Мейвис Чик

Антракт

Моей дочери Белле

Особая благодарность за дружбу, поддержку и время, подаренное мне моими подругами, без которых…

Часть первая

Глава 1

Думаю, все началось три года назад, когда от меня ушел Джек. В этом было что-то театральное. Я как раз вешала гирлянду на елку — слишком рано, но это было первое Рождество после нашей свадьбы, а елки на рынке продавались очень зеленые и свежие, — когда он позвонил из Дарема.

Мне кажется, я все поняла, едва он сказал, что останется там еще на какое-то время, но все же заставила себя выговорить что-то вроде «Ну, конечно! Ничего страшного!» и намеренно не спросила о причине. В его поведении не было ничего необычного, ведь он снимал фильмы для телевидения, а такая работа не подчиняется жесткому графику. И я продолжала разговор, наматывая на палец мишуру и любуясь в окно на свежий снег на дороге. Спросила о погоде в Дареме и не мерзнут ли они в соборе (где проходили съемки). Джек сообщил, что там холодно, но в целом эта поездка — удивительный духовный опыт.

Должно быть, это был чертовски удивительный духовный опыт, потому что — тон его не допускал возражений — он влюбился. В соборе, в окружении великолепия романской эпохи, под уносящееся ввысь хоровое пение, при слабом свете звезд, мерцающих за огромным витражным окном, он — в состоянии духовного подъема — оглянулся и увидел… Не меня, а помощницу редактора, бледную, с большой грудью и веселыми ирландскими глазами с поволокой, с интересом устремленными на своего привлекательного успешного начальника.

Она выиграла. К тому моменту, когда муж позвонил мне, ирландка одержала полную победу — битва была окончена. Я не могу вспомнить, ни в какой момент изменился тон разговора, ни как Джек внезапно произнес, что теперь вообще не вернется домой. Память почти не сохранила собственных слов, кроме странных и неуместных: «О Господи, а я уже купила елку, какая досада…»

Единственное воспоминание: когда он повесил трубку, я почувствовала сильную боль, которая несколько сгладила мои душевные муки. Я так сильно намотала мишуру на палец, что порезалась. Красные капли на белом ковре. Чтобы праздник был полным, не хватало только ветвей остролиста или лавра.

Бедное деревце, и бедная я. К тому моменту, когда я пришла в себя, все иголки стали коричневыми и высохли так, что осыпались от одного прикосновения. Ель едва держалась, накренившись в подставке, — лишенная корней, безжизненная, чем-то похожая на меня.

Я встречалась с Джеком в ее квартире. С собой принесла букет из двенадцати красных гвоздик, на вложенной карточке было написано «Я по-прежнему тебя люблю». Мне не хотелось захлопывать все двери, если он захочет вернуться. Душевную рану, как порез на пальце, я заклеила пластырем и знала, что со временем она затянется. У них всего лишь легкомысленная интрижка, такое не может продлиться долго. Муж поступил глупо. И я была бы готова его простить… А пока собиралась быть сдержанной. Опасности, что я поведу себя как-то иначе, практически не существовало — я была абсолютно спокойна. Мертва, я уже говорила об этом, словно высохшее дерево. Я припарковала мой «моррис-майнор» — да, именно его, я из тех, кто предпочитает этот автомобиль, — на соседней с ее домом улице и направилась к ним, чувствуя себя вполне сносно, насколько это вообще возможно для безжизненного тела. Небольшая прогулка на морозном воздухе наверняка улучшила цвет моего лица — приятное событие, способное компенсировать то, что мне так и не удалось хорошенько обдумать свой наряд. Что обычно надевают для первой встречи с мужем-изменником? Отделы одежды в магазинах пестрят табличками «для спорта», «шик после восьми вечера», «для коктейлей» — но, насколько мне известно, не существует нарядов «для брошенных жен»…

Повинуясь интуиции, я надела джинсы и джемпер. Вот я какая, Джек! Взгляни. Смотри, я не изменилась с тех пор, как ты ушел.

Позже я жалела о том, что не повязала джи-стринг[1] и не надела сапоги до бедра. Джек, оказавшийся, к моему удивлению, банальным любителем женских прелестей, не вынес бы этого. Но по крайней мере я выступила бы с блеском. И пронизывающий холод того дня добавил бы румянца не одной паре щек. Но нет — Джоан Баттрем, урожденная Эллис, могла о таком только мечтать. Итак, в джинсах и джемпере я целеустремленно шагала вперед, навстречу своей судьбе.

Естественно, она жила в районе Ноттинг-Хилл — густонаселенном и многонациональном; каждое парадное здесь украшает сотня табличек с именами жильцов, практически ни на одном окне нет тюля, а комнаты заставлены горшками с цветами и увешаны эзотерическими постерами. И я когда-то жила здесь, и Джек, только он — в лучшей части этого района. Именно такой жизни мы сторонились после того, как поженились и меньше года назад купили дом в районе Чизвик, где молочники каждое утро свистом объявляют о своем появлении. Вот где настоящая стабильность. А в Ноттинг-Хилле молоко продается в картонных пакетах и жители не знают имен друг друга. Я пробиралась по снеговой каше к подъезду этой замечательной дамы, и район казался мне абсолютно незнакомым, чужим. Я была так далека от одинокой жизни в съемной квартире. За девять месяцев брака я привыкла к стабильности, как утка к воде: полюбила наших соседей — Джеральдину и Фреда; мне нравилось строить планы обустройства дома и даже заниматься садоводством. Ноттинг-Хилл больше не подходил мне. Но когда Джек открыл дверь, я поняла, что его этот район по-прежнему устраивает. Он выглядел превосходно. Сияющий, он казался лет на десять моложе: ему сорок, но можно было дать тридцать. А я в свои тридцать чувствовала себя на девяносто. Или на девятьсот девяносто… после того как он проводил меня внутрь и я увидела, что она тоже там. Когда мы договаривались о встрече, я, как человек воспитанный, не стала говорить, что хотела бы видеть его одного. Предположила, что иначе быть не могло. Но ошиблась. Я протянула ему цветы, и — сюрреалистический или, скорее, театральный момент — он передал их этой самой Лиззи, решив, что они предназначаются ей. Та прочитала карточку, деликатно кашлянула и вернула букет ему. Джек взглянул на текст, потом на меня — в его глазах читалась жалость. Я проиграла.

Они снова и снова демонстрировали полноту моего поражения: сидели, прильнув друг к другу, на диване, накрытом мешковиной, она в основном молчала и иногда кивала, один или два раза заметив с приятным ирландским акцентом, что очень, очень сожалеет. Не сомневаюсь, она не лукавила. Я вела себя очень сдержанно, воспринимала происходящее молча и с пониманием во взгляде, а через некоторое время перестала вслушиваться и принялась рассматривать их, пока оба с убеждением мне что-то втолковывали. Красивая получилась пара. Джек — высокий, длинноногий, с мощными плечами и узкими бедрами (все стандартные определения); коротко подстриженные темные волосы с проседью, лицо галантного кавалера, сбежавшего из приторного американского сериала. Вот только он вовсе не был им… Она же оказалась типичной ирландской красоткой с копной темных вьющихся волос, большими карими глазами и бархатистой кожей, слегка присыпанной веснушками. Хрупкая, но с округлыми формами, Лиззи была абсолютно реальна — счастливая обладательница груди, воинственно выпирающей из-под мягкого шерстяного джемпера. Мои груди по сравнению с ее напоминали пару вишневых косточек. Мне очень хотелось, чтобы она вышла на некоторое время, вместо того чтобы сидеть так близко к нему. Но маленькая баньши[2] была достаточно умна, чтобы не оставлять нас наедине. Я посмотрела в глаза Джеку, стараясь установить с ним контакт, но он не хотел этого, моргал и отводил взгляд, внезапно проявив интерес к огромным растениям, которыми была заставлена комната. Я начала вслушиваться в его слова — в конце концов, именно за этим я и пришла. Он говорил только о практических вопросах, обращаясь в основном к сырному дереву и разноцветному плющу. Я уже готова была наклониться — нас разделяло совсем немного, — толкнуть его и сообщить, что я здесь. Но, черт побери, какая разница, обращался он ко мне или к листве: смысл слов все равно был бы одинаков. Джек был влюблен в свою Лиззи, Джек больше не любил свою Джоан. В этом не было моей вины, просто химический процесс, — и он хотел, чтобы я страдала как можно меньше. «Как животное, которое вот-вот поведут на бойню», — хотела сказать я, но вовремя сдержалась, потому что это было бы заявление на грани истерики. Ирландка — спокойная, как монашка, — все это время разглядывала свои руки. А я старалась сосредоточиться и слушать.

Дом, естественно, останется мне. И, если я не возражаю — возражаю? — не могла бы я собрать личные вещи Джека (как после кончины?), принадлежащую ему технику и все, что я посчитаю необходимым отдать ему, упаковать и отправить по адресу, который он мне сообщит.

— Значит, не сюда? — проявила я чудеса сообразительности.

Напряженное изучение листьев жасмина, а затем:

— Э-э, нет, мы переезжаем в Фулем. Я продал лодку. — Он с некоторым раздражением пожал плечами. — Это всего лишь небольшой домик. Но другого мы не можем себе позволить. Понимаешь, я не хотел, чтобы ты страдала. — (Опять это слово.) — Закладная за дом в Чизвике будет выплачиваться. Мой адвокат проследит за этим…

Его адвокат?

Значит, все, конец? Я посмотрела на гвоздики, брошенные на подлокотник дивана и забытые там. Что Сильвия Плат писала о красных цветах? Тюльпанах, а не гвоздиках — но таких же ярких? Внезапно я осознала смысл этих строк, хотя предпочла бы пребывать в отвлеченном неведении.

Во-первых, тюльпаны слишком красные, они делают мне больно…

Они такие яркие, что похожи на мою рану…

Их яркость обращается к моей ране, она похожа на нее…

Они приковывают мое внимание

Когда-то счастливое и свободное, не привязанное ни к чему…

Какая боль сконцентрирована в этих строках!

Я поднялась, с трудом расправляя тело, застывшее от напряжения и неудобного положения на низком стуле — о глупости хозяйки можно было судить по ее мебели. Ладони покрылись потом, я чувствовала тошноту и головокружение. Эти двое тоже встали, и мне казалось, что они очень далеко от меня. Голос с ирландским акцентом произнес: «Ты в порядке?» Что за вопрос! Я вспомнила, как репортер программы новостей брал интервью у женщины, мужа которой разорвало на куски при взрыве бомбы. «И как вы себя сейчас чувствуете?» — поинтересовался он. Честь и хвала, если бы она ответила: «О, великолепно! Я собираюсь выпить чашечку чаю и рвануть в „Палас“ посмотреть народные танцы».

— Отлично, со мной все хорошо, — заявила я, когда снова увидела их и комнату в обычном ракурсе. — Просто здесь немного жарко…

— Да, — согласилась Лиззи, — я поддерживаю высокую температуру из-за растений.

— Я вижу, им это нравится, — заметила я и… Нет, будь я проклята, если ей удастся вовлечь меня в разговор.

Так или иначе, мне удалось выбраться оттуда. Когда я стояла на пороге и Джек вложил мне в руку листок, мое сердце заколотилось. Но в его записке не было ни просьбы о свидании, ни комментариев, предназначенных мне одной, — всего лишь адрес, где они будут жить, и дата переезда. Разве там могло быть что-то другое?

— Все в порядке? — осторожно спросил он.

Отлично, великолепно! Я собираюсь выпить чашечку чаю и рвануть в «Палас»…

Легкий морозец привел меня в чувство. Около получаса я брела пешком, размышляя: элементарная, старая, как мир, история. Он влюбился в серые глаза, с обожанием смотрящие на него, — глаза той, кто на пятнадцать лет моложе его. Все просто. Он, дурачок, ошибся лишь в одном — обставил все слишком театрально. Ему всегда нравились трагедии, он хотел снимать фильмы о спектаклях и актерах: «миры в мирах» — так он их назвал, когда делал передачу о труппе Королевского шекспировского театра. А теперь Джек поставил и сыграл свою собственную маленькую пьесу. Ему нужно было бы сохранить эту связь в тайне. Не говорить мне, позволить ситуации развиться естественным путем, и когда страсть любовников погибла бы в раздражении раннего утра и спорах о том, кто первый пойдет в ванную, он потерял бы не все. Работа могла бы стать великолепным прикрытием для внебрачной связи — он с легкостью мог общаться с нами обеими одновременно. Но нет, для мистера Джека «зовите меня Шлезингер»[3] Баттрема такой вариант был бы слишком банальным.

И, естественно, к тому моменту, когда из-за некоторых ужасно раздражающих привычек обоих часть «Тристан и Изольда» в отношениях пылких любовников подошла к концу — а это произошло меньше чем через полгода, — мне было уже наплевать и на него, и на всех остальных. Я жила в полном согласии с самой собой — холодная, как мрамор — и, вполне довольная таким состоянием, собиралась пребывать в нем всегда. Тот репортер из программы новостей со своим интервью сослужил мне хорошую службу.

Подозрения — я делала все возможное, чтобы ничего не замечать, — полностью подтвердились примерно через неделю после моего визита в их увитое растительностью любовное гнездышко. Я взяла у врача пузырек, помочилась в него и пару дней спустя знала результат. Я ждала ребенка.

Я не считала нужным рассказывать об этом никому, кроме моего врача, — необходимая консультация, потому что оставлять ребенка я не собиралась. Меня записали в клинику на среду, а в следующую пятницу я вышла оттуда уже без лишнего груза. Все было похоже на конвейер, и мне так и не пришлось воспользоваться чудесной историей, которую я придумала, чтобы скоротать время. Я представляла себе заботливую медсестру в накрахмаленном белом халате: она низко склоняется над моей подушкой и с сочувствием прохладной рукой прикасается к моему лбу, а я рассказываю ей, что мой муж погиб, умер загадочной смертью в африканской саванне и у меня нет возможности растить ребенка одной. В реальности же мне пришлось иметь дело с измученной и неопрятной медсестрой. Она выглядела так, будто ее напоили лимонным соком, и с удовольствием отправила бы всех бесстыдниц в тюрьму, если бы смогла. Маленькая палата была заполнена чувством вины, раскаяния и вульгарными остротами. Единственное яркое воспоминание — девушка-шотландка по имени Энни, проститутка, сделавшая свой третий аборт. Как-то, оторвавшись от журналов с кроссвордами, она заметила, что, по ее мнению, аборты безопаснее пилюль.

— Чем ты зарабатываешь на жизнь? — спросила она меня.

— Ничем, — был мой ответ.

— Ничем, — повторила она. — И я тоже — чаще всего. В наше время большинство клиентов хотят поговорить о своих матерях. — Она говорила и просматривала журнал, потом внезапно остановилась, перелистнула страницу назад и сказала: — Не обижайся, но, думаю, тебе лучше сделать вот такую стрижку.

И бросила журнал мне на кровать. На фотографии была модель с высокими скулами, раздувшая ноздри, злобно уставившись в объектив. У нее была стрижка, как у официанток-китаянок, — черный шлем с ровно обрезанными краями.

— Попробуй, — сказала Энни. — Тебе пойдет, честно.

— Но у меня светлые волосы, — заметила я скептически.

— Не важно. Длинные и волнистые, как у тебя, сейчас не в моде. И ты всегда сможешь отрастить их снова…

— Может быть, — сказала я уклончиво, но уже знала, что сделаю это. «И плевать я хотела, Джек, — подумала я, — что давным-давно по ночам ты любил накручивать эти локоны на пальцы и притягивать меня к себе».

Ким, моя парикмахерша, сначала упиралась. Она пропускала пряди, которые я так долго отращивала, сквозь пальцы и рассматривала мое отражение в зеркале.

— Нет и нет, — заключила она. — Тебе это не пойдет. Сейчас ты выглядишь идеально.

Я встретилась с ней взглядом в зеркале.

— В каждом совершенстве должен быть изъян, Ким, — сказала я ей, — иначе каждый из нас был бы Богом.

Естественно, она решила, что я слегка повредилась рассудком, — что ж, возможно, так оно и было, — но спорить перестала и взялась за ножницы. Когда все было кончено, она неохотно признала, что в итоге вышло не так уж плохо. Энни, бросив мне журнал, не ошиблась. Стрижка смотрелась очень неплохо. Просто я перестала быть похожей на себя. Из зеркала на меня смотрела незнакомка. Новая прическа для новой жизни, так ведь? Вряд ли… Скорее это стало отпущением грехов прошлой жизни, чтобы я могла войти в новую, так похожую на небытие. Это было нечто, поднявшее меня над собственной трагедией, и тогда во всех событиях, происшедших после Рождества, появилась некая театральность. Я шла по жизни, чувствуя себя героиней пьесы с ролью для одной женщины, а заодно — единственным зрителем. Проблема была в том, что сценарий писал кто-то другой — та женщина в зеркале.

Глава 2

Мне совсем не хотелось, чтобы кто-то узнал о том, что произошло с другой женщиной — той, с длинными волнистыми локонами. Не из чувства стыда или сожаления. Просто она перестала существовать. Разводной мост поднят, она осталась на том берегу — вот и все. Я не прятала своих эмоций — их не было, как не было ни единого повода для общения или обсуждения. После пасхальных каникул я ушла из крупной престижной средней школы и бросила профессиональное преподавание. Хотя замученный чувством вины Джек и подарил мне дом, нужны были деньги на жизнь и оплату счетов, поэтому я начала работать по утрам в местной школе. Директриса с холодком сообщила мне, что я должна немного помочь ученикам — от одиннадцати до тринадцати лет — почувствовать вкус литературы, прежде чем они начнут изучать серьезные произведения, входящие в экзаменационную программу. Так же с холодком я и отнеслась к этой задаче. Она была абсолютно бессмысленной, но вполне меня устраивала: я не пыталась никого вдохновлять и не вдохновляла, а дети, в основном из семей среднего достатка, вели себя прилично. Очень редко, когда мы читали всем классом и я слышала монотонный голос ребенка, запинающегося при чтении моих любимых строк стихотворении Шелли «Озимандия», где Генри обращается к Катерине, у меня непроизвольно открывался рот, и я готова была сказать: «Остановись, ты должен читать нараспев, чтобы слова парили в воздухе», но я ни разу не произнесла этого вслух. Если меня стихи больше не захватывают, чего я могла требовать от детей? Но вопреки всему класс неплохо усваивал произведения из учебного плана, и это, конечно, свидетельствовало об одаренности моих подопечных. Меня не критиковали ни директор школы, ни остальные педагоги; пусть я плыла с трудом, но по крайней мере держалась на поверхности, а Шекспир, Шелли и другие корифеи служили достаточно крепкой опорой.

Поскольку я была занята не весь день, удавалось избегать близкого общения с коллегами. Ежедневно я заканчивала работу в двенадцать пятнадцать, а значит, когда учителя вместе шли на ленч или выпить по стаканчику в конце дня — в это время опасность установления дружеских контактов была бы особенно сильной, — я не присоединялась к ним. С коллегами я вела себя как человек, страдающий аутизмом: выбирала самый укромный уголок в учительской или углублялась в книгу, даже проходя по коридорам. И хотя я никогда не скажу плохого слова в адрес больных аутизмом, раньше я не понимала, насколько приятным может быть отсутствие контактов с себе подобными. Я просто хотела оставаться в своем собственном мире, куда никто не мог проникнуть и, следовательно, снова причинить мне боль.

Однажды я случайно услышала разговор двух дам: Роды Грант — вспыльчивой рыжеволосой учительницы истории, которая обычно прямо высказывала свое мнение, и Марджери Дрю — она преподавала девочкам шитье и домоводство — яркой подвижной особы примерно моего возраста, очень полной и всегда в красивых нарядах (думаю, отчасти это результат ее профессии). Мисс Дрю относилась ко мне особенно дружелюбно: предлагала билеты в театр, приглашала к себе домой на ужин, убеждала пойти на ленч вместе со всеми, особенно сейчас, в начале лета, когда теплые деньки располагают к тому, чтобы весело провести время в каком-нибудь пабе у реки. Тяжелее всего было преодолеть именно ее попытки завязать тесные отношения, но, судя по разговору, который я невольно подслушала, даже в этом случае мне удалось одержать победу. На колкое замечание Роды Грант, что я попросту «не в себе», Марджери ответила:

— Боюсь, ты права, хотя, не знаю… Она кажется такой ранимой, и мне бы хотелось достучаться до нее.

— О, Мардж, брось! Ты из кожи вон лезешь, а этой… слишком тяжело сказать тебе пару слов. Просто высокомерная нахалка, вот и все…

— Я думала, может быть, она глубоко опечалена чем-нибудь. Знаешь, вдруг она потеряла кого-то из родителей или даже мужа. Понимаешь, она ведь замужем, но никто его не видел, и она не говорит о нем.

— Разведена, вот в чем причина.

— Она сама тебе сказала?

— Нет, я спросила у Пимми.

Пимми работала школьным секретарем — старая дева неопределенного возраста, и любопытства в ней было куда больше, чем ума.

— Что ж, все ясно. Она, наверное, переживает из-за разрыва с мужем и всего, что с этим связано.

Рода фыркнула:

— Мардж, ты так говоришь, потому что никогда не была замужем! Никто не жалеет о муже после развода, это большая радость!

— Господи, Рода, ты говоришь ужасные вещи.

— Вовсе нет, я говорю правду. В любом случае, что бы там ни случилось с этой холодной селедкой, тебе лучше забыть о ней. Если она не настроена на общение, заставить ее ты не сможешь.

— Может быть, необходимо время…

— Брось, Мардж, она работает здесь почти два месяца, и никому еще не удалось нормально поговорить с ней. Просто оставь ее в покое.

Мысленно я предложила Мардж последовать совету. А Рода продолжала:

— Пусть пребывает в своем крошечном мирке.

— Думаю, ты права, — неохотно согласилась Марджери. — И то, что она работает полдня, ей только мешает. Она никогда не присоединяется к нам.

— Вот и ладно. Достаточно того, что она сидит в учительской, как ханжа, с жеманным видом. Не хватало еще видеть это за пределами школы!

Марджери вздохнула:

— Наверное, ты права. Я сдаюсь, не стану больше впустую тратить время.

Ничто из услышанного не расстроило меня, и это было странно. Я только очень беспокоилась, не обнаружат ли приятельницы, что я подслушиваю. Отчасти — ради их собственного блага, но еще и потому, что ситуация показалась мне очень волнующей: опять то странное ощущение, что я одновременно являюсь и зрителем, и действующим лицом.

Женщины уже уходили, когда я услышала, как Рода добавила вполголоса:

— Есть один человек, который так легко не отступит.

— Кто же?

Шепот был едва слышен.

— Конечно, Робин Карстоун. Она по-настоящему его заинтересовала. Он садится на подлокотник ее кресла, как какой-нибудь ястреб, готовый спикировать на добычу. Ты должна была заметить!

— Нет! — Марджери была шокирована. — Я считала, что он обручен с той милой девушкой. Как ее? Барбара или как-то там… Из начальной школы «Бельмонт инфантс». Тебе просто показалось.

Из горла Роды вырвался хриплый, какой-то двусмысленный смех. Неожиданно для себя я позавидовала тому, как непристойно он прозвучал.

— Нет, я уверена. Он проявлял заметный интерес к ее… учебному плану в последнее время. — Историчка засмеялась. — Не думаю, что Робина интересуют ее книги…

— Но он преподает математику и физкультуру, для чего ему учебный план уроков английского?

— О, Мардж, какая же ты тупица! Может быть, он думает об играх совсем другого рода.

— Ну, — усомнилась Мардж, — он действительно очень спортивный…

Рода разразилась густым, сексуальным смехом:

— Это точно. Ты видела его в коротких шортах, когда он приезжает на велосипеде? Такие мускулистые бедра… Все же он должен с осторожностью перемахивать через перекладину велосипеда…

А потом зазвенел звонок, о чем я глубоко пожалела, — история становилась все интереснее, хотя я и не узнала ничего нового о Робине Карстоуне — велосипедисте и его мускулистых бедрах.

Казалось, чем больше я отдалялась от коллег, тем сильнее становился его интерес: попытки к сближению, достаточно робкие в первый месяц, в последние несколько недель сделались все более настойчивыми. Я прекрасно понимала, что происходит, но была не в силах ничего изменить. Чем холоднее и отрешеннее я становилась, тем сильнее привлекала его. Робин зашел настолько далеко, что, немного смущаясь, заявил, что я стала для него «женщиной-загадкой». В этот момент я едва не подавилась, — подобная фраза была совсем ему несвойственна, а за ней последовало — странно трогательное — приглашение «посетить вместе кинотеатр». Но я не могла перестать казаться загадочной. Я действительно жила в изоляции и была далека от своих соплеменников, как нимфа-охотница Аталанта от машинистки, живущей в двадцатом веке. События моей жизни сделали меня старой, как само время, и проложили пропасть между мной и обычными смертными: не по причине снобизма, как преподнесла бы это Рода, — совершенно изменился мой внутренний мир. И теперь, даже при желании преодолеть эту пропасть, я не смогла бы этого сделать. Я существовала в этом мире, но не была его частью. Мне не только не хотелось ничего менять, я даже была не в силах. Отчуждение было абсолютно естественным, я не надевала его каждое утро вместе с одеждой — просто оно существовало. Непреложно. И, следуя закону Мерфи, окружив меня защитной аурой, оно сделало меня привлекательной. Бедняжка Робин Карстоун начал страстно меня желать. Аталанта смотрела вниз с горы в Аркадии на красивого смертного, бредущего по склону у самого ее подножия, и — что ж! — не чувствовала ничего особенного…

Ax да. Секс. Я уже почти полгода обходилась без него, если не принимать в расчет чмоканье в щеку. Но до того момента, как Робин Карстоун опустил свои чрезвычайно мужественные ягодицы на подлокотник моего кресла (так, что я почувствовала давление и тепло от них), я и не подозревала, что это не вызовет у меня никаких эмоций. Меня не раздражала, но и не радовала близость мужчины. Разводной мост был поднят уже давно, теперь же я поняла, что строительство крепостных стен тоже закончено. Еще полгода назад у меня потекли бы слюнки от сочетания красоты и силы этого мужчины с интересом ко мне. Робин был одним из тех, в ком некая невинность (возможно, я имею в виду ранимость) сочетается со здоровой природной чувственностью. Тем, кого требовалось обучить премудростям секса, но, однажды познав их, он стал бы пользоваться новым знанием беззастенчиво и с удовольствием. Мужчиной, жадным до опыта и снедаемым такими нереализованными желаниями, что серьезные физические упражнения и холодный душ не могли заставить его об этом забыть. В первый же день, оказавшись в учительской, я поняла, что он собой представляет: Робин практически перескочил через кресло, чтобы встать рядом со мной, а потом, в процессе знакомства обращался к моей груди. В этом не было ничего вульгарного или похотливого, он просто напоминал способного к дрессировке пса, который мог бы вмиг освоить все трюки и часто повторять их. Кто бы ни была эта его Барбара, стоило ей правильно разыграть карты, она смогла бы многое дать ему и многое получить. Достаточно было лишь провести рукой по спортивному нордическому «ежику» или прикоснуться губами к великолепной груди, и они вдвоем очутились бы в раю. Но пока еще они туда не добрались. Какой бы ни была на тот момент их сексуальная жизнь, Робина она не очень-то вдохновляла. Иначе я не интересовала бы его так сильно.

Если оглянуться назад, несложно понять, как именно следовало мне поступить, чтобы охладить его пыл. Но тогда я могла только наблюдать за происходящим, не в состоянии преодолеть свою пассивность, которая в конечном счете и привлекала его. Рода оказалась права: если холодность решила проблему со всем коллективом, то на Робина она оказала противоположное действие. Женщина-загадка была для него как красная тряпка для быка, и красавец продолжал ежедневно атаковать меня. Поводом к общению стала литература. Робин Карстоун стал настойчиво интересоваться программой моего курса. Однажды утром, вскоре после подслушанного мною разговора Роды с Марджери, я приехала на работу немного раньше, припарковалась и некоторое время сидела в машине, разглядывая здание школы. Стоял один из редких жарких дней конца мая: ветви деревьев склонились под тяжестью цветов, небо безоблачно, и мысль о том, что мир не так уж и плох, казалась вполне простительной. Школа взирала на меня с явным укором. Казалось, эти викторианские стены из красного кирпича спрашивают, не пора ли мне приезжать сюда не только для того, чтобы посетить утреннее собрание коллектива, провести уроки и снова отправиться домой. «Может быть, — шептала я себе под нос, — может быть». А потом прямо перед моими глазами появился Робин Карстоун на своем велосипеде. Увидев мою машину, он изо всех сил нажал на тормоза, приподняв крепкие бедра в пропитанных потом шортах с изогнутого сиденья. Закрывая боковое стекло, я чуть не зажала его подбородок.

— Доброе утро, — заговорил он, — как дела?

— Отлично, спасибо. — Я вынула сумку с книгами из машины и заперла дверцу.

Робин поставил велосипед и снял с багажника книги и одежду. Он всегда принимал душ и переодевался перед занятиями.

— В такой день, как сегодня, по-другому и быть не может, — заметил он. Он локтем прижимал книги, а брюки и рубашку перекинул через плечо. Я заметила, как на него уставились две ученицы из шестого класса.

— Ты напоминаешь мне Джеймса Бонда, — сказала я.

Он бросил на меня взгляд, полный мужского интереса, и я тут же пожалела о своих словах.

— Вот как? Почему?

— Не важно. Мне просто показалось.

Я ускорила шаг. Он тоже пошел быстрее, и получилось, что мы оба, как пара фигурок в автомате для игры в пинбол, на большой скорости пронеслись по игровой площадке, стараясь не столкнуться с детьми.

— Послушай, — не выдержал он, когда мы вошли в здание, — ты не можешь просто бросаться словами, ничего не объясняя. Почему Джеймс Бонд?

— Просто вспомнила фрагмент из фильма. Думаю, это было в «Докторе Но»: он снимает гидрокостюм, под которым оказывается смокинг, и идет на вечеринку… — объяснила я.

Робин выглядел озадаченным. Я показала пальцем на его голые колени.

— Так и ты, каждое утро приезжаешь в таком виде, а потом появляешься в нормальной рабочей одежде. — Я улыбнулась. Мысль действительно была забавная.

Он улыбнулся в ответ:

— Значит, тебе нравится Джеймс Бонд?

— Не особо. Хотя, мне кажется, у Яна Флеминга хороший живой стиль…

— У кого?

Я засмеялась:

— Флеминг. Парень, который написал все это.

— У тебя приятная улыбка, когда ты ее не прячешь.

Я посмотрела на часы.

— Опоздаешь, — предупредила я и уступила ему дорогу.

Тень раздражения пронеслась по обычно открытому лицу, и Робин спросил:

— И кого же ты читаешь, если не этого Флеминга? Кто тебе нравится?

— Дэвид Герберт Лоуренс, — прокричала я на сей раз с безопасного расстояния. Первое имя, пришедшее мне на ум.

Позже в то утро Робин подошел ко мне в учительской.

— Я плохо знаю Лоуренса, — сообщал он. — Ты не принесешь что-нибудь почитать?

— Свои книги я не даю, но в библиотеке должны быть все его произведения. — Я продолжила проверять тетради, и ему пришлось ретироваться.

На следующий день, в пятницу, он начал снова:

— Был в библиотеке. Ты оказалась права, там огромное количество книг Лоуренса. Я выбрал одну. Не взглянешь на нее вместе со мной?

— Извини, — сказала я. — Сейчас нет времени.

— Да, конечно. Хорошего тебе уик-энда. Едешь куда-нибудь?

Я покачала головой, практически зарывшись в страницы с упражнениями, которые готовила для занятий. Я не хотела никаких вторжений в мою абсолютно уединенную жизнь: я была счастлива и самодостаточна. Впереди меня ждал уик-энд.

Глава 3

Когда май решает порадовать нас солнцем, он необычайно щедр: жара стоит раза в два сильнее, чем в июле или в августе. В рабочие дни я обычно возвращалась домой, обедала и ложилась на пару часиков, свернувшись под одеялом, чтобы насладиться спокойным и совсем не обязательным сном. Соответственно, по вечерам у меня появлялось время, чтобы почитать, посмотреть телевизор или просто побездельничать. Оглядываясь назад, я поражаюсь, с какой легкостью находила себе занятия. Я не чувствовала себя одинокой и не сидела одна в темноте, скручивая до дыр носовой платок или проклиная, как ведьма, все человечество. Дом стал для меня чем-то вроде драгоценной второй кожи: я никого не приглашала, да никто и не был мне нужен. За те пять месяцев, что я была одна, я великолепно адаптировалась. От друзей избавилась и не таила на них злобу — хотя не могу сказать того же о них. Уходя из дома, я не сомневалась, что, вернувшись, не обнаружу никаких изменений. Порядок, возникший из хаоса. Крошки на кухонном столе будут лежать точно так же, как утром; положение стула не изменится, если только я не сдвину его; в аккуратной гостиной по-прежнему будет порядок, потому что нет никого, кто мог бы нарушить его. Вы можете считать это описанием моего одиночества, я же думаю, что это обычные ощущения человека, который живет один. Я стала похожей на эксцентричную старую леди, приверженную своим привычкам, и не хотела, чтобы что-нибудь нарушило мирное течение моей жизни.

Но внезапно наступили теплые яркие дни, и перспектива в очередной раз свернуться под одеялом даже мне показалась совсем не соблазнительной. Поэтому я разыскала шезлонг и вынесла в сад. В тот год я впервые вышла туда. Неудивительно, что сад выглядел ужасно запущенным.

Осматривая дом в первый раз, мы с Джеком остановились у окна задней комнаты на втором этаже, разглядывали садик внизу и два соседних. Участки земли по меркам Чизвика были большие. В конце каждого возвышались огромные платаны — на них тогда появились почки, — но после того, как мы переехали (в тот же год, но немного позже), эти деревья оказались превосходным защитным экраном от соседей. Наш сад был совершенно обычным: огромный зеленый квадрат газона, по границе которого высажены цветы, ничего оригинального. В течение многих лет мой нынешний дом сдавался, а временные владельцы, судя по небольшому количеству растений, ставили себе задачу избавиться от всего, что требовало бы ухода. Сад был абсолютно бесплоден. А вот участок слева выглядел превосходно: не вычурный и не упорядоченный, без ровных грядок, подготовленных для рассады, — просто большая лужайка, простирающаяся до платана, и на ней островки причудливой формы, засаженные кустарником и цветами. Позже, когда наступило лето, я увидела этот сад весь в цвету: классическая красная, ярко-розовая и огненно-рыжая герань, сирень, вейгела, гибискус и между ними — россыпь маков и львиного зева. В конце участка, в тени огромного дерева, было построено сооружение из тростника, на него опиралась вьющаяся огненно-красная фасоль, маскирующая ухоженную компостную кучу, расположенную рядом. Это был сад, который задумывали и создавали в течение долгих и счастливых лет, и, как часто бывает с успешными творениями рук человеческих, он сохранил естественные очертания, — с трудом верилось, что все тщательно спланировано. Соседи устроили небольшое тенистое патио, примыкающее прямо к дому, — во внутренний дворик можно попасть и из кухни, и через французское окно гостиной.

— Le Grand Meaulnes[4], — сказала я Джеку. Я была потрясена совершенством этого сада и тем, какое впечатление он на меня произвел.

— Не совсем, — ответил он, целуя меня, — потому что с годами ты не утратишь его. Он всегда будет здесь.

И, естественно, я поверила словам мужа. Почувствовала, что сад наших соседей свидетельствует о зрелости и долголетии отношений, поверила, что однажды наш сад расскажет о том же.

Что ж, и нам удалось устроить патио. Это был первый шаг, в котором выразились наши планы на будущее. Мы трудились все лето и к осени закончили его. И пообещали себе, что в следующем году займемся всем остальным. Но, как вы знаете, не получилось.

Другой сад, который мы увидели из окна задней комнаты на втором этаже — справа, — являл собой полную противоположность ухоженному и живому участку соседей слева. Он был распланирован, как кладбище: прямые строгие дорожки делили его на участки правильной формы, деревья и кусты были высажены в идеальном порядке. Естественно выглядела лишь великолепная крона платана. Казалось, дерево смотрит вниз — на стерильную шахматную доску — с красноречивым презрением. В течение всего года сад слева утопал в ярких красках — наши глаза почти устали от всего этого великолепия, в это же время на грядках справа среди скучных бархатцев и на обрезанных кустах роз появлялись лишь одинокие крохотные пятнышки цветов. Ни единое растение на том участке не росло ни вверх, ни вширь, и проклята была любая птица, пролетающая мимо и сбрасывающая на этот оплот непогрешимости чужеродное семя.

Сад справа принадлежал Мод и Реджинальду Монтгомери, и они были первыми соседями, с кем мы познакомились, — через один или два дня после переезда. Они не замедлили оставить у нашего порога небольшую визитную карточку и отпечатанное приглашение на коктейль следующим вечером. Странно, но послание меня взволновало, поскольку полностью соответствовало моим мечтам о замужестве, ведении домашнего хозяйства и походам в гости к соседям. Итак, мы отправились к ним.

Реджинальд Монтгомери — отличная карикатура на бывшего военного, ушедшего в отставку и нашедшего себя в государственной службе. Он объединял в себе сразу два стереотипа: военного и чиновника… правда, я не уверена, существуют ли такие люди в реальной жизни. За исключением дома двадцать восемь по Милтон-роуд в Чизвике. У Реджинальда была лысина, обрамленная сзади редкими, аккуратно подстриженными волосами песочного цвета. Пышущее здоровьем лицо, щетинистые усы — миниатюрное отображение его сущности, как и живот внушительного размера, упакованный в аккуратно застегнутый двубортный пиджак. Я чуть не расхохоталась, увидев его впервые: наш сосед будто только что сошел со страниц пьесы Рэттигана[5] пятидесятых годов. И собеседником Реджинальд оказался не самым лучшим. Он был из тех людей, кто любую оригинальную мысль принимает за признак дурного тона. Все должно быть на своих местах, Британия — лучшее в мире государство. А потом, фактически одно за другим, гостям были предложены игра в бридж и Де Суза. Жена Реджинальда, Мод, оказалась не менее комичным персонажем. Что касается возраста, можно было предположить, что ей где-то за пятьдесят плюс лишний бокал джина, либо около семидесяти, но тогда она очень хорошо сохранилась. Порыв ветра подхватил леди из фешенебельного Кенсингтона и принес сюда, в Чизвик, но и ее прическа в стиле королевы Елизаветы до сих пор была в сохранности, и предрассудки остались неизменными. Джек позже заметил, что, если сделать супругов Монтгомери персонажами пьесы, критики никогда не примут ее.

Они сразу полюбили Джека, особенно после его признания, что он — один из Баттремов, владеющих недвижимостью в Суффолке (это ложь), просто работает на Би-би-си, и фразы, что четвертый канал настолько отвратителен, что его можно поставить на второе место после телевидения Советского Союза. Ко мне же соседи отнеслись более сдержанно. Мод приложила серьезные усилия, пытаясь выяснить мою девичью фамилию, а я ни за что не хотела ее называть — забавно, потому что новой я почти не пользовалась. Думаю, если бы она все же выведала ее и поинтересовалась, родилась ли я в Дамбартоне или в Уолтон-он-де-Нейз, а может быть, еще в каком-нибудь идиотском месте, откуда происходят Эллисы, я бы просто плюнула ей в лицо. Поэтому хорошо, что она прекратила свои расспросы. Когда я не стала скрывать, что работаю преподавателем в общеобразовательной школе, хотя и очень модной, она была ужасно шокирована. Соседи считали, что подобные места предназначены для обучения детей из бедных и социально неблагополучных семей, и Мод Монтгомери скользнула по мне взглядом, в котором читалось сочувствие. Вряд ли она отнеслась бы ко мне с большим сочувствием, если бы я призналась, что приехала домой на отдых из лепрозория.

К счастью, после этого разговор перешел на общие темы. Я бесстыдно солгала, поздравив их с великолепным садом. Стояли сумерки, и не хватало только надгробных плит, чтобы ощущение безжизненности было полным.

— Мы с удовольствием занимаемся им, — объявил Реджинальд. — Знаете ли, мы являемся членами-учредителями Ассоциации местных жителей. Стандарты, да? Думаю, вы скоро свой участок будете приводить в порядок?

— Да, — ответила я, радуясь, что мы обсуждаем тему, не вызывающую споров. — Хочу этим заняться. У соседей из дома двадцать четыре чудесный сад, мне бы хотелось, чтобы наш был немного похож на него…

Мистер Монтгомери поджал губы и начал перекатываться на каблуках, бесцветные глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит. Миссис Монтгомери, державшая крошечную рюмку для хереса, отставила мизинец в сторону и сказала:

— Дорогая, вы должны прислушаться к моему совету. Избегайте с ними всяческого контакта! Это настоящие представители богемы. Отвратительные люди. Не хотят вступать в нашу ассоциацию, к ним приезжают очень шумные друзья. Актеры, понимаете ли… На вашем месте я бы избегала Дарреллов.

Помню, однажды — я преподавала тогда в первой своей школе — с группой учеников пятого класса мы отправились в Амстердам. В первый же вечер нашего приезда преподаватель, ответственный за поездку (очень неплохой учитель истории, который так никогда и не продвинулся от Хоббса и Локка к Фишеру и Томсону), стоя на ступеньках отеля, обратился к нашей небольшой группе: «Через два часа вы должны быть здесь. Советую всем правильно распорядиться временем. Справа от нашего отеля расположены культурные достопримечательности этого города, слева — самые сомнительные и порочные места, которых, я надеюсь, вы будете избегать».

Естественно, ученики дружно направились в сторону достопримечательностей, обошли отель и устремились прямо в противоположном направлении.

Примерно так же и мы отреагировали на предупреждение семьи Монтгомери относительно Фреда и Джеральдины Дарреллов. После таких «хороших рекомендаций» я была уверена, что Дарреллы мне понравятся. Даже если это означало — а именно так и произошло, — что симпатия к ним отдалит нас от всех остальных. Мы отказались вступать в Ассоциацию местных жителей, как Джек выразился — «из принципа», и хотя его слова поставили Монтгомери в тупик, они с удовольствием развили тему морали.

— Очень жаль, — заключил Реджинальд, проводив нас до двери. — Ее возглавляет… — Пауза, чтобы преклонить колено. — …Леди Уилтон из дома номер шестнадцать.

— Браво, леди Уилтон! — Джек произнес это так, что я не в силах была сдержать смех.

— Да, — подтвердила Мод, — приятно было с вами пообщаться. До свидания.

После этого вечера Монтгомери наверняка очень быстро поняли, что мы — в прямом смысле слова — перешли в противоположный лагерь. Мы так и не пригласили их к себе и впоследствии прекратили даже сдержанно — из вежливости — кивать друг другу при встрече.

Джеральдина и Фред Дарреллы оказались замечательными друзьями и стали для нас чудесными соседями. Фред — крупный жизнерадостный мужчина, на вид всегда немного помятый, совсем не походил на врача в отставке, а скорее напоминал добродушного сельского викария. Как и Реджинальд, он был лыс и на улице защищал сияющий купол головы разнообразными шляпами. Фред оказался приятным собеседником, смеялся громко и заразительно и очень любил читать. Кроме случайной «шпильки» в адрес супругов Монтгомери и им подобных я ни разу не слышала, чтобы он плохо отозвался о ком-нибудь. Фред признавал, что время от времени он переживает темные минуты глубокого неудовлетворения жизнью, но старается справиться с ними, уезжая на уик-энд в какой-нибудь удаленный уголок Англии, где рыбачит или просто долго гуляет. Джеральдина была настолько же миниатюрной, насколько крупным был Фред. Хорошенькое, напоминающее птичку создание, она до сих пор, несмотря на седые кудряшки, сохранила девическую внешность и трепетность. Она была актрисой — неплохой, по ее собственным словам, но не стала выдающейся по причине некоторой лени и отсутствия честолюбия. Но она по-прежнему любила театр и была в курсе всех событий. Джек утверждал, что Джеральдина гораздо лучшая актриса, чем можно предположить по ее трепетным манерам, в театральных кругах ее помнят и уважают. Они с Фредом всегда напоминали мне о «Бернс и Аллен»[6].

Вместе мы проводили время с большим удовольствием — ленчи по разным поводам в их очаровательном саду, походы в театр. Я узнала Дарреллов особенно близко, потому что Джек часто бывал в отъезде, и соседи как бы приглядывали за мной. Не подумайте, что мы жили друг у друга, просто, как самые замечательные друзья, они всегда были рядом. Их единственная дочь — Порция — была замужем и жила в Америке, и, думаю, общение со мной немного компенсировало им ее отсутствие. А поскольку мои родители жили в Эдинбурге, мне кажется, Дарреллы тоже в какой-то степени заменили мне отца и мать. И это еще больше осложнило ситуацию, когда от меня ушел Джек. Я могла не общаться с остальным миром — расстаться с ним мне было совсем не сложно, — но по отношению к Фреду и Джеральдине такой поступок был бы жестоким.

