждать нечего. Одиночество. Сейчас я чувствовал его особенно остро. Последний схимник третьего поколения.

Под конец отобрал у Самоты флягу и ушел хоронить братьев. Ученики испуганно смотрели вслед. Еще бы, таким они Искателя еще не видели. Я не стал насыпать холма над могилой. Пусть никто и никогда не найдет места, где обрел покой второй Император венедов и его самый страшный противник. Люди все равно не поверят, что были они братьями и похоронены так же, как сражались в своей последней битве, плечом к плечу.

Флягу опорожнил одним глотком. Крепкое чубовское пойло должно было обжечь, но этого я не почувствовал. Как и опьянения. Даже хмельное питье отступилось от последнего схимника, не желая связываться. Можно было самому сделать себя пьяным, но что это изменит?

Паслись стреноженные кони, спали ученики, измученные прошедшей ночью. Бодрствовали теперь лишь Зануда и Кислота, то и дело окидывая взглядом окрестности. Но кто бы мог появиться на Гиблом плато?

– Завтра ищите место, где мы могли бы разбить лагерь на долгое время, так, чтобы недалеко от воды, и желательно, чтобы рощица поблизости, – сказал я им устало.

– Мы здесь так долго пробудем? – удивился Зануда.

– Лет тридцать, – ответил я. – Ученики набраны, среди людей мне больше нечего искать. А Гиблое плато неплохо подходит для второго этапа вашего обучения.

Вечером Абрек подстрелил нескольких кроликов, которые, как оказалось, водились здесь в изобилии. Малышка хотела заняться приготовлением еды, но Зануда настойчиво отстранил ее. Раньше девушка этим не занималась, так что доверия особого как повариха не внушала. Зануда же подошел к готовке основательно. Не поленился найти знакомые корешки и травки, которые были пущены на приправу. Конечно, большого простора для фантазии ему не оставалось. Но каша со свежей крольчатиной – великолепная еда.

После ужина каждый занялся своими делами. Барчук и Бешеная сидели чуть в стороне, обнявшись, о чем-то тихо говорили. Гордец опять заснул. Самота извлек из переметных сумок саблю Атамана и сейчас любовно оттачивал ее лезвие, сводя щербины, оставленные последним боем. Давно собирался он это сделать, да все руки не доходили. А сейчас с поломанной ногой больше и заниматься-то нечем. Малышка не знала, куда себя деть, а потому в который раз чистила песком и так уже блестевший котелок. Видно было, как девушке не хватает ее скрипки. Остальные просто сидели, глядя в огонь. Они все еще не могли до конца осознать, что же с ними произошло.

Незваный гость вышел к нашему костру неспешно. Кислота схватился за пистоль, Зануда потащил нож из ножен. Абрек взвел курок ружья. Я встал навстречу гостю, закрывая своих учеников от него. Схимник. И не послушник, это точно. Пришелец выглядел странно. Одежда простая, но потрепанная, сквозь прорехи видно множество ссадин. Голова повязана косынкой. Голубые газа с хитрым прищуром медленно прошлись по всем, словно ощупывая. Под мышкой незваный гость нес какой-то сверток.

– Кто таков будешь, мил-человек? – поинтересовался Зануда.

– У меня не к тебе дело, а к твоему учителю, – хрипло промолвил пришедший.

Он встряхнул свой сверток. Два меча взмыли в воздух. Один вонзился в землю у моих ног, другой – у его. Я узнал этот голос, узнал манеру движений.

– Ты что, вообще умирать не обучен? – спросил я.

– Убивать хорошо учили, а умирать – забыли, – ответил он. – Искатель, я перебил все твое поколение, искалечил твоих учеников, уничтожил возлюбленную. Почему же мы до сих пор не сошлись с оружием в руках?

– Пришел бы утром – сошлись бы, – ответил я. – А сейчас уже остыл. Вернулась способность думать.

– Я вызываю тебя на поединок.

– Это уже было. Вон Барчук не даст соврать.