Все оказалось проще, чем я предполагала, потому что на Рождество, когда все случилось, они гостили у Порции. К их возвращению в середине января я, если так можно выразиться, успела залатать все дыры. Я позвонила им — заходить не стала — и прямо и спокойно сообщила, что мы с Джеком больше не живем вместе, он бросил меня ради другой женщины и сейчас я не готова к общению. Пожелала, чтобы наступивший год сложился для них удачно, и положила трубку. После этого они предприняли одну или две деликатные попытки пообщаться, но я вежливо и холодно отвергла их. Конечно, мне не хотелось снова попадать в их пугающе уютный мирок, в дом, хранящий множество семейных фотографий и моментальных снимков: Фред с удочками, Джеральдина в чудовищной шляпке на скачках в Эскоте, улыбающаяся Порция с их внуками, ежегодные поездки по Италии. Дом, полный напоминаний о счастливой совместной жизни — этих запыленных свидетельств полноценно прожитых дней было так много, что я больше не в силах была интересоваться ими. Дарреллы приняли мои условия. Когда мы встречались на улице, звучал самый обычный вопрос — правда, с некоторым признаком беспокойства, — мой ответ тоже не отличался многословием, и мне было совсем не сложно продолжать жить, замкнувшись в себе.

Я лежала, вытянувшись в шезлонге, и слышала голоса, доносившиеся из соседского патио. Вероятно, они завтракали. На меня нахлынула волна воспоминаний о том, как мы проводили время в прошлом году: Джеральдина обычно неожиданно высовывалась из-за изгороди, призывала нас бросить копаться в земле и приглашала присоединиться к ним. Это могло быть что угодно: коктейль, приготовленный Фредом, ленч или еще какое-нибудь пиршество. Довольно часто, когда Джека не было дома, они приглашали меня к себе, и мы сидели втроем — тогда это было легко и естественно. Повторить такое сейчас, казалось, невозможно. Поэтому я просто спокойно лежала, не сомневаясь, что Джеральдина и Фред предоставляют мне право сделать первый шаг к возобновлению нашей дружбы, и осознавая, что я не готова к этому.

Растения, которые мы с Джеком посадили, чтобы украсить наш небольшой внутренний дворик, цвели пышным цветом, несмотря на то что в этом году я совсем забросила их. В теплых лучах солнца раскрывались благоухающие розовые бутоны жимолости. Роза, казавшаяся слабой и хрупкой, когда мы высаживали ее прошлым летом, сейчас объявила стену дома своей собственностью и, вся в бутонах, карабкалась по ней, будто росла на этом месте всегда. Цветы не принесли мне ни радости, ни грусти: они просто были здесь, на солнце, как и я. Аромат жимолости и сливочная желтизна цветков розы не имели отношения к воспоминаниям прошлого года; это был новый порядок вещей: мой и только мой. И поэтому я была довольна тем, что меня окружает. Я перевернулась на живот, открыла книгу и начала читать.

Могу порекомендовать роман о Тристраме Шенди[7] тем, кто хочет оторваться от реальности окружающего нас мира. Герои Лоуренса Стерна настолько погружены в свой внутренний мир, что у них нет ни желания, ни интереса вмешиваться в наши дела. Эта книга — идеальное «бегство от реальности», но в то же время она написана так мастерски, что вызывает у читателя духовный подъем. В начале своего одинокого существования я подумывала, не начать ли мне читать Сьюзен Ховач или Кэтрин Куксон — авторов, поставивших эскапизм на поток. К тому моменту я еще не прикасалась к ним и с жадностью представляла себе многочисленные ряды ожидающих меня книг. Моя мать просто проглатывала произведения обеих; друзья постоянно упоминали, что берут их книги с собой на каникулы. Мне удавалось выстоять только потому, что я знала, насколько недисциплинированной могу быть. Стоит начать читать подобную литературу, и я, возможно, никогда не смогу вернуться к мало-мальски серьезным произведениям. Но было крайне важно, чтобы я вообще читала — я и читала, но только такие вещи, которые не искушали бы мою отрешенность от мира обжигающей горечью, гневом или желанием почувствовать рядом сильное плечо. Эрика Джонг, Мэрилин Френч и Фэй Уэлдон были не для меня. Я начала читать одну их таких «отпускных» книг, но она не отвечала моим потребностям — как пирог из мясного фарша с почками, в который не положили мясо. Мне пришлось искать других авторов. Лучшей альтернативой оказались произведения, внутренний мир героев которых настолько закрыт, что читатель просто не в состоянии проникнуть в него. Конечно, это были книги Джейн Остин, естественно, Арнольда Беннетта, Эдварда Форстера, Барбары Пим и Лоуренса Стерна, за которого я и взялась. Сначала книги отвлекали меня от размышлений. Но вскоре вместе с моим безмолвным домом они превратились в опору и поддержку каждого моего дня. Я перестала прислушиваться к звукам разговоров Фреда и Джеральдины из-за изгороди, забыла о красочном патио и буйстве растений за моей спиной, полностью погрузившись в мир Шенди.

Думаю, я читала около часа или даже дольше, а потом задремала, согретая лучами дневного солнца, — положила щеку на книгу и, ощущая лень и покой, погрузилась в сон.

Проснувшись, я испытала чувство, близкое к панике: плохо понимала, где я нахожусь; осоловелая от длительного неподвижного лежания и вся липкая от пота, не в состоянии сфокусировать взгляд. Дворик был в тени, и я поняла, что сейчас около четырех-пяти часов дня пополудни. Я была голодна, чувствовала сухость во рту и раздражение, как будто меня разбудили до того, как я была готова проснуться. Я поднесла к глазам часы, но никак не могла разобрать: половина пятого или половина шестого? И в этот момент я отчетливо услышала — что было совсем необычно — звонок от входной двери в мой дом. В любом другом состоянии я бы не обратила на него внимания. Я почти всегда так поступала, правда, нельзя сказать, что меня тревожили очень часто — разве что приходили снимать показания счетчика или собирать благотворительные пожертвования, — ведь я давно избавилась от друзей. Но в тот момент, поскольку я была в полусонном состоянии и мое поведение подчинялось условным рефлексам, я, спотыкаясь, босиком протопала через кухню, по коридору в холл и открыла дверь, так до конца и не проснувшись.

За спиной визитера сияло солнце, поэтому в первое мгновение — правда, это продолжалось всего лишь долю секунды, — я не узнала его. Но вот я моргнула, взглянула на него снова и увидела розовое, пышущее здоровьем лицо Робина Карстоуна. Солнечные лучи слились в нимб над его чистыми, светлыми, аккуратно подстриженными волосами, а голубые глаза, излучавшие обычное для него страстное желание, подчеркивали свежий цвет лица. Мое сердце, бесчувственное уже в течение долгого времени, сжалось от одного его вида. Если бы я догадалась взглянуть на гостя из-за шторы в комнате, выходящей в холл, я бы просто не открыла дверь. А так я оказалась в ловушке в полном смысле этого слова. Я снова закрыла глаза в надежде, что это ошибка, но, открыв их, снова увидела перед собой Робина.

— О, хорошо, — сказал он и сделал движение в сторону двери, как будто намеревался войти: мускулистая волосатая нога согнулась, белая кроссовка опустилась на ковер в холле, — Я увидел машину и решил, что ты должна быть дома. Стоял и жал на кнопку, никак не мог понять, работает звонок или нет…

«Ну и лжец, — подумала я, — если трезвон разбудил меня в патио, естественно, ты, стоя здесь, прекрасно слышал его».

Я ничего не ответила, и ни один мускул не дрогнул на моем лице, — просто стояла, держась рукой за открытую дверь и опираясь о стену в холле, и чувствовала себя беспомощной. Не сомневаюсь, моя поза была очевидной — смысл понял бы любой, не настроенный столь решительно на то, чтобы пройти внутрь. Я делала все возможное, чтобы преградить ему путь.

— Принес тебе книгу Лоуренса, о которой мы говорили. Знаю, утром ты была слишком занята, но подумал, что сейчас не станешь возражать, ведь выходной день…

Он заглядывал мне через плечо, жадно всматриваясь в холл, как будто дом мог что-то поведать обо мне.

— Какой симпатичный холл, — произнес Робин.

Наши головы исполнили старинный бальный танец: он вытянул шею, чтобы рассмотреть холл, я же пыталась закрыть ему обзор.

— Я не помешал? У тебя никого нет? — Он улыбнулся, обнажив крупные белые зубы.

— Спасибо, что принес книгу, — наконец сказала я, протягивая руку. — Взгляну на нее в выходные, а в понедельник можно будет обсудить.

Робин крепко прижал книгу к обтянутой футболкой груди и придвинулся ко мне, как игрок в регби, намеревающийся сделать трехочковый проход, или как там это правильно называется? На долю секунды мне показалось, что он и в самом деле собирается плечом оттолкнуть меня, рвануть вперед по коридору и, успешно добравшись до кухни, броситься на пол, закрывая собой том Лоуренса. Одет он был подходяще.

— Я собиралась уходить, — осторожно сообщила я.

Он опустил взгляд на мои босые ноги, затем снова посмотрел мне в лицо, моргая белесыми ресницами, как филин. Потом расплылся в улыбке, вытянул вперед руку (другой он по-прежнему крепко прижимал книгу к груди) и очень осторожно прикоснулся к моей щеке.

— Нет, не собиралась. — Он радостно улыбнулся. — Ты спала. У тебя складочки здесь и вот здесь…

— Послушай, — произнесла я вполне учтиво, — я никого не приглашаю к себе. Это правило, вот и все. С тобой это никак не связано. Мне нравится быть одной.

С моей стороны было ошибкой озвучивать этот тезис. Я слышала собственный голос, звучал он мягко и с некоторым сомнением, то есть неубедительно. Кроме того, я недавно проснулась и поэтому медленно соображала. Будь я на его месте, меня бы такие слова тоже не убедили.

Когда я закончила свой спич, Робин снова моргнул и в его глазах появился хитрый огонек.

— Брось! — жизнерадостно возразил он. — Я проехал на велосипеде три с половиной мили в такую жару. Десять минут, и я уйду.

А потом Робин совершил блокирующий захват, как в регби: прижал меня плечами и, проскользнув в холл, занял там твердую позицию, так что я была вынуждена оглянуться и посмотреть на незваного гостя. Глубоко упрятанное чувство, когда-то называемое гневом, всколыхнулось в моей душе, но затихло, даже не достигнув максимума. О нет, из-за этого типа я не собиралась возвращаться в мир людских страстей и пороков. Я вежливо улыбнулась и повторила:

— Боюсь, мне действительно нужно идти. Извини, но я уже опаздываю.

Он не пошевелился.

Мы стояли в узком проходе, почти касаясь друг друга. Внезапно его рука потянулась к моей шее, и я увидела, как губы Робина, похожие на розовые раковины-гребешки, двинулись к моим. Я уклонилась — благодаря появившемуся неизвестно откуда шестому чувству, свойственному женщинам, — и мои глаза оказались на уровне его груди и книги, которую тот по-прежнему крепко сжимал, как талисман. Она называлась «Д.Г. Лоуренс: пророк сексуальности». Значит, вот какая книга должна была стать поводом к нашей уединенной литературной беседе?

Я поворачивалась в сторону входной двери, когда мой нос оказался в районе его подмышки, и я почувствовала резкий запах. Полузабытый запах самца, — его притягательность захватила меня врасплох. Я как могла широко распахнула входную дверь и твердо произнесла «До свидания!», глядя на дорожку, ведущую на улицу, и мечтая о том, чтобы он ушел.

— Прекрасный вечер, чтобы прокатиться на велосипеде в сторону дома, — особо вежливо добавила я.

Вы можете поинтересоваться, что помешало мне повернуться к нему и, ткнув пальцем прямо в могучую грудную клетку, сказать: «Выметайся! Убирайся немедленно! Не вздумай возвращаться! Не желаю тебя здесь видеть! Ясно?»

Думаю, я не сделала этого потому, что с самого рождения, как и многих девушек, меня учили не быть грубой. Я была хорошо воспитана.

Всем известно, что люди часто нарушают наше личное пространство (не будем говорить о ситуации, когда вы хотите обменяться с кем-нибудь слюной), но указать им на это в жестких недвусмысленных выражениях почему-то считается признаком истеричного поведения. О, да! Тогда я не вытолкала его взашей по той же причине, почему не надела джи-стринг на встречу с Джеком и позволила усадить себя на низкий ирландский стул, не сказав при этом ничего неприятного или резкого… Воспитанна! Некрасиво устраивать сцены. Давайте в будущем убережем наших дочерей от подобной судьбы! Мне было шесть лет, я возвращалась домой из парка, когда навстречу мне с боковой дорожки выступил мужчина. Он преградил мне путь. И, выставив свое главное сокровище напоказ, принялся говорить ласковые слова, сулил конфеты. Я понимала, что происходит что-то плохое. Но еще я знала, что всегда следует быть вежливой и — прежде всего — никогда не устраивать сцен. Поэтому я сказала: «Извините!» — надеясь, что он уйдет с моей дороги. Еще раз: «Извините!» Он приближался. В итоге только глубокий первобытный инстинкт к выживанию заставил меня уклониться от его широко расставленных рук и убежать домой, к матери. Но я не была груба с ним.

И разве могла быть ситуация более нелепая, чем эта: оказаться в собственном доме как в ловушке, с мужчиной, которого я не хотела здесь видеть, но все же не могла решиться прямо сказать ему об этом? Все, на что я была способна, — широко распахнуть дверь, чтобы он мог спокойно уйти. И конечно, он вовсе не собирался делать этого.

Потом я услышала шум, шелест страниц и глухой удар. Робин уронил «Пророка сексуальности», пытаясь выпрямиться после неудачной попытки сближения. Я смотрела, как он наклоняется, чтобы поднять книгу с пола. Обстоятельства, заставившие его принять такую позу, были смехотворными, но все равно в четких линиях и изгибах его тела чувствовалась определенная сила. Не творение Микеланджело, скорее культурист Чарльз Атлас, но в любом случае с крепкими мускулами. И эта сцена вместе со свежим запахом пота — он еще не стерся из памяти — странным образом взволновала меня. Я быстро отвела взгляд и посмотрела на садовую дорожку, которая привела его сюда и по которой — я страстно желала этого — он должен был удалиться. Я не хотела, чтобы Робин оставался здесь, хотя быть объектом желания — половина пути к тому, чтобы самой испытать страсть. Мне нужно было вернуться в состояние спокойной, абсолютной отрешенности; я хотела по-прежнему оставаться холодной, когда его крепкие ягодицы опустятся на подлокотник моего кресла. И, совершенно очевидно, мне не нравилось то, что происходит.

— Послушай, — я старалась быть убедительной. — Мне действительно нужно собираться. Жаль тебя подгонять, но…

— Джоан! — В его голосе зазвучали драматические нотки. — Извини, что я сейчас пытался поцеловать тебя.

Лицо Робина порозовело еще сильнее, и он часто-часто заморгал, демонстрируя ресницы песочного цвета.

— Все в порядке, — отозвалась я с показной веселостью. — Мне это польстило.

И сделала ошибку.

Робин поднял свободную руку — другой он сжимал «Пророка сексуальности», — обвил пальцами мое лицо и притянул к себе. Когда у вас сдавлена челюсть, очень сложно не сморщиться. На сей раз створки раковины нашли свою цель — очень легко, очень коротко, — а я почувствовала приятную тяжесть внизу живота, ощущение, которое часто возникает при стимуляции эрогенных зон.

Эта сцена походила на имитацию крупного плана из голливудских фильмов пятидесятых годов. Робин, все еще крепко сжимая мою челюсть, отклонился назад и пояснил: «Я не мог покинуть этот дом, не предприняв еще одной попытки…»

Здесь вступают скрипки.

Я же — Господь свидетель, у меня были все основания ударить его коленом, укусить за нос или сделать еще что-нибудь в этом духе — всего лишь слегка кашлянула, нервно и жеманно, словно девственница девятнадцатого века, и немного отодвинулась. Не так-то просто сдвинуться с места, когда вашу челюсть сжимает чья-то рука. «Уходи! Просто уходи», — умоляла я про себя, но он продолжал стоять, и серьезные голубые глаза смотрели на меня в упор, так что мне пришлось напрячься, чтобы не окосеть.

— Я могу прийти еще раз? Когда у тебя будет больше времени? — Сейчас он уже не казался смущенным, скорее, был настойчив. И все из-за поцелуя — украденного, каким бывает мальчишеский поцелуй, вырванный у жертвы на спортивной площадке. Думаю, поцелуй имеет такое значение из-за табу на прикосновение к лицу — это очень интимный момент. Но, прижавшись губами к моим, пусть и не желавшим этого, он почувствовал, что барьер сломан. Это было глупо и неверно. Я всегда считала поцелуи странным занятием. Почему бы не прикоснуться к спине, не помассировать шею человеку, с которым вы хотите установить близкие отношения? К тому же вы доставите ему чувственное удовольствие.

Все мое существо пришло в панику от его вопроса. Мои чувства не имели ничего общего с гневом. Больше всего на свете я хотела, чтобы меня оставили в покое, а он пришел сюда и все разрушил. И все равно я не могла сказать ему «отвали».

Поэтому я расплакалась. Впервые после того, как от меня ушел Джек. Слезы появились внезапно, причиной их была не грусть — лишь разочарование и сильное раздражение, будто я была ежом, которого вытащили зимой из-под согревающей его листвы и на морозе растормошили ото сна. Конечно же, эти слезы были истолкованы неверно.

— Бедняжка, — пробормотал Робин, притягивая меня (за челюсть) к своей обтянутой футболкой груди. Я не хотела приближаться к его телу, так взволновавшему меня. — Ты пережила ужасное время, правда? — Я кивнула, вперив взгляд в белый трикотаж. Но он, очевидно, говорил о жизни вообще, я же имела в виду последние пять минут. — Твой развод, и все…

— Как ты узнал? — В изумлении я отпрянула. Я никому не рассказывала об этом.

— Спросил про тебя у Пимми.

На меня словно пахнуло средневековьем: для начала он наводил справки о моем происхождении. Некоторое время я пристально смотрела на Робина, а потом — ясное сознание вернулось ко мне — воспользовалась моментом, выскользнула из его рук и, утирая слезы, направилась по садовой дорожке к калитке.

На солнце я почувствовала себя смелее, — кстати, теперь меня хорошо было видно с улицы, — но Робин не последовал за мной. И, как будто холл был пещерой страшного зверя, я крикнула в темноту:

— Если хочешь, можешь оставить книгу на стеллаже в холле. Взгляну на нее позже.

Я чувствовала, как в течение нескольких секунд он взвешивает ситуацию. Он оставался в доме, я на дорожке. Патовая ситуация. Я открыла садовую калитку. Велосипед стоял, прикрепленный цепью к моему забору. Я подошла и встала около него — больше не должно быть ни спортивных блокировок, ни попыток близости. Мне пришло в голову, что я веду себя нестандартно. К настоящему моменту многие чувствовали бы сильный гнев или что-то похожее, а мои эмоции, казалось, были скрыты под огромной бетонной плитой, разместившейся в районе солнечного сплетения. По десятибалльной шкале они равнялись единице, и я не злилась, а просто была в замешательстве: этому человеку следовало уйти, причем немедленно. Я хотела, чтобы он уехал с глаз моих долой и дал мне возможность снова вернуться в дом, на свою территорию, в собственную жизнь. Я не просила никого — его тем более — нарушать эти границы.

Уже на садовой дорожке Робин некоторое время колебался, потом медленно вышел из калитки и неохотно встал рядом со мной и велосипедом. Опустив глаза, как подросток, он начал теребить переключатель сцепления.

— Приношу свои извинения, — сказал он, обращаясь к рулю.

— Принимается. — Я смотрела в сторону улицы, куда, как я надеялась, он в скором времени отправится.

— Дело в том, что мне действительно хотелось бы снова увидеть тебя. Я нахожу тебя… ну… очень привлекательной… Правда. Не похожей на других. Загадочной.

— Нет, я вовсе не загадочная…

— Ты так считаешь, потому что в глубине души знаешь о себе все. Но я совсем тебя не знаю. Поэтому для меня ты — загадка.

В его словах была неопровержимая логика.

— Мне пора идти. — Я направилась в сторону калитки. Он поднял большую мускулистую руку и осторожно опустил мне на плечо. Наши глаза наконец встретились.

— Ты не голодна?

— Нет.

Его рука стала тяжелее, потому что по моему движению он понял: я собираюсь двигаться дальше.

— И… гм-м… я могу увидеть тебя снова?

— В школе.

— Я не это имел в виду. Можно пригласить тебя куда-нибудь? Или снова прийти к тебе? Пожалуйста?

Рука на плече начала давить и обжигать. Легкий укол — вот только чего: раздражения или грусти? — под бетонной плитой.

— Я никуда не хожу, — произнесла я как можно любезнее, — и не принимаю гостей.

Я заметила, что мои слова только укрепили его мнение обо мне. Женщина-загадка. В глазах Робина появилось уже знакомое мне выражение, и я быстро продолжила:

— Это не вызов, Робин. Все очень просто: я не выхожу потому, что не хочу этого. И не желаю видеться с людьми, потому что вполне счастлива одна.

— Ты совсем не счастлива, — возразил он. — Ты сейчас плакала. Тебе нужно выплакаться. Проблема в разводе, и ты не можешь чувствовать ничего другого.

Мне нужно было воспользоваться этим моментом и сразу объяснить ему, почему я плакала. Но доброта вкупе с хорошим воспитанием, о котором я упоминала выше, не позволили мне сделать это.

— Робин, я счастлива. Уверяю тебя.

Следовало добавить: была до того момента, как ты пришел.

— Позволь мне повидать тебя снова. Я обещаю не… гм-м… ты понимаешь. — Он кивнул в сторону открытой входной двери. — Я бы принес бутылку вина, и мы поговорили бы о книгах или о чем ты захочешь. Могли бы сходить в театр, посмотреть что-нибудь… Я не был в театре со времен окончания университета.

«Пьеса — это я, — захотелось сказать мне, — одноактная, с одним действующим лицом». Я вывернулась из-под тяжелой руки, отвернулась от искренних внимательных глаз.

— Спасибо, не нужно. Меня действительно устраивает такая жизнь. Я не хочу никаких отношений с кем бы то ни было: ни с мужчиной, ни с женщиной. Так мне гораздо лучше.

— В действительности все по-другому. — Он покачал головой. — Я немного понимаю, что ты имеешь в виду. Мне тоже не так просто завязывать близкие отношения.

Моя очередь бить.

— А как же Барбара? — поинтересовалась я.

— Откуда ты про нее знаешь?

— Спросила у Пимми, — солгала я.

И попала в цель.

— Я нравлюсь ей больше, чем она мне. Вот и все.

Его ответ показался мне вполне честным.

— Но ты обручен с ней.

— Нет, — твердо сказал он. — Иногда мы спим вместе. Не очень удачно… — Он покраснел.

«Взаимных откровений только не хватало на этой дорожке», — подумала я, проскользнула в калитку и закрыла ее.

Теперь я в безопасности.

— Прости, — сказал он, — не знаю, чего ради я рассказал тебе об этом. Просто ты мне кажешься такой… — Он оперся о легкую белую изгородь, и та зловеще заскрипела. — Невозможно вечно вести такую жизнь, ты поступаешь ужасно. Тебе нужно выходить, встречаться с людьми, заводить новых друзей… — Робин поднял руки в очень выразительном жесте. — Это как… — о Господи! — я не знаю… как после серьезной аварии. Когда выздоравливаешь, сразу же снова садишься за руль, на велосипед или на что угодно и снова едешь. И делаешь это, прежде чем придет испуг. Но только не так. — Еще более выразительная жестикуляция. — Не отрезая себя от целого мира. — Казалось, он действительно испытывает ужас.

— А мне так больше нравится. — Мой голос был почти не слышен — холодный и скучающий, он не имел ничего общего со счастьем.

— Глупости! — возмутился он.

Я повернулась в сторону дома. Меня утомил разговор: как будто белый забор был моей клеткой, а крепкий дрессировщик тыкал в меня острой палкой, заставляя исполнить какой-нибудь трюк. Кулаки Робина сжимались и разжимались вокруг заостренных перекладин изгороди. Еще минута, и он ее перепрыгнет, чтобы оказаться рядом со мной. Его сияющие белые кроссовки поломают кусты лаванды, раздавят маргаритки…

— Робин, я должна идти. Я взгляну на книгу и верну ее тебе в понедельник.

Он пожал плечами:

— Если хочешь, можешь подержать ее дольше. Я отметил пару абзацев, которые меня заинтересовали. Как-нибудь обсудим их.

— Хорошо, — кивнула я. И сразу, больше не сомневаясь и не оборачиваясь, поспешила в дом, в прохладные сумерки холла, чувствуя физическое облегчение от его пустоты.

Как посредственная актриса, заперла дверь, прислонилась к ней спиной и стала ждать, тяжело дыша от страха. Я боялась, что Робин не уйдет, а если вернется, у меня не хватит сил повторно выпроводить его. Странно, я изо всех сил стремилась к одиночеству, но мне постоянно мешали. Я вела себя как собака на сене по отношению к Робину и многим другим и уверена, что почти не оставляла им шанса. Фред и Джеральдина были единственными людьми, которым я могла доверять, ведь они не стали бы навязывать мне общение как панацею. Они предоставили мне право жить собственной жизнью. Внезапно там, в холле, от этой мысли я почувствовала сильный прилив симпатии к ним. И не особо задумываясь, дала себе клятву относиться к соседям чуть с большей теплотой — может быть, поболтать через изгородь в этот уик-энд. Или сделать что-нибудь — не важно, что именно, главное дать им понять: они по-прежнему дороги мне, даже если я не могу вернуться к прежним отношениям. Если бы я только знала, куда может завести меня эта крошечная трещина в моей — в остальном неприступной — крепости…

Позже, успокоившись и задвинув мысли о Робине Карстоуне в самый темный уголок моего сердца, я медленно вышла на улицу.

Естественно, Дарреллы были у себя в саду. Я обрадовалась этому, потому что отпала необходимость стучать в дверь или формально звонить по телефону, оставалось лишь окликнуть их. Я пробралась через высокие сухие стебли прошлогодних цветов — каких только? — наверное, хризантем… Заметила бурно растущий побег какого-то стелющегося растения — зеленый и свежий, он обвивался вокруг всего, что встречалось на его пути. Я подавила в себе желание наклониться, чтобы выдернуть его, и заглянула за неухоженную изгородь из кустов бирючины, которые вымахали почти с меня ростом. Какое-то время я наблюдала за обоими. Фред, в старой соломенной шляпе и мешковатом бежевом льняном костюме, гораздо больше, чем раньше, походил на деревенского священника. А Джеральдина, натянувшая на изящные ножки черные тренировочные брюки и скрывшая свое миниатюрное тело под белой мужской рубашкой (наверное, это была рубашка Фреда), выглядела как всегда — по-девичьи трепетно и кукольно. Они были настолько увлечены своим занятием, что я задумалась: есть ли в мире другой народ, который копается в саду с таким же усердием, как британцы? Даже в Лондоне — столице нашего государства! Я плохо представляю себе за подобным занятием жителей Нью-Йорка, Парижа или Рима. Милые, добрые, счастливые люди — мои соседи. Я же казалась себе существом с другой планеты.

Я окликнула их, и они оба разом подняли головы, улыбнулись и подошли ко мне.

— Джоан, дорогая, как мило. Как твои дела? — Джеральдина говорила так, будто прошедших месяцев молчания не было и в помине. Возможно, сказалось то, что она актриса.

— Хорошо. А ваши?

— Жарко! — Они вместе рассмеялись.

— Слава Богу, ты остановила ее, — сияя, пожаловался Фред. — Она весь день заставляет меня работать.

— Знаю. Я слышала ваши голоса утром, а потом уснула. Такое солнце…

— Некоторых вполне устраивает, — сказал он и, сняв шляпу, провел грязной рукой по потной лысине.

— Что вы делаете?

Он состроил гримасу.

— Пытаемся твердое сделать рыхлым. — Фред показал на Джеральдину. — Она решила, что мы не можем жить без пеларгоний. Казалось бы, сад только обрел законченную форму, и вот наша талантливая миссис Даррелл решает, что ей еще что-то нужно… — Он повернулся к жене и шутливо отдал честь. — Разрешите опустить орудия? Мне положена чашка чаю или чего-нибудь покрепче.

Джеральдина рассмеялась.

— Это все возраст, — пояснила она, а потом обратилась ко мне: — Пролезай через проем в изгороди и присоединяйся к нам, что-нибудь выпьем.

— С удовольствием, но я сейчас не могу, — солгала я. Мне было слишком тяжело видеть их близость, любовь друг к другу.

— Ну, перестань, всего один коктейль. Фред снова начал их готовить. Он делает полный шейкер напитка, а вдвоем его очень тяжело осилить. Каждый раз мы напиваемся и не можем…

— Я не против, но должна кое-что сделать.

— Слишком много работы, — Фред вспомнил поговорку, — и Джек превращается… — Он умолк и выглядел ужасно сконфуженным.

Я пожалела его. Пальцы Джеральдины, перебиравшие ее торчащие кудряшки, едва не запутались — она была смущена не меньше мужа. Наши взгляды встретились. Я улыбнулась ей. Она подняла одну бровь, красноречиво давая понять: извини за промах. Естественно, я не обижалась на Дарреллов. Для меня, в отличие от них, эти слова ничего не значили.

— Не соблазняйте меня, — попросила я.

— Вот что я скажу тебе. — Фред теперь говорил очень быстро. — Почему бы тебе не прийти к нам в воскресенье, можем приготовить барбекю. — Он взглянул вверх на безоблачное небо. — Сейчас как раз подходящая погода.

— Единственное, что гарантированно помогает справиться с жарой, — это планы по поводу барбекю, — откликнулась Джеральдина с кривой усмешкой. — И все же давай попробуем. Джоан, ты не хотела бы присоединиться? Больше никого не будет, так что ничего страшного, если пойдет дождь.

* * *

Я думаю, выходные у всех проходят примерно одинаково. Даже когда мы с Джеком были вместе — счастливая жизнь и планы на будущее, — каждый раз воскресенье было тяжелым днем, если только мы не занимались чем-то особенным: катались на лодке, к примеру, или приглашали друзей на ленч. Почему-то этот день всегда затягивал в трясину тоски, был неким подобием паузы в реальном времени, когда необходимо прилагать усилия, чтобы не впасть в летаргию. Когда я осталась одна, воскресенья стали моим слабым местом: всякий раз длинный непрерывный день, перетекающий в вечер. В холодную унылую погоду, когда поздравляешь себя с тем, что дома можно скрыться от слякоти, этот день казался сносным и в каком-то смысле даже праздничным. Но сейчас, после того как выглянуло яркое майское солнце, все стало гораздо сложнее. Я чувствовала колючие, неухоженные растения у собственных ног, смотрела на замечательный сад соседей и испытывала искушение. «Почему бы и нет, — подумала я, — ведь, чтобы снова замкнуться в себе, мне достаточно будет преодолеть изгородь». В конце концов я кивнула и была вознаграждена — это было мучительно — их нескрываемым восторгом по поводу моего прихода.

— Значит, коктейли в двенадцать? — предложил Фред.

— Коктейли в двенадцать, — торжественно подтвердила я.

— Позавтракай как следует, дорогая, — посоветовала Джеральдина, — потому что напитки будут убийственными, а ты знаешь, как долго приходится ждать еду, если в роли шеф-повара выступает Фред.

Вернувшись домой, я чувствовала себя так, будто только что поднялась на гору Эйгер. И уже сожалела о том, что согласилась прийти, и была потрясена, насколько же трудно пожертвовать долей неприкосновенности. Я дрожала, потому что солнце уже садилось, и решила надеть теплый кардиган. Потом я планировала собраться с силами и написать письмо родителям, чего не делала в течение многих недель. Поскольку я так и не сообщила им, что мы с Джеком уже не вместе, вполне понятно: это было сложной задачей, которую я всячески старалась отложить.

Две вещи мешали обычному спокойствию и однообразию моего существования дома. На коврике в холле лежала брошюра, а на стеллаже — яркая книга, которую оставил Робин Карстоун. На блестящей суперобложке было написано: «Д.Г. Лоуренс: пророк сексуальности». Сначала я подняла брошюру. Она была из какой-то организации стран Британского содружества. «У вас есть свободная комната для студента, изучающего краткий курс? — агрессивно вопрошала она. — Нигерия, Кения, Малайзия (далее следовал список стран) — независимые страны, но им по-прежнему нужна наша помощь». Потом шел рассказ о самих учебных программах, их продолжительности, и объяснялось, какое размещение необходимо. Я сморщилась: в моем доме для чужих места не было. «Д.Г. Лоуренс: пророк сексуальности» тоже раздражал меня, но эту книгу по крайней мере я смогу вернуть после уик-энда. Литературная уловка Робина Карстоуна не сработала. Отлично. Дэвид Герберт Лоуренс никогда меня особо не интересовал: слишком много пышных фраз в стиле чувственной женщины для того, чтобы мне понравилось. А в его поэзии, на мой вкус, было чересчур много мистицизма. Лучшими произведениями Лоуренса были эссе, но их он написал не так уж много.

Я взяла книгу. В моей жизни больше не было места сексуальности, однако, возвращая ее в понедельник, я не смогу сказать ничего вразумительного, если не просмотрю содержание. Хорошее воспитание, как всегда. Да уж, чтобы остаться собой, мне следовало швырнуть это сочинение в лицо его владельцу и добавить: «Убирайся!»

Книга была совсем новая и не библиотечная. Открывая ее, я услышала хруст корешка, запахло краской. Как и предполагалось, в нее входили «Влюбленные женщины», «Сыновья и любовники» и одно из последних произведений — «Леди Чаттерлей», но где-то в середине я наткнулась и на несколько стихотворений. И — это предположить было еще проще — некоторые строки жирно подчеркнуты черными чернилами. Это была последняя строфа стихотворения под названием «Верность»: мне не захотелось бы обсудить ни единого слова.

Из неистовой любовной страсти

Постепенно появляется драгоценный камень — в древней,

много раз расплавленной породе двух сердец — мужчины и женщины.

Камень этот — кристалл гармонии, алмаз доверия, сапфир верности.

Драгоценный камень взаимного покоя, рожденный из

неистовой любовной страсти.

Я резко захлопнула книгу. К счастью, мне удалось спастись. Мы могли бы сейчас сидеть где-то в этом доме, склонив головы, и читать эти строки. Кошмар.

Я поднялась наверх за кардиганом и бумагой, чтобы написать письмо, довольная тем, что мне удалось так легко отделаться. Этот дом — моя территория, закрытая для студентов из стран Содружества, для Робина Карстоуна, Дэвида Герберта Лоуренса и, конечно, — вне всяких сомнений — для «Верности».

Давай, давай!

Глава 4

В эти выходные погода не изменилась, может быть, даже стало жарче. Всю субботу я лежала на солнце, и кожа приобрела золотисто-коричневый оттенок — только для моего собственного удовольствия. Наконец-то на свет появился Тристрам, и это могло бы стать лучшим событием за эти дни, если бы на горизонте не маячили приглашение на воскресенье и его возможные последствия. Я внезапно обнаружила — ничего удивительного в такую жару, — что начала оттаивать, и к концу утра в день отдохновения была готова идти к соседям. Даже с нетерпением ждала этого момента.

Одежда хранит воспоминания. Я поднялась наверх — выбрать что-нибудь необременительное и нарядное. И уже оделась, когда меня словно током ударило. На вешалке это было обычное белое хлопковое платье, но, надев его, я как будто попала в фильм о своем прошлом. Тем летом я носила его практически не снимая. Джеку оно нравилось: полупрозрачное, простое, довольно узкое, так что под него нельзя было надеть бюстгальтер. Когда мы собирались куда-нибудь и я советовалась с ним по поводу одежды, он выбирал именно это платье. Было слишком поздно возвращать его в шкаф и делать вид, что у него нет прошлого. Воспоминания нахлынули огромной волной. Бесполезно закрывать глаза и зажимать уши — голова все равно продолжает работать: возникают образы, сокровенные мысли. Какой бы сильной ты себя ни считала, невозможно на равных состязаться с ними. Будь я собакой, я бы завыла; но я человек — и поэтому грубо выругалась, потом еще и еще раз; отзвуки от моего яростного крика уже слабели и затухали, а образы так и не исчезли. Осталось одно воспоминание — яркое, четкое и, что еще хуже, по-прежнему очень эротичное. Что ж, подумала я со злостью, пусть…

Крикетный матч в частной школе, которую он заканчивал. Как это по-британски! Какая подходящая обстановка для эротического воспоминания! Но, сколько ни язви, отрицать очевидное невозможно. Вот и мы: сидим в шезлонгах и наблюдаем за самым английским из всех видов деятельности — основой нашей империи. Это хорошее подтверждение любви: я была там и чувствовала себя счастливой — в летнюю жару и рядом с мужем. Ага! Джек наклоняется и шепчет, что хочет мне кое-что показать, — он похож на школьника, хотя, судя по его взгляду и тону, речь вдет вовсе не о том, чтобы заработать очки для своей команды. Он увлекает меня с площадки в какие-то заросли. После яркого солнца там темно и прохладно, я в итальянских сандалиях, приходится идти с осторожностью, а он тянет меня за руку, я хихикаю, уже догадываясь… Мы останавливаемся между деревьями, примятая трава щекочет мне лодыжки, а под ногами хрустит старая высохшая листва. Джек говорит, что здесь было тайное укрытие: они с друзьями часто прибегали сюда, прятались и безобразничали. «Как, например?» — спрашиваю я, включаясь в игру. Он морщится и смотрит на меня так, что я вздрагиваю. «О, — говорит он, — курили, рассматривали эротические журналы и мечтали о…» Он спускает лямку с моего плеча и целует его, я чувствую, как мою шею и руку обдает горячее влажное дыхание. «О девушках, — продолжает он, — и о том, что мы когда-нибудь будем делать с ними». «И что же?» — спрашиваю я. Он снимает другую лямку. «И еще вот это». Платье спадает и задерживается где-то в районе моих бедер, он стаскивает его вниз, и я переступаю через упавшую ткань. Один из великолепно срежиссированных моментов жизни, когда все получается: пуговицы легко расстегиваются, молнии не застревают — как будто эпизод уже смонтировали и каждое движение идеально. Через несколько секунд муж уже внутри меня, я прислоняюсь к дереву — люблю его и наслаждаюсь сексуальностью момента, по воле судьбы происходящего на фоне игры в крикет, криков и ударов кожаного меча по бите. Полностью отдаваясь телом, ты ожидаешь полного доверия. Но не факт, что ты его получишь.

Я стирала и надевала это платье много раз, но на подоле все равно остались пятна от травы — Джек, погружаясь в меня, втаптывал белую ткань каблуками в землю. Едва различимые, эти пятна все же остались на платье. Нужно было попробовать вывести их каким-нибудь специальным средством.

Моим первым желанием после того, как я упрятала это болезненное воспоминание назад, под слой льда, было надеть что-нибудь другое. Но такой поступок лишь подтверждал бы, что я по-прежнему зависела от Джека и не способна к обороне. А потом я подумала: к черту все это — и не стала переодеваться. «Нет, ни за что, больше никогда, — обратилась я к своему отражению в зеркале, с каждым словом проводя щеткой по волосам, — ни в коем случае, никогда в жизни». А потом увидела в зеркале нечто настолько жестокое, убийственно безжалостное, что не смогла отвести взгляд. Под белой тканью появились новые тени: мое собственное тело, обыкновенные груди, когда-то бывшие лишь намеком, сейчас заявляли о себе выпуклостями сосков. Раньше я не замечала их под платьем. А потом мне открылась истина. Жестоко, не правда ли? Конечно, ведь в прошлом году я была беременна. Никакое специальное средство не поможет мне избавиться от этих пятен — плодородных теней, манящих, как пара порочных путеводных огней. Притворство служило защитой, но лишь до определенного момента.

Прочь из комнаты и от отражения в зеркале — я ринулась вниз по лестнице, будто можно было забыть всю эту омерзительную сцену. В холле я швырнула щетку для волос, она ударилась о входную дверь и с треском — я получила удовольствие — раскололась на две части. Теперь я почувствовала себя лучше. И к тому моменту, когда вышла в сад под лучи солнца, уже почти обрела привычное спокойствие. В саду я остановилась, будто впервые разглядев заросли: переросшие, смешавшиеся друг с другом и неухоженные растения — аналогия слишком горькая, чтобы над ней задуматься. Я быстро пробралась через проем в изгороди в четкий и ухоженный мир Дарреллов. Мне казалось, я должна закричать, сорвать платье и, обнаженная, в судорогах рухнуть на газон, но нет — оказалось, я тоже могла играть роль. Я подставила Джеральдине щеку для поцелуя, и, как послушного ягненка, меня провели в патио и усадили на стульчик за аккуратный стол. Цивилизацию олицетворяла стопка воскресных газет. Фред в потрепанной соломенной шляпе и мешковатом льняном пиджаке уже сидел в патио. На Джеральдине была длинная индийская юбка персикового цвета и блуза с оборками. Ансамбль венчал огромный диск из соломы цвета меда, укрывавший ее замечательные глаза от солнца. Сцена была настолько чеховская, что я почувствовала необходимость сказать что-нибудь при появлении хозяйки, но не смогла ничего придумать. И все же эта мысль показалась мне забавной и помогла справиться с зарождающейся истерикой. Джеральдина склонила голову набок, отчего, как всегда, стала похожа на птицу, и посмотрела на меня.

— Что ж, — произнесла она, — ты неплохо загорела. Замечательно выглядишь, моя дорогая. Даже можно не спрашивать, как твои дела. — Она повернулась к мужу: — Фред, Джоан уже здесь. Как там твои напитки?

— Все готово. — Фред поднялся и наклонился, чтобы поцеловать меня в щеку. — Побудьте здесь, а я схожу за подносом.

И направился в дом.

Джеральдина плюхнулась на стоящий рядом стул и, немного склонившись ко мне, прошептала:

— Что бы он ни принес, скажи спасибо и попробуй. Если это будет совсем отвратительно, просто выплесни в сад, когда он отвернется. Я поступаю именно так. — Она подмигнула мне. — Иногда у него получается неплохо, но, бывает, выпьешь больше одного стакана, и мысли потом уже не собрать.

— Сейчас это как раз то, что мне нужно, — призналась я.

Она посмотрела на меня, размышляя над этими словами, и сжала мою руку.

— Что ж, тогда ты оказалась в нужном месте.

— Спасибо, — ответила я абсолютно искренне.

— «Харви Уолбангер», — гордо объявил Фред, внося поднос на высоко поднятых руках, а потом театральным жестом опустил его. Потряс шейкер, щедро разлил напиток по бокалам, долив сверху слишком много «Гальяно». Джеральдина, с опаской переводившая взгляд с бокалов на мужа, предложила:

— Думаю, тебе лучше проверить уголь до того, как ты попробуешь свой коктейль.

— Все под контролем. — Фред махнул рукой в сторону едва дымящегося барбекю. — Это займет около получаса. — Он положил часы на стол. — Сейчас двенадцать пятнадцать, — сказал он, — в час будем обедать. — Фред поднял бокал: — За что выпьем?

Я тоже подняла свой:

— За что угодно, только не за отсутствующих друзей, — улыбнулась я им обоим. — Давайте за нас, поддерживаете?

— За нас, — повторили они.

Мы выпили, и я поняла, что должна кое-что объяснить. Поэтому поставила бокал, посмотрела на руки и произнесла:

— Мы с Джеком теперь официально в разводе. С вашей стороны было очень любезно не вмешиваться и позволить мне жить своей жизнью. Спасибо. Я вообще не хочу обсуждать это, потому что все в прошлом. Просто вы должны знать: у меня все складывается неплохо, но я изменилась и стала более замкнутой. Я по-прежнему испытываю к вам самые теплые чувства, даже если внешне не проявляю их. Словами сложно выразить, насколько я благодарна, что у меня есть такие замечательные соседи, как вы…

— He нужно больше ничего говорить, — попросила Джеральдина. — Вопрос закрыт. Пока с тобой все в порядке, и ты знаешь, что мы всегда рядом.

Фред кивнул:

— Что ж, давайте наконец набьем животы и будем развлекаться. — Он похлопал по стопке газет. — Я ведь собираюсь зачитать тебе кое-что отсюда — несколько самых забавных отрывков, если никто не возражает. — Он взял один из самых вульгарных таблоидов и пролистал. — Ага, вот здесь, тебе это понравится, про викария в аббатстве Бери-Сент-Эдмундс и смотрителя придела Богоматери. Готова?

Мало-помалу я успокоилась. Фред выбрал самые вопиющие примеры «добродетельной» журналистики и с юмором смаковал их.

— «Можно ли позволить такому человеку руководить кооперативом?», — декламировал он заголовок и зачитывал статью о менеджере, которого подозревают в приставании к покупательницам. Или история о том, как одна старлетка оплачивала долги лавочнику, и Деннис Нильсен[8] раскрыл все тайны. К тому моменту, когда уголь в барбекю превратился в золу, мы все были в превосходном настроении, немного навеселе и преодолели напряжение, вызванное моим полугодовым отсутствием.

Но, конечно же, подобное веселье не могло продолжаться долго, так ведь? Во всяком случае, для такого «счастливого» человека, как я.

Мы поели. Жара и духота были не лучшими погодными условиями для барбекю. Уголь дымился, едва теплился и так и не разгорелся, так что пришлось поедать черного от дыма цыпленка. (Джеральдина шепнула мне, что нет причин волноваться, потому что Фред жарил уже приготовленные ею продукты. Он был врачом, и она не доверяла ему в том, что касалось сальмонеллеза: «Когда речь идет о медицинских взглядах Фреда, я всегда вспоминаю пословицу о детях сапожника, которые ходят без сапог. Мы должны оказаться на грани смерти, чтобы он заметил, что происходит что-то странное».) Мы также ели нечто черное и очень жесткое — возможно, это было мясо, — и еще сморщенные сосиски, которые, казалось, не имеют никакого отношения к тому, что когда-то было живым и двигалось. Но все это не имело никакого значения. Мы хвалили Фреда так же, как раньше превозносили приготовленный им «Харви Уолбангер». Кости цыпленка и оболочка сосисок были выброшены в компостную кучу, а мы втроем — больше, чем когда-либо, напоминавшие чеховских персонажей — уселись, расслабившись, витая в алкогольном тумане и наслаждаясь послеобеденным временем. Ближе к вечеру жара постепенно начала спадать. Хозяйка одолжила мне одну из своих шляп, потому что солнце все еще припекало, и мне не о чем было волноваться в этом мире, кроме маленьких капелек пота, которые время от времени выступали на верхней губе. Жужжали пчелы, я чувствовала сильный запах лаванды, смешанный с убийственным ароматом затухающего барбекю. Вытянувшись на солнце, как кошка, я осознавала, что моя епитимья окончена, я могу сбросить ледяные оковы, и больше не требуется обрывать все связи. Я вернулась в мир и грелась на солнце — обычная разведенная женщина, как бессчетное число других, от которых я больше ничем не отличалась.

Вполне естественно, разговор зашел о каникулах.

Фред сидел, сдвинув шляпу низко на глаза, и казался спящим. Я зажмурилась, защищаясь от солнца, и тоже дремала. Только Джеральдина двигалась: внезапно поднявшись со стула, она быстро ходила по саду и разговаривала с цветами или, быть может, с нами, я не могу сказать точно.

— Джоан, какие у тебя планы на лето?

Мне пришлось немного встряхнуться, чтобы выйти из состояния оцепенения.

— Особо никаких, — ответила я. — Возможно, поеду в гости к родителям на неделю или на две… — «О Боже, — подумала я, — как я могу сделать это без Джека? Они ведь по-прежнему ничего не знают. Я начала писать им в эти дни, твердо намереваясь открыть правду, но так и не решилась…» — А может, просто останусь дома. Не знаю, а что?

— Знаешь, мы подумали, вдруг ты захочешь поехать с нами в Италию? Порция с детьми в этом году не смогут приехать, так что места будет достаточно. Сначала проведем две недели на ферме недалеко от Сиены, а потом собираемся остановиться в Венеции у Веры Ферранте. Ты ведь встречалась с ней в прошлом году? Я что-то подзабыла. Она милая женщина, очень хорошая певица. Уверена, тебе понравится. У нее огромный дом, постоянно гостит множество интересных людей: актеры, писатели, все примерно такого склада.

Джеральдина перестала метаться по саду. Она внимательно смотрела на меня поверх цветущего куста смородины, видимо, ожидая ответа, и ее глаза напоминали мятные леденцы. И ее голубые глаза, и карие Фреда — я посмотрела обоим в лицо — выражали одно и то же: оба действительно хотели, чтобы я поехала с ними, и приглашение прозвучало от всего сердца. Сильная жара делала предложение особенно соблазнительным. Мысли об Италии… Может быть, женщина изо льда и ее уединение остались в прошлом? Я улыбнулась и Джеральдине, и Фреду и призналась:

— Звучит очень соблазнительно. Когда вы едете?

Во взгляде Джеральдины промелькнуло триумфальное выражение, какое бывает у акушерки, которая только что помогла появиться на свет новому человеку. Она начала обрывать увядшие цветы с куста смородины.

— Мы будем на ферме с середины июля, а в начале августа отправимся в Венецию. Ты можешь присоединиться к нам, когда тебе будет удобно…

— Видимо, это будет Венеция, — сказала я себе под нос, — из-за школьных каникул…

— Мы пробудем там по меньшей мере до первой недели сентября, — договорила она. — Можешь приехать в любое время.

Фред снова надвинул шляпу на глаза и разлегся на стуле. Он так старался говорить непринужденно, что я поняла: соседи детально обсудили этот разговор и, вероятно, даже отрепетировали реплики.

— Конечно, это не самое лучшее время для поездки. Честно говоря, если не брать в расчет февраль, август — самый плохой месяц, но беднякам выбирать не приходится. Обычно мы у Веры в сентябре, но у нее будет один или два особых гостя, которым придется вернуться в Лондон на репетиции, так что мы едем в августе. Правда, ее вилла находится на мысе Догана… Там достаточно тихо, прекрасный сад, который выходит прямо к воде, и это дает немного прохлады.

— А если тебе не понравится, ты всегда сможешь вернуться домой.

— Или съездить на денек в Падую…

— Или в Верону.

— Мы вовсе не собираемся планировать твое время…

— Ты будешь предоставлена самой себе…

А потом Джеральдина нанесла главный удар — прямо в сердце.

— Нам будет очень приятно, если ты составишь нам компанию, особенно в этот раз, когда Порция не сможет приехать…

Им почти удалось убедить меня. Жаркий день, друзья, выпивка и приятное чувство, что ты кому-то нужен — все это имело магическое влияние. «Да, — сказала я себе, — было бы совсем неплохо отдохнуть немного за границей». Я никогда не была в Италии, а те города, которые они упомянули с такой легкостью, вызвали у меня романтические ассоциации. Действительно ли я стремилась к вечному уединению? Внезапно такая жизнь не показалась мне привлекательной. Я даже не могла припомнить, что именно заставило меня думать, что это лучший способ существования. Вместо этого я хотела побольше узнать про виллу в Венеции и людей, которые будут жить там. Я еще не окончательно решила ответить согласием, но в душе уже понимала, что готова сделать это. Я чувствовала, как тает лед, крошится бетонная плита и тепло итальянской фантазии возвращает меня к жизни.

— Вы не знаете, кто еще будет там? — спросила я.

Джеральдина рассмеялась, отошла от цветущего, будто окутанного розовым туманом, куста и поставила на стол садовую корзинку.

— Думаю, Вера сама еще не знает этого. Дорогой, принеси нам чаю. — Устроившись на стуле, она подняла соломенную шляпу с лица Фреда. — Пока ты не уснул и не начал храпеть.

Фред отправился в дом.

— Надеюсь, он не станет добавлять в чай ничего крепкого. Джоан, скажу тебе честно: Фред не может оставить в покое эти ужасные бутылки. — Она кинула выразительный взгляд на растения в кадках, на клематис, который рос поблизости, и, выдержав великолепную паузу, с экспрессией талантливой комедийной актрисы добавила: — Думаю, все они в порядке только потому, что я поливаю их приготовленным мужем пойлом.

Я рассмеялась.

— Так приятно снова видеть тебя счастливой, — улыбнулась она. — О чем мы говорили? Ах да, о доме Веры. Обычно там гостят один или два писателя и кто-нибудь, играющий на фортепиано. Molto importa[9] для романтических бесед перед ужином у канала.

— Звучит замечательно.

— Так и есть. Ей всегда удается окружить себя интересными людьми.

— Вам, должно быть, это очень льстит…

— Почему?

— Вы бываете там часто.

Джеральдина улыбнулась и похлопала меня по руке.

— Очень мило, что ты такого мнения, дорогая, но на ее вилле мы с Фредом сейчас как предметы мебели. Удобные, полезные и совсем нетребовательные.

— Что-то вы не очень себя цените.

— Приезжай и увидишь все своими глазами, — весело парировала она.

— А кто еще едет?

— Пара актеров. Ты, возможно, слышала о Финбаре Флинне?

Я покачала головой, это имя ни о чем мне не говорило.

— Он не сын актера Эррола Флинна?

Джеральдина слегка улыбнулась:

— Э-э, ну, не совсем… Нет, он только что закончил играть на Бродвее в пьесе «Царь Эдип», ее очень хорошо принимали. Будет он и еще один актер, думаю, его друг — Ричард Дин. Но тот больше снимается для телевидения. Ты узнаешь его в лицо. — Она подмигнула. — Конечно, если поедешь.

— Как в романе Скотта Фицджералда.

— Так и есть, все очень похоже. Масса романтики, таинственных подводных течений, ревности, конфликтов — слегка напоминает роскошную жизнь поколения «века джаза»[10]. — Она специально произносила все это в театральной манере — дразнила меня.

— А что собой представляет Вера?

— О, Вера… Наша давняя подруга. В свое время была очень хорошей певицей, правда, родом из Бирмингема, но ей удалось справиться с этим недостатком. В Италии она познакомилась со скульптором Паоло Ферранте и вышла за него замуж. А через три года он умер.

— Как жаль. — Я действительно так думала.

Джеральдина откинула голову, увенчанную шляпкой, и расхохоталась:

— Когда они поженились, ей было двадцать пять, а ему восемьдесят один. В таких обстоятельствах три года — большая удача. — Должно быть, она заметила, что ее слова шокировали меня, поэтому продолжила: — Не нужно думать, что это был безнравственный поступок. Паоло умер необыкновенно счастливым, наслаждаясь мыслью о том, что траур по нему будет носить молодая красавица жена. Это было более двадцати лет назад. С тех пор она так и не вышла замуж.

— Бедняжка, — вставила я.

— Ничего подобного. Вера предусмотрительно хотела сохранить для себя все, что унаследовала. У нее замечательная жизнь. Сама убедишься. Поедешь?

Я уже собиралась сказать, что ничто не сможет этому помешать, но в этот момент Фред, вышедший на заднее крыльцо, окликнул меня:

— Джоан, кажется, к тебе пришли. По-моему, я слышу звонок.

Мы прислушались. И точно — знойный воздух донес до нас слабый звук звонка.

— Извините. Пожалуй, мне стоит открыть дверь. Не представляю, кто бы это мог быть. — Я пожала плечами.

— Если хочешь, приходите вместе к нам на чай…

— Нет, не думаю, что это кто-то из друзей… Я отделаюсь от визитера и сразу же вернусь.

Мне пришло в голову, что это какой-нибудь торговый агент или — такая мысль тоже промелькнула — Робин Карстоун. В любом случае я не собиралась задерживаться.

Я протиснулась через проем в изгороди и повторила через плечо, что вернусь через минуту. Фред поставил на стол поднос с чашками и огромный серебряный чайник, похожий на богато украшенный самовар, — подарок одного из пациентов. Я снова подумала, что сцена напоминает мне Чехова: солнечный свет, цветы и кусты на заднем плане; эта чета — они мечтают о летнем отдыхе и ждут меня у стола. Я по-прежнему думала об Италии, Венеции и соблазнительной перспективе поездки, когда из яркого и жаркого солнечного дня шагнула в сумрак и прохладу дома.

Глава 5

За стеклом входной двери виднелись очертания мужской фигуры. Я увидела, как он поднял руку, чтобы снова нажать на звонок. Кто бы он ни был, этот человек очень настойчив. Я нагнулась, чтобы поднять обломки щетки для волос, и почувствовала, что уже не чувствую прилива жалости к себе от воспоминания, заставившего меня разбить ее. Положив обломки на том «Д.Г. Лоуренс: пророк сексуальности», я обнаружила, что улыбаюсь наивности Робина. Пропасть, отделявшая меня от обычных смертных, все еще существовала, но она была заполнена не душевной болью, а, скорее, старым как мир высокомерием. Дарреллы, солнце, возможная поездка в Италию и, вероятно, коктейли Фреда — все это обусловило переломный момент в моей жизни. Еще совсем немного, я почувствовала бы себя лучше и, вероятно, — почему бы и нет? — перестала нуждаться в защите, которую мне обеспечивало уединение.

Так было до того момента, пока я не открыла дверь.

Он стоял, прислонившись к дверному косяку и склонив голову набок: спокойный, расслабленный, руки в карманах — солнце за спиной выгодно освещало фигуру. Я замерла, распахнув дверь, не в силах вымолвить ни слова. Он наклонился и, вытянув руку, прикоснулся к моим волосам.

— Ты подстриглась. Можно войти?

Не в состоянии пошевелиться, я позволила ему пройти мимо меня и закрыла дверь. Потрясение сменилось гневом, а за гневом пришло самообладание. К тому моменту, как я повернулась к гостю, я фактически обратилась в соляной столб. Широко улыбнулась — подобные улыбки обычно приберегают для молочников.

— Привет, Джек, — поздоровалась я. — Что тебе нужно?

В холле было очень темно. Я не мигая уставилась на него, он робко поглядывал на меня, наши глаза встретились, но я не собиралась первой отводить взгляд. В итоге это сделал он. Джек стоял, опершись о стеллаж, держа в руках обломки щетки, и механически крутил их — мне казалось, что до боли знакомые пальцы играют на моих нервах. Я ждала молча, боясь, что голос подведет меня. Джек не мог знать, как на меня подействовали эти два куска пластиковой щетки. Потом снова потянулся ко мне, положил руки на мои обнаженные плечи и медленно, будто стараясь запомнить, осмотрел меня с головы до ног, как кусок мяса на рынке. Я же застыла, как мясная туша. Он опустил руки и слегка прикоснулся к моей груди, но, снова посмотрев на меня, не увидел ничего нового, кроме прежнего довольного и ничего не выражающего лица. Я не двигалась — просто ждала. Покрасневшие влажные глаза Джека были полны вопросов. Он — одну за другой — убрал руки с моей груди и взъерошил мне челку.

— О, Джоани, — произнес он страдальческим тоном.

— Джек, — невозмутимо отозвалась я, — какой сюрприз.

Он несколько раз всхлипнул и погладил мои волосы.

— Ты выпил? — спросила я безжалостно.

— Немного, — пробормотал он. Я чувствовала резкий запах спиртного, исходящий от него. — Я боялся…

— Боялся? — Я усмехнулась. — И чего же?

— Ты подстриглась, — повторил он.

— Мне нравятся короткие волосы.

Он наклонился, так что мы соприкоснулись лбами.

— Я любил смотреть, как они струились по твоей спине…

— Ты действительно пьян, — сказала я, сдвинувшись наконец с места. — Тебе лучше присесть.

Он прошел за мной в комнату.

— Извини. Мне нужно было набраться храбрости.

— Не беспокойся. — Я шлепнулась на стул. — Я пила «Уолбангер», мы квиты.

— Уол — что? — Он сел напротив меня.

— Не важно.

Джек сел на стул, наклонившись вперед и положив локти на колени, и внимательно рассматривал меня. В его волосах прибавилось седины, а возможно, мне так показалось. Он был подстрижен очень коротко, кудри образовывали на голове плотную шапочку, и это делало его похожим на римского патриция. Джек загорел и выглядел бы замечательно, если бы не покрасневшие глаза, — но он все равно излучал обаяние. Даже в горестный час ему удалось отлично одеться: розовая футболка, явно не с полки обычного магазина; слаксы цвета карамели, несомненно итальянские, великолепно облегавшие его длинные ноги; белый ремень, белые туфли — роскошный мужчина. Как я его ненавидела!

Джек сидел в напряженной позе, я же откинулась па спинку стула и посмотрела на него, прикрыв глаза.

— Как Лиззи? — поинтересовалась я и сама удивилась, непритворно зевнув при упоминании ее имени, хотя, учитывая солнце, алкоголь и жару, это было вполне естественно.

Он широко открыл глаза, удивившись моему сонному состоянию. Джек достаточно разбирался в актерской игре, чтобы распознать ее, и понял, что зевок был натуральным. «Милый, — подумала я, — я могу читать тебя как книгу».

— М-м-м? — промычал он.

— Как Лиззи?

— Она в Марокко.

— Правда? — Я закрыла рот и слегка потянулась. — Это состояние души или тела?

Он поступил благоразумно, проигнорировав мой вопрос.

— Я только что вернулся…

— Я заметила, ты загорел.

Он посмотрел на свои руки, как будто оценивая их.

— Была хорошая погода?

— Неплохая… — начал Джек, а потом замолчал. В его взгляде можно было без труда прочесть: «Что происходит, черт возьми?» Но он придал лицу другое, более подобающее случаю выражение — страдальческое. — Мы расстались, — вяло произнес он.

Мне нечего было сказать в ответ, поэтому я ждала.

Он тоже ждал. А потом, когда понял, что ничего не услышит, поднял глаза и продолжил:

— Джоани, я совершил ужасную ошибку… Джоани? Джоани? Кто это? Кто-то, кого давно уже нет.

— Какую именно, Джек? — вежливо поинтересовалась я.

— Оставил тебя ради нее.

Я, как хорошо воспитанная особа, едва не брякнула «о, не стоит» или «ничего страшного». Но продолжала молчать, чувствуя шипение и пульсацию крови, приливавшую к голове откуда-то из глубин тела. Пока мы молчали, Джек заламывал руки — прямо как в театре.

— Джоани?

— Да?

— Я хочу вернуть тебя. — Он всхлипнул один раз. — Хочу, чтобы ты была со мной.

— Этот номер не пройдет. — Просторечие, видимо, удвоило болезненный эффект от моих слов, потому что он заметно вздрогнул.

— Я не виню тебя, — сказал он.

— Отлично. — Я уже собиралась продолжить с тем же едким сарказмом, — кровь в голове пульсировала все сильнее, — однако сдержалась. Я хотела вести себя максимально сдержанно — он не получит ожидаемой вспышки гнева и взаимных обвинений и не сможет потом сказать, что я вела себя, как неисправимая невротичка.

— Тебе было очень больно, — сказал он.

— Это правда. — Камень и лед во мне боролись с потоком лавы. — Но все уже в прошлом.

— Да?

— Я с этим справилась.

Он принял позу, в которой читались поистине адские муки: плечи сгорблены, голова низко опущена, руки на коленях, ладони крепко сжаты.

— Я, должно быть, потерял рассудок, когда оставил тебя ради нее.

Не знаю, что я ощутила, услышав эти слова. Изменять ледяному спокойствию я не собиралась. Но, думаю, в душе пережила «чувство полного удовлетворения». И осознавала, что выстрадала это. Джек продолжал:

— Я много думал о тебе в последние несколько недель. В Марокко мы только и делали, что лежали у бассейна, я сходил с ума от скуки. Все мои мысли были только о том, что, если бы со мной была Джоан, мы бы изучили всю округу, а не валялись бы, тратя время попусту. Понимаешь, Лиззи так молода, она думает только об удовольствии.

Он потер руками скулы, взглянул на меня и внезапно упал на колени, уткнувшись лицом в мои сомкнутые бедра. Его дыхание было горячим и очень влажным, а мое платье — очень тонким, и чувство внутреннего удовлетворения начало — понемногу — уменьшаться. Я не прикасалась к Джеку, он же зарывался лицом все глубже и глубже. Потом снова начал говорить, и мое тело заглушало его голос.

— Она была сексуальна, красива, но она совсем не похожа на тебя…

Ворота замка захлопнулись. Вспоминая этот момент, я разглядела даже кое-что смешное, но тогда мне было не до веселья. Желание Джека вновь дать клятву верности нанесло мне сразу несколько оскорблений. Во-первых, я в его глазах оказалась ужасным «синим чулком», готовым бродить по марокканским горам; и к тому же — стареющей пуританкой, которая считает удовольствие по-детски безответственным чувством, а в итоге — в самом конце — несексуальной и некрасивой! И хотя я могла бы простить ему последнее, сексуальной я все-таки была. Человек передо мной, преисполненный жалости к себе, даже не представлял, что сам поставил крест на своих надеждах. Я никогда не узнаю, готова ли я была полюбить его снова, но в тот конкретный момент я презирала его. Вся моя решимость иссякла. Крепость, соляной столб, снежная королева — какую бы аналогию вы ни выбрали, — все рухнуло, растаяло. Моя боль поднялась на поверхность и выплеснулась через край.

— У тебя есть кто-то другой? — пробормотал он. — Джоан, скажи, что это не так. Скажи, что нет другого мужчины.

— Нет другого мужчины…

Он выдохнул: долго, не торопясь, с жаром.

— А был?

Я собиралась ответить утвердительно. Готова была сказать, что сменила несколько любовников, и у каждого последующего орган наслаждения был больше, сильнее и лучше. Голос выдал Джека: он воспринял бы это очень болезненно. Но рана была бы недостаточно глубокой. И поэтому Бона Деа[11] вложила свои слова в мои уста, и я услышала собственный голос:

— Нет, не мужчина.

Он расслабился.

— Значит, никого?

— Не совсем так, — сказала я.

Джек озадаченно посмотрел на меня, пьяные слезы портили красивое лицо; он упивался своими печалями.

— Но не мужчина, Джек. Я не могу снова так рисковать. — Я прижала ладони к его щекам. — Понимаешь, я полюбила женщин так же, как их любишь ты.

Откинувшись на стуле и закрыв глаза, я смаковала каждый миг его потрясения. Почувствовала, как он сжал челюсти, затем резко поднял голову, будто рядом оказалась Саломея, готовая обезглавить его.

Джек встал, я слышала шорох его одежды; он сжимал и разжимал кулаки, хрустели суставы. Хотел сказать что-то, но из горла вырвался лишь сдавленный звук. Сглотнув, он попытался снова. На этот раз ему удалось заговорить, но это был лишь хриплый, как будто театральный, шепот.

— Ты не можешь серьезно говорить такое, — прошептал он.

— Какое самолюбие!

— Ты хорошенькая, сексуальная женщина. Ты не могла так измениться, не могла стать лесбиянкой.

— Считаешь, лесбиянка не может обладать этими качествами? Спасибо тебе, между прочим, за добрые слова…

— Это… из-за меня?

Я открыла глаза. Джек, глубоко потрясенный, стоял напротив. Я поднялась.

— Ты чертовски самоуверен. С тобой это никак не связано.

— Конечно, связано. Ничего подобного не могло быть, если бы я не поступил так ужасно.

— Глупости.

— Где она?

— Кто?

— Эта женщина?

— Не твое дело.

— Господи, Джоан!

Теперь я разозлилась. Почувствовала настоящий гнев. И вжилась в роль, которую играла.

— Это гораздо лучше, чем все, что было у меня с тобой. Больше нежности и внимания. Просто чудесно! Намного проще и полезнее для здоровья.

— Для здоровья? Джоан, кто из нас сошел с ума? Это полностью противоречит здоровому…

— О нет, это именно просто и полезно. Нет страха забеременеть, так ведь? Нет нужды рисковать заработать тромбоз, принимая таблетки. Никаких переживаний по поводу нежеланных детей…

Теперь уже ничто не могло меня остановить. Я кричала. Это случилось впервые с тех пор, как он ушел, — даже самые неуправляемые ученики не выводили меня из себя. И я чувствовала облегчение и в то же время ненавидела Джека за то, что он стоит здесь и заставляет меня кричать. Оттолкнула его и прошла в холл.

— Тебе лучше уйти.

Джек подошел и обнял меня, а я затряслась от невыносимой душевной боли. Он посмотрел на меня с жалостью, как на ребенка в приступе гнева.

— Это не выход для тебя. Успокойся, расслабься. Я слишком рано заговорил о… нас. Тебе было очень тяжело. Я позабочусь о тебе и больше никогда не оставлю…

— О нет, ты снова сделаешь это…

Я оттолкнула Джека так сильно, что он стукнулся о стеллаж и сбил на пол обломки щетки и книгу. Он хотел поднять их, но я крикнула, чтобы он не смел прикасаться к этим вещам! Он схватил меня за плечи и притянул к себе удушающей медвежьей хваткой — это было уж слишком: излишняя фамильярность, сильный полузабытый запах, чрезмерно большое искушение. Я слышала, как рвутся страницы — Джек топтал каблуком том Лоуренса, — и в беспорядочной череде мыслей, пока он удерживал меня, бормоча ласковые слова и целуя в макушку, размышляла об объяснениях, которые предстоит давать Робину Карстоуну, потом об обломках щетки для волос. Пары алкоголя витали повсюду.

— Тебе не нужна такая любовь, — шептал он, — тебе нужен я.

Надменные нотки в его голосе помогли мне вернуть самообладание. Я перестала отбиваться и ругаться и поступила именно так, как делают дети, когда капризничают: задержала дыхание и замерла.

— Вот и хорошо, — обрадовался Джек, — так гораздо лучше. Теперь посмотри на меня.

Я подчинилась. Он улыбался. Думал, что одержал победу. Я отстранилась и сказала:

— А теперь убирайся.

Он продолжал улыбаться и вкрадчиво произнес:

— Что ты там говорила о таблетках и здоровье? Дорогая, у тебя в голове полно глупых мыслей, вот и все…

Я отошла от него еще дальше — к входной двери — и уже открывала ее.

— Это лучше, чем ребенок в животе, — заметила я. — Как думаешь?

Он рассмеялся, но несколько смущенно. Самонадеянная свинья.

— Так что ты имеешь в виду?

Разговор становился опасным.

— Джек, иди отсюда. Ладно? Просто иди, хорошо? — Я отодвинула засов, но он вернул его на место.

— Какого черта ты упомянула про ребенка в животе? — Он стоял, прислонившись к двери и скрестив на груди руки, и продолжал иронически улыбаться.

В ответ я тоже иронически улыбнулась:

— А ты разве не знаешь?

Сияние безукоризненных белых зубов.

— Знаю что?

— Когда я приходила к тебе в гнездышко твоей маленькой веселой девушки из Ноттинг-Хилла, я была беременна…

Думаю, во всех нас под благородной наружностью таится стремление к власти. В течение нескольких секунд я обладала ею, и чувство это, как говорят поэты, было сладостным.

Джек больше не играл. В его глазах читалось вполне натуральное недоверие. Ужас, отразившийся в их голубизне, не был поддельным. Он посмотрел на мой живот, потом снова взглянул в лицо.

Я похлопала по плоскому животу и сообщила:

— Все в прошлом.

Силы покинули Джека. Руки безжизненно опустились, он посмотрел на меня и сказал:

— Бедный ребенок…

— Кто именно? — поинтересовалась я. — Я или маленький белковый сгусток, от которого я избавилась?

— Ты… Сделала… Что? — Он произносил все слова как будто с заглавной буквы.

— Ты слышал.

— Я тебе не верю.

— У меня где-то сохранилась справка от врача. Хочешь взглянуть? Подожди секунду, я найду…

Жестокость была так сладостна. Как долго я подавляла в себе желание нанести ответный удар, необходимость окропить рану от потери ребенка слезами ярости изменника! Я сберегла большую часть накопившейся во мне желчи для одного жестокого поступка. И, не испытывая ни капли жалости, была готова совершить его.

— Ты наверняка лжешь!

Женская добродетель и хорошее воспитание… это могло бы вынудить меня кивнуть. Но я покачала головой, поклявшись себе, что он должен страдать не меньше, чем я.

— Почему ты мне не сказала?

— И что? Ты со своей ирландкой предложили бы усыновить его? Или как?

— Я бы никогда не ушел от тебя, если бы знал.

— Тогда ты уже сделал это.

Джек начал плакать. Сначала послышалось слабое хныканье, потом настоящие истерические всхлипывания. Изобретательность добавила сладости этому моменту.

— Это был мальчик, — добавила я. — Толстенький маленький мальчик. Они вынули его из меня и положили в таз. Его сердце перестало биться, и его отправили в мусоросжигатель.

Джек закрыл рот руками. Я подтолкнула его. Он поддался легко, как тонкая осиновая веточка. Я открыла дверь.

Легкий западный ветерок принес прохладу в холл; посаженная мной жимолость разрослась без надлежащего ухода, она раскачивалась и шумела на ветру, а первые цветки уже распустились на солнце. Я потрогала и понюхала один цветок, мне удалось различить запах, хотя и очень слабый. Я знала, что теперь каждый раз, прикоснувшись к жимолости или вдохнув запах ее цветов, буду вспоминать этот замечательный и горький момент. Я подвинулась, чтобы Джек мог пройти мимо. Он закрывал руками лицо.

— Полезнее для здоровья, — повторила я. — Понимаешь, что я имею в виду?

И закрыла дверь.

Если я и должна была пережить раскаяние, у меня на это не оказалось времени. Сразу после того как захлопнулась дверь, раздался звонок телефона. «Выход со сцены налево», — пробормотала я, утирая пот с лица. Глубокий вздох. Я подняла трубку. Естественно, это была моя мать. И я переместилась из трагедии в комедию безо всякой передышки, даже без антракта.

— Привет, дорогая.

— Здравствуй, мама.

— Какая у вас погода?

Спасибо, Господи, за банальности.

— Очень тепло.

— И у нас тоже. Это так не похоже на Эдинбург. Твой отец просто увядает в жару. Ведь в банке нет кондиционеров, ты знаешь.

— Бедный папа, — вежливо произнесла я. — Об этом я не знала.

— Ну, ты ведь в курсе, какие скупые эти шотландцы. Они слишком прижимисты, чтобы платить за такую блажь. Зачем мы вообще переехали сюда? Я задаю себе вопрос…

Она задавала себе этот вопрос уже в течение десяти лет. Я промолчала: внезапно меня начала бить дрожь, и я беспокоилась, не выдаст ли меня голос.

— Ну, а у тебя как дела? — В голосе матери слышалась обида. Вполне оправданно, — я не видела родителей с тех пор, как Джек ушел от меня, и никогда не звонила первой.

— Жарко, — ответила я. — А в остальном все нормально.

— Как Джек?

Я задумалась на мгновение.

— Ему немного нездоровится.

— Думаю, он слишком много работает. В прошлом месяце мы случайно увидели его фильм о мальчиках из Венского хора. Такая хорошая и такая печальная история об этих малышах, понимаешь, это же невозможно скрыть…

— Скрыть? — резко переспросила я. Я невнимательно слушала и поэтому заволновалась — в этой фразе мне послышался подвох.

— Когда у них ломается голос, это невозможно скрыть, и тогда — все кончено. Мальчики вынуждены собирать вещи, внезапно прекращаются все поездки, радостные переживания — ужасно грустно.

— Да, должно быть, так, — согласилась я.

— В любом случае передай Джеку, что фильм нам очень понравился. Мы смотрели его в гостях у Бриггсов, ты должна их помнить…

В памяти возникли образы толстой дамы с волосами голубого оттенка и чопорного старика.

— Смутно, — призналась я.

— Что ж, мы играли в бридж, а они вдруг вспомнили, что видели имя Джека в «Радио таймс». Открыли журнал, и так вышло, что фильм шел именно в тот вечер. Даже игру забросили ради такого случая!

— О Господи! Джек оценит это.

— Да, это была отличная работа.

Я ждала.

— Значит, у тебя все в порядке.

— Да.

— Отлично, — повторила мама. Я чувствовала, что она готовится что-то сказать. — Было бы так приятно снова увидеть вас двоих.

«Скажи ей, — шептал мне внутренний голос. — Прямо сейчас». Но я не могла.

— Да, было бы здорово.

— Мы думаем — я и твой отец, — что, если вы не можете выбраться к нам, может быть, мы навестим вас?

Я почувствовала панику.

— В самом деле? Когда?

— Когда можно будет играть в теннис. Недели через три. Твой отец… — Она всегда приплетала отца, если собиралась слукавить. — Он подумал, что мы могли бы приехать и погостить у вас…

— Как долго?

— Дней десять…

— Минуточку. Кто-то звонит в дверь, — солгала я.

И встала столбом, уставившись на зажатую в руке телефонную трубку. Отчаяние не способствовало находчивости. Я не была готова рассказать им о нас с Джеком, пока еще не была. Не нужно было обладать богатым воображением, чтобы представить себе мать, вытирающую слезы маленьким кружевным носовым платком, и отца, в замешательстве потягивающего виски, пока я признавалась бы им в своем провале. Я оглядела холл, будто дом мог подсказать мне выход. И нашла его: на полу рядом с обломками щетки для волос и измятой книгой валялась брошюра о студентах из стран Британского содружества. Я подняла ее.

— Извини. О чем мы говорили?

— Мы с твоим отцом хотим приехать в Лондон. Мы не виделись целую вечность и думали, что можем остановиться у тебя.

— Гм-м, ладно, — сказала я.

— Что ладно?

— Сейчас есть небольшое затруднение.

— Вот как? — холодно спросила мама. — Что ж, конечно, если ты не хочешь, чтобы мы приезжали, скажи прямо…

— Нет, дело совсем не в этом. — Я посмотрела на измятую брошюру. — Просто у нас негде разместиться.

— Джоан, о чем ты говоришь? У вас большой дом.

— Только не сейчас. Мы предоставили комнату студенту из далекой страны…

— Правда? Откуда?

Я пробежала глазами текст и сообщила:

— Из Нигерии.

— В самом деле? — Ее голос звучал менее уверенно. — Как мило. Парень или девушка?

— Девушка.

— И что она изучает?

— Здоровье, — неопределенно ответила я.

— А она… э-э… гм-м… — коренная жительница Нигерии?

— Да, темнокожая.

— Как это мило, — сказала мама, имея в виду прямо противоположное.

— Она пробудет здесь до Рождества.

— Но это ведь не очень долго, правда? — Я слышала облегчение в ее голосе. — И какая у нее будет профессия?

— Точно не знаю, — я почувствовала, что начинаю теряться, — мы почти не общаемся.

— Да уж, я бы и не подумала, что вы действительно можете… — Она имела в виду, что у ее дочери не может быть ничего общего с африканской студенткой. — Что ж, если она живет в большой комнате для гостей, думаю, мы с отцом могли бы остановиться в маленькой.

— Почему бы и нет? — сказала я, выругавшись про себя. — Она готовит замечательные блюда, и ее семья должна скоро приехать. Надеюсь, они будут постоянно уходить куда-нибудь. Это может быть очень здорово: такое смешение двух культур. Да, мама, конечно. Вам обоим понравится, правда? — Мне кажется, я была на грани истерики, но после этих слов сама на секунду поверила, что такая возможность действительно существует. — Ну, так как?

— Нет, дорогая, — слабым голосом произнесла моя мать. — Боюсь, твоему отцу такое не понравится…

— О, папа будет не против, я уверена.

— Нет, нет, мы навестим вас в другое время. Или, может быть, нам удастся уговорить вас приехать к нам. Как насчет осени?

— Я, право, не знаю, какие планы у Джека.

— Тогда ты должна приехать сама. Он мог бы присоединиться к тебе на какое-то время. Джоан, в самом деле, мы не видели тебя давным-давно. И ты сама никогда не звонишь. Думаю, тебе наконец нужно сделать это… — Она говорила с вполне объяснимым раздражением.

— Рождество, — сказала я, чувствуя, что не особо рискую, предлагая такой отдаленный срок. — Конечно, я приеду на Рождество. Можешь дать трубку папе?

— Он на бирже.

Я посмотрела на часы: почти шесть.

— Ну конечно, какая же я глупая. Передай ему привет. Так или иначе, в этот уик-энд я собиралась писать письмо вам обоим.

Моим последним словом, обращенным к матери, было «прости».

После этого уик-энда мне пришлось извиниться еще несколько раз.

Перед Фредом и Джеральдиной по двум причинам: во-первых, за то, что я не вернулась в их спокойный чеховский сад, и во-вторых, за то, что передумала и не поеду с ними в Венецию, и в-третьих, — молчаливое «простите» — за прекращение только что восстановленного дружеского общения. Для себя я вернулась в ледниковый период.

Перед Робином Карстоуном, когда возвращала ему помятый том. Очень кстати, как я думала, оказавшийся под каблуком моего блудного мужа. Книгу отдала в учительской.

— Мне действительно очень жаль, что она испорчена, — проговорила я, чувствуя себя слишком уставшей, чтобы проявить вежливость и поинтересоваться, не нужно ли заменить экземпляр.

— Что ты о ней думаешь? — Он напряженно смотрел на меня.

— То же, что и обо всех произведениях Лоуренса.

— И что именно? — Робин придвинулся ко мне, несмотря на то что вокруг нас в облаке сигаретного дыма стояли коллеги.

— Что его отношение к сексу — скучное морализаторство.

— Я могу прийти снова?

— Нет.

— Осенью я, вероятно, уеду в Канаду, преподавать. А кто-то из канадской школы будет работать у нас. Я мог бы отправиться туда и раньше, если только здесь меня ничто не задержит… — Он произнес эти слова с тоской. — Провести там часть летних каникул. — Будь он щенком, сидел бы с высунутым языком.

— Вот и хорошо.

— Зайду навестить тебя перед отъездом?

— Не стоит.

— Джоан, ты слишком холодна. Просто дружеский визит. Пожалуйста?

— Нет.

Он все же зашел, но на этот раз я была осторожна и сначала посмотрела в окно. Робин отлично выглядел. Стоя на пороге моего дома и опершись мускулистой рукой о стену, он жал пальцем на кнопку звонка. Звука я практически не слышала, и не имело значения, как долго он звонил, потому что нарушить мою неприкосновенность теперь было практически невозможно. Робин снаружи, а я внутри — мне нравилось разглядывать его, будто обрамленного ветвями жимолости. Он был удивительно настойчив: казалось, ритмичные звонки будут продолжаться бесконечно. Неожиданно, к моему глубокому разочарованию, на дорожке своего сада возникла Мод Монтгомери и с любопытством посмотрела на Робина. Я слышала, как она предложила свою помощь, а он ответил, что ждет, когда я открою дверь. Мод не уходила, делая вид, что занята кустом лаванды, и Робин, естественно, почувствовал неловкость, еще раз нажал на кнопку звонка, после чего признал свое поражение и вышел за калитку. Бросив в сторону дома страстный взгляд — он не сомневался, что я внутри, — сел на велосипед и укатил. Это было в середине августа.

Робин прислал мне авиапочтой несколько писем на тонкой бумаге, обратный адрес был жирно подчеркнут черными чернилами. Он плыл в Канаду на корабле и думал обо мне, опершись на поручни и глядя в море. Очень романтично. Позже он написал, что школа оказалась просто отличной, что именно таким должно быть образование, если на него выделяются средства. А еще он очень хотел бы получить от меня ответ. «Ты мучаешь меня, — писал Робин, — и я не понимаю почему». Стиль его письма немного напомнил мне Лоуренса. Если бы я ответила, то, возможно, поздравила бы его с этим.

Итак, приношу свои извинения Робину за то, что так и не откликнулась.

Но у Джека просить прощения я не собираюсь. Каждый раз, когда он звонил, я спокойно вешала трубку. Отрицательно качала головой, когда он внезапно появлялся с цветами, шампанским или устраивал на пороге экспрессивные сцены. Можно считать, что Мод Монтгомери очень повезло, но даже она в итоге перестала проявлять любопытство; визиты Джека стали досаждать ей, потому что мой бывший супруг приходил слишком часто и вел себя очень шумно. Даже странно, насколько сильно злился Джек, я же сохраняла абсолютное спокойствие и холодность. Попытки вторжения лишь слегка раздражали меня. После одного особо громкого обмена мнениями с Мод, когда соседка, что вполне понятно, попросила его не шуметь так сильно и уйти, он все же удалился. Но только для того, чтобы начать почтовую кампанию: письма с предложениями обратиться к психиатру (они очень меня забавляли, ведь я была холодна и спокойна, а вот его несчастное эго сходило с ума). Посылки с книгами — в основном о женщинах, переживающих стресс; книги у порога — в основном о мужчинах, переживающих стресс. Однажды он даже оставил мне записку о том, что работает над фильмом об абортах для Би-би-си-2. Кассету с этим фильмом я, конечно же, получила позже тем летом, он был в основном о психологии женщин, переживающих стресс после аборта. После этого наступила тишина. Я решила, что Джек встретил кого-нибудь во время работы над этим фильмом — даму, которая строила новые любовные отношения поверх опустошенного чрева. Как бы там ни было, моя жизнь потекла очень спокойно. Робин был в Канаде, с Джеком покончено, родители в состоянии ожидания, Фред и Джеральдина в Италии, — я наконец смогла снова погрузиться в спокойное отрешенное состояние. И даже решила немного пожалеть себя. «А почему бы и нет?» — думала я. Откуда взялось глупое утверждение, что это не приносит пользы? Возможно, это одно из ложных викторианских убеждений, вновь появившееся в нашей жизни из-за популяризации моральных принципов бедняков. Конечно же, жалеть себя полезно. Кто может сделать это лучше и окажется более понимающим, чем ты сам? В чем превосходство морализирующей части общества, если время от времени эти люди смотрят на нас с деревьев и советуют: «Выше голову! Гляди веселей!»? О нет, можете вручить мне «Оскар» — где печаль, там и святая земля.

И я действительно ощущала святость и чистоту в своем холодном невинном существовании. Никто не мог дотронуться до меня, и у меня не было желания прикасаться к другим людям. Это было красивое высокомерие. Я снова парила над миром — ледяная богиня, луч чистого холодного света — эфемерная, одинокая, эмоционально неприступная.

Или мне так казалось.

Часть вторая

Ледяные девушки,

Прекрасные девушки,

Они замерзли, не успев пустить ростки.

Чистые, как надлежит быть всем святым,

От червей, копошащихся в земле.

Глава 1

Вопреки распространенному мнению родители иногда все же проявляют сообразительность. К концу осени мама определенно начала что-то подозревать. И я согласилась приехать к ним на Рождество.

Стояла замечательная погода. Все засыпало снегом, это совершенно отвечало моему настроению, и, когда подошел день отъезда на холодный север, мне пришлось признать, что отправляюсь я туда с удовольствием. И вовсе не потому, что я нуждалась в утешении со стороны семьи или рождественской елке, а скорее из-за сезонного увеличения «социального бремени». Вы можете избегать общения и прятаться от других до определенного момента, который отмечен на календаре, но, когда наступает сезон добрых намерений, уединиться становится сложнее. Добросердечная Марджери к концу четверти снова изменила свое мнение обо мне и настаивала, чтобы я присоединилась к коллегам за ленчем с рождественской индейкой.

— Отрицательный ответ не принимается, — решительно заявила она. — Мы собираемся в зале над «Тремя колоколами», обед из трех блюд и гарнир. По пять фунтов с человека… — Она подняла пухлую руку. — Нет, даже не пытайся придумать отговорку.

Я и не стала.

Меня посадили между Артуром Блэкстоуном и Родой Грант. Артур преподавал химию. Унылое немолодое лицо почти не выражало радости по поводу предстоящего праздника. Рода же выглядела великолепно: сверкающие глаза, огненные волосы и лицо, которое, как лампочки на гирлянде, то зажигалось светом, то потухало. Вино усилило ее румянец и резкую манеру общения.

— Послушайте, Артур, — уговаривала она Блэкстоуна через мою тарелку с пудингом, — пора бы развеселиться. Что случилось, почему вы такой несчастный?

Химик наклонился и с грустью посмотрел на нее.

— Вы бы тоже вряд ли радовались, если бы преподавали естественные науки девочкам-подросткам, — вяло произнес он. — Все равно что продавать контрацептивы в женском монастыре. Они считают, что это им никогда не понадобится. — Он сделал глоток вина. — Естественно, при условии, что они останутся в монастыре, так оно и будет.

Его речь показалась мне очень остроумной, и я рассмеялась.

— Так, так, — еще больше оживилась Рода, — наша загадочная преподавательница литературы все-таки обладает чувством юмора.

— Не так чтобы уж очень, — сказала я.

— Ты замужем?

— Нет, разведена.

— Возможно, причина в этом?

— Вовсе нет.

— Ты ведь живешь одна, верно?

— Абсолютно.

— Завидую.

— Да, мне нравится именно такая жизнь.

— Один муж, двое детей и три саламандры.

— Прости?

— Это те, с кем живу я. — Рода подняла бокал и смотрела сквозь стекло на людей за противоположным концом стола.

— А мне нравятся саламандры, — произнес Артур.

Я заметила, как Рода презрительно скривила губы и прищурилась.

— Мой муж и сыновья говорят то же самое. Наверное, это особенность мужчин. — Она сделала глоток. — Саламандры тоже самцы.

— Значит, ты их не разводишь.

— О нет, — Рода покачала головой, — никакого сладострастия, по крайней мере у нас дома.

И снова глотнула вина. Взгляд, брошенный поверх бокала, был тяжелым, в нем неожиданно появилось раздражение. Тихий колокольный звон зазвучал у меня в голове, когда она повернулась и взглянула на меня:

— Может быть, приеду навестить тебя в праздники. Немного подбодрить.

Колокола зазвенели громче. За ее едва заметной непочтительностью я различила явно умоляющие нотки.

— Между прочим, — раздался голос с другого конца стола, — кто-нибудь знает, как дела у молодого Карстоуна? Он должен вернуться со дня на день. Вряд ли он останется в Канаде на Рождество.

Артур наклонился и произнес мне на ухо:

— Мы с женой будем рады, если вы как-нибудь заглянете к нам в свободное время. Я попрошу Молли позвонить вам.

Марджери перегнулась через стол и сказала мне:

— Джоан, дорогая, в это Рождество я никуда не уезжаю. Мы должны встретиться. Что, если назначить день после…

Колокола в моей голове зазвучали громко и чисто — Квазимодо не мог бы лучше прозвонить, — триумфально возвещая о приближении располагающего к общению Рождества.

— Меня не будет, — всем сразу ответила я. — Уезжаю к родителям в Шотландию. Но тем не менее большое вам спасибо.

Я раздумывала, не притвориться ли в последний момент, что я подхватила грипп, и увильнуть от поездки в Эдинбург. Я бы предпочла сидеть дома в Лондоне в одиночестве, есть шоколад и читать до поздней ночи, но понимала, что из этого ничего не выйдет. Фред и Джеральдина уже высказали пожелание, правда, очень сдержанное, повидаться в Рождество. Соседи были настолько добры, что не могли допустить мысли о моем одиночестве, и решили что-нибудь предпринять. В открытке с поздравлениями, брошенной в мой почтовый ящик, была приписка:

«Джоан, если ты не уедешь из Лондона, мы будем счастливы видеть тебя. К нам на несколько дней приедут гости: один или два человека, с которыми мы познакомились в Италии. Не пропадай. С любовью, Ф. и Дж.».

После ленча я купила открытку и написала:

«Спасибо за приглашение, но я уезжаю к родителям. Желаю вам хорошо провести время. Джоан».