– Ты не понимаешь, Искатель. Или деремся мы, или я убиваю всех, кто здесь находится, включая коней, псов и даже попугаев, если таковые имеются и если вы знаете, что это вообще такое.

– Тебе ведь надо, чтобы я первым взял меч? – Я усмехнулся. – Как ты осторожно его принес, старался даже не коснуться. Не в этом ли дело? Не оттого ли так жестоко убивал ты моих братьев и сестер? Чтобы любой схимник, когда узнает в тебе убийцу, первым схватился за оружие, не помня себя от гнева?

– Ты всегда был умен, Искатель.

– Иначе ведь у тебя ничего не выходит? И вчера камнями ты кидался, потому что думал, что боль учеников вынудит меня взяться за меч. Разочарую: я бы взялся, да не мог.

– Хватит разговоров.

– Нет, убийца. Мы с тобой будем говорить. Мало того, ты ответишь на все мои вопросы. И только тогда я возьму в руку клинок первым, обещаю тебе. Но не раньше, чем посчитаю, что разговор окончен.

– Это глупо и неуместно.

– Ты сумел убить всех, навязывая им свои условия, так ведь? Но чтобы убить меня, придется принять мои.

– Хорошо, я согласен. – Еле заметная нотка неуверенности в голосе.

– Садись.

– Зачем?

– Мне так больше нравится.

– Об этом уговора не было.

– Боишься? Ну как знаешь, а я сяду.

Присел на землю, стараясь даже краем глаза не поймать света костра, который тут же ударил в глаза моему собеседнику. Я уловил судорогу мышц. Он дернулся к мечу, решил, что я специально ослепил его, чтобы напасть, но тут же сообразил, что ошибся.

– Как тебя зовут?

– Это зачем?

Каждый вопрос настораживал его. Нетрудно догадаться, что кто-то предостерег убийцу от разговора со мной. Просто сейчас у него не оставалось выбора.

– Нет, дружок, так у нас дело не пойдет, – усмехнулся я. – На вопросы надо отвечать. Во-первых, с тебя не убудет. А во-вторых, я преподношу тебе на блюдечке жизнь последнего схимника. Неужели за это не могу удовлетворить хотя бы свое любопытство?

– Мусорщик, – тихо произнес он.

– А мы все, стало быть, мусор. – Я рассмеялся. – Кто же тебе вдолбил это в голову?

– Учитель. Другого его имени я не знаю.

Хорошо, очень хорошо. Последний вопрос был риторическим. Но Мусорщик не просто ответил на него односложно, как делал раньше, а все разъяснил. Манипуляции голосом очень сложны, не всегда надежны, я ведь это уже говорил. В десятки раз сложнее осуществлять их со схимником.

– А как тебя раньше звали, до схимы?

– А разве есть что-то до схимы? – Неподдельное удивление на лице.

– Самота, будь добр, отложи саблю и подкинь дров, а то ночь больно холодная, – небрежно бросил я через плечо.

– Учитель, а это не может сделать кто-то с двумя ногами? – возмутился он.

– И то верно, прости, забыл, ну тогда продолжай точить саблю. Зануда, сделаешь?

– Конечно, – откликнулся тот.

– Значит, ты ничего до схимы не помнишь? – задал я очередной вопрос.

– Искатель, зачем эти дурацкие вопросы? – возмутился Мусорщик. – Ты же сам знаешь, чтобы раскрыть всю мощь схимы, человека надо обучать с рождения. Ты ведь так же делал. Просто таланта учителя у тебя нет, вот и послушники твои так слабы.

– Действительно. А я думал, дело в них.

Странные идеи в голове у этого Мусорщика. Все наоборот. Но кто мог его сотворить? Третьему поколению такое точно не по силам. С младенчества. Нет, для этого надо пройти путь учителя и встать на него вновь, уже с полученным опытом. Это я чувствовал по себе. Значит, за Мусорщиком стоит кто-то из второго поколения.

– Как тебе это удается? – спросил я. – Просто не могу поверить, что все обнажали против тебя клинки первыми.