* * *

Поздно вечером, дрожа от холода, я пробралась по дорожке к их дому и бросила конверт в почтовый ящик. Но немного замешкалась. Когда на пороге возникла Джеральдина, я была уже в своем саду.

— Я написала вам открытку, — объяснила я. — Уезжаю, так что не смогу познакомиться с вашими друзьями.

— Как жаль, — сказала она. — Тебе бы они понравились. Один из них в марте будет играть в премьерном спектакле в Национальном театре. Потрясающий молодой человек. Прекрасный актер. Он гостил у Веры. Жаль, что ты не смогла приехать, в Италии было замечательно.

— Что ж, ничего не поделаешь, — ответила я. — Устрою себе каникулы сейчас.

Она кивнула и натянула кардиган на плечи.

— Кажется, солнца не было целую вечность.

— Да…

— Когда ты вернешься?

— Точно не знаю.

Джеральдина поняла намек, пожелала мне счастливого Рождества и, посоветовав одеться теплее, ушла в дом.

Странно, но в тот момент я не слышала предупредительного звона колоколов. Вероятно, из-за того, что им пришлось изрядно потрудиться днем. Но звонить им следовало — в этом не было сомнений. Пребывая в счастливом неведении, я вошла в дом и набрала номер родителей.

На следующий день я предприняла вылазку в шумный и яркий мир рождественских распродаж. Отцу выбрала сборник детективов Дороти Л. Сайерс, маме — небольшую вазочку, и еще купила две самые большие коробки шоколада, которые мне только удалось найти: одну для всех нас, а вторую — я с жадностью думала об этом — оставлю дома до возвращения. Поход за подарками неожиданно вызвал очень неприятное чувство, потому что я оказалась на рынке в том ряду, где торговали елями. На секунду мой взгляд остановился на молодой женщине, которая, как и я когда-то, выбирала елку. Она радостно улыбалась мужчине, ее лицо светилось ожиданием и надеждой. Девушка смеялась, он подмигивал ей и, шутя, говорил: «Кто рано встает, тому Бог дает». Очень верное замечание.

Стояли холода, и температура опускалась все ниже. Снег был покрыт толстым настом — хрупкий, хрустящий, он искрился на морозе. Я выглянула в сад и поразилась его красоте: густые летние заросли спутанных сорняков и неухоженных кустов сейчас превратились в белоснежные скульптуры с мягкими очертаниями. Как и я, они лучше всего чувствовали себя под непроницаемым снежным покровом. Оцепенение скрыло грязь и хаос. Было бы замечательно, если бы так продолжалось вечно!

Поездка началась необычайно красиво: яркое утреннее солнце сияло в морозном воздухе. По мере продвижения поезда на север оно опустилось ниже, и заснеженный пейзаж окрасился в персиковый цвет с оттенками розового, а небо казалось скорее оранжевым, чем голубым.

В поезде я продолжала размышлять о своем. Я по-прежнему хотела только покоя и, пока мне никто не мешал, была абсолютно счастлива. Мы уже пересекли границу, когда я поняла, что пятое измерение все же существует, и, как верно говорят, это Добродетель. Мысль полностью оформилась в моей голове, только когда поезд, стуча колесами, уже покидал станцию в Данбаре. Открытие оказалось очень важным, приятным, и неожиданно для себя я обнаружила, что улыбаюсь и машу стоящим на платформе контролерам. И они от удивления тоже махали мне в ответ. Сначала я объяснила себе такое странное поведение приближающимся Рождеством, но тут же осознала, что раньше никогда не позволяла себе ничего подобного по отношению к служащим на железной дороге. Возможно, на станциях по всей стране эти люди только и ждут наших улыбок и приветственного взмаха руки, чтобы ответить тем же. Ведь есть что-то явно трогательное в отходящем от станции поезде. Путешествия любого рода обычно волнуют тех, кто остается. Я решила запомнить это на будущее.

Приятная мысль, которая оформилась у меня в голове в тот момент, когда поезд покидал станцию в Данбаре, была следующей: до настоящего времени цивилизованный Запад признавал четыре устойчивые модели отношений между полами. Из этого следует, что, если вы придерживаетесь одной из них, никто не посчитает возможным вторгаться. Каждая из этих моделей считается по-своему самодостаточной. Естественно, я могу судить только как женщина.

Первая и самая популярная модель — это сексуальная связь двух людей разного пола, которые живут вместе. Ее, как правило, называют браком, хотя она не всегда бывает соответствующим образом освящена. (Отсюда происходит вдовство — печальный образ жизни, как бы угрюмо и цинично ни отзывалась о нем Рода.)

Вторая модель — двое людей одного пола, которые живут вместе и так далее.

Третья — совместная жизнь с одним или несколькими друзьями разного пола, но без сексуальных отношений.

Четвертая (в любом случае она относится только к женщинам) — одинокая жизнь незамужней или разведенной женщины; считается, что это не сознательный выбор, а результат того, что мужчинам она неинтересна.

И последняя модель — мое пятое измерение — одинокая жизнь, вернее, осознанное предпочтение уединения, когда получаешь удовольствие от того, что живешь одна и как можно более отстраненно от других людей. Но поскольку над моей входной дверью не было транспаранта, на котором была бы вышита эта идея, не нашлось никого, кто серьезно относился бы к моему выбору. За исключением меня самой. Я существовала в своем пятом измерении — и вполне счастливо. Осознав это, я почувствовала себя гораздо лучше. И когда за окном в вечерних сумерках промелькнули заснеженные дома Эдинбурга, вышла из поезда с легким сердцем. Все складывалось вполне удачно, чтобы я могла спокойно пережить визит к родителям, а потом вернуться домой с неоспоримым правом на уединение. Замечательно.

Родители встречали меня на станции. Отец пытался согреться и хлопал в ладоши, не снимая черных кожаных перчаток, которые ударялись друг о друга с громким приятным звуком. У него покраснел нос, на голове была каракулевая шапка. Он увидел меня первым и широко улыбнулся. Мама была закутана в шубу и шарф, на ногах — высокие сапоги. Она, наверное, тоже улыбалась, но из-за узла на шарфе мне ничего не было видно. Оба словно сошли со страниц русского романа. «Держись, Джоан», — сказала я себе. Мне исполнился тридцать один год, и в поезде я открыла существование пятого измерения — все было замечательно, но, как бы там ни было, меня встречали родители. До сих пор они считали, что в день моей свадьбы навсегда передали меня из рук в руки уникальному Джеку Баттрему, а теперь он вернул меня обратно. К таким вещам родители относятся… как бы помягче выразиться… немного ограниченно.

Я решила сказать им все сразу, прямо на платформе, где поезд уже приводили в порядок перед возвращением в Лондон. Если понадобится, у меня будет возможность сразу уехать. Я так и предупредила их, когда мы все вместе садились за столик в станционном кафе.

— Мы с Джеком развелись, — сообщила я. — И если вы поднимете из-за этого панику, я немедленно вернусь домой этим же поездом.

Мать сделала мне одолжение и залила слезами лишь один носовой платочек. Она постоянно твердила: «Бедный, бедный Джек». Я подумала, что ее причитания напоминают рефрен рождественского спектакля. Отец, который, услышав новость, сразу же поднялся и заказал нам тройные порции горячительного напитка, погладил мое колено под столом и сказал: «Бедная, бедная Джоан». Вот такой в общих чертах была их реакция. Я не чувствовала своей вины — с какой стати? — и поэтому сказала матери: «Думаю, если ты не хочешь, вовсе не обязательно сообщать об этом всем. Я готова притворяться, что все в порядке». После этих слов она заплакала еще горше, а из груди вырвался легкий вздох — возможно, от облегчения. А потом я похвалила новый сдержанный золотистый оттенок ее волос и сказала, что мне нравится перманент. Мама прикоснулась к прическе и поблагодарила меня, хотя глаза еще оставались влажными, и пояснила, что ее новый парикмахер стажировался в лондонском салоне. Для моей матери Эдинбург был и навсегда останется провинциальным городом. Все новинки, имеющие хотя бы небольшое отношение к столице, она приветствовала так же, как индийские женщины до войны радовались каталогу универмага «Дебнемз» — с искреннем облегчением, что где-то в мире существует цивилизация. Потом мама с удовольствием рассмотрела мою прическу, достала пудреницу и прикоснулась пуховкой к маленькому розовому носу — запах ароматизированной пудры всегда сопровождал ее. Она заново повязала жаккардовый шарф вокруг подбородка и была готова жить дальше.

Отцу моя новая прическа не понравилась. Я поняла это по его молчанию. Думаю, все-таки мы, женщины, выходим замуж за наших отцов. Папе, как и Джеку, нравились длинные вьющиеся волосы, — со стороны они выглядят романтично, но за ними так трудно ухаживать. Успокоить отца было гораздо сложнее, потому что он почти не демонстрировал своих эмоций. Я знаю, в душе он очень переживал, потому что снял шапку и водил пальцами по густым седым волосам от одного уха до другого, — верный признак того, что он расстроен, своего рода физическая попытка прощения грехов или оправдания. Выход был лишь один — заговорить о коммунизме. Почти как ударить по лицу поранившего ногу человека, чтобы отвлечь его от боли.

И я сказала:

— Папа, мне нравится твоя шапка в русском стиле. Ты ужасно похож на комиссара.

Он поднялся — высокий, с прямой спиной — и произнес: «Вздор», после чего достал мой чемодан из-под стола. Я подмигнула, но он не ответил мне, лишь прикрыл глаза. Шапку зажал под мышкой, и я поняла, что он больше никогда ее не наденет. Мне даже стало немного совестно — а если папа из-за меня простудится? Но по крайней мере он оживился. Взял маму за руку и, по-прежнему напряженный, гордо зашагал к машине. Я плелась за ними, а когда мы достигли цели, наклонилась и прошептала ему в ухо:

— Комиссар до революции. Не снимай ее, тебе правда очень идет.

— Джоан, ты по-прежнему говоришь ужасные глупости. — Он смягчился.

Подразумевалось, что я не только разведенная женщина, но и его маленькая дочка.

«Господи, спасибо, что они живут так далеко от меня», — подумала я.

Родители не спросили меня о причинах. Ни о причинах развода, ни о том, почему я не поставила их в известность. Мама считала, что это моя вина, ведь для нее Джек был идеальным зятем: талантливый и достаточно известный остроумный красавец — весьма обманчивое впечатление. Когда ему было выгодно, он умел польстить женщине, и моя мать попадалась на эту удочку бессчетное количество раз. Отец не сомневался, что проблема в Джеке, но о реальной причине он не догадывался. Считал, что виной всему работа, ведь телережиссер часто уезжал из дома, оставляя маленькую рыжеволосую женщину тосковать дома одну.

Утром накануне Рождества мы вышли на прогулку. Мама осталась дома, следить за размораживающимися продуктами. Мы поднялись на холм к памятнику и любовались белыми, нежными, как будто меренговыми, окрестностями.

— Очень красиво, — сказала я.

— Да. — Отец смотрел по сторонам, словно капитан, вглядывающийся в морскую даль. На голове у него была клетчатая кепка. Каракуль, как я и предполагала, был опозорен навсегда. — У тебя есть другой мужчина?

— Нет, — ответила я, и вдруг у меня возникла озорная мысль рассказать отцу историю, которая так поразила Джека: про отношения с женщиной. Но, поскольку мы забрались очень высоко, я сдержалась. Он — гордый истинный британец — вполне мог броситься с холма вниз при мысли о таком омерзительном, порочном поведении.

— Тебе нужно вернуться сюда, — предложил папа, опираясь на ореховую трость, которую воткнул в землю. Он, словно адмирал Нельсон, продолжал обозревать окрестные холмы. — Мы могли бы заботиться о тебе.

— Нет необходимости, — сказала я. — У меня все хорошо дома.

В глазах отца появились слезы, но я не могла понять, чем — тревогой или холодом — они были вызваны.

— Я открыла пятое измерение, — сообщила я ему. — Мне нравится быть одной.

— Весной мы приедем тебя навестить. — Папа снял кепку и рукой в перчатке провел по волосам от уха до уха.

— Нет, — попросила я, — не стоит. Лучше сама к вам приеду.

Сейчас, когда все вокруг было покрыто снегом, весна казалась мне очень-очень далекой, как раньше Рождество.

Моя мать держалась отлично, если не считать нескольких всхлипываний над костями индейки. Один или два раза — обычно после бокала джина с тоником — она трогала шар на елке и, наблюдая, как он раскачивается и отражает свет, глубоко вздыхала. В целом же мой визит обходился без серьезных взаимных обвинений.

Несколько раз мне удалось погулять одной. Я долго бродила по чистому снегу, чувствуя полную гармонию с белым строгим пейзажем. Даже побывала в церкви и с радостью обнаружила, что в ней так и не установили нормальную систему обогрева — до сих пор не удалось собрать необходимую сумму пожертвований. Положила две иностранные монеты на блюдо для сбора денег. В конце концов, я не собиралась помогать им согревать эти древние камни.

В качестве компенсации Всевышнему я бросила некоторую сумму в ящик для пожертвований. Не думаю, что Бог был там, где жила я, но, возможно, он все же существовал, скрываясь где-нибудь в Африке.

По прошествии трех дней я стала подумывать о возвращении домой. Желание не было настолько сильным, чтобы рвать на себе волосы, наоборот, спокойное и легкое, оно не нарушало гармонию в моей душе. Я была настолько признательна родителям за корректное отношение к моему разводу, что не хотела подвергать свое спокойствие большему испытанию. Я знала, что в любой момент отец может предложить себя в роли посредника, чтобы попытаться заново связать узел, или мать придет утром и сядет ко мне на постель для задушевного женского разговора. До сих пор мне удавалось избегать этого, но я чувствовала, что скоро наступит предел. К тому же, если Рождество и следующий за ним день подарков вполне разумно считаются частными семейными праздниками, потом наступило время, когда дом открыт для всех — по крайней мере так было всегда заведено у моих родителей. И естественно, каждый приходящий спрашивал, куда подевался Джек.

— Работает, — отвечала я. Мужчины глубокомысленно кивали, а женщины сочувствующе улыбались мне.

Перспектива продолжать подобное общение меня совсем не радовала, и после ухода последнего гостя я сообщила родителям, что завтра уезжаю домой.

— Ты обещала навестить нас весной. — В голосе отца звучало легкое осуждение.

— Когда именно весной, Джоан? — Мать не зря задала такой вопрос, я думала отложить приезд до конца мая, но теперь не получится.

— Думаю, на Пасху. — Мне по-прежнему казалось, что это очень далекое будущее.

Признаюсь честно, я почти не верила своему счастью — пребывание у родителей обошлось без лишних сцен, и отъезд тоже мог стать спокойным. Естественно, интуиция не подвела меня, хотя опасность нагрянула не изнутри, как я ожидала, а извне — по телефонным проводам.

Глава 2

Я уже упаковала вещи и приготовилась к отъезду. Мы как раз собирались приступить к раннему ленчу, когда зазвонил телефон. В это время я проходила мимо и взяла трубку.

Мужской голос спросил:

— Джоан, это ты?

— Да, — ответила я.

— Счастливого Рождества. Это Джек.

— Я узнала.

Главное, чтобы родители не поняли, с кем я разговариваю.

— Ты совсем не удивлена.

— Да, это так, — невозмутимо произнесла я. Мой отец спросил из гостиной, кто звонит. — Один мой друг, — крикнула я в ответ. — Садитесь к столу без меня.

— Извини, — сказал Джек, — что оторвал тебя от еды.

Я ждала и молчала.

— Алло? Джоан?

— Я здесь.

— Я приехал домой вчера вечером, хотел повидать тебя, но ты уехала.

— Естественно.

— Надеюсь, ты не будешь возражать, — я зашел в дом и переночевал. У меня ведь по-прежнему есть ключ.

Мать, проходившая мимо меня с супницей в руках, остановилась и спросила театральным шепотом:

— Все в порядке? Ты немного взволнована.

Я улыбнулась и кивнула ей. Стараясь контролировать, насколько это возможно, свой голос, спросила Джека:

— Зачем?

— Забыл вернуть его тебе. Возможно, этому можно найти объяснение у Фрейда…

— Я спрашиваю не о ключе. Зачем ты остался? — спросила я и подумала: «И зачем звонишь, если уж на то пошло?»

— Сейчас Рождество, я скучал. Хотел тебя увидеть.

— Тебе следовало предварительно позвонить.

— Ты бы сказала «нет».

— Это правда.

— Когда ты возвращаешься?

— Не скоро.

— Через сколько?

— Точно не знаю.

— Я мог бы приехать к тебе.

— Не смей.

— Да, глупо предлагать такое. Извини. Джоан, нам нужно поговорить как можно скорее.

Близость родителей заставила меня проявить сдержанность.

— Не думаю.

— Когда ты вернешься…

— Сомневаюсь.

Возникла пауза, и вместо легкой печали в его голосе появились веселые нотки.

— Как твои родители?

— Хорошо.

— Передай им поклон от меня. — Поклон, как же! — Прошлой ночью произошло нечто забавное. Поэтому я знаю, где ты.

— Что такое?

— Дарреллы решили, что я грабитель. Фред и один из их гостей — актер Финбар Флинн — незаметно подкрались, чтобы разобраться со мной. Правда, было ужасно смешно! В итоге я отправился к ним в гости, мы выпили. Они не изменились.

— Да, не изменились.

— А у тебя, похоже, просто широчайший круг общения.

— Что ты имеешь в виду?

— Телефон трезвонил все утро сегодня. Я записал сообщения.

— Спасибо.

От ярости я готова была зарыдать.

— Не хочешь узнать, от кого они?

— Прочитаю, когда вернусь.

— Одно от парня по фамилии Карстоун. Я сказал ему, что он разговаривает с твоим мужем.

— Но ты не мой муж.

— Мы когда-нибудь это обсудим. Подожди, я только возьму список…

Возможно, если Робин перестанет докучать мне, от визита Джека будет хоть какая-то польза.

— Было еще три звонка, все от женщин, — сообщил он мрачно. — Какая-то Молли приглашала тебя завтра на ленч; еще некто Марджери, но она ничего не просила передать; и дама по имени Рода, — эта поинтересовалась, кто я такой, и повесила трубку, услышав ответ. — Его голос снова изменился, на этот раз Джек заговорил еще более напыщенно: — Полагаю, это та… э-э… о ком ты говорила.

— Джек, — сказала я, — убирайся из моего дома и из моей жизни.

И повесила трубку.

К счастью, даже если родители и прислушивались к разговору, им это уже наскучило, и, когда я заняла место за столом, они оживленно обсуждали бридж. Мне повезло: они не слышали, как я назвала его по имени.

— Кто это был? — спросила мать, наливая мне немного супа.

— Просто один друг, — объяснила я, — которого мне совсем не хочется видеть. Вы не будете возражать, если я задержусь еще на пару дней? Иначе мне не избежать встречи с ним.

— Судя по твоему лицу, — заметил отец, — это очень неприятное знакомство.

— Черт возьми, ты абсолютно прав, — ответила я, резко разламывая хлеб на три куска, — и я хочу сделать все, чтобы больше никогда не видеть его. Никогда в жизни. Между прочим, пап, — сколько стоит поменять замок на входной двери?

Чистый эгоизм похож на наркотик. Через несколько дней вынужденного общения с гостями я переживала состояние, напоминающее сильнейшую ломку, — мне необходимо было оказаться дома наедине с собой. Я обнаружила, что анализирую каждое событие, в котором принимаю участие, каждую брошенную фразу, и задаю себе вопрос: «В чем смысл прожитого дня?» Мы не принесли друг другу ни капли счастья. Ни я, ни они не изменили взглядов на жизнь. Никто из нас не ел, потому что был голоден, не пил, потому что чувствовал жажду, и не говорил, потому что хотел выразить свои мысли. Мы не оказали друг на друга никакого влияния. В гостиной моих родителей в Эдинбурге не было ни матери Терезы, ни Альберта Эйнштейна — только обычные люди, как и я. Однажды я попыталась вступить в дискуссию с викарием по поводу религии — просто для того, чтобы чем-то себя занять, — но у него оказались такие либеральные взгляды, что полемика не удалась. Он отвечал улыбкой на любое мое спорное высказывание, и если бы руки не были заняты бокалом с хересом и десертной тарелкой, то хлопал бы меня по плечу, приговаривая: «Храни Иисуса в своем сердце, и ты никогда не ошибешься…» По-настоящему он завелся, только когда я вступила в непримиримый спор.

— А как же Ку-клукс-клан?

— Простите?

— Они тоже хранили Иисуса в сердце, когда вешали на деревьях чернокожих!

— Они пошли неправильным путем… — (Неправильным путем?) — Эти люди заблуждались, думая, что действуют во имя Всевышнего.

— А откуда нам знать, может быть, мы тоже сбились с пути?

— Джоан, дорогая, в нашей стране не вешают именем Божиим.

— Мы освящаем брак именем Божиим и призываем верующих плодиться и размножаться.

— Да. — Викарий кивнул с глубокомысленной улыбкой, очевидно, ожидая главного удара и абсолютно сбитый с толку.

— Ну, если подумать о том, что планета перенаселена, это способствует смертности, правильно?

— О нет, я так не думаю. Даже в самых бедных районах Глазго люди еще не умирают от голода. — Он улыбнулся мне и отправил остатки торта в рот.

— Зато в Азии и в Африке люди гибнут от голода, на всех еды не хватает. А вы по-прежнему призываете любить друг друга и рожать все больше людей, истощая таким образом ресурсы планеты…

— Наши миссии в этих частях света очень обеспокоены резким приростом населения, этот вопрос является частью нашей образовательной программы…

— Да, викарий, но проблема в том, что секс — приятное занятие, и после дня тяжелой работы на рисовых полях нет ничего лучше, чем заключить в объятия тело, жаждущее близости…

Он слегка покраснел, но продолжил храбро:

— В отличие от папистов, наших братьев по вере, мы не выступаем против контроля над рождаемостью…

— Похоже, ваша позиция не помогает миру, людей становится все больше. Мне это немного напоминает Пилата: церковь просто снимает с себя ответственность за проблему. Задумайтесь, сколько голодных и больных в странах третьего мира! И мне кажется, если вы действительно верите в спасение жизней так же, как в спасение душ, вы должны искать пути снижения рождаемости! — Теперь меня ничто не могло остановить, и я даже начала думать (возможно, потому, что отец подливал мне херес), что к моим словам могут прислушаться.

— Требуется время, чтобы реализовать образовательные и медицинские программы, — произнес викарий, как мне показалось, немного раздраженно. — Нельзя ожидать, что первобытный человек будет делать вазэктомию, не получив сначала необходимого образования.

— А пока мир приближается к пропасти. Мы на Западе должны предпринять нечто радикальное.

— Запад, если говорить о рождаемости, переживает спад.

— Но Запад придерживается стандартного института брака, который имеет огромный эффект на весь остальной мир.

— Да?

— Брак между мужчиной и женщиной.

К сожалению, отец в третий раз остановился около меня с графином хереса, а если и существует напиток, который влияет на меня, как никакой другой, это именно «амонтильядо».

— Действительно. И в этом нет ничего дурного, не так ли? — Викарий задал вопрос с едва заметным огоньком в глазах, потому его бокал тоже был заново наполнен. — Ведь вы довольны вашим браком?

— Не важно, — сказала я. — А если предложить альтернативный вид секса? Почему два человека одного пола не могут любить друг друга и состоять в сексуальных отношениях, не обременяя себя, помимо всех проблем, еще и кучей нежеланных детей…

— Простите…

— Я спрашиваю, почему церковь не признает гомосексуализм?

Мой собеседник, как рыба, начал хватать ртом воздух.

— Греки подходили к этой проблеме с должной ответственностью — имели детей ради продолжения рода, но помимо этого наслаждались гомосексуальными отношениями, которые признавали как государство, так и церковь.

Едва закончив фразу, я уже знала, каким должен быть ответ. Он мог с легкостью опровергнуть мой довод, порожденный большим количеством хереса, сказав, что право на такие отношения имели только свободные мужчины, но никак не женщины и не рабы. Следовательно, об этом нельзя говорить всерьез, так ведь?

И тогда я бы напомнила ему о старой, всем известной истории про Сапфо, у которой жизнь сложилась очень неплохо, мы бы плавно сменили тему, обсудили благородное искусство поэзии или еще что-нибудь, и моя кощунственная болтовня была бы забыта. Но конечно, он не догадался использовать такой разумный аргумент, поскольку сам был мужчиной и служил божеству мужского пола.

Вместо этого викарий сильно покраснел и, хватая ртом воздух, — я опять поразилась, до чего он похож на выброшенную на берег и заливающуюся краской стыда рыбу, — произнес:

— Джоан, я просто потрясен… Я в ужасе от этой мысли. Как ты можешь всерьез предполагать, что христианская церковь поддержит или даже разрешит плотские связи двух людей одного пола?

Мне внезапно захотелось поинтересоваться, почему именно двух. (Вокруг нас начали постепенно собираться гости.) Почему не трех, четырех или пяти? Но я только сказала:

— Назовите мне хоть одну стоящую причину — почему нет?

Он вытянул вперед палец, по-прежнему крепко сжимая в руке бокал с хересом, и погрозил мне. Блеклые голубые глаза зажглись огнем.

— В покоях дома твоего да будет жена, подобная плодоносной лозе виноградной; вокруг стола дети — как молодые побеги оливы. — Викарий триумфально посмотрел на меня.

— Красиво и поэтично, — сказала я вполне искренне. В целом же я никогда не думала, что поэзия имеет отношение к реальной жизни.

— Это не просто стихи, Джоан, а дословная цитата из духовного руководства — торжественной церемонии бракосочетания.

Я решила немного сдержать свой пыл, потому что викарий казался опьяненным собственной проповедью… Вопрос «А как быть с бесплодной лозой?» замер на моих губах. Какой в нем смысл? Пустые разговоры за обедом и в гостиной. Мы называем определенные известные звуки, которыми обмениваемся, общением и почитаем триумфом рода человеческого, потому что мы единственные способны на это… Что за глупое самовосхваление! Я жила без общения весь прошлый год и не могу сказать, что очень скучала. Во всяком случае — мне показалось, что так даже лучше, — никому не пришлось воспринимать сказанное мной всерьез, что я вам и рекомендую. Так мы и стояли напротив друг друга: я молчала, а викарий слишком серьезно отнесся к своей пастырской роли и рассуждал (стараясь не выдать своего смущения) о радостях гетеросексуального союза, освященного церковью. И возражал (еще с большим смущением, но надо признать, что он оказался смелым человеком) против моих предложений о достижении мировой гармонии с помощью гомосексуализма.

А потом к нам подошла мама, на ней была юбка с цветочным узором. Она простодушно заявила:

— Так-так, вы двое настолько увлечены беседой, что я даже завидую. Что вызвало такой интерес? — Она перевела взгляд с викария на меня, а потом обратно.

— Мировые проблемы, — мгновенно отреагировала я.

— Брак, — ответил он одновременно.

— Вы уж определитесь, что именно. — Мама одарила нас улыбкой.

— Думаю, можно считать, что это одно и то же, — сказала я.

— Еще хереса, отец Роберт? — быстро спросила она, но он накрыл бокал ладонью и покачал головой. Между тем мама поймала мой взгляд и нахмурилась, поэтому я сказала:

— Да, пожалуйста.

Она нахмурилась еще сильнее:

— Твой отец вон там, у окна…

У женщин отлично получается скрыто командовать. Но я проигнорировала ее слова.

— Мы действительно говорили о росте населения. Я высказала свое мнение — церковь лишь усугубляет эту проблему, пропагандируя брак как единственную разрешенную возможность заниматься сексом. А секс для церкви — прежде всего способ зачать ребенка. Я объясняла, что секс хорош не только для этого…

Пока я говорила, мать ни разу не округлила глаза и смотрела на нас не мигая. Я готова была обнять ее, поздравив про себя с умением владеть собой.

— Интересно, — произнесла она с таким видом, как будто во время званого обеда ей подали блюдо с отталкивающим содержимым.

— У Джоан есть весьма необычные идеи, — с улыбкой добавил отец Роберт.

— Необычные? — сказала я. — Мне кажется, они могут оказаться вполне здравыми. Учитывая распространение СПИДа…

Наш разговор происходил в то время, когда об этом заболевании только стало известно. Думаю, мама решила, что речь идет о некой разновидности церковной благотворительности. Вполне естественно, она сочла это более безопасным поводом для беседы, чем мои безнравственные идеи.

— СПИД? — спросила она, наконец моргнув. — А что это?

Викарий уставился в пустой бокал и слегка покачивался на каблуках.

— Мам, это болезнь. В основном передается половым путем. Она скосила… — я уже собиралась употребить слово «гей», но потом решила, что она подумает об основном его значении — «веселый», — всю гомосексуальную общину Калифорнии.

Отец Роберт перестал качаться и поднял глаза. Желание проповедовать оказалось сильнее моральных принципов: он готов был свидетельствовать.

— Вот видишь, Джоан, — твердо сказал он, — нельзя ожидать, что церковь одобрит подобные отношения, когда у них такие последствия…

— Но это не относится к женщинам, святой отец. Может быть, стоит пропагандировать секс между женщинами как решение всех проблем? А в сексуальные отношения с мужчинами вступать только в случае нехватки населения. Или просто содержать нескольких мужчин в отдельной резервации, если в банке спермы сломается холодильник.

Мама крутила жемчужное ожерелье и сильно сдавила себе шею, что отразилось на голосе.

— Джоан, пойди и немедленно принеси графин. Бокал отца Роберта пуст, — прохрипела она.

— И что? — поинтересовалась я, не двигаясь с места. — Что в этом плохого? Несомненно, так можно сдержать распространение голода и болезней. В конце концов, мужчины в течение многих лет превозносили женское тело как венец красоты: так почему для разнообразия женщинам не наслаждаться друг другом? Я думаю, над этим стоит поразмыслить, а вы? Викарий, что по этому поводу думает церковь? Мне это кажется разумной альтернативой. Даже хорошей, как ни странно…

Но отец подошел к нам прежде, чем собеседник ответил мне. По-видимому, мама, в глазах которой уже читалось исступление, подала ему знак. Он помахал перед нашими лицами двумя графинами настолько бесцеремонно, будто не сомневался, что мы обсуждаем погоду.

— Извините, если замешкался, — сказал он, наполняя наши бокалы. Незаметно подмигнул мне, словно извиняясь за то, что я так долго была в компании викария, и добавил: — Кстати, Джоан, я собирался спросить у тебя, как та милая девушка из Нигерии, с которой тебе приходится сейчас жить? Почему вокруг нее такая таинственность? — Он озорно рассмеялся и спросил: — Ничего такого, о чем нам бы не стоило знать, правда? Ха-ха.

У викария и мамы перехватило дыхание,

Пора мне домой — пришло понимание.

Казалось, мороз с улицы проник в дом. Отец по-прежнему тепло относился ко мне, а вот со стороны матери повеяло холодом. Часто, неожиданно поднимая глаза, я замечала, что она как-то странно, с отчаянием смотрит в мою сторону, и стоило мне улыбнуться, она в ответ лишь приоткрывала рот — это было выражение, с каким обычно смотрят на сумасшедших. Я решила вернуться домой в канун Нового года.

* * *

— Дорогая, мне кажется, в Лондоне должно быть много разных вечеринок, — говорила мне мама на станции, — и масса приятных людей.

— В Лондоне всегда так.

— А как же девушка из Африки? — спросила она.

— О, ее не будет.

— Ты планируешь увидеться с Джеком?

«Давай, поезд, спасай меня», — подумала я и ответила:

— Нет.

— Но ты ведь заведешь новые знакомства? Вечеринки и все такое. Какой-нибудь новый роман?

— Не могу сказать точно, пока не вернусь. Может быть, мне просто захочется провести этот вечер одной.

— Ты не можешь так поступить. Только не в канун Нового года. И не в Лондоне…

— Позвони нам, когда доберешься. Когда приходит поезд? — спросил отец.

— Около шести.

— Времени достаточно, чтобы отдохнуть перед выходом в свет. — Моя мать была на грани истерики. — Джоан, ты должна…

Я услышала стук колес в отдалении.

— Честно говоря, — призналась я, — мне очень понравилось проводить время в одиночестве.

— Не глупи, — воскликнула мать, не осознавая, что обижает меня, — это невозможно…

— Позвони нам, когда доберешься до дома. — Отец помог мне сесть в вагон.

— Конечно.

Я поцеловала маму в щеку, снова ощутив запах ароматизированной пудры, — потом подошла очередь отца. Он прикоснулся холодными губами к моему лбу и прошептал:

— Не напивайся слишком сильно…

Я рассмеялась, но его глаза были серьезны. Он по-прежнему понимал меня лучше всех. А может быть, заметил большую бутылку водки, которую я уложила в чемодан.

— Веди себя хорошо, — крикнула мама, когда поезд уже тронулся. Оба махали мне на прощание.

— Не делай ничего, чего бы не стали делать мы, — добавил отец.

Глаза родителей были полны слез, и вызваны они были не только холодом. У каждого из них был свой повод плакать.

— Увидимся весной, — прокричала я, думая: «Пожалуйста, пожалуйста, только не раньше».

Покатились ли слезы из моих замороженных глаз? Не помню. Но даже если одной и удалось выбраться наружу, она быстро превратилась в льдинку. За окном было очень холодно. Я некоторое время смотрела на мелькающие деревни — лед на заборах, казалось, сковал их навечно, — потом закрыла окно и села на свое место. В моем распоряжении был весь вагон, потому что поезд шел из Шотландии, а значит, удалялся от праздничного веселья. Всю дорогу до Лондона я читала «Грозовой перевал» и громко хохотала над глупостью двух главных персонажей, невероятная и неестественная страсть которых существенно осложнила им жизнь.

Глава 3

Я совершенно забыла о разговоре с Джеком, и только когда такси свернуло на Милтон-роуд, подумала, что он мог еще не уехать. На всякий случай вышла немного раньше, но, дойдя до калитки, обнаружила, что мой дом погружен в темноту и безмолвие. Я все же предположила на мгновение — тело покрылось мурашками, — что Джек может прятаться внутри, поджидая меня, но, конечно же, его там не оказалось. Дом Дарреллов являл собой полную противоположность моему: он был ярко освещен, оттуда слышался шум, волны джаза вырывались в ночь, смех кого-то неизвестного бился за окнами, закрытыми шторами, на которых плясали причудливые тени, — позы раскованно танцующих гостей вечеринки. Я была рада, что веселье шло полным ходом, — это означало, что я могу вернуться незамеченной. Кроме того, я хотела как можно дольше сохранить свой приезд в тайне. Шум, как ни странно, был мне приятен. В пустом, тихом доме он отражался от стен и подчеркивал мое одиночество, — и мне это нравилось. Своего рода подтверждение, что я снова предоставлена самой себе. Кроме того, я не нуждалась в их развлечениях, а запланировала свою собственную вечеринку. Я как бы играла: пробиралась по дому в темноте, вспоминая давно знакомое расположение дверей, мебели и окон. Как заколдованный, дом дремал: дворец Спящей красавицы или застывший дом мисс Хэвишем, по крайней мере он был таким, пока я не опустила жалюзи и не включила на кухне лампу — волшебное очарование рассеялось на глазах. Подчеркивая реальность, в центре стола стояла огромная ваза с цветами — уже изрядно увядшими. Хризантемы поникли, коричнево-желтые лепестки начали опадать, а оранжевые лилии напоминали высохшие языки. «Очень символично», — подумала я с раздражением и взяла записку, которую Джек оставил рядом с букетом. В ней говорилось (если вы позволите):

Дорогая,

я не знаю, когда ты вернешься, но — добро пожаловать! Если приедешь до Нового года, позвони. Мне бы хотелось пригласить тебя на ужин. Если нет, надеюсь, ты весело отметила хогманей[12]. Позвоню тебе позже на неделе.

Поздравляю с Новым годом и старой любовью!

Джек.

P.S. Сообщения для тебя я оставил у телефона.

Я перевернула записку и на обратной стороне записала, чтобы не забыть: «Поменять замок». «Спокойно, Джоан, — сказала я себе, чувствуя, как закипаю от злости, — помни о бетонной плите в районе солнечного сплетения». Я загнала гнев назад и уменьшила его до холодной твердой глыбы под диафрагмой. Думаю, если бы я не сделала этого, он мог бы полностью поглотить меня, и с пронзительным криком, желая отомстить, я выскочила бы на улицу. Потому что по всему дому я находила следы того, что Джек был здесь.

Около телефона лежали аккуратно записанные сообщения: одно от Блэкстоунов, одно от Марджери, одно от Роды и не одно, а целых два от Робина Карстоуна — и в обоих просьба позвонить ему. «Молодец, — подумала я. — Джек не спугнул его во время первого разговора». В то же время эти сообщения свидетельствовали о том, что он был здесь более одного дня. Подозрения подтвердились, когда я поднялась в спальню. Несмотря на то что кровать была убрана и в комнате царил порядок, расположение вещей явно изменилось, и я поняла — Джек спал в этой комнате, на этой кровати. В лунном свете я взглянула на себя в зеркало и неожиданно рассмеялась над той, которая смотрела на меня из него. Демон с лицом ангела, все еще в пальто и шарфе — разрушительница сердец и предмет особого желания, — ее невозможно осквернить. Я не буду менять наволочки, не говоря уже о том, чтобы жечь постельное белье, на котором потела задница взломщика. Если бы он догадался, каким даром наделил меня, он бы расплакался. Потому что я знала с непоколебимой уверенностью, что выбралась из огненной петли, в которую Джек загнал меня год назад, и он больше никогда не сможет задеть мои чувства. Я чувствовала себя твердой и прочной, как скала высотой в десять футов. Уверенность позволила мне, словно воздушному змею, подняться ввысь. Стать недостижимой, будто глыба льда, спокойно дрейфующая в недоступных для других водах. До этого момента я не была уверена, что забыла его навсегда, теперь же в этом не сомневалась. Резкая вспышка сознания — и я поняла, что изгнала дух Джека. Два прозрения за две недели — неплохой результат для любой женщины. Моя жизнь в одиночестве будет просто отличной. Великолепной.

Пребывая в восторге от происходящего, наверху при лунном свете я распаковала чемодан. Появилась бутылка водки, я благоговейно отложила ее в сторонку и принялась аккуратно доставать остальные вещи, задумавшись на мгновение, не стоит ли мне заняться всем этим завтра. Родители подарили мне кашемировый джемпер темно-зеленого цвета. Простой, как день, неотразимо мягкий — идеальная одежда для разведенной школьной учительницы. В классе он смотрелся бы строго и уместно, в то же время его нежное тепло могло приятно ласкать кожу. Это почти как надеть трусики из натурального шелка под юбку в складку вместе с трикотажной двойкой. Отец понимал мой внутренний мир, а на маму, которая купила этот джемпер, всегда можно было положиться в выборе одежды для меня — она никогда не ошибалась. Мама даже отдельно завернула упаковку жидкого порошка — возможно, самый странный подарок в праздничной упаковке, когда-либо попадавший под елку. Теперь они вдвоем были далеко, и я, чувствуя облегчение, опять могла их любить. Я испытывала довольно сентиментальные чувства, когда снова завернула подарок родителей в бумагу и выдвинула ящик шкафа, чтобы спрятать его. И это, вполне вероятно, имело отношение к моему следующему поступку.

Напомню, что все происходило в спальне, залитой лунным светом, около семи тридцати вечера, сразу после того, как наша героиня испытала прозрение. Не стоит искать другое слово. Прозрение — самое точное.

Итак, я расправляла джемпер в ящике, который был забит вещами, — это одно из мест хранения, куда попадает все то, что, возможно, никогда не понадобится, но ты никак не можешь выбросить, чтобы избавиться от лишних вещей. Нельзя сказать, что я приговорила джемпер к такой судьбе, просто этот ящик показался мне подходящим местом. Хотя, возможно, той ночью действовали более глубокие, темные силы, которые заставили меня принять такое решение. Как бы там ни было, когда я попыталась задвинуть ящик, он не поддался, — джемпер, как оказалось, был той самой соломинкой, которая сломала всем известно что. Я вынула и его, и лежавшие под ним вещи. Простыни — бесполезный свадебный подарок. Иногда в голову приходят забавные мысли: я отложила простыни в сторону, подумав, что им самое место в школьном буфете. Под ними (ящик уже напоминал пещеру Аладдина из моего прошлого) оказались несколько подставок под горячее с видами Лондона и альбом для гостей в красном кожаном переплете (все еще в целлофановой упаковке), а под ними? Что это там, упакованное в тонкую бумагу? Мое свадебное платье. Все еще, я в этом не сомневалась, с пятнами от шампанского, ведь я не прикасалась к нему с того дня. Ну-ну…

Что ж, что ж, что ж…

Прежде чем начнется скачка воспоминаний, позвольте мне накинуть на них упряжь. Я не шла по проходу в церкви в оборках белого тюля и органзы, и старинное кружево не спускалось каскадом по моей спине. Я вообще не ходила к алтарю. Мы расписались в очень милом регистрационном бюро, и платье на мне было (не забывайте, это случилось на Пасху) не особо праздничным: сшитое из индийского льна цвета слоновой кости с длинной юбкой и длинными рукавами, овальным вырезом, — я хотела быть одета подобающе. Сейчас мне кажется, что оно выглядело, как дорогая скатерть на столике в кафе. Естественно, в тот день я не только вплела розовые розы в волосы, но и приколола к плечу небольшой букетик, а еще на шее у меня была очень красивая розовая бархотка с небольшим золотым медальоном. Украшенное таким образом платье выглядело очень нарядным, чего я и добивалась. Но сейчас, когда я вынула его и расправила на полу, в голубом лунном свете оно казалось похожим на саван. И я не смогла удержаться. Возможно, «Грозовой перевал» произвел на меня большее впечатление, чем я осознавала. Потому что я надела это платье.

Ткань была холодная. Я сама была холодная. В комнате было ужасно холодно. Я взяла бутылку водки и, передвигаясь медленно, как призрак, спустилась вниз. «Вот тебе и пьеса, — сказала я себе, — ты можешь вести себя так, только когда ты спокойна и одна в доме». Ритмичная музыка от соседей делала вечер еще более необычным. Спустившись, я радостно покружилась и направилась на кухню. Мой викторианский настрой несколько ослаб, когда я включила отопление и бойлер с шумом ожил, но, думаю, воображение может завести нас очень далеко. Я провела рукой по полумертвым цветам, они сбросили еще больше лепестков — милый пример символизма, — и достала из буфета бокал. А потом в мое приятное существование ворвался пронзительный телефонный звонок. Казалось, в темном холле он звучал раза в три громче. «Хоть обзвонись, — обратилась я к нему, — ты не сможешь поймать меня. Сейчас я в другом веке, а тебя еще не изобрели».

Но когда наступила тишина, я подумала, что это могли быть мои родители, хотя почему-то я была уверена, что звонил Джек. И я набрала номер. Трубку взял отец.

— Удачно добралась?

— Да, спасибо за приятное Рождество.

— Какие планы на сегодняшний вечер?

— У соседей вечеринка.

— Вот и вариант.

— Это ты сейчас звонил?

— Нет.

— Счастливого Нового года. Передай привет маме.

— Она рядом, хочет сказать тебе кое-что.

— Нет, папа, не…

Поздно. Она уже взяла трубку.

— Джоан?

— С Новым годом, мама. Спасибо за Рождество.

— Ты не в одиночестве сегодня, дорогая моя?

Я посмотрела в гостиную через открытую дверь. Комната тоже была наполнена лунным светом. На маленьком столике рядом с креслом, подмигивая, стояли бутылка водки и бокал.

— Нет, — честно ответила я, — я одета и готова к бою.

— О, что ж, это хорошо. Тогда счастливого тебе Нового года.

— И тебе.

Обязанность выполнена, и я принялась готовить для себя реквизит.

Задернула шторы в комнате рядом с холлом и включила лампу в углу. Приятный, прохладный, успокаивающий свет. Рядом с бутылкой и бокалом я положила книгу Бронте, несколько глав о Кэти и Хитклифе еще предстояло прочитать. А затем — piece de resistance[13] — я открыла буфет на кухне и достала огромную коробку шоколада. «Вперед, прыщи, — скомандовала я, — можете высунуть свои отвратительные головки и испортить мне лицо, все равно я съем все конфеты, и плевать на последствия». Телефон зазвонил снова. Я показала ему язык и скользнула в гостиную, прижимая коробку с картинкой на крышке к холодному, бесчувственному сердцу. Уютно устроившись в кресле, щедро налила себе прозрачной, холодной жидкости и сорвала с коробки целлофан. «Раз, два, три, четыре, пять», — нараспев произнесла я, а потом вонзила зубы в шоколад, чтобы проверить, какая начинка у первой конфеты.

Глава 4

Как ни странно, водка и шоколад плохо сочетаются друг с другом. Алкоголь, столкнувшись с избыточной сладостью, разрушает ее. Но я не хотела признавать этого и продолжала пить, жевать конфеты и читать. Шум в соседнем доме не стихал, поэтому я была уверена, что там не подозревают о моем возвращении. Несмотря на то что гастрономическое удовольствие, которое я запланировала, закончилось разочарованием, внутри меня зарождалось необузданное ощущение свободы. Я надеялась, что чудовищное сочетание алкоголя с шоколадом принесет мне свободу и уединение, так и случилось — пусть даже на вкус оно оказалось отвратительным. Вдруг я заметила, что вечеринка, судя по всему, прекратилась: до моей комнаты не доносились ни музыка, ни смех. Я прислушалась, и мне показалось, что я различаю звуки, только очень отдаленные, будто все гости переместились в спальни на втором этаже или еще куда-нибудь подальше. Но, какими бы радушными хозяевами ни были Фред и Джеральдина, я сомневалась, что такое возможно. Только не оргия, и, естественно, не в их доме. Все же тишина мешала моему частному празднику. Хитклиф и Кэти благодаря твердости духа преодолели последний грозовой перевал на страницах книги; я была уже достаточно пьяна, чтобы ощущать удовольствие от необычности своего наряда и ситуации, съела достаточно шоколада, чтобы почувствовать удовлетворение от потакания собственной прихоти, а еще у меня онемела нога. Пора побродить, восстановить кровообращение. Прихрамывая, я вышла на кухню и безо всякой причины — разве что там оставалось пара бокалов неразбавленной водки — вытащила одну более или менее целую хризантему из ужасного букета в вазе, сломала стебель и воткнула цветок в волосы. Возможно, я была не такой трезвой, как мне казалось. Именно в тот момент я услышала голоса — смех — у соседей. Не в доме, а на улице. И это не было плодом моего воображения, потому что, взобравшись (немного пошатываясь) на стул и выглянув из окошка задней двери, я увидела сад Дарреллов: все гости, закутанные в пальто и шубы, стояли на морозе с горящими свечами в руках — прямо как на Рождество в Скандинавии. «Нет, Джоан, — приказала я себе, — закрой глаза, а когда откроешь снова, все эти люди исчезнут». Я заморгала, но ничего не изменилось. Казалось, это красивая фантазия — группа веселых людей в мерцающем желтом свете. Они все смотрели в сторону платана, который отбрасывал огромную тень. И, как будто зрелище само по себе было недостаточно сюрреалистичным, я увидела человека, к которому было приковано их внимание. Он стоял на кованом столе из патио, примерно в середине сада, по обеим сторонам от него полыхали факелы. На секунду — и в этом нет ничего удивительного — мне показалось, что у меня галлюцинация. Неужели белая горячка? Но потом я подумала, что если эти люди со свечами вдруг развернутся и посмотрят на дверь моей кухни, то увидят нечто еще более странное: меня — с хризантемой в волосах и в свадебном платье, — шпионящую за ними. И эта мысль, как выразился бы Джонсон, прекрасно помогла мне сконцентрироваться. Зрелище, которое я наблюдала, было абсолютно реальным.

На столе стоял мужчина — в позе статуи Давида скульптора Донателло, хотя он был выше и крепче. Но на голове у него была не простоватая шапка, как у Давида, а шляпа с широкими полями и темной лентой, немного небрежно надвинутая на лоб. В отличие от скульптуры — в такой мороз это вполне естественно — он кутался в шикарное белоснежное пальто, отражавшее блики света и великолепно сидевшее на нем. Вместо давидовского меча этот красавец (с нужной долей небрежного изящества) держал бутылку вина — атрибут участника вечеринки. Я смотрела на горящие факелы, мерцающие свечи и романтического героя и вдруг поняла, что стою затаив дыхание. Что жду так же, как ждут зрители в саду соседнего дома.

А потом он начал двигаться, сдержанно и неторопливо: снял руку с бедра и протянул ее вверх к синему бархату неба, усыпанному бриллиантами звезд, вытянув пальцы, словно волшебник, готовый сотворить новую Вселенную. Лицо его было скрыто шляпой, и я могла видеть лишь движение губ. Он говорил, но до меня доносился лишь звук голоса, слова же терялись в воздухе. Я закачалась на своем постаменте, но смогла удержать равновесие и застыла, очарованная, мечтая о том, чтобы оказаться там вместе с остальными, сжимать в руке свечку и впитывать его слова. О чем бы он ни говорил!

Благоразумие слегка толкнуло меня под ребра и сообщило, что я реагирую слишком эмоционально: это всего лишь представление, и, как только оно закончится, все очарование исчезнет. Оно советовало мне оставаться на месте и не делать глупостей. Требовало не приносить себя в жертву мимолетному порыву страсти. Когда наступает Новый год, кажется, что тебе все по силам, но это обманчивое ощущение. Оставайся на месте, наслаждайся моментом, и ты будешь в безопасности.

Безрассудство же требовало, чтобы я распахнула дверь, выбежала из дома, перепрыгнула изгородь, как суперженщина, и приземлилась у ног красавца, чтобы вместе со всеми внимать и поклоняться ему.

Безрассудство использовало меньше слов и победило бы, если бы люди за окном не начали проявлять беспокойство. Пока я наблюдала за происходящим, разрываясь между желанием рвануть к ним и остаться дома, зрители устремились вперед, к говорящему. Думаю, он почти шептал, потому что я больше не слышала голоса, только смотрела. Люди напирали друг на друга, а он внезапно прервал речь и спрыгнул со стола. Раздался пронзительный крик, потом еще один. Я подумала, что эмоциональный накал представления оказался для зрителей чрезмерным, но причина была в другом. Просто один из гостей со свечой в руке пробирался вперед и случайно поджег чьи-то волосы.

Вопль мог быть вызван шоком или сильной болью, но скорее всего это был крик обиды, потому что все внезапно набросились на беднягу и начали молотить кулаками по его плечам и шее, словно выколачивая душу. И в эту толпу уверенно вошел человек в белом пальто, который был выше всех почти на полголовы (как и подобает романтическому герою). Он поднял бутылку и вылил вино на страдальца, после чего пронзительный крик перешел в вой. И в этот самый момент собравшихся осветил луч света — искусственный и резкий, он, как вспышка зенитных орудий, пересекал мой сад и достигал сада Дарреллов. Два мощных фонаря держали люди, чьи голоса я прекрасно знала, — Мод и Реджинальд Монтгомери. Супруги были в ярости.

— Вы совсем не думаете о других? — рявкнул Реджинальд. — У нас гости!

Белая шляпа, теперь сдвинутая назад, появилась над изгородью. На лице, затененном широкими полями, читался сарказм.

— Мы тоже здесь в гостях, между прочим… — прозвучали слова.

— Я обращаюсь к вам, — проревел Реджинальд.

Белая шляпа затряслась от смеха.

— Боюсь, что нет, старина…

Он настолько хорошо имитировал приказной тон Реджинальда, что от смеха я закачалась на стуле. Оскорбленный хозяин дома ретировался залечивать рану, а ему на смену поспешила супруга:

— Мы вызовем полицию, если вы не прекратите. Считается, что у нас приличный район.

— Именно так, мадам, именно так, — произнес человек в шляпе. Потом приложил палец к губам и исчез из виду. С участка Фреда и Джеральдины донесся приглушенный хохот, и один за другим начали гаснуть еще горевшие огоньки свечей. Я услышала, как хлопнула задняя дверь в доме Монтгомери, и быстро соскочила со стула. Мне не хотелось, чтобы тот человек в шляпе появился снова и обвинил меня в том, что я одна из главных шпионок в этом районе, или высмеял меня, что было бы совсем не сложно, если вспомнить об увядающей хризантеме и свадебном платье.

Внезапно (в этом нет ничего странного) я поняла, что вела себя очень глупо, стоя на стуле в таком виде под влиянием водки и шоколада, борющихся внутри меня. Мысли «Ах, разве это не счастье?» вдруг начали казаться мне сомнительными. Я посмотрела в глубь дома — в темноту, и мне захотелось, чтобы она приняла меня в свои бархатные объятия, успокоила Глубоко нырнуть в тишину — вот что мне было нужно, чтобы в укрытии снова наслаждаться уединением. Но вместо этого, как я ни старалась остаться в стороне, поняла, что внимательно вслушиваюсь в звуки веселого празднества, продолжающегося в соседнем доме. Хуже того, меня интересовала всего лишь одна деталь, а именно — голос одного из гостей, который, как мне показалось в тот момент, пел «Мой путь». И я вслушивалась в него всей душой и всем сердцем.

Читатель, я дрожала от этого голоса, и языки пламени лизали мое лоно… Я вздрогнула, встряхнулась. Абсурд. Глупость. Я напилась — это было очевидно. И я вернулась в комнату, выходящую в холл.

Сюда не проникали ни свет, ни звуки, и мне показалось, что вечер не так уж испорчен. Я стояла, запихивая в рот конфеты, и размышляла. У меня только что был нервный приступ, вот и все. С моей бабушкой они случались постоянно. Значит, такова наша фамильная особенность. Это открытие почти не удивило меня, учитывая состояние, в котором я находилась. Выпитая водка плюс неестественность сцены, которую я наблюдала, и ее основного действующего лица: свечи, бросавшие блики на лица зрителей, неверный свет факелов на белом пальто и лице его владельца, — кто мог бы устоять перед столь впечатляющим зрелищем? (Появилась робкая мысль, что Мод и Реджинальда оно бы не увлекло, но я проигнорировала ее…)

После размышлений я почувствовала себя лучше. Холоднее, спокойнее. Естественно, это был всего лишь легкий приступ. Я просто слишком много читала и неправильно выбрала книгу, — все эти откровения Бронте, весь этот вздор о героях с темными кудрями и огнем в глазах. Ведь я не собиралась жертвовать своей замечательной уединенной жизнью и пятым измерением ради какого-то магического вечера в заполненном людьми саду, правда ведь? Нет, только не я. «Возвращайся, — сказала я себе. — Спускайся с небес, девочка». И спустилась, чувствуя облегчение от того, что снова в безопасности.

Я прополоскала рот водкой, чтобы смыть что-то приставшее к зубам, и почувствовала себя гораздо лучше. Вы, наверное, думаете, что меня успокоила почти полная тишина. Вечеринка Дарреллов, по всей видимости, продолжалась в саду. Лишь слабые отголоски праздника достигали моей комнаты, но сейчас они уже не искушали меня. Приступ закончился. Я стояла, прислонившись к зашторенному окну, и, довольная собой, спокойно пила водку. Тихая, уединенная ночь. Прекрасно.

А потом в тишину внезапно ворвался звук мотора: я отчетливо слышала, как по улице проехало такси и остановилась около дома. От ритмичного урчания мотора по моему телу пробежали волны, и маленький язычок пламени вновь зажегся в совершенно неподходящем для него месте. Я затрепетала, прислушиваясь к звуку мотора. Понятно, почему парни, которые работают на ярмарках, считаются сексуально озабоченными — причина в том, что они проводят все ночи рядом с вибрирующими аттракционами. Когда машина отъехала, я ощутила огромное удовольствие — не такое, как после оргазма или чего-нибудь в этом роде, а просто… ладно, хорошо — думаю, в связи с дрожью, вызванной механическими колебаниями. И подумала, что я очень счастливая женщина, потому что способна наслаждаться самыми простыми радостями жизни одна, без посторонней помощи. «Мм, мм», — еле слышно выдохнула я. Верный признак удовлетворения.

Но потом я замолчала, услышав знакомый скрип калитки и шаги по дорожке, которые прогнали из моего тела последние приятные ощущения.

«Чертов Джек», — подумала я. Не подошла к телефону, и он приехал проверить.

На месте исчезнувшей страсти образовалась глыба льда. И она, в свою очередь, заморозила мои сомнения в том, действительно ли одиночество — приятное состояние. Я не хотела никого видеть. И, естественно, не собиралась открывать дверь Этому!

Звонок.

Уходи.

Я подождала. Шагов не слышно.

Еще звонок.

Я подумала: «Я могу оставаться здесь столько же, сколько ты готов стоять там». За исключением одной маленькой лампы, в доме больше не было света, и невозможно было догадаться, что я внутри. Шторы задернуты. Он не мог знать наверняка.

Третий звонок и топтание на крыльце.

И вдруг я вспомнила. Черт, сволочь, негодяй! У него ведь есть ключ. А с ключом он может войти сюда в любую минуту.

Я прижалась к стене и попыталась разглядеть что-нибудь через стекло входной двери, но от него отражался лунный свет. Нужно как-то сделать вход недоступным для разрушителя моего одиночества!

Если я подойду к двери, он увидит мою тень. Поэтому я опустилась на колени и поползла по коридору, совершенно не ощущая неудобства из-за длинной юбки свадебного платья. «Боже мой, — подумала я, как будто только что осознала, во что одета. — Он не должен увидеть меня в этом, — в чем угодно, только не в этом платье».

Я протянула руку к задвижке в самом низу двери, которая, естественно, не желала поддаваться, потому что я никогда не пользовалась ею. Но мне показалось, что если спрятаться за деревянными панелями нижней половины двери и протянуть руку к засову, можно закрыть его бесшумно и незаметно. Я как раз обдумывала этот маневр, когда снаружи поднялась крышка почтового ящика и в прорези появились глаза, блестящие в свете луны. Темные впадины глаз, зрачки, скользившие то вправо, то влево, — вероятно, человек пытался рассмотреть что-то в сером полумраке холла. Глаза были на расстоянии фута от моих. Я не узнала Джека, потом вообще начала сомневаться, что за дверью человек. Но мои сомнения развеялись в тот момент, когда взгляд остановился на мне. И поскольку я была женщиной с опытом не одного тысячелетия за плечами — я закричала. Возможно, то был примитивный инстинкт. Крышка почтового ящика с треском захлопнулась.

— Вот черт! — произнес незнакомый голос, мужчина припустился по дорожке, и калитка с шумом захлопнулась за ним.

— Финбар! — послышался чей-то крик. — Флинн! Где тебя черти носят? — А потом раздался поток отборной ругани.

У меня промелькнула мысль о том, что в этой ситуации могла бы предпринять леди Уилтон. Ослабев от крика, я сползла по стене, но почти сразу же с удивительным проворством вскочила на ноги, потому что услышала первый длинный аккорд «Вечера трудного дня» группы «Битлз». Стены моего дома ритмично задрожали.

Не было сомнений, вечеринка у Дарреллов возобновилась.

Я видела как-то рекламу водки, где утверждалось, что этот напиток (далее определенное название) может перенести вас из области заурядного в мир замечательных фантазий. И это не пустая болтовня. Если бы у меня хватило ума в тот момент остановиться, я бы избежала своей участи: крепость осталась бы невредимой, словно иллюзия реальности, которую я ощутила в Данбаре. Но все мы сломя голову несемся навстречу собственной судьбе. В тот момент первое действие завершилось и опустился занавес, но у меня было время только на то, чтобы сделать глубокий вдох перед тем, как занавес поднялся снова и началось действие второе.

Естественно, я очень ослабела от испуга и крика. Но помимо этого я чувствовала облегчение и некоторую радость, ведь за дверью оказался не Джек, а кто-то другой. Я вернулась в комнату — ее стены тряслись от музыки и сильного шума соседской вечеринки, — и затаилась в кресле, не сомневаясь, что снова контролирую себя, а любые эмоции упрятаны под солнечным сплетением… Дрожащей рукой я налила еще волшебного напитка. Потом, почувствовав себя гораздо лучше, я с удовольствием подпевала «Битлз», пока не вспомнила о том, что произошло с Джоном. После чего неприлично громко зарыдала под приятную медленную композицию «Представьте себе». Кто-то, очевидно, представитель поколения шестидесятых, то и дело включал новые песни. Я подтянула колени к груди и обхватила их руками, зная, что эта поза лучше всего успокаивает меня — я всегда устраивалась так в детстве, когда жизнь казалась невыносимой. Только в этот раз наконец-то рядом не было никого, кто бы мог вмешаться и задать глупый вопрос: а что случилось?

Потакать собственным слабостям, когда никто тебе не мешает. Разве можно желать большего?

А потом — естественно, ведь в своем уединении я была, как площадь Пиккадилли, — раздался звонок в дверь.

На сей раз мне было все равно, Джек ли это, Рональд Рейган или Аттила Завоеватель. Это было мое пространство, и кто мог осмелиться нарушить его? Я вскочила с кресла, перевернув коробку с конфетами, и направилась к двери, ругаясь и топча шоколад. И распахнула ее с видом Сары Бернар в ее коронной роли.

— Да? — крикнула я надменно в темноту на крыльце. А потом повторила еще грубее: — Да?

— Так-так, — отозвался смутно знакомый голос. — Дух времени! Глазам своим не верю…

О Господи! Я тоже не поверила.

Потому что это был донателловский Давид. Шляпа, пальто, рука на поясе и снова бутылка вместо меча.

Сначала я увидела его рот, — все остальное закрывали поля шляпы. Кроме того, было очень темно — только луна освещала нас. На губах гостя играла такая же сардоническая усмешка, как у всех неприступных героев, появившихся с тех пор, как романтическая проза завоевала хрупкие сердца мечтательных дам.

— Я пришел с поручением от соседей, — произнесли губы. Давид осторожно помахал бутылкой, потом низко склонил голову в шляпе. После чего выпрямился и продолжил: — Моему другу показалось, что он заметил привидение… — Кисть соскользнула с бедра, рука вытянулась вперед, и он слегка ущипнул меня за локоть. Губы улыбались. — Вижу, он ошибся. Ты все же женщина из плоти.

По сравнению с происходящим урчание мотора машины показалось мне таким же незначительным, как тепло от свечи на Аляске. Резонанс от его голоса достиг области, расположенной как раз под размягчившейся плитой в районе солнечного сплетения. Живи мы не в середине восьмидесятых годов двадцатого века, я с легкостью упала бы в обморок. Но я могла поступать только так, как дозволено современной женщине, — притвориться, что осталась равнодушной, несмотря на сильнейшее возбуждение от одного его прикосновения. В той ситуации, не желая жертвовать ни каплей своей свободы, я подумала, что девицы девятнадцатого века находились в более выгодном положении. Гораздо проще было бы упасть в обморок, чем, стоя у порога, делать вид, что мне совершенно наплевать на гостя. Я уцепилась за край двери, и это немного помогло мне.

— А ты кто такой, черт подери? — спросила я таким тоном, что любой съезд феминисток приветствовал бы меня. И мысленно добавила: «Я в восторге от тебя! Заходи, будь любезен!»

Рука, ущипнувшая меня, потянулась к голове и сияла шляпу.

Если бы… Если бы он оказался плешивым…

Но нет, мне было уготовано иное: передо мной стоял настоящий Хитклиф, такого еще нужно было бы поискать! И госпожа Луна… Луна на небе, с улыбкой наблюдающая за нами, решила в самом выгодном свете представить его примятые черные кудри и темные, раскаленные, как горячие угли, глаза. Если бы я посмотрела на усыпанный звездами небесный свод, наверное, заметила бы Барбару Картленд, промчавшуюся по нему в сверкающей колеснице.

— Финбар, — произнес он.

— Какой Финбар? — требовательно спросила я, стараясь оттянуть неизбежное.

— Флинн.

— У тебя вообще нет ирландского акцента…

— Я родился в Танбридж-Уэлсе.

— Тем лучше для Танбридж-Уэлса.

— Мне послышалась нотка осуждения? — Он сделал шаг назад.

«Не уходи», — подумала я. И, к счастью, решилась.

— Не уходи, — попросила я.

Он сделал шаг вперед. Я снова смогла дышать.

— Вижу, у тебя частная вечеринка. — Он оглядел меня с головы до ног. — Поэтому я не останусь. Просто хотел проверить, что за маленькое привидение увидел Рики. — Он прислонился плечом к косяку входной двери, надел шляпу, снова надвинул ее на лицо и вздохнул. По моему телу опять пробежала чувственная волна. — Когда я приезжаю в Чизвик, происходят странные события, связывающие меня с этим домом. — Не выпуская из руки бутылку, Финбар немного приподнял поля шляпы, и теперь был хорошо виден его профиль, подсвеченный луной и (естественно) очень мужественный. Он окинул меня медленным взглядом. Прирожденный актер.

— Это мой дом, — заявила я. — Что тебя с ним может связывать?

— На прошлой неделе я впервые в жизни произвел здесь гражданский арест. Жаль, что этот парень оказался твоим мужем.

— Моим бывшим мужем.

— Ну да, это осложнило ситуацию.

— Ему не следовало здесь находиться. Я живу одна. Мне так нравится.

— Ты сейчас одна?

— Да.

— Можно, я задам тебе вопрос?

Мне захотелось уточнить, хихикая: «У тебя дома или у меня?» Но я смогла вымолвить только:

— Угу.

— Что ты делаешь в новогоднюю ночь в полном одиночестве, в длинном белом платье, с цветком в волосах и — не обижайся, пожалуйста — вдрызг пьяная?

— Я не пьяная.

— Нет, ты напилась. Очень сильно. Я знаю, потому что сам на полпути к тому же, но ты… Ты, девочка моя дорогая, на ногах не держишься…

Я опустила глаза: мои босые ноги, казалось, устойчиво стояли на полу. Абсурдность пересилила, и я сделала реверанс, не сомневаясь, что тем самым докажу свою трезвость. Осторожно выпрямившись, сказала:

— Видишь? Ты не сможешь это повторить.

Но, конечно же, ему это удалось.

В Новый год на пороге моего дома Давид скульптора Донателло присел передо мной в реверансе, и это мне очень понравилось.

— Зайди на минуту, — попросила я.

— Если я не вернусь, меня будут искать. — А потом Финбар рассмеялся (несколько театрально) и сказал, словно обращаясь к зрителям на балконе: — Но — какого черта! — надо уходить, пока ты еще нужен им, так ведь?

Я тоже рассмеялась, потому что, когда я отступила в холл, он последовал за мной.

— Говорят, — сообщил он, продвигаясь вперед, — что ты странное маленькое создание, никуда не выходишь и никого не приглашаешь к себе. А этот дом — твой заколдованный замок.

— Кто говорит? — Я все еще пятилась, увлекая его за собой.

— Фред и Джерри.

— Они так сказали?

— Ну… — У него хватило такта, чтобы изобразить смущение. — Немного другими словами. Но так звучит лучше. Более романтично.

К этому моменту мы уже были в комнате.

— У меня есть водка. — Я подняла бутылку.

— А у меня шампанское. — Он показал мне свою.

— Смешай, — предложила я.

— Фу, — вдруг сказал он, и я подумала, что это относится к моей идее. Но он поднял ногу и рассматривал ее. К каблуку прилипла шоколадная конфета. Я наклонилась, чтобы снять ее, и почувствовала его руку на своей голове. «Вот оно, — подумала я. Прикосновение было как электрический разряд. — Он собирается меня соблазнить. Как здорово!» Но нет, я ощутила только внезапную потерю. Он что-то забрал у меня. Хризантему.

— Она засохла, — заметил он удивленно.

— Так происходит со всем, что прикасается ко мне. — Я ударилась в патетику. — Представь, что это герань.

— Что представить?

Я сидела на корточках, держа в руке конфету.

— Неужели ты не знаешь вашего Элиота?

Он сдержанно покачал головой, кудри рассыпались по плечам. Я пришла в восторг. Он был здесь, в моей комнате. У меня. Но как его удержать? Ладно, допустим — он актер. Актеров привлекают тексты. Ergo[14] — я знала текст, лучшие его образцы хранились у меня в голове. И вдохновение, которое я тщательно контролировала в школе, и воспоминания, запертые глубоко в душе, — все вдруг хлынуло наружу. Я стремилась удержать Финбара Флинна, и если я хотела добиться своего, то должна была и развлекать, и воодушевлять его. Гость снял шляпу, и стало понятно — он останется.

— Ты ведь актер. Ты должен знать Томаса Стернза Элиота.

— Ты имеешь в виду «Вечерний коктейль»?

— Не надо мыслить настолько узко. Я говорю о поэзии — замечательных, чудесных стихах…

Он выглядел недовольным. До чего же он был хорош! Финбар Флинн напряженно застыл на краешке дивана, идеальные складки белого пальто спадали вниз, а еще — это необыкновенное лицо, которое нельзя было назвать идеально красивым.

— Время идет, — сказал он, взглянув на часы.

— Съешь конфету, — предложила я, стараясь, чтобы это прозвучало очень обольстительно, и протянула ему отвратительный мятый кусок шоколада, который недавно сняла с его ноги.

Финбар открыл рот, и я сунула в него конфету. Внутри было мягко, тепло и влажно, и, вытаскивая палец, я чувствовала неровности в глубине. Я облизала палец — липкая сладость смешалась с его слюной, — и подумала, что Джон Донн в своей «Блохе» со сверхъестественной точностью описал подобную ситуацию. Причмокнула от удовольствия.

— Какой красивый жест, — произнес он восхищенно. — Ты всегда так развлекаешь мужчин?

— Честно говоря, я не часто общаюсь с мужчинами…

— А должна. — Финбар поднял бровь. — Честно говоря, они не так уж плохи… — Он все еще держал хризантему.

— Потряси ее, — попросила я.

Он засмеялся.

— Ну же, давай, потряси.

Он сделал то, что я просила, по-прежнему смеясь. Часы на стене в холле, купленные Джеком в лавке старьевщика — когда-то они были нашей гордостью, — начали бить двенадцать. Они всегда спешили на пять минут, почти как их владелец.

— Завяла? — спросила я.

— Скорее всего. — Он смотрел на цветок с серьезным видом.

— И это герань? — Я подмигнула Финбару.

Он поднял цветок.

— Герань, — согласился он. — Сильно увядшая.

Я встала… Расправила платье и повернулась к нему, как ребенок, который готовится выступить на празднике.

— Я красивая? — Я чувствовала, что прекрасна.

— Спору нет, ты красавица. — Финбар Флинн включился в игру. У меня голова закружилась от осознания этого или, возможно, от водки, но я продолжала.

— Тогда прочитаю тебе кое-что, — предложила я. Он снова сел на диван, устроился поудобнее и помахал сухим цветком.

— Готов?

— Готов.

И я начала.

Двенадцать[15]…

Часы пробили полночь, но это не имело значения.

Под лунный шепот и пение…

Я забыла несколько строк, но это тоже было не важно.

Стираются уровни памяти

И четкие отношения

Сомнений и уточнений…

Я взглянула в его черные глаза в надежде, что языки пламени, которые снова обжигали меня, разбудят и его чувства. Он же сосредоточенно и с удовольствием наблюдал за мной. Что ж, это уже кое-что.

И каждый встречный фонарь,

Как барабанный удар…

Я опустилась на колени у его ног, в тот момент почти не контролируя себя из-за волнения…

И всюду, куда ни глянь…

Великолепная, отличная пауза.

Ночь сотрясает память,

Как безумец — сухую герань.

Он захлопал в ладоши. Хризантема сбросила еще несколько полуувядших лепестков.

— Это было просто чудесно, — произнес Финбар и вздохнул.

Я положила голову ему на колени (ужасно костлявые) и задумалась. Сейчас он обнимет меня, и все случится. Я продемонстрировала ему лучшее, что было в моих силах. Если не это, ничто другое не поможет. Он положил руки мне на плечи, и я чувствовала их жар. Затаив дыхание, я не слышала ничего, кроме тиканья часов у моего уха. «Вот оно, — подумала я. — Вот…»

А затем.

Конечно же.

Раздался звонок в дверь. Он запросто мог убить меня своими коленями, но, думаю, в тот момент мое тело было словно резиновое, так что я просто отскочила.

— О Господи, — сказал Флинн, — это за мной. Я лучше пойду.

И пока я сидела в оцепенении и замешательстве, вышел в холл и открыл дверь.

— Финбар! — послышался голос, который я узнала, — он принадлежал мужчине с блестящими глазами. — Ты должен быть на вечеринке в соседнем доме. Ты не можешь вот так просто смыться.

— Иду. — Финбар говорил извиняющимся тоном. А потом он позвал меня: — Герань, а ты идешь? Я уверен, там найдется место и для тебя. Пойдем, повеселимся вместе, давай?

Повеселимся? Веселье? А мы здесь чем занимались?

— Нет, спасибо, — ответила я достаточно беспечно. — Я останусь дома, если не возражаешь.

Я ожидала, что он вернется в комнату, возьмет меня за руку и поведет за собой, но он не сделал этого.

— Тогда с Новым годом! — крикнул донателловский Давид.

Хлопок входной двери.

Я разжевала две большие конфеты и запила их остатками водки из бокала. А потом сразу же пошла наверх — в туалет, пока мне не стало по-настоящему плохо.

Плохо, как ни странно, от всего.

Глава 5

Следующий день прошел как в тумане, я плохо себя чувствовала и не могла даже думать о происшедшем, не говоря уже о том, чтобы оценить влияние прошлой новогодней ночи на мою жизнь. В целом я пришла к выводу, что у меня случилось помрачение рассудка и оно не будет иметь никаких последствий. Поскольку я пролежала в постели целый день, чувствуя себя слишком слабой, чтобы двигаться, в качестве предмета для размышлений я выбрала не жизнь, а смерть. Да, именно смерть — это совсем другое дело. Примерно в семь утра она показалась мне великолепным решением. Но постепенно, по мере того как продвигался день: сначала темнота сменилась рассветом, потом появилось солнце, которое рвалось в комнату, несмотря на закрытые шторы, затем солнце снова сменили сумерки, и в итоге наступила темная ночь, — жажда жизни пересилила. И около восьми вечера я поднялась — ослабевшая и дрожащая, но живая свидетельница прошлых событий. Вполне очевидным решением было вернуться к истокам, и я долго лежала в теплой ванне прежде чем попытаться спуститься на первый этаж. Как будто я смывала все грехи мира или по меньшей мере прошлой ночи. Вся мелодраматичная история утекла в сливное отверстие, и я снова стала свежей, чистой и непорочной как телом, так и душой. Итак, очистившись от грехов, я спустилась вниз.

На коврике в холле лежала записка. Я тотчас почувствовала надежду, что записка от него, и осознала, что процесс очищения был не вполне успешным. Я вспоминала, не переставая морщиться, как пригласила донателловского Давида войти, а потом устроила представление, — и эти мысли бросали меня в дрожь. Не буду отрицать, у меня упало сердце, когда я узнала почерк и поняла, что автор записки — Джеральдина. Перспектива остаться ученой старой девой, закрывшейся в ледяном замке, казалась мне менее привлекательной, чем раньше, — до небольшого эпизода прошлой ночью, и я чувствовала себя слишком слабой, чтобы pro tern[16] попытаться это исправить.

В записке говорилось:

Джоан, дорогая!

Мы не знали, что ты уже вернулась, пока Финбар сегодня утром не сообщил нам эту новость. Иначе мы не стали бы шуметь так сильно. Я собиралась позвонить тебе сегодня, но, увидев опущенные шторы, решила, что ты отдыхаешь. Надеюсь, мы увидим тебя, чтобы иметь возможность извиниться лично, до того, как встреча Нового года станет делом далекого прошлого.

Извини, что Ф. потревожил тебя. Сейчас он немного предрасположен к браваде, или, может быть, я имею в виду бахвальство? Он репетирует пьесу «Кориолан». Похоже, вживается в роль и вполне может устремиться туда, куда боятся летать ангелы. Боюсь, он просто не подумал, что может быть нежеланным гостем.

Прости. Прости.

С любовью, Дж.

Я позвонила ей и попросила не волноваться.

— Джоан, мне кажется, ты произвела сильное впечатление на нашу суперзвезду.

На другом конце провода я сморщилась:

— Да, что ж, и он на меня произвел сильное впечатление…

— Он заставил Фреда перерыть весь дом в поисках антологий поэзии. Сказал, ты цитировала ему Элиота.

Я снова сморщилась.

— Да, — сказала я, — боюсь, я что-то такое делала. Возможно, я слишком много выпила, наверное…

(Возможно? Наверное? Спокойнее, спокойнее.)

— А мы разве нет? — заметила Джеральдина. — Не переживай, это в счет Нового года. — Она помолчала, а потом осторожно Добавила: — Было бы приятно иногда тебя видеть. Я имею в виду, проводить вместе время. Я позвоню.

Но я не дала определенного ответа. Она поняла намек и не настаивала. Я открыла рот, чтобы попрощаться, но вместо этого у меня вырвалось:

— И когда премьера пьесы?

— Какой пьесы, дорогая?

— Извини, ты, по-моему, сказала «Кориолан»?

— Ах да… Думаю, не раньше, чем через пару месяцев. Знаешь что, мы достанем билеты на премьеру и, если захочешь, пригласим тебя.

— Возможно, — сказала я, — я не очень хорошо ее знаю.

— Да и мы не знали до прошлой ночи. Но Финбар прочитал нам в саду один или два самых важных монолога. Он был очень хорош, просто дух захватывало… Я бы, конечно, не стала ему об этом говорить, обойдется. В Финбаре, несомненно, есть нечто, чем бы это ни было…

— Да, — сказала я, — не сомневаюсь…

— У тебя скоро начинаются занятия в школе, да?

— На следующей неделе, это не радует.

— Тогда постарайся пока хорошенько отдохнуть. Мы больше не побеспокоим тебя. Мне действительно очень жаль.

Я отправилась оттирать с ковра пятна шоколада. Ничто так не мешает полету фантазии, как немного домашней работы. Поставила бутылку из-под водки на видное место как напоминание о собственном глупом поведении. Жизнь — в одиночестве — продолжалась.

Пару дней спустя позвонил Джек, и на этот раз я была наилучшим образом готова к разговору.

— Джоан, я считаю, что нам с тобой обязательно нужно поговорить.

— Какой в этом смысл?

— Обсудить наше будущее.

— Мое будущее — это мое личное дело, а твое меня не интересует.

— Мне кажется, ты все еще не оправилась от потери своего ребенка.

(Моего ребенка. Значит, не его? Интересное, однако, смещение акцентов…)

— Что? Что тебе кажется?

— Это абсолютно нормально. И вполне естественно, что после такого стресса за успокоением ты обращаешься к женщине.

А я это уже забыла…

— Понимаешь, — продолжал он в успокаивающей манере, будто мужчина-гинеколог, рассказывающий о менопаузе, — ты предпочитаешь свой пол, потому что он не представляет для тебя угрозы. Ты не могла бы от нее забеременеть и снова пережить эту боль.

— Именно так, Джек. — С точки зрения биологии.

— Ну что, когда же мы можем встретиться и поговорить?

Сдержанно я произнесла:

— Джек, помнишь цветы, которые я принесла в квартиру твоей ирландки, когда пришла встретиться с тобой, примерно год назад?

Он очень удивился, но внимательно обдумал мой вопрос. Ведь в нем могла быть разгадка.

— Да, смутно… Думаю, да. Красные.

— Правильно. Ты сохранил хоть один из них?

— Сохранил?

— Да, знаешь, цветы можно засушить между страницами книги, чтобы сохранить как память?

— Э-э, нет, нет, не думаю…

— И я не поступила так с хризантемами. Прощай.

Он перезвонил.

Однажды один из кинокритиков так написал о нем: «Нравится вам это или нет, Джек Баттрем является сегодня одним из самых упорных молодых режиссеров».

— Джек, — сказала я, устав от разговоров, — извини, что я пыталась отомстить тебе, рассказав о своей беременности. (Сейчас я уже могла спокойно говорить о ней — просто как о беременности, а не о ребенке, моем ребенке, — в любом случае только к лучшему, что он не родился.) Я вела себя ужасно и стыжусь этого. Но, пожалуйста, поверь мне, я не переживаю шок. (Я уже собиралась признаться, что любовница-лесбиянка была всего лишь плодом моего воображения, но сдержалась. С одной стороны, это был очень подходящий способ остановить его поползновения, а с другой — моя сексуальная жизнь, какой бы она ни была, не имела к нему никакого отношения.) Я просто больше не люблю тебя, ни капли. Вот и все, мне больше нечего сказать. Я не люблю тебя и больше не хочу тебя видеть. Ради Бога, ты мне даже не нравишься. Пожалуйста, оставь меня в покое.

— Джоан, ты действительно очень расстроена, верно? Я приеду прямо сейчас.

Упорный, нравится нам это или нет.

— Нет, — в отчаянии вскричала я.

— Ты не можешь вдруг перестать испытывать чувства к человеку, которого любила так сильно, что вышла за него замуж. Ты не можешь ничего не чувствовать ко мне.

Упорный и эгоистичный.

— Ты тому пример.

— Пример чему?

— Ты внезапно разлюбил меня.

— Когда?

— Когда бросил меня ради…

— Ах, это. Это было лишь на время. Ты ведь знаешь, я сожалею. Я говорил об этом. Хочу все тебе возместить…

— Джек, развод — это не временно. Мы разведены. Все решено. У каждого из нас своя жизнь, и это меня вполне устраивает.

— Думаю, тебе нужна помощь.

Становилось все тяжелее сохранять спокойствие.

— Когда я могу приехать к тебе?

Я глубоко задумалась и представила себе глыбу белого льда на глади моря. И ответила:

— Никогда.

— Ты холодна, Джоан, это не похоже на тебя.

— Отвали, — сказала я с чувством и положила трубку. Телефон, к счастью, больше не звонил.

В последние несколько дней перед началом четверти немного потеплело. Хрустящая наледь на деревьях, которая выглядела все менее привлекательно, потому что девственную белизну накрыл слой лондонской сажи, постепенно начала таять. И сад позади дома теперь выглядел совсем заброшенным. Растения, которые раньше напоминали заснеженные скульптуры с четкими линиями, попали во власть гнили и тлена. Омерзительно выглядело патио — опавшая листва, оттаяв, превратилась в мягкое болото. Моя бабушка по линии матери — та, которая была подвержена припадкам, — любила иногда, изъясняясь на местном диалекте, сделать какое-нибудь философское замечание. Она родилась в лондонском Ист-Энде, где у ее матери и трех сестер была небольшая прачечная. Вот такое скромное происхождение было у моей матери, которая по причуде судьбы — в ее случае это была война — повстречала отца. Социально он превосходил ее на один или два уровня, был свободным, неотразимым морским офицером (из-за плохого зрения и таланта к математике на фронт его не отправили). Они познакомились, когда тушили зажигательные бомбы, а поскольку война уравнивала людей разного общественного положения, мать вышла замуж за человека выше себя по происхождению. Как я подозреваю, с тех пор она чувствовала себя неуверенно. Этим объяснялись вечная боязнь соседского мнения, вечеринки с игрой в бридж и подаренный мне кашемировый джемпер. Однажды, когда родители приехали ко мне в Лондон, я предложила всем вместе сходить на рынок на улице Лезер-лейн и была поражена, заметив, как мама вздрогнула, ее лицо под Искусно сделанным макияжем побледнело. По ее внешности можно было предположить, что она родилась в одном из графств, окружающих Лондон, в душе же мама по-прежнему оставалась девушкой с Клеркенвелл-роуд. Для того чтобы избавиться от своих комплексов, требовалось гораздо больше, чем научиться правильно повязывать платок. Она не могла жить без Лондона, пусть даже некоторые его районы заставляли ее содрогнуться. Как бы там ни было, эта бабушка по материнской линии, давно уже покойная, иногда гостила у нас, когда мы жили в Доркинге. Она могла часами просиживать перед окном на стуле с прямой спинкой и наблюдать за улицей, несмотря на уговоры моей матери, что в Суррее так себя не ведут. А если погода была плохая, бабушка обычно смотрела в окно, качала головой и говорила громко и ворчливо: «Если у вас нет горба[17], то он скоро появится…» В детстве я смотрела на нее, зачарованная, и представляла себе, как растет горб.

И сейчас, стоя на кухне и вглядываясь в мокрый, наводящий уныние сад, я внезапно поняла, что она имела в виду. Мне было тоскливо. Мрачная, неясная, тоска притаилась в моей душе, и часть ее рвалась наружу. Это был один из дней, когда свет в доме включен постоянно, но кажется, что он только усиливает меланхолию. Я вдруг поняла, почему многие старые девы заводят кошек. В тот момент я бы с удовольствием прикоснулась к мягкому и теплому существу, побеседовала с ним. А вдруг я ошиблась, думая, что одинокая жизнь может быть приятной? Я решила, что уединение, возможно, не всегда радует, и вынесла в сад несколько засохших корок хлеба.

На голых ветвях платана сидели птицы, они с вожделением смотрели на землю, наблюдая за тем, как она вздымается от движения червей, личинок и других вкусных насекомых, которых совсем недавно укрывал снег. Это показалось мне вполне подходящей метафорой для определения моего состояния. Я представила себе всех людей, которые полагали, что я им интересна, — каждого на ветке своего дерева в ожидании момента, когда какая-то часть моего тела появится из-под снега, чтобы внезапно атаковать и клюнуть меня. Эта мысль, конечно, не избавила меня от тоски, зато произвела бодрящий эффект. Я не собиралась уступать позиции, которые с трудом отвоевала в прошлом году только потому, что погода нагоняла уныние. Когда живешь в одиночестве, нужно быть готовым к депрессии. Тоска может завладеть тобой, даже если у тебя есть семья (внезапно я вспомнила Роду Грант с ее мужским окружением, в том числе саламандрами). Это чувство — неотъемлемая часть жизни, как и все остальное. И оно быстро проходит. Я задумалась: а если бы я зашла сейчас в дом, и меня там ждал муж, или друг, или дети, улучшилось бы у меня настроение? Конечно же, нет. Если у тебя есть горб, он никуда не денется, и никто не сможет изменить твою жизнь, кроме тебя самого. По крайней мере я вернусь в дом, где не будет парня, который посоветует мне «развеселиться». И от этой мысли я воспряла духом — честное слово.

Черный дрозд прыгал по безжизненным мокрым кочкам, которые когда-то были газоном. Он наклонил голову и подозрительно посмотрел на меня, но потом поддался искушению и вонзил клюв в намеченную точку, вытащив на поверхность пухлого червя.

Я подумала, что так могло быть и со мной.

Глава 6

Погода по-прежнему стояла сырая — ленивая прелюдия перед возвращением в школу. Воздух тоже казался скорее влажным, чем холодным, но я не помню, чтобы раньше я так сильно зябла. Возможно, это было как-то связано с тем, что шел тридцать второй год моей жизни. Может быть, у меня начала разжижаться кровь, или добровольное пребывание в роли старой девы вызвало ускорение процесса старения. Возможно, кости стали хрупкими, нос заострился, а живительная сила гормонов начала постепенно иссякать. Может быть…

Но все это не шло ни в какое сравнение с тем беспокойством, которое мне доставило возвращение Робина Карстоуна, чья здоровая чувственность, похоже, расцвела на канадских просторах, обострив его сексуальное влечение. Я вздохнула, увидев в учительской подтянутого красавца, словно сошедшего с книжной иллюстрации, робко направляющегося в мою сторону. Быстро забылось, какой спокойной (или относительно спокойной) была жизнь в предыдущем семестре во время его отсутствия. Робин проталкивался через группу коллег, столпившихся у кофейника, и я заметила, как при его появлении несколько девичьих сердец затрепетали под шерстяными кофточками. Господи, ну почему он выбрал меня?

— Привет, — сказал Робин, усаживаясь, как обычно, рядом со мной. Мне показалось, или его бедра стали еще шире?

— Привет, — ответила я. — Как Канада?

— Замечательно. Она полностью изменила мою жизнь.

И так выразительно посмотрел на меня, что я съежилась. Нет, нет. Нет, однозначно. Я не собиралась к этому возвращаться.

Очень быстро я спросила:

— А как твоя девушка? Барбара, верно? Думаю, она очень рада, что ты вернулся. — Я старалась дать понять, что он мне безразличен. Жестокость во благо, сейчас жестокость во благо.

— Я больше с ней не встречаюсь.

Это были плохие новости.

— Ах! — воскликнула я, как будто была его любящей тетушкой. — Встретил в Канаде кого-то лучше?

Робин залился краской, как свойственно только блондинам.

— Я, э-э, да… встретил. О, Джоан, — продолжил он пылко, — жаль, что ты так и не ответила мне.

— Я не из тех, кто пишет письма, — отрезала я. — Значит, ты хорошо провел время? И познакомился с интересными людьми?

— Именно так, — подтвердил он с чувством, — в школе и не только.

— Для этого и существуют эти поездки. Обмен мнениями на всех уровнях… и всеми способами…

«Любящая тетушка» жеманно намекала.

Он покраснел еще сильнее.

— И ты забросил Лоуренса? — Один Бог знает, зачем я спросила это.

— О нет, там я увлекся им еще сильнее. Факультет литературы в университете праздновал сто лет со дня его рождения. Я посетил массу лекций и всяких мероприятий. Даже не знаю, как отблагодарить тебя за то, что ты открыла мне этого автора. Я прочитал все, что смог найти. — Сильные эмоции в глазах — какая удача! — и взгляд стал отсутствующим.

— Надеюсь, ты читал не только Лоуренса? — Сама мысль об этом привела меня в смятение. — У него довольно ограниченный взгляд на мир.

— Напротив, — горячо и с пафосом возразил Робин, спустившись с небес на землю, — он описывал все без прикрас, как об абстрактных понятиях рассуждал о Природе, Религии, Мужчинах, Женщинах.

— Он был пустословом и морализатором почти во всем.

— Нет, это не так.

— Не согласна.

— Он был провидцем…

Я начала узнавать педагогическую манеру, характерную для преподавателей по другую сторону Атлантики: скажите «Д», и мы выразим смысл природы: «Д!»; скажите «Г», и поклонимся религии: «Г!»; скажите «Л» для любви между мужчинами и женщинами: «Л!»

Д.Г.Л.! — ЛОУРЕНС!

— В чем же?

— В своих передовых взглядах.

— На что?

— На все. Например, на любовь.

— «Пророк сексуальности»? Ты имеешь в виду такую любовь?

— Ну да. Даже по сравнению с нашими современными взглядами он на многие годы опередил свое время.

— Не думаю, что все героини из его книг согласились бы с этим.

Каким-то образом Карстоуну удалось задеть меня за живое. Он что-то пробормотал и снова покраснел.

— Что? — раздраженно спросила я.

— Я говорил… Он очень откровенно описывал моменты, которые другие люди видели как — гм-м — извращения. Считал это частью природы.