– Необязательно делать все самому. Механика, к примеру, убил один из учеников Паучихи. Я лишь помог ему пробраться к тому складу. Проще всего с такими, как Отшельник. Даже если бы он не схватился за меч, «печать убийцы» делает свое дело. Легче всего с теми, кто только что повесил на пояс оружие. Когда они делают это в первый раз, переступают через внутренний барьер. В них рождается готовность убивать. Для меня этого уже достаточно. С теми, кто носит оружие давно, чуть сложнее. Готовность эта в них потихоньку гаснет. Они сживаются с новым состоянием, находят новую точку равновесия. Ты понимаешь, о чем я?

– Да, понимаю. Запрет на убийство в них снова укрепляется, так ведь? Они со временем учатся применять оружие, не желая убить.

– Да, ты сообразителен. Но они охотнее вступают в бой. Главное – дать им почувствовать, что меня можно одолеть, распалить, а потом отрезать пути к отступлению.

– То есть повредить голосовые связки?

– Да. А если сам убить не можешь, нужно заставить сделать это других, как с Ловцом.

– Тоже неплохой способ. – Я кивнул. – Но зачем это тебе?

– Так хочет учитель. Схима – ошибка. Вместо того чтобы служить людям, вы лишаете их права выбора, создаете и рушите империи, развязываете войны. Тысячи жертв, поруганные судьбы. Вы забыли, что всего лишь люди, и корчите из себя богов.

– А ты? Разве ты не таков?

– Я не убивал простых людей. Не нападал первым на учеников. Я – всего лишь мусорщик. И дело мое – собрать мусор и выбросить на свалку.

– Значит, когда меня не станет, смерти прекратятся? – уточнил я.

– Конечно. Ты – последний, кого мне надо уничтожить. После этого мир очистится от вашей скверны, а люди заживут спокойно, совсем как до того, когда первый из нас открыл схиму.

– Твоя задача невыполнима. – Тембр моего голоса изменился едва заметно.

Это было странно и волнующе. Как проникновение лазутчика во вражеский лагерь. Мой голос крался сквозь выставленные Мусорщиком защитные барьеры мелкими шажочками. Один неосторожный звук мог все испортить.

– Моя задача почти выполнена, – возразил он.

– А ты подумай. Есть антские псеглавцы. Кто сможет с уверенностью утверждать, что им не по силам когда-нибудь пройти тот же путь, который одолел Схимник, тот самый, первый, основатель. А еще богоборцы. По моим прикидкам, у них другие способности, но они тоже от схимы. Рано или поздно найдется талантливый человек, который сам откроет то, чему мы с тобой столь долго и кропотливо учились.

Он хотел что-то возразить, но я не дал перебить себя. Только не сейчас, когда я пошел в решающее наступление.

– Ты ведь понимаешь, что всех их не уничтожить. Их слишком много. Такая охота рано или поздно откроет тебя, вызовет противодействие. Да и многие ученики, в том числе и мои, уже способны со временем открыть для себя схиму во всей ее полноте. Пусть это займет гораздо больше времени. Но если хоть один додумается, как происходит процесс омоложения…

Тонкая струйка крови потекла по щеке из-под косынки, повязанной на голове Мусорщика. Он ослабил контроль за мышцами, не дававшими открыться ранам. Значит, уже полдела сделано.

– Они не смогут! Да, Искатель, ты многому меня научил. Например, тому, что сила схимника не только в крепости рук и скорости ударов. Но еще и в умении увлечь за собой других, учеников, простых людей. Но всегда приходит момент, когда надо столкнуться с противником грудь в грудь. И тогда все твои уловки оказываются бесполезны! Зря полагаешься на учеников!

– Я еще не все сказал, Мусорщик. Ты считаешь, несмотря на все услышанное, что на мне борьба со схимой закончится?

– Так и есть! – Он уже кричал, плохо контролируя себя. – Схимник умер сам, ушел, посчитав, что его дело сделано и учение сможет развиваться без присмотра. Второе поколение пало. Остались только мы!

– А еще твой учитель, – напомнил я. – Последним падешь ты. Мусор убран – в Мусорщике нет нужды. Учитель уничтожит тебя. Ему это наверняка не составит труда. Ведь в тебе столько к нему почтения, а на руках столько крови! Но и после этого схима останется. Ведь убить себя твоему учителю не по силам.