— Что, например? Совокупление с козами? — Поскольку Пимми маячила неподалеку, навострив уши, я не стала продолжать.

— Нет, — сказал Робин. — Конечно, нет. Но он относился к сексу как к выражению любви любым возможным способом: мужчины могли любить мужчин, женщины могли любить женщин…

— Козы могли любить коз…

— Джоан, ты ведь понимаешь, что я не об этом…

— Зачем же на этом останавливаться?

Робин поступил вполне разумно, проигнорировав мои слова.

— Он на многие годы опережал свое время в том, что касается прогрессивных взглядов…

Я подумала об Оскаре Уайльде и Рэдклиффе Холле — они наверняка рвали на себе волосы в могилах.

— Ты почти не знаешь других авторов. Ты сам об этом говорил.

— Я читал его книги в соответствующей среде. В Канаде по-другому нельзя, — добавил он напыщенно. — Они живут по американской системе, гораздо лучшей, чем наша. Как бы там ни было, Лоуренс открыто признавал все виды любви…

— И верности, Робин. Не забудь о верности.

Я готова была вырвать себе язык сразу же после этих слов, потому что, как только я произнесла их, в глазах Робина вновь загорелся знакомый огонь. Поэтому я поспешно продолжила:

— Надеюсь, Канада такое же подходящее место, как и все остальные, чтобы расширить свои взгляды на сексуальную свободу.

— Почему ты говоришь это?

— Помнишь труппу Монти Пайтона? Лесорубы в высоких сапогах, топчущие дикие цветы.

Робин растерялся, смутился.

— Нет, — признался он, отклонившись от меня немного, подлокотник кресла заскрипел, — не помню.

«Что ж, хорошо, — подумала я, — наверное, вокруг действительно есть люди, которые ничего не слышали о „Летающем цирке“».

— Мне кажется, Лоуренс нашел бы, что сказать по этому поводу, а ты как считаешь?

Но Робин не хотел быть втянутым в отвлеченную дискуссию. Вместо этого он опять взглянул мне прямо в глаза и сказал:

— Джоан, мне действительно нужно поговорить с тобой. Я знаю, что вы с мужем снова вместе, и хочу, чтобы ты знала: это отлично, просто здорово (он действительно побывал по другую сторону Атлантики, я вздрогнула в душе от такого эмоционального многословия), но мне бы хотелось…

Осознав смысл его слов, я перестала его слушать и заорала:

— Знаешь что?

Чашка Пимми зазвенела на блюдце.

— Мы с мужем…

— Да? — Он выглядел озадаченным. — Я звонил тебе в Рождество. Он снял трубку.

— Мы с мужем не живем вместе! И ты можешь поместить этот факт в копилку примеров лоуренсовской верности и хранить его там.

— О, — протянул он. — А я думал…

— Я живу одна, — устало произнесла я. — По-прежнему одна. И мне это нравится.

— Что ж, — обрадовался Робин, — значит, я могу как-нибудь навестить тебя, чтобы обсудить то, что хотел.

— Нет, Робин.

Слишком громко. Ложечка Пимми со звоном упала на пол.

— Джоан, но мне нужно кое-что сказать тебе.

— Если это как-то связано с верностью, Робин, лучше оставь при себе, прошу. И все же, как твой канадский роман?

— Джоан, пожалуйста. Я очень сильно изменился и хочу поделиться этим с тобой. Джоан, умоляю, я был бы очень признателен, если бы ты позволила…

Я вспомнила блокирующий захват регбиста в моем холле и толстые розовые губы.

— Нет. Ты милый мальчик (да простится мне это), но — НЕТ.

Что бы он ни собирался сообщить мне с унылым видом, его речь заглушил звонок, возвестивший о необходимости вернуться к работе.

— Я решила, — сообщила я ученикам четвертого класса, — что в этом семестре мы обратимся к некоторым поэтам двадцатого века. Вы можете назвать мне кого-нибудь?

— Байрон, — сказала одна из самых сообразительных девушек.

Меа culpa. Моя вина…

— Страница тридцать один в ваших сборниках, Томас Элиот. — Я медленно просматривала названия, и меня словно током ударило, когда, листая страницы, наткнулась на строку «Двенадцать…», — я быстро перевернула страницу: ни дети, ни я сейчас не были к этому готовы.

— Сначала почитаем немного из «Практического котоведения». Страница тридцать восемь.

— Мисс, разрешите?

— Да, Шарон?

— А это не он написал мюзикл о кошках?

— Ну, как сказать…

— Я так и подумала. Мы смотрели его в Рождество вместо традиционного спектакля. И дома есть запись. Если хотите, я могу принести ее. Отличная музыка, просто классная…

В этот момент электрическое напряжение пропало, как внезапно стихает гул выстрелов после объявления о прекращении огня.

Я не успела осознать, что происходит, а они уже стояли на пороге моего дома с чемоданами и горой обвинений. Это произошло в пятницу, — предстояли первые выходные после начала семестра.

Мать была в слезах, отец шаркал ногами и выглядел угрюмым.

— Мы были вынуждены приехать, — произнесла мама, хлюпая носом.

— Разреши нам войти, — сказал отец, поднимая чемоданы, размеры которых взволновали меня.

— Господи, что вы здесь делаете?

— Джоан, ради Бога, впусти нас. Мы не можем разговаривать на пороге. — Отец поставил багаж в холле, снял кепку и провел рукой по волосам — от уха до уха.

Похоже, случилась настоящая беда.

— Что такое? Почему вы не сообщили мне?

Они подошли ближе.

— Ты одна? — спросила мама, поднимая влажные глаза над носовым платком.

— Конечно, одна.

— Ее здесь нет?

— Кого?

— Этой чернокожей?

Я вспомнила.

— Нет, нет, — весело сообщила я. — Она уже уехала. Больше здесь не живет.

— Что ж, — сказал отец, проходя за мной в кухню, — думаю, это уже хорошая новость.

— О, Джоан, — мама встала позади отца, ее голос звучал трагически, — что с тобой происходит? Почему ты не сказала нам в Рождество, что все настолько плохо?

Я налила воду в чайник и попыталась собрать обрывки мыслей, — приезд родителей внес полную сумятицу. Я имею в виду — я только что вернулась из школы, чувствовала себя вполне нормально и была счастлива, потому что взяла новые книги из библиотеки на уик-энд и предвкушала два приятных, спокойных дня. А теперь вот это.

Я подумала, что, может быть, сплю. Повернусь медленно, и они исчезнут. Так и сделала, но родители стояли на месте — по-прежнему в небольшой очереди из двух человек: отец с холодным взглядом и мать, заплаканная и недовольная.

— Что все это значит? — спросила я.

Отец подвинул стул матери, а потом сам присел возле кухонного стола.

— Может быть, вы хотя бы разденетесь?

— Сядь, — приказал отец. Я повиновалась. — Джоан, у нас был подробный разговор с Джеком.

— О чем?

Мне удалось не дать гневу вырваться из груди, поэтому голос прозвучал беспечно и ровно. Я поздравила себя с этим.

— Ты прекрасно знаешь.

— Джоан, он очень беспокоится о тебе. Это действительно так. — Мама залилась слезами. — И мы то-о-о-же…

— Но волноваться не о чем. — Гнев уже подкрался к горлу. — В любом случае вам не следовало говорить с Джеком обо мне. Он не имеет никакого отношения к моей жизни. И ничего о ней не знает.

— Напротив, — проговорил отец с необычным для него пафосом, — похоже, он знает очень много. Гораздо больше, чем мы.

— А потом мы обсудили происшедшее с отцом Робертом, и он рассказал нам, что ты говорила ему в Рождество, и… Что ж, мы были вынуждены приехать. Успели на утренний поезд. — Мама снова закрыла глаза платком и начала лить слезы.

— Джоан, ты ведешь себя очень глупо.

— Пап, пожалуйста, не нужно со мной так разговаривать. Я не маленькая девочка.

— А ведешь себя именно так.

— Как?

— Все это… — Он повел рукой в перчатке. — Эта чушь о женщинах…

Посыпались монеты, зазвенел звонок, замигали огни, и джек-пот — понимание — прямо-таки хлынул на меня. Я откинула голову и громко расхохоталась.

Учитывая обстоятельства, это привело моих родителей еще в больший ужас.

— Все это неправда, — объяснила я. Потребовалось приложить большие усилия, чтобы хотя бы немного взять себя в руки. — Я просто выдумала все, чтобы Джек оставил меня в покое. Я не лесбиянка.

Отец замер, скривив рот от отвращения, мать зажмурилась и содрогнулась.

Я поднялась, чтобы приготовить чай.

— А как же та девушка, которая здесь жила?

Я покачала головой, пересчитывая пакетики с заваркой.

— А ребенок?

— Это, — произнесла я, осторожно накрывая чайник крышкой, — правда. Остальное, — я расставила чашки, убеждая себя: «Держись естественно, что бы ты ни делала, держись естественно», — была чистая фантазия.

— Джек считает, что ты немного не в себе после того случая.

Как бы мы жили без эвфемизмов?

— Послушай, папа, я делала аборт без всякой радости. Но из-за этого не сошла с ума. Ужасно принимать такое решение, но сумасшествие не относится к его многочисленным последствиям.

— А что это за история про пятое измерение? Я не понял, о чем ты говорила.

Гнев — а я была уверена в своей правоте — вырвался из моего горла и, оказавшись на языке, стал еще сильнее.

— Тогда ты, черт возьми, должен был спросить у меня, а не кивать с таким видом, будто понял!

— Хорошо, хорошо. — Он оказался рядом и гладил меня по волосам — так, как делал это раньше, когда что-то не ладилось. Но он больше не был непогрешимым отцом.

— Успокойся, Джоани, все наладится. Мы рядом и можем помочь тебе. Именно для этого нужны родители. Просто скажи, что нам сделать.

— Вы можете пить чай, — ответила я, снова становясь взрослой, — и слушать.

И, как в абсурдном финале комедии ошибок, я все им рассказала. Честно. Они не были в восторге, но, похоже, смирились. Я поняла это, когда мама начала пудрить нос. Когда я закончила, а чайник абсолютно остыл, их лица омрачала лишь легчайшая тень сомнения.

Из-за этой тени или потому, возможно, что я устала говорить так много правды в свою защиту, в конце я добавила чуточку лжи, просто для гарантии.

— В любом случае, — сказала я, — вам больше не нужно волноваться, нормальная я (а что такое норма?) или нет. Потому что у меня есть друг.

— О, как здорово, — обрадовалась мама. — Мы можем с ним познакомиться?

И поэтому мне пришлось, крадучись, пробираться к телефону в крайне неподходящее, позднее время — нужно было позвонить Робину Карстоуну. Пока родители устраивались в свободной комнате (они отвели мне неделю на отпущение грехов), я спросила Робина, не выручит ли он меня и не согласится ли пойти со мной и моими родителями в театр. Больше я ни о чем его не предупредила.

Оглядываясь назад, я понимаю, что честность по-прежнему остается лучшей политикой. Потому что, скажи я тогда всю правду, ни одного из последующих событий не случилось бы.

Хотя, наверное, кальвинисты все же правы, и своей судьбы избежать невозможно. Я бы предпочла думать — для повышения собственной самооценки, — что здесь именно такой случай: не очень приятно осознавать, что только я сама несу полную ответственность за все, что произошло в дальнейшем.

Мы вчетвером отправились в театр «Олдуич» в отличном настроении. Родители снова были рядом со своей нормальной маленькой дочкой, мою мать впереди ожидала неделя наслаждения всеми прелестями Лондона. Я же была реабилитирована и с удовольствием дожидалась момента, чтобы придумать какой-нибудь замечательный способ мести бывшему мужу, — после того как закончатся все текущие неприятности. А Робин, минимально осведомленный о причинах своего приглашения в круг семьи, казалось, был просто счастлив играть роль моего официального гетеросексуального спутника.

Пьеса была неплохая. По крайней мере первая половина. Я хорошо помню, что мы говорили об этом в антракте, за бокалом вина, когда кто-то дотронулся до моего плеча и голос — странно знакомый и вызывающий во мне те же ощущения, что и урчащий мотор такси, — произнес мне в ухо:

— Привет, Герань. Как твои дела?

Глава 7

Ничто не сравнится с игрой актера. Я поняла это именно в тот момент. Актерами рождаются, а не становятся. Театральные институты никому не нужны. Талант или есть, или его нет. Кто-то сказал однажды, что существуют две школы актерского мастерства, британская и американская: в первом случае, если актер не испытывает необходимых чувств, он их просто имитирует, а во втором — стремится создать такую ситуацию в жизни, в которой сможет эти эмоции ощутить. В качестве примера тогда был приведен американский актер, игравший солдата с ранением в голову. Он понимал, что не может убедительно передать страдания своего героя, поэтому в течение всего периода съемок не снимал повязку: днем и ночью его голова была вся в бинтах, как и положено после ранения. К концу съемок члены съемочной группы даже начали приносить ему на площадку виноград и лимонад. Наверняка за эту роль он получил «Оскар».

Я обнаружила, что принадлежу к американской школе. Создав нужную обстановку, чтобы идеально сыграть свою роль, я ничего не имитировала. И очень завидовала тому типу, который играл раненного в голову солдата. Просто не могу выразить словами, каким было бы счастьем, если бы вся верхняя часть моего тела в тот момент оказалась замотана бинтами.

Мало сказать, что я застыла, услышав, как этот голос произнес известное лишь ему имя. До этого момента моей заледеневшей женственности иногда требовалась помощь — мозг посылал телу напоминание, сдерживая его. Но не в этот раз. Сейчас работал только мозг, а тело — о, тело! — окаменело, промерзло насквозь, не было заметно даже легкого трепета, доказывающего, что оно живо.

Я могла точно определить, откуда прозвучал голос, проследив за направлением взглядов трех пар глаз моих спутников. Голос — низкий и с нотками удивления — зазвучал снова, очень близко от моего уха: небольшой язычок пламени лизнул несокрушимую ледяную глыбу.

— Вижу, ты опять пьешь…

— Апельсиновый сок, — невольно вырвалось у меня.

— С водкой?

Теплое дыхание бросало меня в дрожь, но недавно появившаяся на свет актриса не подавала вида. Определенно, в «Олдуич» пришла зима.

— Джоан, — голос матери донесся до меня из далекого реального мира, — ты не собираешься нас представить?

Они с отцом по-прежнему пристально смотрели мне через плечо и чувствовали себя все более неловко. Мать неуверенно пыталась улыбнуться, осторожно притрагиваясь к завиткам волос на виске. Отец просто выглядел озадаченным. Робин стоял разинув рот, и на его обычно простодушной физиономии читались две эмоции: удивление и интерес (лицо знакомое, но как же его имя?).

Я надеялась, что, если долго не двигаться с места, видение исчезнет, однако тщетно. Мне пришлось заставить себя смягчиться, сделать несколько движений, даже заговорить, — это непросто, когда в груди сосулька. Две попытки сглотнуть не увенчались успехом, а с третьего раза из горла вырвался хриплый звук. Рука поднялась для того, чтобы представить всех друг другу. Любые сомнения по поводу моего таланта как драматической актрисы развеялись, потому что в тот момент и началось настоящее представление.

— Конечно. — Хрип, хрип, еще один глоток. — Мама, отец. Это…

— Финбар Флинн, — внезапно вставил Робин, и его голос показался мне рокотом океана, хотя, возможно, это было вполне обычное восклицание, — актер.

Сильно покраснев, он повернулся к моим родителям:

— Известный актер, вы наверняка видели его по телевизору незадолго до Рождества!..

— Финбар Флинн, — повторила я слабым голосом, наконец вытянув руку так, чтобы произнести эти слова, не поворачивая головы.

Мои родители по-прежнему смотрели на него, не демонстрируя признаков узнавания. Вполне естественно.

А Робин в отличие от них выглядел чрезвычайно оживленным. На мое мимолетное удивление: «Откуда он может знать?» — тут же последовал ответ, потому что коллега возбужденно продолжал:

— «Дева и цыган»! По телевизору перед Рождеством! Неужто вы не смотрели?

Я застонала. Очевидно, «Пророк сексуальности» расправлял свои щупальца. Робин был очень возбужден. Мои родители покачали головами. Робин посмотрел на меня пристально, думаю, из-за моего стона.

— И кого ты играл? — раздался голос. Мой собственный голос.

— Ну конечно же, не деву, — ответил Финбар Флинн и рассмеялся. Все, кроме меня, расслабились.

— Вы действительно великолепно играли, — сказал Робин, уставившись на нового знакомого, как преданный пес.

Я продолжала пялиться прямо перед собой, но все же смогла опустить руку и прижать ее к себе. Родители выражали сожаление, что пропустили эту пьесу, Робин восторженно убеждал их не расстраиваться, потому что постановка настолько хороша, что ее просто обязаны повторить.

Я улыбалась, уставившись вдаль, время от времени кивала в пустоту, — пыталась сделать вид, что принимаю участие в беседе. Но думала только о том, что через какое-то время прозвенит звонок, и мы все сможем вернуться на наши места. Внезапно откуда-то сбоку в поле моего зрения появилось лицо Финбара Флинна: глаза, нос, рот — он был так близко, будто я, глаза в глаза, смотрела на отражение в зеркале. Его дыхание пахло мятой и было горячим, как небольшая паяльная лампа.

— Ты когда-нибудь ведешь себя нормально? — осведомился он.

Хлоп, треск, шлеп, щелк. Изображение — в норме, звук — в норме, автоматическая трансмиссия.

— Очень странно видеть актера среди зрителей в театре, — заявила я неожиданно для себя самой. — Примерно как священника среди прихожан в церкви.

— Послушай…

— Мистер Флинн, — обратился к нему Робин.

— Можешь звать меня Финбар.

— Финбар, выпьешь что-нибудь?

— Спасибо, правда, я даже не знаю, как тебя зовут…

Моя рука снова поднялась.

— Финбар Флинн, — произнесла я, наслаждаясь звучанием его имени, — а это Робин Карстоун.

Мужчины с неподдельной серьезностью пожали друг другу руки. Робин светился от счастья, Финбару удавалось одновременно выглядеть импозантно и скромно.

— А это мои родители…

— Мистер и миссис Герань, — произнес он. — Как поживаете?

Как ни странно, никто его не поправил.

Он одарил их улыбкой — она длилась ровно столько, сколько нужно, — и сказал:

— Спасибо, Робин. Я бы выпил creme de menthe[18]. Он очень полезен для горла.

— О, как здорово, — оживилась мама. — Его подают здесь? Думаю, я тоже попробовала бы…

Отец поступил разумно, выбрав более легкий путь. Он предложил:

— Я помогу тебе с напитками.

И с облегчением отошел от нас. Остались я, актер и моя мать.

Я знала, что должна заговорить. Понимала, что нужно сделать что-нибудь: например, изящно покачать головой, очаровательно и непринужденно улыбнуться знакомому. Но по непонятной причине, которая лишь немного была связана со смущением, я замерла, изо всех сил вглядываясь в бесконечность. Наконец, осознавая необходимость вымолвить хоть слово, я решилась, положившись в выборе темы на интуицию.

И, как обычно, она меня подвела.

Я надеялась, что прозвучит какой-нибудь разумный комментарий к первому действию или даже одна или две вполне уместные фразы о декоре буфета в стиле барокко. Но вместо этого брякнула:

— Этот напиток предпочитают проститутки, так ведь?

Естественно, эти слова совсем не порадовали мою мать и крайне позабавили Финбара Флинна. Ткнув меня в спину, он сообщил:

— Между прочим, я здесь.

Я обернулась к нему — безо всякого изящества, скорее, с ледяным скрипом. «Через минуту, — сказала я себе, — я посмотрю на него так, как нужно, но пока что взгляну на маму — мою союзницу». Мама выглядела очень недовольной — неудивительно, потому что замечание о проститутках все еще витало в воздухе, и мне пришлось тепло и ободряюще улыбаться, пока ее лицо не смягчилось. Затем мятная паяльная лампа снова приблизилась к моему уху, и он произнес мягким, берущим за душу голосом:

— О, моя Герань, губы улыбаются, а сердце?

Это произвело такое сильное впечатление на мои колени, что я решила не рисковать и стояла молча.

— Что ж, — произнесла мама, и я с ужасом расслышала в ее голосе нотки кокетства, — как же моя дочь познакомилась с таким знаменитым актером?

Слова «моя дочь» она произнесла с особым выражением. В любом фильме герой, услышав вопрос, заданный подобным тоном, был бы обязан сказать: «Ваша дочь? Не может быть? Я думал, вы сестры!»

«Если он так ответит, — поклялась я себе, — я тут же уйду».

Он именно так и сказал.

Я осталась.

— Ну, — повторила мама, насладившись лестью, — и как вы познакомились?

Начал он:

— В Новый год…

— О, на той вечеринке, куда ходила Джоан…

— Забавная была вечеринка, верно? — Он смотрел на меня. Я знала это. Сейчас настало самое время взглянуть на него — только для того, чтобы заставить замолчать.

— Мы ничего не знаем о том, как Джоан проводит время в Лондоне, — пожаловалась мама, как будто любое мое занятие, от торговли наркотиками до пения в комической опере, было предметом ее гордости.

Рассудок крепко схватил меня за руки и потребовал немедленно прекратить обсуждение.

— Держу пари, вы не знаете… — начал Финбар, доверительно и внимательно глядя ей в глаза. А потом, абсолютно неожиданно, заорал изо всех сил, как может только актер: — ГОСПОДИ, НУ ТЫ И СУКА!

Моя мать отшатнулась. До того момента я думала, что это образное выражение, но нет, она действительно отшатнулась. И, кажется, все в буфете притихли. Мама обрела равновесие.

— Извини, — вступила я, потому что даже меня этот крик избавил от немоты, — случайно наступила тебе на ногу. Не сердись, Финбар.

Я снова улыбнулась маме, но на этот раз та сохранила недовольный вид и успокоилась, только бросив сочувственный взгляд на Финбара Флинна.

Красавец наклонился, голова с черными кудрями оказалась где-то в районе моего колена.

— Ты абсолютно, совершенно безумная, — пробормотал он. — Просто ненормальная.

Я опустила глаза и поняла, о чем он. Острым каблуком я проткнула нос его туфли. Не сомневаюсь, рана внутри должна была кровоточить. Я положила руку на затылок Финбара и легонько погладила его, тихо и быстро произнося слова извинения. Не буду отрицать, это было приятнее, чем гладить кошку.

Возможно, он прочитал часть моих мыслей или почувствовал элементарную и вполне объяснимую злость, — как бы там ни было, это чувство заставило его подняться и резко распрямиться. Делать этого не стоило по двум причинам. Во-первых, мне нравилось прикасаться к его волосам, и, во-вторых, именно в этот момент мой отец и Робин принесли нам напитки. К несчастью, Робин оказался прямо напротив согнувшегося Финбара, и еще более неприятно то, что именно он держал два бокала с мятным ликером.

Словно мавр, освобождающийся от цепей, Финбар, поднимаясь, натолкнулся на вытянутые руки Робина, и два маленьких бокала с ярко-зеленой жидкостью взмыли вверх по ослепительной спиралевидной траектории. Они приземлились где-то в районе бара, угодив в самую толпу. Финбар удивленно огляделся: последствия столкновения ошеломили его. Элегантно одетые зрители стряхивали с себя капли зеленоватой липкой жидкости, — они напоминали персонажей традиционного рождественского спектакля после сцены на кухне. Я украдкой взглянула на Финбара и впервые за время нашего знакомства увидела неподдельную, естественную эмоцию на его лице: увы, это был лишь шок с примесью удивления.

— Почему, — прошипел он, — когда я тебя вижу, происходят странные вещи?

— Не беспокойся. — Я обращалась не только к нему, но и к себе. — Через минуту начало второго действия, и все закончится…

Но, разумеется, ничего подобного не произошло. В ту ночь богиня Семела летала высоко и не собиралась сдерживать обезумевшую женщину в экстазе. Зрители вокруг шумели, пытаясь отчистить одежду, и жаждали мщения (они немного притихли, узнав в человеке, который так неприлично завопил, а потом швырнул в толпу бокалы, известного, а потому оправданно буйного Финбара Флинна; вероятно, было вполне приятно и даже почетно пострадать от его руки). В этот момент ожил громкоговоритель. Нам сообщили, что из-за проблем с освещением начало второго действия немного задерживается.

Очевидно, Семела думала, что оказывает мне услугу — как женщина женщине. И я одновременно благодарила и проклинала ее за это.

— Думаю, никто не будет возражать, — заявила я раздраженно, показывая на громкоговоритель. — То, что здесь происходит, неплохая альтернатива спектаклю. — И смерила пристальным взглядом Робина, хотя тот был ни в чем не виноват.

— Мне больше нравится, когда ты пьяна, — пробормотал Финбар. — После нескольких рюмок ты более обходительна. Бедный мальчик тут ни при чем, правда, Робин?

Мы с Робином, должно быть, выглядели в тот момент как двойняшки, страдающие от высокого давления. Он по-прежнему был смущен, а я краснела все сильнее и даже начинала ощущать запах увядшей герани — сухой и пыльной. Как я могла так ужасно вести себя в новогоднюю ночь? Это было бы неправильно даже по отношению к кораблю, который проплывал мимо той ночью, а ведь, похоже, он собирался задержаться в порту. Хуже того — я желала этого. И, что еще хуже, просто ужасно, — я хотела продолжать желать… если вам удается следить за моей мыслью…

— Ты всегда можешь уйти! — заметила я.

— А ты стала красная, как кирпич. Очень вспыльчивая. Тебе идет, и — увы! — ты притягиваешь меня, как мотылька пламя свечи. — Он оглядел всех нас. — Кроме того, мне надоела вон та моя компания. С вами гораздо веселее. С тобой, Герань, не соскучишься. Ты могла бы работать на вечеринках. Знаешь, что-то вроде: «Пригласите к себе несчастный случай»…

— Очень забавно.

Мне удалось скривить губы — я надеялась, что убедительно, — в презрительной усмешке. Нечто абсолютно новое для меня. Должно быть, получилось, потому что он спросил:

— Я не очень-то тебе нравлюсь, правда, Герань?

Я задумалась на долю секунды, — это был каверзный вопрос, по крайней мере в том, что касалось честности. И прямо ответила:

— Нет.

Я не солгала. Что бы со мной ни происходило, это никак не было связано с «нравиться».

Мой отец — прибегнув к дипломатии или от отчаяния — вдруг пустился в воспоминания о том, как я упала с велосипеда в двенадцать лет. Мне вовсе не хотелось слушать эту историю, и, к счастью, мама, которая тоже не была настроена на семейную волну, прервала его:

— В Эдинбурге не бывает ничего подобного.

Робин по-прежнему беспомощно смотрел на свои пустые руки, вероятно, размышляя, не было ли случившееся каким-то театральным фокусом. А Финбар Флинн, который, казалось, остался невосприимчивым к моей глупости, смеялся без перерыва, высоко закинув голову. Черт его подери!

Я заметила, что у него много пломб, и подумала, не из-за того ли, что он пьет слишком много таких сладких напитков.

— У тебя много пломб, — сообщила я. — Следует лучше ухаживать за зубами.

— Мой единственный недостаток, — парировал Финбар в озорной манере. — Спасибо, что заметила. Люди постоянно суют мне в рот шоколад. — И потряс кудрями. — А сейчас я схожу принесу еще выпить.

Холодно посмотрев в мою сторону, он послал мне воздушный поцелуй. Это выглядело крайне оскорбительно.

— Робин, — произнес Финбар, — я тебе завидую. — Потрепал Робина по щеке, и она стала еще более красной. — Но еще больше, мой дорогой мальчик, я тебе сочувствую…

И с видом раненого героя похромал к бару.

— Что все-таки произошло? — раздраженно спросил Робин.

— Джоан наступила ему на ногу.

— Ты всегда была неуклюжей, — покачал головой отец. — Помнишь велосипед? — Он глотнул виски и вздохнул.

Я собиралась сказать, что это была их вина, потому что они всегда покупали мне вещи на вырост — например, непромокаемые плащи для школы, до которых нужно было дорасти, но у меня никак не получалось. Но вместо этого я молча смотрела в спину человеку, который, прихрамывая, направлялся к бару.

— Интересно, долго еще придется ждать? — спросил отец.

И это был вопрос, ответ на который последовал незамедлительно.

Финбара обслужили очень быстро: то ли из-за его известности, то ли из страха. Я наблюдала за ним: широкие плечи, немного взъерошенные кудри на затылке, — потом он повернулся и пошел обратно, с улыбкой пробираясь сквозь толпу. Остановившись около небольшой группы людей, он покачал головой, кивнув в нашу сторону, а потом, одарив их на прощание прекрасной улыбкой, направился к нам, подняв повыше бокалы с зеленой жидкостью. Финбар подошел, поклонился и протянул бокал моей матери. Потом, снова поклонившись и подмигнув мне, достал из кармана рюмку, звякнул ею о свою и с улыбкой подал мне. Не нужно было быть кандидатом в клуб «Менса»[19], чтобы догадаться, что в ней. Очень громко Финбар пояснил:

— Она любит водку. Правда, Герань?

— Можно поинтересоваться? — не выдержал Робин.

— Ты можешь задать мне любой вопрос, — ответил Финбар с такими бархатными модуляциями, что мои колени снова задрожали.

— Можно поинтересоваться? — Голос Робина сейчас напоминал писк, а лицо снова пылало огнем. Он откашлялся. — Я хочу спросить, почему ты называешь Джоан — Герань?

— А я хочу спросить, — парировал Финбар Флинн, — где ты был на Новый год?

Робин был обескуражен. Его щеки по-прежнему пылали, этот румянец придавал ему удивительно трогательный вид.

— Вообще-то в Канаде.

— Когда тебе следовало быть рядом со своей возлюбленной?

— Нет, нет, нет, — поправила я. — Не возлюбленной!

Финбар перевел взгляд с меня на Робина, а потом обратно.

— Прошу прощения.

Красивым жестом он опустил руку на бедро. Я готова была съесть его. Финбар снова напоминал творение Донателло, только на этот раз был в легком черном пиджаке и джинсах насыщенно-черного цвета. Какая несправедливость по отношению ко мне!

— Простите, я просто считал, что вы… — Финбар пожал плечами, поднял бровь, взглянув на меня, а потом на Робина с сардонической усмешкой, которую я помнила так хорошо. — Знаете…

Он выпил, закинув голову, отчего кадык резко дернулся.

— Джоан не… — начал Робин.

Я подхватила:

— Мы не…

А потом посмотрела на Робина, он на меня, и мы вдвоем — на моих несчастных, любимых, ни в чем не повинных родителей, которых я — их любящая дочь — старательно вводила в заблуждение, убеждая, что на самом деле мы вместе…

— Мне кажется, что вы поссорились, — деликатно заметила мама.

Отец провел пальцами по волосам, от уха до уха, и умоляюще воззрился на громкоговоритель.

— И посмотрел я на небо, — вдруг продекламировала я, потому что эта фраза показалась мне очень уместной, — откуда исходит моя сила…

Все уставились на меня, и в глазах каждого читалось удивление.

— У тебя, — сказал Финбар Флинн, глядя на меня практически в упор, — поэтический дар. А у вас — очень странная дочь, — обратился он к моим родителям. Потом повернулся к Робину: — Ни минуты, чтобы поскучать, правда? Герань, именно это мне и нравится: ты неподдельно эксцентрична. Ты делаешь ярче нашу жизнь, без тебя она была бы монотонной.

В тот момент я осознала, что лед растаял. Полностью. От него не осталось и следа. Я сделала большой глоток и не сразу поняла, что это уже не апельсиновый сок, а та самая жидкость, к которой, как я считала, больше никогда не прикоснутся мои губы. Водка обожгла, как настоящий огонь. Я была яркой. Он тоже. Два ярких человека в унылом мире. Вместе мы могли бы скинуть серый покров и раскрасить весь мир блестящими красками. Я сдалась на милость этой мысли и сообщила:

— Самые безупречные и чуткие люди — те, кто больше всего любит цвет…

К этой фразе собравшиеся отнеслись даже лучше, чем к цитате о холмах. Все замолчали.

— Это из Лоуренса? — через некоторое время отважился спросить Робин.

— Нет, это не твой чертов Лоуренс, — отрезала я.

— Опять размолвка? — заинтересовался Финбар.

— О, надеюсь, что нет, — сказала мама. — Вы сейчас играете в театре, мистер Флинн?

— Финбар, — поправили мы хором.

— Хотя, — заметила я, — можно полностью изменить смысл, если добавить «а».

Снова пауза. Потом отец раздраженно попросил:

— Джоан, пожалуйста, выражайся проще.

— Пожалуйста. Самые безупречные и чуткие люди — те, кто любит разные цвета…

— Просто замечательно, — сказал Финбар, — тебе нужно ставить пьесы или заниматься чем-то в этом роде. Между прочим, кто ты по профессии?

— Она учительница. И я тоже. Работаем в одной школе.

— Ага! Любовь в классной комнате, да? — Финбар внимательно посмотрел на Робина.

Робин тоже уставился на него, хлопая светлыми ресницами.

— Ну, не совсем, гм-м, э-э…

— И тебе тоже нравится поэзия? — Темные глаза Финбара по-прежнему, не отрываясь, смотрели в сияющие васильковые глаза Робина.

— Угу, — подтвердил Робин.

— Расскажи ему о верности, — предложила я, внезапно теряя терпение.

Лицо Робина засветилось от удовольствия. На секунду он сморщил лоб, а потом начал читать, напоминая ребенка, декламирующего стихотворение. Он помнил слова — более или менее, — только запинался и перепутал одну или две фразы: «Из неистовых любовных страстей постепенно появляется драгоценный камень…»

И так далее.

Пару раз я подсказала ему.

Когда Робин закончил, я, не имея в виду ничего конкретного, произнесла:

— Верность — забавное качество. Так быстро исчезает, — и без всякой причины взглянула на Робина.

И крайне удивилось, когда он вдруг крепко схватил меня за руки и пылко произнес:

— О, Джоан, Джоан, мне так жаль, прости меня!

— Не правда ли, мило? — вставила мама.

— Очень, — резко отозвался отец. Он стоял, раскачиваясь на каблуках, сложив руки за спиной, как герцог Эдинбургский, и ждал, ждал.

— Вы сейчас заняты в пьесе, э-э, Финбар? — поинтересовалась мама.

— Репетирую. «Кориолан». Вы обязательно должны прийти и посмотреть.

— Как мило, — повторила она, вертя в руке пустой бокал.

— Вы все должны прийти. — Важничая, он широко развел руки. — Без исключения. Приглашаю на премьеру третьего марта.

После чего Финбар слегка толкнул Робина, и это помогло мне освободиться.

А потом, внезапно, с небес пришла поддержка — объявили, что пьеса скоро возобновится.

— Слава Богу, — с этими словами отец почти бегом направился к выходу. Он потянул за собой маму, и она, по-королевски взмахнув рукой, тоже исчезла в толпе.

— Ну что ж, до свидания, — сказал Робин, внезапно схватив Финбара за руку. — С нетерпением буду ждать встречи с тобой. Гм-м, ты действительно был неподражаем в телевизионной постановке.

— В жизни я еще лучше, — оскалился Финбар, стискивая руку Робина в ответ. Робин отошел и, как и остальные, затерялся в толпе. Мы остались наедине.

— Извини, что наступила тебе на ногу, — сказала я.

— Я бы на твоем месте тоже сожалел о таком поступке. Кстати, откуда эти строки?

— Какие?

— Про цвет.

— О, это Рескин. Думаю, «Камни Венеции».

— Ах, Венеция. Я был там прошлым летом.

— Я знаю.

Он взглянул на меня свысока, снова по-дьявольски приподняв бровь.

— Ты знала?

— Фред и Джеральдина приглашали меня.

— А ты все же не поехала? — Он немного переигрывал. — Ты там уже была?

— Нет.

— Тогда ты совершила большую глупость. Этот город — само совершенство.

— Да, верю. Теперь я жалею об этом.

Он слегка потряс кудрями.

— Думаю, даже к лучшему, что ты не поехала.

— Почему?

Финбар пожал плечами.

— Не важно. В любом случае приходи на премьеру пьесы. Я достану билеты для тебя и… — он ткнул пальцем в сторону выхода, — твоего бойфренда. Передам их через Фреда и Джерри. А ты можешь прийти на вечеринку после спектакля и закатить там какую-нибудь сцену. Теперь тебе это легко удается, так ведь?

Финбар прикоснулся к моим волосам — очень легко, даже осторожно, как будто я могла укусить, и сексуально улыбнулся. По крайней мере мне так показалось. В тот момент он мог корчиться от боли в приступе аппендицита, а я все равно бы нашла это крайне соблазнительным.

— Можешь воткнуть цветок в волосы, — увядший цветок, — и надеть то божественное белое платье. — Он улыбнулся еще шире. — Это внесет оживление в праздник. Герань, ты когда-нибудь была на вечеринке после премьеры?

Я решила, что мой старый школьный опыт постановки «Фрегата его величества „Пинафор“» можно не считать, и покачала головой.

— Тебе понравится. Вам обоим понравится.

Буфет практически опустел. Уже объявили о начале второго действия. В тот момент я могла ему объяснить, что Робин — не мой любовник, извиниться за странное поведение в Новый год. (Понимаешь, Финбар, сейчас в моей жизни нет мужчины, и… ну… иногда по ночам девушка чувствует себя одинокой, вот ты и застал меня тогда в странном, несвойственном мне пьяном виде. Но вдруг тебе когда-нибудь захочется разделить мои одинокие темные ночи — да, именно так, это более поэтично, нежели упоминание постели, — потому что, похоже, я влюбилась в тебя страстно, безрассудно, всей душой… Меня влечет к тебе…) Увы, у меня не было времени, чтобы сказать все это, поэтому я находчиво попыталась донести до него суть. Вышло довольно плохо.

— Я живу одна, — сказала я.

— Знаю, — ответил он. — Ты странная. Вот что мне в тебе нравится.

Яркий пример предвзятого отношения, о котором я не подумала на станции в Данбаре: женщин, которые живут одни, могут считать слегка помешанными. Если бы Финбар не казался мне настолько привлекательным, я бы вонзила каблук в другую его ногу.

Время шло, я даже открыла рот, чтобы ответить, но не стала ничего говорить. По непонятной причине я чуть не плакала. Думаю, из глаз мог бы хлынуть поток воды от растаявшей глыбы льда. Я сглотнула и попыталась снова, но из горла вырвался лишь писк:

— Робин…

— Робин? — резко переспросил Финбар. — Что там насчет Робина?

Но потом — словно видение волосатой обезьяны — перед моими глазами промелькнула рука, ухватившая Финбара за локоть. Обладателем конечности оказался невысокий толстячок с приятным голосом и свойственной аристократам манерой речи:

— Фин, пора в зал, на места.

Он изучающе посмотрел на меня из-за локтя Финбара и улыбнулся. Голос с красивыми модуляциями никак не сочетался с толстощеким лицом. Несмотря на то что он прервал нас в крайне неподходящий момент и это разрывало мне сердце, человек мне понравился, и я нашла в себе силы улыбнуться ему.

Финбар похлопал его по руке.

— Извини, Джим. — Он продолжал смотреть на меня. — Робин? И что Робин?

Но человек, держащий Финбара за руку, дернул его за пиджак и потребовал:

— Ты не познакомишь нас?

Финбар немного встряхнулся, отчего мелкие кудряшки привычно подскочили, и произнес:

— Джим, извини. Это подруга Джеральдины Даррелл — Герань Как-то-там.

Толстячок протянул мне руку, и я ответила на рукопожатие.

— Очень приятно, — тепло сказал он. — Ты тоже актриса?

— О нет, я преподаю в школе.

— Продолжай в том же духе, — сказал он с чувством.

— Джим мой агент, — объяснил Финбар.

— Сочувствую, — сказала я агенту.

Тот усмехнулся:

— Пожалуй, ты мне нравишься.

— Пожалуй, мне она тоже нравится, — произнес Финбар, великолепно передразнивая его.

— Отлично, отлично. — Маленький толстый человек наклонился и поцеловал мне руку.

И в этот момент раздался еще один голос:

— Вашу мать, вы двое, так вы идете или нет?

Голос и едва уловимый блеск в глазах были мне знакомы.

— Ах, Ричард, — вздохнул Джим.

— Рики, — начал Финбар, — познакомься…

Он обернулся, но молодой человек уже направлялся в сторону выхода, всем своим видом демонстрируя раздражение.

— Мы, пожалуй, пойдем, — грустно заключил Джим. — Надеюсь увидеть вас снова.

— Она придет на премьеру, — пообещал Финбар, уже уходя. — Я пригласил ее. В белом платье. И останется на вечеринку. Не позволяй ничем не примечательной внешности обмануть тебя, Джимбо…

Ну спасибо тебе большое!

— Она очень странная. Я пошлю билеты Джерри. Не забудь, я приглашаю вас вдвоем.

И достаточно быстро, правда, к моему удовлетворению, все еще прихрамывая, он вышел из буфета вслед за молодым человеком. Каждый раз, снимая носки, Финбар будет вспоминать меня. По крайней мере какое-то время. Небольшое утешение.

Агент Финбара пожал плечами.

— Ты ему нравишься.

Джим был необычайно щедр. Я готова была схватить его за толстые маленькие ножки и расцеловать.

Почти как миссис Линкольн, я не могла бы рассказать вам содержание пьесы — мои извинения авторам. Сидя в темном зале, я думала совсем о другом. Я была счастлива, что целых полтора часа не нужно было ни с кем разговаривать. Очень возбужденная, я уговаривала себя: «Спокойно, Джоан», — но Джоан совсем не хотела успокаиваться. И все же, когда огни рампы наконец погасли и мы оказались в реальном мире, все вернулось на круги своя. Чуть раньше я проявила глупость и была очарована, но все уже в прошлом. Из этого ничего не выйдет. Ни-че-го. Мне было необходимо как можно скорее вернуться к нормальному существованию.

Часть третья

Глава 1

В своих планах я не учла, что родители проживут у меня до конца следующей недели. Они фактически преуспели в том, чего безрезультатно добивались Чизвик и его обитатели, — мое пятое измерение оказалось почти полностью разрушенным. Оба то и дело ходили вверх и вниз по лестнице, занимали ванную и болтали за завтраком, в итоге я уже начала мечтать о добровольной эвтаназии. Почему люди в старости спят меньше, а не больше? Я пробовала на рассвете пробраться на кухню, чтобы в тишине насладиться тостом и «Уитабикс»[20], но нет — каждый раз они спускались следом и выдвигали массу идей, куда бы отправиться днем после моей работы. И я с головой погрузилась в ужасную суету, которую считают интересной полноценной жизнью.

Мама, неправильно истолковав румянец на моих щеках — она посчитала его признаком хорошего здоровья, а не скрытого гнева, — сказала, что видит, какую пользу мне приносит общение с людьми, и предложила остаться еще на некоторое время. Слова отца о том, что он должен возвращаться в банк и на биржу, пробудили во мне надежду, но мама, выскребавшая в тот момент из банки остатки моего греческого меда, казалось, была готова отправить его в Эдинбург одного. Папа, вне всяких сомнений, был готов, если потребуется, пожертвовать семейным комфортом ради родительских обязанностей. Этого нельзя было допускать.

Я пригласила отца на прогулку в чизвикский парк.

Тусклое зимнее солнце придавало небу нежно-желтоватый оттенок, голые ветви деревьев кланялись нам, как бы приглашая пройти дальше. Белки устроили олимпийские соревнования, а морозный воздух слегка покалывал горло. В тот момент можно было бы наслаждаться безмятежным спокойствием, но я думала только о маме, которая готовила очередной хорошо сбалансированный обед в доме на Милтон-роуд и считала свое присутствие там жизненно необходимым. Она даже упомянула пьесу с участием Финбара Флинна — тоном, в котором читалось «если бы только», и от этого я встревожилась и еще сильнее укрепилась в своем намерении. Они должны уехать задолго до премьеры. Даже я не загадывала так далеко вперед. Кроме того, может, еще ничего и не выйдет. Так будет даже лучше.

Я держала отца под руку, и мы шагали легко и непринужденно, — обстановка располагала к доверительности. Я изо всех сил старалась придумать повод, чтобы начать разговор.

— Джоан, — заметил он, внезапно остановившись, — ты очень напряжена.

— Просто немного замерзла, — объяснила я, и мы пошли дальше.

— Скажи, — начала я через некоторое время, решив, что могу совладать с голосом, — вы собираетесь связаться с Джеком после возвращения, так ведь? Ну, сообщить ему, что все в порядке, и он может забыть обо мне. — Я несколько нервно рассмеялась. — Я имею в виду… Вы ведь готовы сказать ему, что нашли меня в абсолютно нормальном состоянии, и я больше не желаю, чтобы он или еще кто-нибудь меня беспокоил?

— Джоан, — сказал отец, — ты очень сильно сжимаешь мне руку.

Я глубоко вздохнула и немного расслабилась, стараясь казаться безразличной.

— Понимаешь, мне действительно нравится жить одной.

Он похлопал меня по руке.

— Ты ведешь себя очень мужественно, девочка.

— Дело не в этом. Мне нравится!

— Мне кажется, это не совсем нормально.

— Ох, перестань, — раздраженно сказала я, не взвешивая свои слова. — Одно дело примчаться сюда, думая, что я не могу высвободиться из объятий лесбиянки… — Папа напрягся, но я по глупости не обратила внимания на его реакцию. — И совсем другое — волноваться просто потому, что я предпочитаю жить одна. И вообще, что следует считать нормальным?

— Нормально, — веско проговорил он, — это противоположность тому, что ненормально. Я не считаю сознательно выбранную одинокую жизнь нормальной.

— И все же, если бы Джек сказал вам, что я живу с мужчиной, вы бы остались в Эдинбурге? Даже если бы совсем ничего о нем не знали? Но вы решили, что это женщина, и бросили бридж, биржу и банк ради того, чтобы отправиться в Лондон меня спасать?

— Не скажу, что мы были бы в восторге, узнав, что у тебя новый друг, — но, да, смирились бы. В конце концов, в наше время, кажется, так принято. Но мысль о том, что ты живешь так, как описал Джек… Нет, это было слишком.

— Почему? — Любопытство сломало все мои планы. Я никогда не говорила с отцом ни о чем подобном.

— Джоан, ради всего святого! — Он резко остановился и ударил тростью о землю с такой силой, что белки в испуге разбежались со своей трехсотметровой дистанции. — Это ненормально. Против природы. — Он ткнул тростью в сторону настоящей, с его точки зрения, природы. — То, о чем ты говоришь, неестественно!

И зашагал вперед, глядя прямо перед собой. Я услышала, как он глубоко вздохнул:

— Джоан, не следует меня недооценивать. Я не всегда был почтенным шестидесятилетним мужчиной. И считаю, что — гм-м — акт между мужчиной и женщиной вполне приятен. Возможно, это одна из величайших радостей, которую Господь даровал нам. А то, чем ты никогда не будешь заниматься… что делают люди определенного типа, никак с этим не связано. Скорее, даже является полной противоположностью. Это ненормально и… отвратительно.

Я вела себя вполне уравновешенно и по-взрослому. Говорила о сексе с отцом. О таком общении писал доктор Спок, оно характерно для многих, и в книгах я тоже об этом читала. И я почувствовала особую близость к отцу и решила пожертвовать темой об их совместном отъезде в Эдинбург ради этого, гораздо более серьезного, разговора. Сжала его руку и, увидев одинокую птицу, взлетевшую с голого дерева, ошибочно приняла ее за добрый знак. Его непримиримость по отношению к однополому сексу почти ничего не значила в свете только что установившихся искренних отношений.

— Папа, здорово вот так беседовать с тобой. — Мы продолжали идти, держась за руки. — Но я не готова согласиться с тем, что акт любви приятен. Все эти стоны, дерганье, красные потные лица… А потом, в момент проникновения… ты только подумай об этом… — Птица развеселила меня. — Мне кажется, такое нельзя назвать красивым, как считаешь?

Отец остановился как вкопанный.

— Ведь лесбиянкам не приходится делать всего этого, так ведь? — добавила я, потому что не смогла сдержаться.

Короткий расцвет наших отношений был позади. Доверие было полностью утрачено.

Когда отец наконец заговорил, его голос звучал низко и успокаивающе, будто он обращался к раненому, загнанному в угол и потому опасному зверю.

— Возможно, будет лучше, если мама поживет с тобой еще какое-то время.

— Может быть, нам обойти вон то здание и взглянуть на лестницу? — предложила я, радуясь тому, насколько соблазнительно это прозвучало. — Настоящая жемчужина палладианского стиля!

Отец проигнорировал мое предложение.

— Она может вернуться позже. Я потерплю. — Старый добрый дух Дюнкерка[21]. Он снова похлопал меня по руке. — Думаю, это правильное решение…

Проявив хитрость — прием душевнобольных, — я тоже изменила тактику.

— Папа, послушай, в этом нет нужды. Кроме того… — Моя Бона Деа отогнала Семелу и победила. — Думаю, Робину сложно, когда вы вдвоем здесь. Вы, наверное, заметили, он редко заходит…

— Джоан, он вообще не заходит. Не появлялся с того дня, как мы были в театре.

— Вот видишь. Думаю, он немного сдерживается в вашем присутствии.

Сдерживается?

Не стоило употреблять это слово. В нем содержался намек на нечто ужасное, что случится в моем доме, едва они сядут в поезд: кнуты, кожаное белье, вазелин «Нивея», полиэтиленовые пакеты…

— Я хочу сказать, он очень тактичный. Понимает, что мы с вами редко видимся, и не хочет быть назойливым.

Отец заметно расслабился. Он мог в конечном счете передать эстафету кому-то другому.

— Надеюсь видеть его гораздо чаще, когда вы вернетесь домой. — Соврав, я содрогнулась. — Может, вернемся к машине? Я начинаю замерзать.

Я смотрела, как папа втискивается на сиденье рядом со мной. Он выглядел подавленным. Это уж чересчур! Разве случилось нечто, о чем стоит так сильно переживать? Я Почувствовала, что машина просто пропитывается неодобрением, и начала напевать про себя бодрую песенку на мотив «Желтой подводной лодки»: «Сегодня вторник, вторник, вторник. Они едут домой в субботу, субботу, субботу». Очень скоро я стала напевать вслух, только без слов. Отец любил «Битлз» и начал подпевать мне. Если бы он только знал!

Напряжение между нами спало, но все же я мысленно — прямо и однозначно — предупредила родителей: если они вдвоем не сядут в поезд в эту субботу, я тут же выдумаю скандальную историю про свои отношения с членом коммунистической партии и лично приеду в Эдинбург, чтобы поставить в известность всех игроков бридж-клуба.

Родители так и не узнали, чего им удалось избежать, когда согласились вместе уехать домой в назначенную субботу.

Все, что мне оставалось, — ждать.

После того как я укрепила оборонительные сооружения и упрятала под лед эмоции и в школе, и дома, я вполне могла больше не думать о Финбаре Флинне. Ведь его не было рядом, чтобы мечтать, и — что ж — он актер, так что глупо надеяться, что он вел себя естественно. Я ни на минуту не забывала о скором отъезде родителей и мечтала об этом почти все время, когда не спала. Все могло остаться на своих местах, если бы не средства массовой информации и, судя по всему, толстячок Джимбо.

Джек всегда с уважением отзывался об агентах. Утверждал, что хороший агент бесценен, а он сам, имея такую возможность, всегда общался бы с шеф-поваром, а не с сырыми ингредиентами. Еще Джек говорил, что, если вы видите одного и того же человека в разных программах дважды за неделю, значит, у него первоклассный агент.

Что ж, агент у Финбара Флинна, видимо, был более чем первоклассный, потому что его подопечный появлялся везде. Я знаю, что существует теория о концентрации сознания, но это не тот случай. Дело, конечно, в Джимбо. С фотографии в иллюстрированном приложении его клиент улыбался на фоне комнаты в своей квартире. Фотографию я изучила досконально, будто Финбар приворожил меня. Я рассматривала мельчайшие детали: от цвета штор до приглашений, расставленных на каминной полке. «Мистер Флинн, проявляя полное равнодушие к общепринятым нормам, — сообщал интервьюер, — использует свой „Оскар“ в качестве подставки для писем». Наверное, только человека в состоянии, близком к моему, могли заинтересовать подобные вещи. На переднем плане фотографии стоял столик со стеклянным верхом, заваленный книгами. За ним, растянувшись на кремовом кожаном диване, в голубых джинсах и ковбойских сапогах, ухмылялся Финбар. По-видимому, как обычно, проявляя полное равнодушие к общепринятым нормам, он использовал свою итальянскую мебель в качестве половика. Вверху, на стопке книг, лежавших на переднем плане, я заметила полное собрание произведений Элиота. Книга была открыта и лежала обложкой вверх — слишком подчеркнутая небрежность. «В последнее время для релаксации я перечитываю поэзию Элиота. Она создает хороший контраст с текстом „Кориолана“… Элиот давно является моим любимым автором…» — строки из интервью. Сначала я механически прочитала их, потом до меня дошел смысл…

Перечитываю?

Давно является?

Языки мужчин лживы, не так ли, прекрасная Екатерина?

«Ладно, — подумала я, — предположим, мы все время от времени лицемерим». Слова Финбара даже немного польстили мне, ведь все же именно я первая открыла для него это удовольствие, поэзию Элиота. Я больше не искала лжи в его поведении, хотя следовало бы. Разве я сама не была обманщицей? Я отлично представляла себе, как пышно может цвести ложь, а потом ее аромат становится привычным. И мне было известно, какую сильную неразбериху она может вызвать. Один из результатов лжи — родители, которые спешно прибыли из Шотландии и живут сейчас в моем доме.

Но я продолжала размышлять о словах Финбара. Он всего лишь немного и вполне безобидно исказил правду. Как я уже сказала, мы все иногда так поступаем…

В то время, когда родители были рядом, я была сосредоточена только на них. Казалось, меня поместили в банку с формальдегидом, — любое движение, и они никогда больше не оставят меня в покое.

Вечером накануне их отъезда мы должны были пойти на ужин к соседям — Фреду и Джеральдине. У меня не было особого энтузиазма, потому что родители вряд ли обошлись бы без обсуждения странной сцены в театре «Олдуич». Перспектива того, что Финбара Флинна будут словно в микроскоп разглядывать, ужасала меня. Но проигнорировать приглашение было невозможно. В одну из своих частых вылазок в мясную лавку мама встретила Джеральдину, и как неизбежный результат — несколько дней спустя раздался телефонный звонок. Дарреллов нельзя было обвинить в пересечении демаркационной линии, которую они весьма тактично обходили в течение всего года, да и Джеральдина говорила по телефону достаточно осторожно, чтобы у меня была возможность отказаться. Но я не смогла этого сделать, ведь рядом стояла мама. Хорошо, что мне удалось отложить визит до последнего вечера, — какие бы темы для дальнейшего обсуждения у них ни появились, возможности продолжить обсуждение на следующий день уже не будет.

— Робин к нам присоединится? — поинтересовалась мама. — Уверена, они не будут возражать, если ты пригласишь своего друга. Мы хотели бы встретиться с ним еще раз до нашего отъезда. Дорогая, похоже, вы не так часто общаетесь с ним. У вас все в порядке, правда?

— Все отлично, — ответила я. — Мы видимся каждый день в школе. — Я не стала уточнять, что вижу Робина издалека, отворачиваюсь и меняю маршрут каждый раз, когда он появляется на горизонте, а во время утренних перемен утыкаюсь носом в книгу, рискуя испортить себе глаза.

— Понимаю, — кивнула она. — Но в этом не так уж много романтики, как считаешь?

— Да, — согласилась я, призывая на помощь вдохновение. — Но на этой неделе он тренируется…

— В каком смысле?

— Он велосипедист…

Неплохо. Ведь я всего лишь ушла от прямого ответа.

— Он катается по вечерам? Каждый вечер? И в пятницу? Может быть, все же попробуешь пригласить его?

— Не хочу его искушать. — И это была чистая правда.

Но в итоге все уловки оказались ненужными. Потому что в пятницу днем, когда родителей не было дома, — они отправились погулять перед отъездом на Выставку лодок[22], — позвонил Фред и сообщил, что Джеральдина подхватила какой-то желудочный вирус. И он сам тоже чувствовал себя не очень. В общем, он хотел сказать, что будет лучше отменить званый ужин. Извинения Фреда длились недолго, потому что ему потребовалось немедленно бежать в ванную. Облегчение соседа, вероятно, было лишь немного больше, чем мое собственное.

В качестве компенсации я, внимательно следуя поваренной книге, к которой не прикасалась больше года, приготовила для нас на этот вечер ужин из трех блюд. Странно было ощутить себя прежней хозяйкой, вернуться в те времена, когда от моего жаркого с фасолью Джек начинал петь, а тальятелли с грибами разжигали в нем такое сильное желание, что мороженое из черной смородины не могло его погасить. Я, словно бесов, изгнала грустные воспоминания в бездну готовки ужина для родителей. Приготовила барабульку на гриле с соусом из ее печени (я крайне бестактно обнюхивала рыбу при покупке, ведь отравление, при котором мои родители не смогли бы отправиться домой, было бы совсем некстати), говядину «Веллингтон» и торт «Аляска». Мне пришлось принести самую серьезную жертву с точки зрения повара — разрешить маме немного помочь мне, потому что она то и дело предлагала просто заглянуть к соседям и сказать «ку-ку», а я с ужасом представляла, что вирус перескочит на нее и погубит все мои планы. Но, несмотря ни на что, ужин удался.

Я была довольна и весела, а родители, не подозревая о причине, тоже пребывали в хорошем настроении. К концу ужина мама немного расчувствовалась — думаю, это могло быть вызвано красным вином и в какой-то степени перспективой возвращения на варварский Север.

— Ты такая хорошенькая, — сказала она. — Надеюсь, пройдет совсем немного времени, прежде чем…

— Прежде чем что?

— Ты снова выйдешь замуж.

Я широко улыбнулась и предложила не мыть посуду, а перейти к телевизору, и это оказалось великолепной находкой, чтобы положить конец разговору. Так мы и поступили.

* * *

К счастью, мне было безразлично, какую программу смотреть. Я должна была только высидеть до конца, пойти спать, и — представляете! — на следующий день меня ожидала свобода. Я где-то слышала фразу, что телевидение похоже на жевательную резинку, только для глаз; очевидно, речь шла о передачах в зимний пятничный вечер. И пока я не услышала слегка истеричный, с нотками возбуждения, возглас ведущего: «Встречайте, дамы и господа, Финбар Флинн» — и последовавшие за этим громкую музыку и шквал аплодисментов, я понятия не имела, что мы смотрим очень популярную программу «Беседа со знаменитостью».

— О, взгляни, — еще больше оживилась мама, — твой друг-актер. — Даже отец поднял голову от своих бумаг. — Не правда ли, на экране он выглядит по-другому?

Но я была не в состоянии ответить ей.

Сначала иллюстрированное приложение, теперь вот это. Сейчас вы понимаете, что я имела в виду, когда говорила, что Джим — хороший агент?

Финбар выглядел замечательно — ухоженно и ярко одновременно. Он был одет немного в стиле Бруммеля — первого денди в истории, а кудри напоминали об эпохе Регентства. В его внешности не было ничего ординарного, вообще ничего: даже когда Финбар шел по сцене, чтобы поздороваться с ведущим, он был неотразим. «О Боже, Боже, — подумала я, — опять начинается».

Я расстроилась, заметив, что звезда не хромает: должно быть, он уже забыл обо мне. Финбар опустился на низкий диван, он выглядел изумленным, обрадованным и застенчивым, как маленький мальчик, которого нарядили перед праздником. Ведущий осматривал гостя с головы до ног, бросая в камеру восхищенные взгляды, и было ясно, что он собирается поднять тему моды.

— Ну, — произнес Финбар через некоторое время, разводя руки и немного поворачивая корпус, чтобы показать себя со всех сторон, — что скажешь о костюме? Это первый, купленный за последние двадцать лет. Нравится?

— Да, — произнес голос. Как оказалось, мой.

— Что? — спросила мама.

— Ничего, — ответила я.

Неудивительно, что романтические истории об эпохе Регентства Джорджетт Хейер и авторов, пытавшихся ей подражать, имели такой успех. Я раздумывала, не выйти ли на некоторое время на кухню, чтобы успокоиться, когда мама заявила:

— Его нельзя назвать красивым, правда? Но держится эффектно. Ты так не считаешь, Джоан?

Мое «да» было таким же уместным, как согласие победителя почтового футбольного тотализатора получить выигрыш в четверть миллиона фунтов.

— Итак, — говорил ведущий, — после триумфа в Америке ты намерен снова громко заявить о себе на британской сцене?

Финбар слегка поморщился:

— Говоря о триумфе, ты немного преувеличиваешь, как будто мне пришлось там сражаться. — Он обезоруживающе улыбнулся. — Это совсем не так. Я имел некоторый успех, и американцы были очень добры ко мне. Успех их привлекает…

Журналист был не в восторге от такого пренебрежительного замечания, он прищурился, и на лице отразилось некоторое напряжение.

— Что ж, как бы там ни было, ты произвел достаточно сильное впечатление.

Финбар наклонил голову, выражая великодушное согласие. На лице мелькнуло лукавое выражение — до чего, мол, я очарователен!

Некоторое время гость и ведущий говорили о театре и карьере Финбара, а я наблюдала за ними, разомлев от счастья. Но вдруг, неожиданно для себя самой, выпрямила спину, положила подбородок на сжатые в замок руки и затаила дыхание — потому что тон разговора изменился. Ведущий произнес:

— Финбар, мы уделили достаточно времени твоей профессии. А как личная жизнь? Например, женщины… Ты, кажется, очень нравишься им. По крайней мере моя жена… — пауза, смех в аудитории, — так считает.

Финбар, изобразив полную расслабленность, прислонился к спинке дивана, и на его лице появилось вопросительное выражение.

— Ты ведь никогда не был женат. Почему, Финбар? — Ведущий наклонился вперед, и нам крупным планом показали его великолепный профиль. Он подмигнул в камеру и, напоминая улыбающуюся пиранью, еще ближе склонился к актеру. — Не можешь решиться, или… — Он смягчился и откинулся назад. — Неужели ты хочешь расстроить всех женщин, которые ерзают сейчас на краешке стула в ожидании твоего ответа…

Я поспешила сесть в кресло поглубже.

— И сообщишь нам, что тебе никто не нравится?

По улыбке на лице Финбара стало ясно — это была хорошая шутка, но пошутили — и хватит.

— У меня много замечательных друзей, — сказал он. — И я всех очень люблю.

— А-га. — Ведущий подмигнул в камеру. Похоже, он всегда знает, какая именно его снимает. — Но разве сейчас в твоей жизни нет одного особого человека? Кого-то более важного, чем все остальные?

— Есть, — согласился Финбар, — в данный момент это ты.

Журналист почувствовал легкое замешательство, но быстро пришел в себя и продолжил наступление:

— Я имею в виду романтические отношения?

Какой тихой внезапно показалась мне моя комната. Я слышала даже тиканье часов в холле. Дыхание отца, шелест бумаг у него на коленях. Мама потянулась, браслеты звякнули у нее на руке. Я замерла без движения, снова превратившись в четырнадцатилетнюю девчонку.

— У тебя есть девушка? — проговорил ведущий, улыбнувшись гостям в студии, и снова перевел взгляд на Финбара. — Естественно, я не намерен лезть в твою частную жизнь, но ты в настоящий момент, гм-м, очень публичная фигура…

— Скажи, чтобы он отвалил! — вырвалось у меня.

— Джоан! — Отец был поражен. Бумаги упали на пол.

— Но, послушай, этот тип назойлив. И кому, скажите на милость, это может быть интересно?

Действительно, кому?

— …Не правда ли? — Ведущий закончил фразу, неодобрительно пожав плечами.

«Не отвечай, — молила я про себя, — я ничего не хочу знать. Просто откажись».

Но Финбар поступил по-другому — он продолжал с улыбкой размышлять, будто этот вопрос был важен, как сотворение мира.

И в итоге сказал:

— Конечно, есть…

Ведущий в ожидании поднял голову, но Финбар сомкнул губы — маленький мальчик внезапно лишился дара речи — и молча подмигнул.

Если журналист и дамы по ту сторону экрана сидели на кончиках стульев, то я едва не свалилась с кресла.

— Джоан, хочешь большую чашку кофе? — спросил отец.

— Ты не сможешь заснуть, если выпьешь кофе, — вставила мама.

— Пожалуйста, помолчите, вы оба. Я хочу послушать.

— Он очень привлекательный, — с тоской произнесла мама, как будто наконец пришла к какому-то выводу.

Ведущий продолжал:

— И что, эта девушка, играющая особую роль в твоей жизни, известная персона?

Финбар рассмеялся. Снова стали видны симпатичные маленькие пломбы.

— Знаете, я бы все-таки предпочел не говорить об этой стороне моей жизни.

— О, перестань, — весело возразил ведущий и привел убийственный аргумент: — Ты же пришел на шоу. Ты очень известный человек и прекрасно понимаешь, что нас всех больше всего интересует. — Он снова наклонился вперед. — Может быть, она никому не известна. Начинающая молодая актриса? Давай, давай, мы все заинтригованы.

Он повернулся к зрителям, те, посмеиваясь, соглашались с ним.

Было заметно, как Финбар борется с собой.

— Зрители ждут, — произнес его мучитель.

Лоб Финбара разгладился, похоже, борьба завершилась. Он сказал:

— Есть один человек. Наши отношения только начинаются. — Он поднял руки вверх. — Ну, вот и все. Следующий вопрос.

Но журналист продолжал давить.

— Она из мира театра?

— Нет, — несколько устало ответил Финбар, — никакого отношения к театру. Преподает в школе и любит поэзию, как и я.

— Преподает в школе? — И ведущий, и зрители были шокированы.

— Джоан, похоже, это о тебе, — сказала мама. — Он ведь говорил, что ты хорошо разбираешься в поэзии. А твой Робин знает?

Но я не могла вымолвить ни слова, меня поразила та же догадка, которую высказала мама. Он мог говорить обо мне. Сразу вспомнилась встреча Нового года, театр «Олдуич»… Я начала грызть ногти.

— Дорогая, не делай этого, — попросила мама.

Расследование на экране продолжалось.

— И чему преподаватель школы может научить такого яркого человека, как вы, мистер Флинн?

Мистер Флинн угодил в расставленную ловушку. Он признался:

— Вас это удивит…

— Хо-хо, — развеселился охотник, — возможно, помогает учить роль? Такие уроки, или… — Он уже не скрывал хитрости во взгляде.

— Нет, помощь с текстом мне никогда не требуется. Я всегда учу роль один, когда все остальные крепко спят! — Было заметно, что Финбар испытывает облегчение, решив, что удалось перевести разговор с жизни любовной на безопасную почву профессиональных приемов.

Но журналиста не так-то легко было сбить со следа.

— Понятно. Однако существует мнение — не правда ли? — что за каждым великим мужчиной стоит… — Ведущий пожал плечами и улыбнулся, выдерживая паузу. Фразу можно было не заканчивать. — Значит, она принимает активное участие в твоей нынешней подготовке к… — он сверился с записями, — пьесе «Кориолан».

— Вовсе нет, — спокойно ответил Финбар.

— Но она будет на премьере?

— Естественно.

Финбар начал открыто проявлять признаки напряжения. Ведущий как профессионал понял это и немного ослабил натиск. После небольшой победы он прислонился к спинке стула, — теперь он мог позволить себе быть любезным.

— Надеюсь, мы увидим вас вдвоем, позирующих фотографам после премьеры, и тогда любопытство зрителей будет удовлетворено. Правильно?

Мне казалось, что Финбар кивнет с облегчением после этой фразы, но, похоже, у того открылось второе дыхание.

— Надеюсь, что нет, — серьезно ответил он. — Я считаю, что частная жизнь людей должна быть закрыта для посторонних. Не вижу причин, по которым мои друзья должны становиться общественной собственностью. И они… — В его голосе послышалась горечь. — Не следует изучать их так же внимательно, как меня.

Ведущий почувствовал, что Финбар говорит все серьезнее, а поскольку ток-шоу было развлекательным, он рассмеялся. Напряжение спало.

— Считаешь, что ее стали бы преследовать, как принцессу Диану?

Финбар понял намек.

— Но я же не принц Чарльз, ха-ха! — произнес он, снова расслабившись.

— Хотя некоторые могут утверждать, что для них ты Прекрасный принц, хо-хо!

Последнее слово все же осталось за ведущим.

— Неужели, — проворчал отец, — в наши дни обязательно по любому поводу вспоминать королевскую семью?

— Тихо, — сказала мама с благоговением. — Он говорил про нашу Джоан. Ничего удивительного, что мы не видели здесь Робина. Он, должно быть, страшно ревнует. Еще в театре я почувствовала, что здесь все не так просто.

Я продолжала внимательно смотреть на экран. В руинах лежал весь мой мир, моя крепость, мое ледяное королевство. Маленький язычок пламени превратился в адский огонь. Я горела, и справиться с пламенем было невозможно.

— Средства массовой информации не очень-то щепетильны, — тем временем говорил Финбар. — Сегодня утром я спустился вниз, выбросить мусор, и обнаружил репортера, копающегося в моем мусорном баке.

— Он что-нибудь нашел?

Пауза для смеха в студии.

— Только подгоревший тост…

Смех усилился.

— Тебе следует купить тостер.

— Так и сделаю. — Мальчишеская ухмылка, взгляд искоса.

— Или попросить твоего школьного преподавателя научить тебя их готовить.

Бурные аплодисменты.

— Итак, благодарю Финбара Флинна за то, что он нашел время прийти в эту студию сегодня вечером и пообщаться с нами. Мы все с нетерпением ждем твоего возвращения на английскую сцену…

— Третьего марта, — сказал Финбар. — Я тоже жду этого дня. И спасибо всем большое. — Прощаясь, он помахал рукой на камеру. Актер до кончиков ногтей… Я внезапно почувствовала боль от предательства, кто кого предал, понять я не могла, а потом сквозь заключительные аплодисменты прозвучал голос моего отца:

— Джоан, как насчет кофе?

Я воспользовалась моментом и удрала.

Вперед по коридору, через неубранную кухню, из дома, на улицу — в прохладу темной ночи. Я мечтала только о том, чтобы меня оставили в покое и не мешали быть одной. И вот что случилось.

Горячие слезы на холодных щеках и священная бархатная тишина.

Я поклялась себе не сдаваться и погрозила кулаком ночному небу. Оно, усыпанное огромными бриллиантами, осталось равнодушным. Я опустила глаза и посмотрела на землю в саду — темное скучное отражение неба, грязь и тлен.

«Тебя, как обычно, ничего не волнует! — презрительно усмехнулась я. — Берегись, или я сровняю тебя бульдозерами».

Я была когда-то так счастлива в этом дрейфующем мире…

Я сильно топнула ногой, чтобы мои слова дошли до земли, и зацепила камешек. Он подскочил, угодил в невысокие кусты и рикошетом ударил по строгому забору Монтгомери. Я с вызовом завопила — долго и громко, и стояла, дрожа от ярости из-за того, что ледяной век моего самообладания остался в прошлом. А потом, как в кукольном театре призраков, освещенном лишь лунным светом, над забором возникли две головы, и у каждой из них был рот.

— О, привет, — узнала я любезные нотки и высокий голос Мод. — Это ты. Мы забеспокоились, что это за звук…

Черт возьми! Есть ли на этой перенаселенной планете место, где я могу побыть одна?

— Это был всего лишь камешек, — пояснила я.

— А мы подумали о другом, — ответила соседка. Она произнесла слово «другой» с таким мрачным видом, что я даже почувствовала зарождающееся любопытство.

— О чем же?

— Боюсь, — хмуро, как будто стыдясь, произнес Реджинальд, — что у нас крысы…

Интерес исчез.

— Но ведь крысы не бросают камни?

Я сошла с ума или они? По внешним признакам, определенно, они. На Мод был маленький красный вязаный шлем с ушками и острым кончиком — в холодную погоду такие очень любят носить состоятельные дамы, — завязки свисали по бокам, и шапка больше напоминала детский чепчик, чем модный этой зимой головной убор. Реджинальд натянул твидовую кепку на уши, и она почти соприкасалась с клетчатым шарфом, который закрывал все его лицо: только из ноздрей — как у дракона — с короткими промежутками шел пар, и это замечательно гармонировало с его внешним видом.

Мод издала смешок.

— Мы ставим ловушки.

Вот почему они так нарядились.

Мод направила фонарь в сторону сада Дарреллов, и луч прорезал мой унылый заброшенный сад. В этот момент я вспомнила о другой ночи, когда наблюдала ту же самую картину. Луч выхватил круглый белый стол, одиноко стоящий в патио. До этого момента я чувствовала себя отлично. А потом он, как указка, замер на участке земли возле платана в саду Фреда и Джерри.

— Вот кто виноват, — сказала Мод, — твои соседи и их отвратительная компостная куча!

— Несомненно, — произнес Реджинальд в перерыве между яростным фырканьем.

— И все же, — сказала Мод, — мы в итоге с ними расправимся.

Я не была уверена, кого она имеет в виду: Дарреллов или крыс.

— Я ничего не замечала, совсем ничего…

— Думаю, еще заметишь. Тогда скажи нам, и Реджи поставит ловушки и в твоем саду!

— Спокойной ночи. — Я повернулась, собираясь уходить.

— Спокойной ночи, — попрощались они, но головы тут же опять появились над забором.

— Между прочим, Джоан, вчера утром мы видели на дорожке твоих родителей, — сказала Мод. — Так мило. Я подумала, может быть, вы зайдете, к примеру, завтра вечером? Ты давно не была у нас.

Предатели, ловко маскирующиеся под моих родителей. Крепость не просто лежала в руинах, — уже готовились планы по ее захвату. Я была вынуждена немедленно заново возводить стены.

— Завтра они возвращаются домой, — сказала я. — А у меня, к сожалению, намечено важное дело.

— Очень жаль, — и Реджи снова исчез.

Мод осталась.

— Да, жаль. — Она вежливо улыбнулась. — Что это за новое дело, которым ты будешь так занята?

— Можно сказать, я собираюсь кое-что построить.

Я заметила, как побелели ее пальцы, сжимавшие колья забора, а драконья голова Реджинальда в облаке пара тотчас появилась вновь.

— Здесь? — одновременно в ужасе спросили соседи.

— Конечно.

— Я надеюсь, ты получила разрешение на перепланировку? — Вежливость Мод можно было сравнить с твердостью алмаза.

— В этом не было необходимости, — рассмеялась я. — Вы не заметите ничего. Никто не увидит.

— Значит, в доме? — спокойно уточнил Реджинальд.

— Фактически вокруг меня. — Я подтолкнула ногой еще один камень.

— Джоан, Джоан! — Они продолжали звать меня, но я уже направлялась к дому.

Когда я отвозила родителей на станцию, снега уже не было. И родители тоже оттаяли. Они хорошо провели время. Я была идеальной дочерью. Отец собирался позвонить Джеку, как только доберется домой, и предложить ему, как нежелательному партнеру по игре, попытать свои силы в другом месте. Я была готова ко многому, главное — больше не видеть бывшего мужа.

Поезд уже давно ушел, а я все посылала поцелуи и махала на прощание. Родители наконец уехали, и теперь я чувствовала себя легкой, как воздух. Кружась, я спустилась по лестнице, сделала несколько пируэтов по направлению к машине и поехала в сторону моего тихого, пустого дома, где из крана вода будет капать, только если я забуду его закрыть, и ни одна вещь не сдвинется с места без моего разрешения. А как же Финбар Флинн? А собственно, кто это такой? Просто глупая фантазия. Момент слабости, случившийся в моей жизни по воле других людей. У меня слишком много корней. Я вспомнила засохшую рождественскую ель — это было больше года назад. Вот какой мне следовало оставаться: ствол без корней, одинаково чувствующий себя в любой обстановке, не имеющий обязательств и ничего не получающий взамен. Теперь я могла вернуться в то счастливое состояние.

Чтобы отпраздновать долгожданное событие, по дороге домой я заехала в библиотеку — так ребенок заходит в кондитерскую. Показала язык томам Лоуренса и задумалась, какую бы книгу выбрать, чтобы этот старый козел перевернулся в могиле. Баронесса Орчи[23] показалась мне отличным выбором. Мистический пророк сексуальности совсем по-другому оценил бы придорожный красный цветок и был бы крайне оскорблен Дэном Даром — героем-пижоном ее книг. Я взяла несколько ее романов и весело насвистывала, пока ехала домой.

Третье марта для меня ничего не значило: всего лишь возможность бесплатно посетить театр, что всегда приятно. Но даже если у меня не будет контрамарки? Что с того? Я могу купить билеты сама или вообще не ходить. «Кориолан» не из тех пьес, которые я мечтала увидеть. А ток-шоу? Что ж, ток-шоу оно и есть ток-шоу. Финбар — актер, актер британской школы, он имитирует эмоции ради удовольствия зрителей. Все это больше меня не волновало. Я хотела только одного — вернуть покой пятого измерения. Тот же, кто изобрел страсть и прочие эмоции — подобие автомата для игры в пинбол, — заслуживает хорошей порки.

Глава 2

Следующие несколько недель в школе можно было сравнить с крещением огнем, потому что Робин посчитал необходимым сообщить всем, что я знакома с известным актером Финбаром Флинном. Даже две девочки из моего класса спросили, стесняясь, не могла бы я раздобыть им его автограф. Массовый интерес был вполне объясним, учитывая неподдельную привлекательность этого актера и таланты его агента. Средства массовой информации уделяли Флинну чрезвычайно много внимания.

Марджери, сгорая от возбуждения, спросила у меня, что он собой представляет, а я ответила: «Как любой актер».

Рода предположила, едко и с завистью, что я не теряла времени даром. И даже Пимми — седовласая дама в очках, уже приступившая к вязке кардигана на следующее лето, не смогла удержаться и сообщила мне, как ей нравится (она покраснела) смотреть на него.

Чем старательнее я избегала общества Робина, тем сильнее он волновался. Фактически он преследовал меня, — теперь уже не облокачивался о подлокотник моего кресла, а шлепался на него, как обиженная, но преданная собака.

Естественно, я не хотела обсуждать с Робином Финбара Флинна, зато он постоянно заводил о нем разговор — наверное, считал эту тему нейтральной.

— Боюсь, он забыл о билетах… — мрачно начинал Робин.

— Возможно, — говорила я, не отрываясь от проверки тетрадей.

— Джоан, поужинаешь сегодня со мной?

Я продолжала изучать работу Шарон о милосердии.

— Я не могу говорить здесь, а мне очень нужно тебе кое-что рассказать.

— Как твой канадский роман? — Я отметила работу Шарон большой галочкой. По крайней мере она не считала, что милосердие сыплется на нас, словно из решета.

— Все кончено, — прошептал он.

Так вот в чем дело.

— Мне очень жаль, Робин.

— Мы можем встретиться?

Я подняла глаза и увидела рядом Роду. Она понимающе улыбнулась.

— Как поживают саламандры? — спросила я.

— Холодные и мокрые, — недовольно ответила она и подмигнула мне. — Как и вся моя семья. Ты счастливая отшельница… Не завела еще кошку?

— Кошку?

— Да, у Мардж есть. Для дружеского общения.

— Спасибо, Рода, но я прекрасно себя чувствую и без кошки.

Я еще больше поверила в пятое измерение, открытое в Данбаре.

Если от Робина я сумела отделаться, то с Фредом и Джеральдиной все оказалось не так просто — речь шла о моей совести. Я очень обрадовалась, когда соседи сообщили, что отправляются в Америку. Они улетели к своей любимой, находящейся на последнем сроке беременности Порции, и на меня больше ничего не давило. «Пан-Америкен» разорвала серебряную нить, которая связывала меня с этими золотыми яблоками. Мне ничто не угрожало, и я могла погрузиться в себя, уподобившись Аталанте, — снова сознательно покинуть общество.

— Мы будем там, пока не родится ребенок, — сказала Джеральдина, — и вернемся к Пасхе. А пока придется оставить сад.

Фред улыбнулся:

— В конце концов, есть некоторые плюсы в том, чтобы трижды становиться дедом.

— Как бы там ни было, сейчас в саду не так уж много работы, — сказала я, выглянув в окно задней комнаты, где мы стояли, держа в руках кофейные чашки. — Он безжизненный, как сама смерть.

Сад действительно выглядел именно так. Влажный воздух, прошлогодняя гниль.

— Не обманывайся, моя девочка, — возразила Джеральдина. — Земля уже в движении. Готовит силы для финального рывка. Еще неделя, и пора начинать работу.

— Джоан, она не дает мне покоя со Дня святого Валентина, — весело пожаловался Фред. — Большинству людей дарят шоколад или открытки. Джерри же ведет меня в центр садоводства и предлагает купить то, что мне понравится. А потом я вынужден возвращаться домой и сажать свой подарок. И до декабря у меня ни минуты покоя. Всего два свободных месяца в году — вот все, что она мне позволяет.

Джеральдина ткнула мужа пальцем в живот.

— Тебе необходимо поработать над ним, знаешь, рождественские излишества…

«Пожалуйста, — умоляла я про себя, — не нужно демонстрировать вашу взаимную любовь в моей гостиной».

Книги пришлось вернуть в библиотеку. Я ошиблась, выбрав баронессу Орчи, и от попытки поиздеваться над Лоуренсом пострадала сама, потому что забыла, насколько романтичны ее произведения. В романе есть эпизод, когда гордый и надменный сэр Перси, публично оттолкнувший свою красавицу жену Маргариту, смотрит, как она уходит, а потом наклоняется и целует каждый сантиметр перил, к которым прикасалась ее маленькая ручка. В этот момент у меня из глаз потекли слезы, еще не успевшие превратиться в лед. С литературой нужно быть осторожнее. Похоже, несчастные любовники встречаются повсюду.

Естественно, пару дней спустя мне позвонил Джек. Что ж, по-другому и быть не могло, не так ли? Он просто обязан был появиться.

— Это Джек.

— Джек?

— Да, Джек.

Снова та же песня.

— Ты говорил с моими родителями?

— Что? Да, говорил. Очень давно.

— И что же?

— Послушай, можно я приеду к тебе?

— Нет, ни в коем случае… — Я намотала телефонный провод на палец, но не сердилась, — скорее, скучала.

— Хорошо, ладно. Придется обсудить это с тобой по телефону.

— Когда?

— Сейчас, конечно.

— Только я очень занята…

(Хемингуэй, Вирджиния Вулф, Пруст.)

— Это чрезвычайно важно.

— Ну, выкладывай, — смягчилась я.

— Проблема в том… Гм-м, я кое-кого встретил.

Я взглянула на провод, он свободно болтался вокруг пальца, не причиняя мне никакой боли.

— О, Джек, так нельзя. Сейчас ведь не Рождество.

— Что, прости?

— Ничего. Это просто замечательно…

— Что?

— Это здорово!

— Знаешь, я действительно считаю, что ты рехнулась.

— Что ж, это ведь не твоя проблема, правда?

— Естественно.

— Верность, — произнесла я, — забавное слово.

— Джоан, ты понимаешь, о чем я говорю?

— Да. Она ирландка?

— Что? Нет, черт возьми, не ирландка. Просто послушай меня, ладно?

— Хорошо, — смиренно сказала я, распустив провод.

— Не нужно сильно волноваться, но я собираюсь вернуть свою долю за дом.

Я покачала пальцем, потом несколько раз его согнула и вспомнила отличную реплику Джеймса Бонда: «Откуда у такой девушки, как ты, этот замечательный сустав?» И захихикала.

— Алло, алло? Ты слушаешь?

— Джек, ты не можешь так поступить.

— Джоан, я собираюсь сделать это.

Он в самом деле взбесился.

— Что ж, раз так, мне придется искать возможность заработать.

— Черт возьми, ты можешь поступать как хочешь, но я не понимаю, почему я должен по-прежнему терять деньги! Давай продадим дом и поделим сумму пополам — я готов быть честным. Ты можешь купить квартиру. Цены в этой части Лондона взлетели настолько высоко, что с твоей долей ты обязательно найдешь что-нибудь подходящее. Хорошо, Джоан? Ты все поняла? — По его тону стало ясно, что у меня остается лишь призрачный шанс.

— Я благодарна тебе гораздо больше, чем могу выразить словами… — Американская школа. — И говорю это абсолютно искренне. Надеюсь, ты будешь очень счастлив.

— Спасибо. — Он немного смягчился. — Ты все поняла по поводу денег?

— О да.

— Ладно-ладно.

— Только я не согласна…

— Отлично, мне придется действовать через адвокатов.

— Отлично. А я буду вынуждена продать мою историю.

— Что?

Я снова покачала пальцем.

— В таблоиды.

— Какую историю?

— Режиссер телевидения бросает беременную жену. Женщина делает аборт в больнице, в палате полно проституток (прости меня, флегматичная Энни!). «Он Заставил Меня Сделать Это». После чего режиссер телевидения бросает подружку-ирландку и пытается вышвырнуть на улицу бывшую жену. Уверена, я могла бы связаться с ирландкой. И мы бы вместе набросали статью. Она произвела бы сенсацию…

— Ты сошла с ума.

— Доведена до безумия, — поправила я. — Как бы там ни было, это граничит с гениальностью…

— Даже не пытайся.

— Не вынуждай меня.

— Посмотрим, — мрачно сказал он.

— Действительно, посмотрим. Это все, что ты хотел сказать?

— Джоан… — В его голосе послышалось предостережение.

— И угрожает расправой.

Короткие гудки.

Джек остался за занавесом.

Ничтожество.

Робин предпринял еще одну попытку встретиться со мной наедине, предложив поговорить за ленчем. К тому времени его лицо уже утратило чистоту и свежеть и выглядело немного измученным, возмужавшим, гладкую кожу прорезали морщины. Щенячье выражение сменилось другим, менее открытым, которое отражало борьбу, происходившую у него в душе. Поскольку, как я себя ни уговаривала, я не смогла полностью освободиться от чувства вины, у меня был соблазн принять приглашение, но имело ли это смысл? Рано или поздно Робин сделает неизбежный ход, и тогда все станет еще хуже. Я видела, как он уезжает на велосипеде, и вынуждена была признать: несмотря на сильные душевные муки, его тело по-прежнему в идеальной форме. На улице было холодно, а Робин приезжал и уезжал из школы в велосипедном костюме. И в тот момент, глядя, как блестящие мускулистые ноги крутят педали, я подумала об Адонисе — странно, при всей физической привлекательности Робина, я-то не Афродита, совсем не похожа на богиню…

Это показалось мне очень хорошим знаком, и я отбросила мысли о том, что подобное сравнение не может появиться у человека с холодным рассудком, скорее, он должен мечтать о чем-то отвлеченном…

Я решила, что в большей степени вина лежит на Робине, — ведь он то и дело спрашивал про билеты в театр. И не сомневалась, что, если бы не он, я бы давно уже забыла о почти нереальной возможности когда-нибудь снова увидеть Финбара Флинна.

Глава 3

Февраль — самый неприятный из всех месяцев, потому что играет с нашими мечтами о весне. Он может подарить один теплый солнечный день, и мы чувствуем прилив жизненных сил и верим, что скоро забудем про горячую грелку в кровати и вечно текущий нос. Но следующие дни снова мрачны, как тень Юпитера на скале Прометея, и мы снова окажемся в преисподней. К счастью, меня не посещали подобные иллюзии: наступало утро, потом вечер, и я довольствовалась этим. Дебаты по поводу прогноза погоды ничуть меня не трогали.

Примерно через неделю после отъезда Дарреллов я получила от них открытку: ужасные небоскребы на фоне неестественно голубого неба. Не понимаю, как кто-то может считать Нью-Йорк красивым. С обратной стороны было небольшое веселое послание о том, как они счастливы в Америке, как хорошо чувствует себя Порция и так далее, постскриптум же звучал тоскливо: «…и передай привет нашему садику, ведь он, вероятно, чувствует себя заброшенным». Я поставила открытку на стеллаж в холле и отправилась в школу.

Я редко получаю письма, поэтому была очень удивлена, когда Рода и Марджери, поздоровавшись со мной в коридоре, спросили:

— Ну что, ты получила почту сегодня утром?

Рода с энтузиазмом подмигнула мне и сообщила:

— Бедная старушка Мардж ничего не получила, так ведь?

Бедная старушка Мардж закивала, хихикая.

— Правда, она не особо из-за этого переживает, как считаешь, Джоан? Но, я уверена, у тебя-то есть новости.

Я озадаченно ответила, что получила открытку. Может быть, Рода с учениками стали изучать работу почтовой службы, ведь я, как правило, не участвовала в беседах учителей, — так что не было смысла скрывать правду.

— Только одну? — спросила Рода.

— Одну, — подтвердила я.

— О, дорогая. — В ее голосе явно послышалась насмешка. — И все же, одна лучше, чем ничего. Мы все знаем, от кого она, так ведь?

— Разве? — Я ничего не могла понять.

— Ну ладно. — Рода похлопала Марджери по руке. — Удачи в новом году! Мы еще увидим, как ты пойдешь к алтарю.

— Ты просто невыносима! — заметила Марджери. На ней был искусно связанный жакет, и она жеманно улыбалась.

Рода засмеялась, а потом оглянулась, услышав хлопок входной двери.

— Хо-хо, а вот и он. Пойдем, Марджери, нам здесь не место.

Это был Робин, он только что приехал. Я быстро улыбнулась ему издалека и поспешила удалиться, но за спиной раздался стук его кроссовок — он догнал меня.

— Есть новости? — выдохнул он.

Что это такое?

— О чем? — рассердилась я. — И с какой стати вдруг всех интересует моя почта?

— Билеты. В театр. Финбар Флинн участвовал в программе об искусстве пару дней назад. — (Я знала об этом). — Похоже, это будет великолепная постановка.

Я почувствовала странное легкое покалывание в одном интимном месте и, к несчастью, не смогла сдержать раздражения.

— Нет, билетов нет. Просто забудь об этом, ладно? Я не желаю больше слышать ни слова на эту тему.

— Может быть, стоит написать ему. У тебя есть адрес?

— Нет, — сказала я. — У меня нет его адреса. И я не представляю себе, где он живет.

— Наверное, — произнес он задумчиво, — я могу написать в театр на его имя. Это может быть просто замечательный спектакль. Разве ты не хочешь его увидеть?

— Робин, — я сдерживалась изо всех сил, — ты всегда можешь пойти и купить билеты. Нет необходимости, чтобы их присылал Финбар Флинн.

— Знаю, — горячился он. — Но он ведь сам сказал, что приглашает нас — нас обоих… Думаешь, он будет недоволен, если я об этом напомню?

Звонок возвестил о начале общего собрания перед уроками.

— Господи, мне пора, — и Робин исчез в мужском туалете — его ожидало превращение в супермена.