– Это бессмыслица! Ты хотел ответов на вопросы! Зачем же все это рассказывать?

– Чтобы ты подумал – возможно, не стоит убивать тебе подобных направо и налево ради недостижимой цели? Может, не стоит играть в игру, в которой ты лишь пешка? Ты много навредил, но все еще не поздно исправить!

– Нет, я пришел убить тебя! И я убью тебя!

– Да задумайся наконец, остолоп! – Я вскочил на ноги, заставив его вновь дернуться к мечу. – Может, кроме того, что вдолбили тебе в голову, есть другие точки зрения. Может быть, стоит с них хотя бы попытаться взглянуть на создавшуюся ситуацию?

– Нет, – ответил он, и в голосе прозвучала твердость. – Я – Мусорщик, а не Думатель. А ты – мусор. Ученик должен повиноваться учителю. Воля учителя, чтобы ты умер.

– Чтоб тебя! – Я подпустил в голос панических ноток. – Говорили-говорили – и вернулись к тому же! Я тебе про то, что нужно понимать, что делаешь, а ты – закусил удила, и понеслись кони в степь!

На последних словах я повернулся к нему спиной и сдвинулся так, чтобы собой прикрыть Самоту от взгляда Мусорщика. Сабля Атамана, которую умный чуб так и не выпустил из рук по моему приказу, сверкнула, пролетев над костром. Но мой противник этого не заметил. Прав был Атаман: нельзя ночью смотреть на огонь. Я поймал клинок и, развернувшись, ударил с потягом. В последний момент Мусорщик одновременно попытался схватить меч и отшатнуться, но, ослабленный моими стараниями, его контроль над собственным телом так и не восстановился полностью. Голова взлетела странным шаром и упала в траву. Тело еще какое-то время стояло на ногах, фонтанируя кровью, а потом осело на землю.

– Самота, почисть саблю. – Я бросил клинок чубу. – Думаю, Атаман тобою гордился бы.

– Но как? – только и выдавил из себя Зануда.

– Врага надо изучить, прежде чем на него бросаться. Я пообещал, что возьму клинок первым, так и сделал. Предупреждать же его о том, когда это произойдет, не обещал. Я ведь говорил, что не люблю брать в руки оружие, но умирать мне нравится еще меньше. И подкиньте еще дров. Боюсь, на сегодня это не все гости. А ты, Малышка, брось этот котелок. Мне понадобится твой слух.

– Если ты о том, кто идет к нам, то он уже близко, – ответила девушка. – И даже не скрывается.

Человек, закутанный в плащ с капюшоном, вышел из темноты, чуть поеживаясь.

– Рано холодать стало, – сказал он.

– Почти тридцать лет не виделись, – произнес я, не глядя на него. – Садись, погрейся.

– Ты знал, что приду именно я? – спросил он, протягивая руки к костру.

– Конечно, учитель. Мятежник сказал интересную вещь: убийца знал нас слишком хорошо. Так может знать брат… или наставник.

– И все же ты его одолел.

– Это потому, что ты внушил ему недостаточное уважение к моим умениям трепать языком.

– Не очень честно, Искатель, не находишь?

– Нет, не нахожу. Это не менее подло, чем вызывать на поединок того, кто заведомо слабее. Когда жизнь на кону – это не соревнования в мастерстве, а война. Она, как известно, в средствах неразборчива. А где-то глубоко внутри я так и не поднялся выше разбойника. Подлые удары – это мое. Надо же, Мусорщик. Учитель, ты ведь обучал его с рождения. Разве это не нарушение обычаев?

– Что толку в обычаях, если сама схима – ошибочный путь, – ответил он. – Эксперимент не удался, пришлось уничтожить результаты.

– Вот как. Значит, все мы для тебя не люди, а результат неудачного эксперимента? Вон видишь, два меча торчат в земле? Возьми один из них и заверши эту чистку. Сопротивляться не стану. Интересно посмотреть, как ты убиваешь сам. Да и рука на учителя не поднимется.

– Искатель… – Я услышал неуверенность в его голосе.

– Не можешь своей рукой? Тоже предсказуемо. Конечно, тебе плевать на все смерти тех, кто считал тебя отцом, на их боль.

– Схимники способны блокировать боль. Поверь, не жестокость причина всех издевательств. Ты, Мятежник, Мечтатель. Вы трое слишком чтили обычай, запрещающий оружие. По-другому никак.

– Да уж, мы для тебя лишь фигуры на доске? А Мятежник умер на моих руках. И я видел его боль, чувствовал, как свою.

– Теперь ты и меня убьешь, Искатель?

– Поднять руку на учителя? Какой пример я подам ученикам? Нет, Экспериментатор, живи дальше, если сможешь.

– Ты всегда был другим, сын мой. И, глядя на тебя и твоих детей, я понимаю, что, может быть, у схимы еще есть шансы. Ты не повторил моих ошибок, не стал навязывать силой свое понимание справедливости. И потому я не стал вмешиваться в ваш с Мусорщиком поединок. Победил сильнейший, да будет так. Мое время ушло. Жаль. Но я не могу убить себя сам.

– Что-нибудь придумаешь. Ты всегда был хитер и изобретателен.

– Я бы на твоем месте воспользовался шансом. Вдруг завтра в голову мне придет идея нового эксперимента.

– Поверь, нам они уже не страшны. Спасибо, учитель, я усвоил последний урок: все мы смертны, и за схимниками нужен контроль. Вот чем должны заниматься наставники, когда их послушники закончат обучение. Это станет целью моей жизни. Но делать это я буду не так, как ты. Еще не знаю как, но мы найдем все вместе.

– И это все, Искатель? – В голосе его я услышал отчаяние.

– Отчего же все? Можешь переночевать у нашего костра. А утром уходи. Я избрал Гиблое плато для дальнейшего обучения своих детей. Сам понимаешь, ты будешь только мешать.

– Где же твоя справедливость?! Где воздаяние любому преступнику, кем бы он ни был?! – воскликнул он. – Я слышал об этих новых идеях. Почему же ты им противоречишь?

– Потому что для тебя смерть – не воздаяние, а освобождение. Живи, Экспериментатор, живи, если сможешь, после всего, что сделал. Я ведь вижу – то искажение, которому ты поддался, еще не до конца убило в тебе схимника. И значит, рано или поздно чаша раскаяния переполнится. Тогда ты найдешь смерть, но без меня.

Тихо пылал костер. Пофыркивали дремлющие кони, пытался устроиться поудобнее у костра схимник из второго поколения, но сон к нему не шел. Покалеченный пес подполз к Экспериментатору и прижался теплым боком. Я заметил, что шерсть у молодого зверя совсем седая. Зверь не понимал, что сейчас пытается согреть того, кто стал причиной его нынешней беспомощности.

Я подошел и ласково погладил его по ушам, поймал благодарный взгляд. Пес робко завилял хвостом.

– Кости срастутся, раны затянуты, – тихо сказал я ему. – Человек – тварь более живучая, чем даже твое племя. А тем более мы, схимники, не такие, как все. Ведь у нас теперь есть кроме нашего учения, нечто большее. У нас есть цель и путь к ней. И мы пройдем его.

Северодонецк

Октябрь 2010 – сентябрь 2011

Сноски

1

Стихи автора.

2

Стихи автора.

Content

Сергей Дорош
Схимники. Четвертое поколение

Часть первая Путь без цели

Глава 1 Ловец

Глава 2 Зануда

Глава 3 Бешеная

Глава 4 Малышка

Глава 5 Барчук

Часть вторая Цель без пути

Глава 1 Мятежник

Глава 2 Книжник

Глава 3 Атаман

Глава 4 Ведьма

Глава 5 Паучиха

Часть третья Путь к цели

Глава 1 Кислота

Глава 2 Гордец

Глава 3 Самота

Глава 4 Недотрога

Глава 5 Мусорщик

Сноски