Я вернулась домой — в блаженную тишину — и бросила сумки в холле. На стеллаже стояла очень красивая открытка с ужасными небоскребами на фоне неба. Я вспомнила о тоскливой приписке Джеральдины, подумала, что совсем не сложно выполнить ее просьбу, и вышла на улицу. Взглянула через изгородь на их грустный, сиротливый сад, который даже наполовину не был таким запущенным, как мой, и сказала: «Привет от твоих хозяев. Они любят тебя». Обязанность была выполнена, и я направилась назад по топкой тропинке.

Это был один из тех февральских дней, когда госпожа природа колебалась: теплый и унылый, не такой плохой, чтобы навевать тоску, но и не дарящий весенней радости. Проходя мимо ящика с засохшими цветами в патио, я вдруг заметила свежий зеленый побег, торчащий из неухоженных прошлогодних зарослей, а потом еще и еще один. Это проклюнулись луковицы, которые мы с Джеком посадили позапрошлой осенью, — я совсем забыла о них. Нарциссы, белые и желтые, тюльпаны — они были посажены до того, как финальный занавес опустился на радостный мирок, который мы хотели создать вместе. Удивительно, но в прошлом году я скучала без них. Как же далеко простирается могущество природы!

Я была готова к боли и обрадовалась, когда ничего не почувствовала. Я изгнала Джека, ни единой эмоции не осталось. Передо мной были обычные растения, а они не имеют власти над чувствами.

Не думаю, что Дарреллы назвали бы мое занятие садоводством, однако все же я задержалась на улице на некоторое время: выдернула сорняки из ящика и собрала в ладони влажную листву с каменных желобов для стока воды, которые окружали патио. И везде я видела признаки приближающейся весны. Ухватить, потянуть, бросить — мне нравилось работать в этом ритме и наблюдать, как растут вокруг горы поверженных сорняков. Выдергивать из земли все подряд — непередаваемое удовольствие. Я даже нашла несколько изгрызенных кусков хлеба — доказательство существования крысы, и наши щипцы для барбекю, которые погода превратила в настоящий римский артефакт. Я решила поддержать крысу в борьбе против Мод и Реджи и не выдавать ее.

Во время садоводческого порыва я обнаружила первые настоящие цветы этого года: несколько розовых и желтых бутонов в зарослях примулы — маленькие, немного влажные, мягкие, они напоминали только что вылупившихся цыплят. Какие хорошенькие! Я обрадовалась им, выполола вокруг все сорняки и, проголодавшись, вернулась в дом.

Небольшая физическая активность принесла удовлетворение, и вскоре я легла в постель, забралась под одеяло, чувствуя, что заслуживаю вознаграждения. Одинокая жизнь дает много привилегий. Книга Вирджинии Вулф упала мне на грудь, и я погрузилась в глубокий спокойный сон. Если мужчина, осужденный на казнь, просит сытный завтрак, то женщина направляется навстречу своей участи, хорошо отдохнув. Учитывая трудности предстоящей ночи, мне это пошло на пользу.

Обычно я включала концерт по «Радио-три», лежа в ванне и время от времени добавляя горячую воду. Но с того вечера, когда во время упомянутой Робином программы о культуре я мокрой рукой резко выключила радиоприемник (мне нужно было защитить себя от Финбара Флинна), слушать его стало невозможно. Поэтому пришлось изменить своим привычкам: сначала принять ванну, а потом спуститься вниз, чтобы насладиться концертом. Удивительно, насколько важными становятся подобные вещи, когда живешь одна. Я с удовольствием полежала в ванне во время первой части концерта. Играли Бар-тока, поэтому меня не раздражало, когда в музыку вклинивались громкие неприличные звуки. Вполне вероятно, от них она становилась даже лучше. Но потом музыка закончилась, и диктор (откуда берутся эти сказочные создания?) мягким голосом объявил, что первая часть концерта завершена, за ней последует небольшой рассказ о средневековых изделиях из слоновой кости, а затем, во второй части, прозвучит первый концерт Сибелиуса. Я быстро вылезла из ванны и вытерлась. Первый концерт Сибелиуса не из тех произведений, в которых допустимо пукание радиоприемника. От крешендо струнных в начале можно пережить оргазм. Если у вас не получится, с вами что-то не в порядке, — не сомневаюсь в этом.

Я вышла из ванной под вкрадчивую болтовню специалиста по слоновой кости и надела старомодную ночную сорочку с многочисленными оборками вокруг воротника и по подолу — очень теплую, зимнюю, хотя чересчур изысканную для сна в одиночестве. И спустилась вниз к радиоприемнику. Возможно, из-за дневной работы в саду мне захотелось выпить что-нибудь покрепче, чем какао, но в буфете я ничего не нашла, — бренди мы допили с родителями.

Вот это был удар! Голос в радиоприемнике зазвучал громче, и я поняла, что рассказ о резьбе тринадцатого века подходит к концу. Монотонный разговор продолжался, — почему они никогда не обсуждают в перерыве современные темы? В самом деле, кому интересна резьба по слоновой кости!

Итак, в доме не было ни бренди, ни другого крепкого напитка, а концерт Сибелиуса должен был вот-вот начаться. И тут я вспомнила про бутылку водки, которую спрятала, когда приехали родители. Я отправилась за ней под шуршание оборок и кружева. Осталась всего минута. Отогнав воспоминания, я плеснула в бокал чуть-чуть водки и прошуршала обратно в комнату, чтобы принять расслабленную позу, как у женщин на картинах Милле. «Вот оно — тайное удовольствие», — сказала я себе, когда первые волшебные звуки, вызывающие томление в сердце, повисли в воздухе. Я была рада, что дирижер по-доброму отнесся к партитуре — музыка звучала очень-очень медленно. Я лежала, разомлев от жары, потому что отопление было включено на полную мощность, и напоминала тепличный цветок — орхидею с кремовыми лепестками, изолированную от мира. Только я, музыка и немного водки в бокале.

Па-бам, па-ба, бам, дзынь, дзынь, па-бам, па-ба, бам.

Когда прозвенел звонок, я не поверила собственным ушам. И зря. Мне он показался настолько невероятным, что я направилась к двери, не сомневаясь, что за ней никого нет. И даже открыла, потому что была уверена в этом. Распахнула дверь настежь, не ожидая никого увидеть, — я все еще была во власти великолепной музыки Сибелиуса, чувствовала ее накал и полноту звучания.

Но для того, чтобы нажать на кнопку звонка, нужны пальцы, а пальцы обычно принадлежат кому-нибудь, правда?

Глава 4

Я не зажгла свет в холле, потому что не ожидала никого увидеть. Но даже в такой темноте я поняла, кто пришел. О да — хотя гостя практически не было видно, он горбился под тяжестью огромного букета цветов, хозяйственной пластиковой сумки и большой коробки в подарочной упаковке — я сразу его узнала. Он мог даже ничего не говорить — с этим у него и так были трудности, — ведь сомнений у меня не было: холодный ночной воздух проникал внутрь дома, потому что у моей двери стоял Финбар Флинн. У меня мелькнула мысль, очень мимолетная, что это не Джек. «Не Джек, — подумала я, — а Финбар Флинн».

— О нет, — вслух сказала я и повторила, уже гораздо громче: — Нет, нет, только не ты…

Думаю, в ответ Финбар вложил все свое актерское умение произносить хорошо отрепетированные фразы. Примерно с той же интонацией он сказал мне:

— О Господь всемогущий, черт меня подери… — И оглядел меня с головы до ног.

Мы уставились друг на друга. Мгновение спустя он добавил:

— Герань, опять твой теплый прием. Бессмысленно говорить, что я в восторге…

После чего он имел наглость рассмеяться, выставив напоказ пломбы и не только их, хотя, конечно, в темноте я ничего не разглядела.

— Ну, ну… Я ожидал чего-то необычного, но чтобы такое… — Он нерешительно махнул рукой, стараясь не уронить цветы и пакеты. — Крайне необычно! Ты всегда так одеваешься дома? — Он высвободил один палец из-под тяжести своей ноши и указал на мою руку, в которой, естественно, был бокал. — Как всегда, не так ли? — предположил он. — Моя… моя Герань, ты классная девчонка. Я могу войти?

И, потеснив меня, вошел.

«Ессе Homo»[24], — подумала я, очарованная.

Заявление, что Фауст удивился бы больше, чем я, было бы ложью. Мысль о том, что леди Годива в ветреный день пришла бы в большее замешательство, чем я, не соответствовала бы действительности. А слова о том, что мне не хотелось видеть Финбара, стали бы, если на секунду вспомнить Байрона, маскарадом правды. Ведь лучшими подарками являются те, о которых не задумываешься до того момента, пока их не получишь.

В надежде, что видение, возможно, исчезнет, я включила свет, но запах цветов остался, и он тоже. И, если кого-то можно вообразить, с запахом все гораздо сложнее. Финбар действительно был у меня дома.

— Я могу пройти? — спросил он, уже преодолев половину пути к двери в комнату и заглядывая внутрь, будто рассчитывая обнаружить там еще кого-то. — Ты одна, да?

Одинокая женщина никогда не должна признаваться малознакомому мужчине, что она одна дома ночью. Это первое правило пятого измерения. Он может, по чистой случайности, иметь на нее виды. Никогда не следует говорить ничего подобного.

— Совершенно одна, — громко сообщила я. — Здесь нет никого. Совсем. Абсолютно и однозначно.

Я вошла за Финбаром в комнату, наполненную музыкой, и, чтобы убедиться, что он меня услышал, добавила:

— Никого нет. Видишь? Совершенно.

— А, — сказал он неопределенно. Потом, освободив руку от сумок, показал от двери к окну. — Пройдись, — приказал он.

Я повиновалась.

— Ничего себе! — восхищенно произнес Финбар. — Посмотри, Герань, я салютую тебе. Уверен, ты заслуживаешь этого.

Пространство вокруг нас было пронизано музыкой.

— Позволь сообщить, — я обернулась к нему, чтобы мои слова прозвучали более убедительно, — я почти не пила!

И в этот момент запуталась ногой в оборках и рухнула. Звучало второе анданте…

— Не повезло, — сказал Финбар. — Мне тоже.

Он положил все вещи на диван и только потом протянул руку, чтобы помочь мне, но из гордости я встала сама.

Подкрутила регулятор приемника. Выносить одновременно Финбара и музыку было выше моих сил. В голове пульсировало и шипело, как будто пар не мог найти себе выход. То, что я уменьшила звук, отчасти сыграло роль предохранительного клапана. Немного успокоившись, я задала не особенно любезный вопрос:

— А ты что здесь делаешь?

— Принес тебе подарки. — Он показал на коробки, разложенные на диване.

— Зачем?

— Разве ты не любишь подарки?

— Я спросила, зачем ты пришел?

Не знаю, что я ожидала услышать. Мне было бы приятно, если бы романтический герой упал на колени, начал бить себя в грудь и говорить, что пришел, потому что не мог больше быть вдали от меня, — но это казалось нереальным. Глаза Финбара напоминали глаза дикого зверя, но не хищника на охоте, а, скорее, затравленного. Он сказал:

— Я пришел искать убежища, у меня сегодня был ужасный день.

И в этот момент я поняла, что до серьезного объяснения в любви очень далеко… Пока еще…

— Утром я был в аэропорту, прощался с другом. Мне казалось, он так сильно привязан ко мне, что должен остаться на премьеру. Потом ленч с Джимбо и каким-то ослом-кинопродюсером из Техаса, — этот тип напоминает карикатуру на самого себя и хочет, чтобы я снимался в следующем его фильме. А потом я сильно вымотался на дневной репетиции. Неудивительно, потому что Джим и этот техасец сидели в зале и оценивали размер моих бицепсов — решали, не нужны ли мне интенсивные тренировки для следующей роли.

— Какой роли?

Финбар слегка вздрогнул и на секунду закрыл глаза.

— Этот техасец — он, мне кажется, глубоко верующий — хочет, чтобы я играл боксера! Я!

— Но тебя ведь не заставят, правда?

— Нет, мой дорогой невинный цветок, этого не будет… — Он толкнул меня пальцем в плечо. — Но когда речь идет о сделке приблизительно в полмиллиона долларов и у тебя такой агент, как Джим, который из кожи вон лез, чтобы заполучить роль, и тебе твой агент нравится, попробуй-ка отказаться. Так или иначе, сегодня вечером я был на организованной им фотосессии для одного глянцевого женского журнала.

— О, — спросила я, заинтересовавшись, — и какого именно?

— Не знаю, — раздраженно ответил Финбар, — я не спрашивал, но категорически отказался фотографироваться в какой-то церкви на задворках студии! Не сомневаюсь, этот снимок появился бы под заголовком: «Ф.Ф. выкроил момент, чтобы облегчить душу». Чувствуешь намек на ирландские корни?

— Но ты ведь из Танбридж-Уэлса?

Финбар приложил палец к губам.

— Тише, моя дорогая, у стен есть уши, — насмешливо сказал он.

— Что ж, мне кажется, это в порядке вещей.

Какая ужасная фраза!

— Черт, — выругался он. — Только ты не начинай… — И умоляюще воздел руки к потолку (какое великолепное зрелище!). — Я всегда хотел лишь одного — играть, желательно на сцене, а все остальное время оставаться самим собой. И теперь все это…

— Хочешь выпить? — спросила я. — Правда, у меня есть лишь немного водки.

— Значит, — произнес он напыщенно, прижимая ладони к груди и опускаясь на одно колено, — ты разрешаешь мне остаться?

Страшный миг — мне показалось, что я сейчас прокричу «Джеронимо!» и брошусь на него, но, к счастью, Финбар очень быстро поднялся, и опасность миновала.

— Я даже не покушаюсь на твой живительный напиток. — Он потянулся к стоящей на диване сумке. — Я принес свой. — И достал бутылку виски.

Сжимая в руке бокал, Финбар сказал:

— С моей стороны это очень рискованно. Завтра в восемь тридцать утра мы с Авфидием репетируем драку на мечах.

— Кто это?

— Мне казалось, твои знания безграничны. Я разочарован. Авфидий — мой злейший враг. За исключением, естественно, безудержного честолюбия.

— О, так ты о пьесе.

— Конечно, о пьесе. Ты ведь не думаешь, что у моих друзей такие имена? Знаешь, даже у меня есть свои границы. А почему на тебе такой шикарный наряд?

— Это моя ночная рубашка.

— Извини, — вполне серьезно сказал он, глядя на часы. — Еще не очень поздно. Я не предполагал, что ты уже ложишься спать.

— Да я и не собиралась. Надела ее, чтобы послушать радио.

— Ну конечно. — Он пожал плечами. — Она оделась так, чтобы послушать радио. Какой я глупец…

— Не хочешь присесть? — Я показала на диван.

Финбар взял букет и протянул мне:

— Поставь в воду. Или в джин… Не знаю, что такие странные женщины, как ты, обычно делают с цветами.

Он прошел за мной на кухню.

— Знаешь, ты и вправду эксцентрична. Мне нравится. И это ведь не притворство, правда? Я могу отличить фальшь, часто встречаюсь с ней в моей профессии. Но ты действительно такая, необычная по своей природе.

Я изо всех сил старалась выглядеть нормально, хотя это было сложно в длинной белой ночной рубашке, с бокалом с водкой в одной руке и букетом цветов в другой.

— Очень опрятная кухня, — заметил он. — Где ты хранишь свое ядовитое зелье?

Я наполнила водой молочную бутылку и сунула в нее букет, — искать вазу было выше моих сил.

— Не так уж трудно поддерживать чистоту, когда живешь в одиночестве.

— Только не в моем случае. — Он рассмеялся. — Почему вы с Робином не живете вместе?

— Потому что мы с Робином не…

Финбар предостерегающе поднял руку.

— Это не мое дело, — беззаботно произнес он. — Фрезии. Замечательный запах. Если хочешь, можешь вставить цветок в волосы. Ты ведь знаешь, я вполне либерален в таких вещах… — Он отколупнул кусок краски с двери. — Ты и Робин не… что?

— Послушай. Я хочу прояснить кое-что относительно меня и Робина.

— Это напомнило мне… — Он начал шарить в складках белого пальто, которое я так хорошо помнила, потом полез в карманы джинсов.

— Может быть, снимешь пальто, если остаешься?

Финбар медленно вышел в холл и бросил пальто на перила лестницы.

«От одного слоя избавились, — подумала я, разглядывая оставшийся на нем серый джемпер поло и твидовый пиджак. — Осталось еще три».

Пока он возился с пальто, я вернулась в комнату и выключила музыку — сейчас она только мешала. Финбар вошел за мной, в одной руке он держал два белых конверта и бокал, а в другой — открытку от Фреда и Джеральдины.

— Нью-Йорк. Правда, он прекрасен?

— О да, — согласилась я, рассматривая открытку вместе с ним. — Небоскребы на фоне неба — один из лучших видов в мире.

— И один из моих самых любимых.

— И моих, — сказала я. — Какое совпадение!

Он протянул мне конверт:

— Твой билет на премьеру. Жаль, что Дарреллов не будет. Я принес еще один для твоего Робина…

— И все же он не мой Робин. Мы просто друзья, коллеги, не больше…

— Ну ладно. Если это подрывает твою репутацию, дай мне его адрес, я отправлю его по почте.

— Не говори глупости. — Взяла конверт и положила на каминную полку. — Я вижу его каждый день. Завтра же передам. А теперь, пожалуйста, сядь. — Я показала на диван.

Финбар сел. И тут же вскочил снова — он чуть не раздавил последний, самый большой пакет.

— Чуть не забыл, — сказал он. — Это тебе. У меня их слишком много. С Днем святого Валентина! Знаю, это необычный знак внимания, зато полезный…

Теперь я поняла, что имела в виду Рода. Подумать только, я зашла так далеко в своем стремлении к независимости, что совсем забыла о Дне святого Валентина! Я посмотрела в восхитительное лицо Финбара. Достоин ли этот человек того, чтобы ради него отказаться от пятого измерения? Не сомневаясь в ответе, я разворачивала подарок.

Что бы это могло быть? Какая-нибудь одежда? Он упомянул что-то полезное: ведерко для льда для легких интимных ужинов или, может быть, хрустальная ваза для следующего букета?

— Герань, я намерен сегодня напиться, если ты не возражаешь.

— Угощайся… — Я показала на бутылку и продолжила свое занятие.

— Ты выпьешь немного?

Я покачала головой, последний лист бумаги упал на пол. Я была пьяна уже от одного присутствия Финбара.

— Надеюсь, тебе понравится, — с удовольствием произнес он. — Это один из лучших.

Я опустила руки в коробку и достала блестящий хромированный предмет. Тостер.

— У меня уже много скопилось, — сообщил Финбар с сожалением. — Откуда их только не присылают…

— Что ж, спасибо, Финбар, — поблагодарила я.

Разве настоящую женщину можно завоевать с помощью такой техники?

— Я участвовал в ток-шоу пару недель назад. Видела?

— Стараюсь не смотреть такие программы.

Видите, я пыталась быть правдивой, насколько это возможно.

И заметила, как в этот момент он почувствовал облегчение.

— Вполне разумно, — кивнул Финбар. — Эти передачи — самая примитивная форма жизни. Хотят знать лишь одно: кто с кем спит, когда и как часто. Для идиотов, которые лишь делают вид, что им интересно… «Кориолан» можно было с тем же успехом представить как мюзикл на льду.

— Но почему тогда ты согласился участвовать?

— Как ты сама сказала, моя дорогая, это в порядке вещей. Мой агент договорился. Дорогой Джим, он так заботится о моей популярности. — Финбар допил содержимое своего бокала и снова наполнил его. Он сидел и смотрел на меня, в его глазах читалось беспокойство. — Герань, ты задумывалась о деньгах?

— Только дураки не думают об этом.

— А о больших деньгах? Я имею в виду тысячи и тысячи фунтов.

— Нет, — ответила я, нисколько не лукавя. — Пока я живу в комфортных условиях и езжу на машине, я всем довольна.

— Довольна! — повторил он возбужденно. — Ты действительно редкая птица. Сколько тебе лет?

— Почти тридцать два.

— А мне почти сорок. Возможно, именно поэтому мы разные. В моем возрасте время бежит, как песок сквозь пальцы, а я многое хочу успеть. И если снимусь в этом фильме, у меня будет шанс… — Его речь становилась все менее связной, и я приняла это за хороший знак. Финбар вздохнул. — Но всегда есть вещи, от которых приходится отказываться… — Он погрозил пальцем по сторонам, словно выступал перед аудиторией. — Если они не вписываются в общепризнанную модель успеха. Ты понимаешь меня, Герань, знаешь, что я имею в виду?

Я понятия не имела, но, поскольку он явно чего-то ждал от меня, сказала:

— Не переживай, Финбар. Деньги — это не самое главное, важнее всего, как ты планируешь распорядиться ими.

— Ты просто прелесть. — Он, словно собаку, похлопал меня по спине, отчего я задрожала, несмотря на жару в комнате. — Как ты можешь знать так много, оставаясь такой молодой?

— Мне кажется, это сказал Наполеон. Но, думаю, ты правильно подметил.

— Понимаешь, у меня были планы об альтернативном театре, а сейчас они повисли в воздухе… — Внезапно он расхохотался. — Повисли в прямом смысле этого слова, — хотел заниматься этим вместе с Рики, а он улетел в Нью-Йорк. Джим нашел для него что-то лакомое. Его нельзя винить за это.

— Он поступил не очень хорошо, — огорчилась я.

— Да, не очень. Зато он классный актер. Вот что самое важное.

— Ты очень расстроен, — заметила я.

— В самом деле? Не знаю… Ведь… у меня сейчас все прекрасно, я рядом с хорошенькой молодой женщиной в ночной рубашке. — Он снова засмеялся. — Послушай, Герань, давай еще выпьем.

Некоторые люди после большой дозы алкоголя краснеют и потеют, кто-то становится сентиментальным, кто-то плачет. В некоторых просыпается агрессия, либо они ведут себя отвратительно, а бывает и то, и другое. Финбар же казался все более и более привлекательным и покорял меня все сильнее.

— Почитай мне что-нибудь, — попросил он через некоторое время. — Как в прошлый раз. Что-нибудь жизнеутверждающее. Опять из Элиота, если это возможно. Я люблю Элиота… — Он прислонился к спинке дивана и сказал мечтательно: — Надежда, зеленый росток на засохшей ветке — вот что мне нужно. Чтобы весна сменила зиму… — Он выпрямился и взглянул на меня, прежде чем продолжить свой монолог. — Только ты можешь дать мне надежду…

Я не знала, как вести себя. Слова Финбара были очень обнадеживающими, а вот физическая сторона вопроса, похоже, его вообще не интересовала. Я мечтала о том, как наши губы сольются, но его голова была примерно в ярде от меня, и, чтобы добраться до нее, мне пришлось бы преодолеть опасную зону — колени Финбара, и потом еще проявить чудеса спортивного мастерства, чтобы прикоснуться к нему. Пожалуй, поцелуй был невозможен. А он продолжал разглагольствовать о надежде, красоте, правде и своей уверенности в том, что я могу обеспечить — или уже обеспечила, я плохо поняла — что-то одно или даже все перечисленное.

— У тебя есть ключ, дорогая моя, у тебя есть ключ…

Желание подстегивало меня, и я решила действовать.

— Когда ты опираешься подбородком на руку, как сейчас, ты очень похож на портрет Эдмунда Кина из Национальной галереи.

Глаза Финбара, безжизненные во время романтического монолога, внезапно прояснились, и он резко выпрямился.

— Неужели ты не хочешь узнать, что это за ключ?

— О да, — сказала я, устремляясь вперед и сразу переходя в галоп, потому что начиналась настоящая игра. В тот самый момент я решила, что он будет моим. — О, Финбар, мне интересно все, что касается тебя…

Это доставило ему удовольствие. Все мы любим, когда нам немного льстят, правда? Я была вполне довольна собой, ведь раньше я никого не соблазняла. Мне даже понравилось такое положение вещей: атаковать самой, а не постоянно защищаться.

«Хо-хо, я — потрясающая красавица», — подумала я, мысленно подкручивая усы и делая первую зарубку на трости с позолоченной ручкой.

— Правда? — спросил он. — Все?

Я кивнула.

— Не потому, что я известный актер Финбар Флинн?

— Вовсе нет. — Подразумевалось, что такого добра, как он, и без того хватает в моей жизни. — Просто в тебе есть нечто особенное. Мистическое. Возможно, талант. — Я нарисовала пальцем круг на его костлявом колене, раздумывая, что бы еще добавить. Может быть, «мой муж не понимает меня»?

— Спасибо. — Он наклонился ко мне. — Это можно сказать и тебе.

Наконец-то, наконец мы к чему-то приближались…

— Я считаю тебя очень привлекательным, — сообщила я самым хриплым голосом, на который была способна. — И не только твое… — Сделала широкий жест в сторону его тела. — …Но и твой ум. — Такой голос не может не волновать, правда? — Выпей еще.

Он выпил.

— Герань, — сказал он, — ты притягиваешь меня. Ты особенная женщина, и я не знаю, как завоевать тебя…

Я уже собиралась брякнуть: «Не стоит волноваться, просто возьми меня…», но успела вовремя остановиться.

— Спасибо за то, что ты так добра ко мне, щедра, сердечна и госте-приим-на. — Финбар с трудом выговорил последнее слово и уставился на дно пустого бокала. Я подумала, что алкоголя пока хватит, спаивать его не имело смысла. Я не хотела, чтобы он свалился с ног. Это надо приберечь напоследок.

— Почему бы тебе не снять пиджак? Здесь очень тепло.

Я положила руку к нему на колено, и он не отодвинулся. Хороший знак.

— Ты была так груба со мной, — заметил Финбар с грустью.

— Так ведут себя подростки. Особо грубы с теми, кто больше всех нравится.

— Замечательно. — Он вытер лицо рукой. — Если не возражаешь, я сниму пиджак. Здесь очень жарко. — Он поднялся, но в этот раз я оказалось готова и уберегла подбородок от удара коленом.

Пиджак отправился к своему товарищу — белому пальто.

Вернувшись, Финбар сказал:

— Ты собиралась почитать мне что-нибудь обнадеживающее. Знаешь, для человека без подготовки ты читаешь очень хорошо. Герань, ты прелестна! Будь вечны наши жизни…

— У меня хорошая память. Когда уверен, что не забудешь текст, можно более свободно обращаться с ним.

Я слегка подтолкнула Финбара, и он снова плюхнулся на диван. А я, склонившись и скрестив ноги, опустилась рядом с ним на пол. В этой позе тролля сложно было добиться, чтобы голос звучал обольстительно, но я сделала все возможное. Можно было либо декламировать стихи, либо сыграть в покер на раздевание. Я предпочла поэзию. Возможно, потому, что я женщина?

Итак, я начала:

— С юностью года…[25]

— Нет, здесь должно быть другое слово. Память все-таки подвела тебя!

— Нет, не подвела. Элиот просто немного изменил его ради рифмы.

— Нечестно, — пробормотал он.

— Шекспир постоянно так делал.

— Но…

— Помолчи.

Не зря я была опытной школьной учительницей.

С юностью года

Пришел к нам Христос тигр.

В оскверненном мае цветут кизил, и каштан,

и иудино дерево, —

Их съедят, их разделят, их выпьют…

— А-а, — протянул он недовольно, — выпьют… О чем это вообще?

Я проигнорировала вопрос. Я изо всех сил старалась, чтобы Финбар почувствовал пробуждение жизни.

— О весне, — сказала я успокаивающе. — О зеленом ростке — ты только что сам говорил об этом…

Я попросила у поэта прощения за то, что исказила смысл.

— Весна! Именно она мне и нужна. Чтобы распускались почки, и немного надежды — всего лишь капелька. Как там говорится об апреле и сирени?

Боже мой, наверное, так чувствует себя ди-джей на попсовом радио, когда слушатели заказывают только «Битлз» и «Роллинг стоунз». Давайте хором почитаем Элиота! И все же это было чуть лучше, чем покер на раздевание. Так или иначе, мне было почти нечего снимать.

И я продолжила:

Апрель, беспощадный месяц, выводит

Сирень из мертвой земли, мешает

Воспоминанья и страсть…[26]

Я пристально взглянула на Финбара и обрадовалась, увидев, что он слушает в восхищении и, возможно, лишь немного рассеян.

…тревожит

Сонные корни весенним дождем.

Зима дает нам тепло, покрывает

Землю снегом забвенья, лелеет

Каплю жизни в засохших клубнях.

Я внезапно почувствовала глубокую грусть. Стрелы безупречной поэзии удержать невозможно, они всегда найдут возможность поразить нас. Они летают поблизости уже слишком долго и знают нас слишком хорошо, даже если мы отказываемся признавать это. Эти строки, конечно же, задели меня за живое. И его тоже…

— Не останавливайся, — попросил он. — Но это стихотворение слишком грустное. В нем нет радостей весны, только сожаление.

— Наверное, весна — самое грустное время года. Появляется новая жизнь, раскрываются почки, растения пробиваются вверх — и все это только для того, чтобы совершить обязательное неторопливое путешествие к неминуемой смерти и разложению. Нет, я считаю, что зима честнее. Все уже свершилось, и нет никаких ожиданий. Надежда не играет с нами…

— Держи. — Он налил виски себе и мне и протянул бокал. — Это ведь ты должна была подбодрить меня, помнишь? А мне следует пребывать в печали.

— Наверное, это как раз тот случай, когда слепой ведет хромого.

Финбар обхватил голову руками и взъерошил волосы. То, как под пальцами его кудри натягивались и распрямлялись, заставило меня вспомнить о более прозаическом вопросе — мое желание не ослабевало. Я не притронулась к бокалу, отодвинула его подальше.

— Весны не существует, — глухо произнес он, уронив голову на грудь.

— Ты не прав. — Я погладила его по голове.

— Утешение, — сказал Финбар, — мне нужно утешение! Друг и весна, весна повсюду. Просто необходимо.

Я никогда не ассоциировала слово «утешение» с эротикой, но сейчас в глубине моего сознания эти два понятия слились воедино.

Запутавшись в подоле ночной рубашки и наткнувшись на тостер (вот черт, разве это способ произвести впечатление на девушку?), я схватила Финбара за руку и потянула за собой, — он поддался легко, как ребенок.

— Я покажу тебе весну, — заявила я и осторожно повела по коридору на кухню. Живо отыскала фонарь — приходится, когда черт гонит. Я и не подозревала, что он у меня работает. — Милый кусочек весны. Это придаст тебе сил.

Я распахнула заднюю дверь. Рука Финбара казалась даже более горячей, чем моя, — совсем неудивительно, если на тебе джемпер-поло, а в доме двадцать шесть градусов тепла.

— Милый, милый кусочек, — твердил он и, спотыкаясь, спускался по ступенькам. — Такой же милый, как ты… Утешение, — крикнул он в ночь, — утешение и надежда! Что поможет человеку, лишенному этого?

— Да, сейчас. — Я, торопясь, тащила его за собой. — Вот мы и пришли.

Остановилась у ящика с цветами и направила фонарь на примулы. После того как я вырвала сорняки, они немного повеселели.

— Видишь, — сказала я. — Весна уже здесь.

Финбар внимательно посмотрел на цветы.

— Так и есть. Они — само совершенство, правда? — Он протянул руку, дотронулся до одного и произнес: —…Увидишь ты подснежник белый, как твое лицо…

— Откуда это? — поинтересовалась я.

— «Цимбелин».

— Не знаю этой пьесы.

— О, — сказал он, прикасаясь пальцем к бутонам, — обычная история о любви и предательстве. Как и все у Шекспира. Я был Якимо. Хорошая роль.

— Любовь вовсе не обязательно бывает вероломной. Только в пьесах, книгах и вообще. В реальной жизни она может быть — гм-м — очень приятной.

Мне показалось странным, что я высказала подобную мысль.

— Любовь, моя дорогая девочка, всегда вероломна и всегда приятна…

Он поднялся.

— Я немного замерзла, — сказала я.

— Тогда пойдем в дом.

— Почему ты просто не обнимешь и не согреешь меня? — Я прижалась к Финбару. — Я не хочу пока возвращаться. Здесь так красиво.

Я молилась, чтобы он не смог трезво оценить мои слова — что в его состоянии было практически невозможно, — ведь я солгала. Красоты не было и в помине. Ночь была облачной, воздух — сырым, на темной тропинке в моем саду лежали мрачные унылые тени, а повсюду под ногами — вырванные мокрые сорняки. Как ни напрягай воображение, невозможно было представить, что мы в беседке, залитой лунным светом. Я еще глубже зарылась лицом в его джемпер, и Финбар обнял меня с некоторым воодушевлением.

— От тебя приятно пахнет, — сказал он.

Я поняла, что на холоде он слегка протрезвел. Ничего страшного, я всегда могу влить в него еще немного спиртного, когда мы вернемся.

— Знаешь, кого я так же обнимал сегодня вечером? — со смехом спросил он.

Я постаралась дышать как можно ровнее и спросила весело, хотя, может быть, немного приглушенно:

— Нет, кого?

— Мэрион Френч.

— Актрису?

— Кинозвезду, — поправил он.

— Она твоя подруга?

Вдох, пауза, вдох…

— Нет, — он засмеялся, — никогда раньше не встречались. Но на этой фотосессии она была.

И передышка…

— Зачем?

— Агент проталкивает ее в этот фильм про боксеров…

Если не двигаться, мне был слышен стук его сердца.

— …Отличные могут быть сборы.

— Она очень красива.

— Она ужасная зануда.

Мне нравилась эта женщина.

— А мне бы хотелось быть похожей на нее.

— Ты могла бы дать ей сто очков вперед.

— Она очень сексуальна. — Я прижалась к нему еще сильнее, стараясь не замечать, что мы практически увязли в сорняках.

— Она ужасна. Должно быть, у нее под норковой шубой тонна стали. Что я чувствовал, так это ее сиськи — они уткнулись в меня, как недоспелые дыни.

— Прости. — Я поспешно отстранилась.

— Все в порядке, — любезно сказал Финбар. — Твоих я совсем не чувствую.

Самый сомнительный комплимент, который мне когда-либо делали.

Он немного покачнулся и сказал «Упс» — это прозвучало ободряюще.

— Она получит роль? В этом фильме?

— Ни малейшего шанса, — ответил Финбар со счастливым видом. — Клейтон-младший настоящий христианин. Не выносит сексуальную распущенность. Хочет, чтобы все было достойно, по-христиански и отличного качества. Ничего греховного! Ясно? — Он говорил, имитируя произношение кинопродюсера.

— А что вообще можно считать греховным? И, кстати, кто из нас без греха? — спросила я.

— Именно это я и сказал Джимбо. — Финбар обхватил руками мою голову и поцеловал в переносицу. — Все эксцентрики так же проницательны, как ты?

По моему телу пробежала дрожь.

— Пойдем, — позвал он, обнимая меня за плечи, — холодно, и ты вся дрожишь. Нужно вернуться в дом. — Он повернулся и изящно склонился перед примулами. — Спасибо, мои дорогие, за ваше весеннее представление.

Я обогнала Финбара и успела погасить лампу в кухне, — свет имеет отвратительную особенность менять настроение.

— Потанцуем, — предложила я, когда мы снова оказались в жаркой комнате, выходящей в холл. — Давай устроим праздник. Ешь, пей и веселись, — сильное желание подвигло меня на крайнюю изворотливость, — потому что завтра мы…

— Я бы действительно съел что-нибудь, — согласился он.

— Выпей виски. — Я щедро наполнила бокал. — Побалуй себя. Ты ведь говорил, что собираешься напиться…

И, пока Финбар стоял с бокалом в руке, я крутила ручку настройки старого доброго радиоприемника.

Если ждешь знамения, то обязательно его получишь. Для полуночников кто-то очень чуткий решил поставить песню Эллы Фицжеральд. Она проникновенно пела: «Звезды падают на Алабаму. Мои руки крепко обнимают тебя…» — и мы приникли друг к другу и задвигались под музыку, периодически останавливаясь, чтобы он глотнул виски. Из Алабамы мы переместились на «Синюю луну», моя рука лежала на его заду — он был очень даже неплох, — и мы танцевали еще и еще.

«А потом я внезапно увидела передо мной того единственного, кто был в моем сердце…»

— Ты прекрасна, — прошептал он мне на ухо.

— Да, — тихо согласилась я.

— Да, ты знаешь все слова.

Я прикоснулась к его шее.

Финбар передернул плечами.

— Поцелуй меня, — попросила я, сильно нервничая.

Уверенная соблазнительница, какой я наивно себя представляла, такого не могла допустить. И все же одному из нас нужно было подтолкнуть события, мы не могли всю ночь топтаться на месте.

— Финбар, — спросила я, — неужели тебе не жарко?

Глупый вопрос — жар исходил от него.

— Да, — пробормотал он где-то в районе моего уха.

— Выпей и охладись. — Я протянула ему бокал, и он выпил, как послушный ребенок, глядя на меня поверх него. — Может быть, снимешь джемпер?

— Герань, ты пытаешься соблазнить меня?

— Да, — твердо ответила я.

Зачем увиливать?

— Ты восхитительная девушка и очень соблазнительная, — сообщил он. И икнул.

Мы, с трудом переставляя ноги, поднялись по лестнице. Финбар практически повис на мне около двери в туалет, пока мы вдвоем пытались снять с него свитер. Круглый ворот может оказаться западней, когда нужно быстро освободиться от одежды.

— Восхитительная, восхитительная девушка, — бормотал он.

— Восхитительный, восхитительный мужчина, — повторяла я и тянула джемпер, рискуя свернуть ему шею.

Что ж, все-таки мы его сняли и успешно добрались до спальни. Я начала думать, что переборщила со спиртным, когда он, снова заважничав, снял туфли и стащил носки. Затем, самостоятельно поднявшись — звук молнии, потянул, стащил, — выбрался из джинсов, снял трусы и, прекрасный в своей наготе, развалился на кровати.

И имел наглость сразу же крепко уснуть.

Я, архиепископ Кентерберийский и королева — мы гарантированно защищены от СПИДа.

Как смогла, я пристроилась рядом с Финбаром — наши лица оказались очень близко друг к другу, — и пальцами приподняла ему веко. Зрачок описал небольшой круг, дернулся, и глаз снова закрылся. Я провела рукой по его спине, но красавец не шелохнулся. Финбар был великолепно сложен, просто идеально для предложенной ему роли боксера… и для той роли, которую я ему определила. Я вздохнула, стараясь привыкнуть, что после такого длительного перерыва кто-то оказался в постели рядом со мной. «Я не смогу уснуть», — в ту ночь это была моя последняя здравая мысль.

Глава 5

Прошло несколько секунд, прежде чем я поняла, что за звук разбудил меня. Луч солнца бил в глаза, я заморгала и снова зажмурилась. Снова этот противный звук, а потом что-то упало. Я все вспомнила и потянулась, надеясь, что выгляжу не очень растрепанной. Открыв один глаз, я постепенно привыкала к яркому солнцу. Потом пригляделась и увидела обнаженного мужчину, прыгавшего на одной ноге — другая безнадежно запуталась в трусах. Он едва двигал рукой, пытаясь ухватиться то за трещащий кусок хлопка, то за голову. И дергался, как зверь, страдающий от сильной боли.

— О Боже, — бормотал он, — Боже, Боже! — Потом, сдавшись, упал на пол, снова застонал и тихо пожаловался: — Голова, моя голова…

— Полцарства за мою голову, — хихикнула я.

— Совсем не смешно. — Приглушенный голос доносился откуда-то из района коленей.

Мужская ступня — практически идеальная, потому что ей никогда не приходилось приспосабливаться к крайностям обувной моды, — осторожно прокладывала путь в сторону отверстия для ног в изделии «Уай-франт»[27]. Вторая, на которой все еще виднелся едва заметный след от острого каблука, какое-то время продолжала дергаться, пока тоже не достигла своей цели. Финбар ухватился за резинку и, снова застонав, поднялся; эластичный пояс шлепнул его по талии. Он постоял некоторое время, похожий на приболевшего Геркулеса, — слабый, но торжествующий. Дрожа от возбуждения, я похлопала по пустующему месту рядом с собой.

— Иди, приляг, — пригласила я, наивно представляя себя сиреной с темными глазами.

— Где мои брюки? — высокомерно и с раздражением — что всегда характерно для состояния похмелья — потребовал Финбар.

Мне было жаль его. Да, момент, чтобы предпринимать попытки к сближению, был явно неподходящий. Распутная темноглазая сирена отправилась обратно в свой придуманный будуар, а я — помогать Финбару. Ведь в большей степени его состояние — моя вина. Я задернула шторы, преградив путь яркому солнцу, нашла джинсы и подошла к нему.

Мне захотелось признаться в своих чувствах. Фраза «Я люблю тебя, Финбар!» могла бы прозвучать очень мило, но, честно говоря, его состояние не располагало к таким откровениям. И я просто протянула ему джинсы:

— Держи, нужно просунуть ногу вот сюда…

Он попробовал, не получилось.

— Обопрись, я помогу.

Он так и сделал. Снова застонал и натянул сначала одну штанину, затем справился с другой. Я подняла джинсы до талии, но не стала их застегивать: не нужно, чтобы мужчина ассоциировал меня со своей слабостью.

— Спасибо, — кротко поблагодарил он. Глаза закрыты, лицо очень бледное.

Я поцеловала его в щеку.

— Кофе, — взмолился он. — Мне нужен кофе…

— Глупости, — сказала я. — Что тебе нужно, так это вода. Много-много воды, чтобы не было обезвоживания. — У меня появилась замечательная эротическая идея. — Может быть, принять ванну? Тебе станет лучше…

— Нет времени, — пробормотал Финбар. Пытаясь надеть футболку, он рассеянно размахивал руками. — Нужно репетировать драку на мечах… О Господи! — Он обхватил голову руками. — Как мне плохо!

Я провела пальцем по его виску.

— Ты такая милая, — сказал он с несчастным видом. — Прости, что я… Господи, я не предполагал, что могу так напиться…

— Принесу тебе «Алка-Зельтцер». — Я подняла с пола ночную рубашку, надела — вряд ли имело смысл оставаться обнаженной — и отправилась вниз.

Когда я принесла стакан с шипящей жидкостью, Финбар был немногословен:

— А почему ты так хороша сегодня утром? — И подмигнул. — О, я забыл, ты ведь практически всегда навеселе! — Финбар храбро попытался изобразить веселую улыбку, но его лицо, скорее, стало похоже на посмертную маску Дантона, и прикоснулся к моей щеке. — Ты выглядишь удивительно свежей.

Я чуть не призналась ему, в чем причина, однако сдержалась. Вместо этого во мне снова заговорила надежда.

— Думаю, тебе следует принять ванну.

— Нет времени. Где мой джемпер?

Мы нашли его — скомканный — на лестнице, у двери в туалет.

— Финбар, — мягко сказала я. — Ты не очень-то любезен со мной, учитывая происшедшее прошлой ночью.

Опустила глаза и жеманно улыбнулась, но момент выбрала не самый подходящий, — он только что выпил газировку.

— О Боже! — Финбар отрыгнул.

— Сейчас лучше? — осмелилась я.

— Нет, хуже. Пожалуйста, прости меня и за это, и за прошлую ночь. Мне вообще не следовало приходить сюда и вторгаться в твою спокойную жизнь со своими проблемами.

Я разыскала его туфли и носки и, вздыхая, вспомнила, как он избавлялся от них, но время нежных мыслей прошло. Я подумала, не спрятать ли обувь под кровать, но решила, что это бессмысленно, и, как жертву, бросила на пол перед Финбаром. Потом обхватила его руками за талию, прижала голову к груди. Изнутри доносились ужасные звуки: журчание, шипение и хныканье многих органов.

— А мне понравилось, — заявила я. — Не нужно извиняться. Я уже давно не получала такого удовольствия.

Он слегка отстранился, держа меня за руки, и озадаченно посмотрел мне в глаза.

— Удовольствия? — спросил он. — Разве я… — Поднял голову, посмотрел на потолок, потом на меня и снова на потолок. — Разве я… — Он снова описал головой круг, как будто делал какое-то упражнение для шеи. — Хочу сказать, насколько я помню… А мне кажется, я все помню достаточно хорошо: стихи, цветы, потом танцы… Я ничего не упустил, так ведь?

— О нет, — подтвердила я, — ты все отлично помнишь. Будь по-другому, разве это имело бы значение?

— Не знаю. Зависит от того, что именно я мог бы забыть.

— Финбар, не думаю, что выбор так уж разнообразен.

К несчастью.

— Мне не хотелось бы причинить тебе боль.

— Ты бы этого не сделал.

Он прижал мою голову к своей груди и чмокнул в макушку.

— Герань, ты ужасно кокетлива.

— Как и ты.

— О Господи, — произнес он, обхватив ладонью лоб, как будто мог выжать из него боль, — мне пора. Это правда. Опоздать на репетицию — самое большое преступление для профессионала, особенно на завершающем этапе репетиций, как у нас сейчас.

— Извини. — Я разжала руки.

— Это не твоя вина, — сказал он, ущипнув меня за подбородок. — Я достаточно взрослый и противный, чтобы самому нести ответственность… В конце концов, ты же не вливала в меня виски насильно, правда? — И подмигнул.

Сознаюсь, я отрицательно покачала головой.

Мы начали сражаться с его носками и туфлями.

О, проза жизни!

— Финбар, как насчет фильма?

Он обувался так, словно видел туфли впервые в жизни. Я ждала, почтительно соблюдая тишину, пока он не укротил незнакомцев.

— Ты согласишься?

Финбар не был похож на человека, который готов хоть па что-нибудь согласиться, но я чувствовала, что подобный разговор необходим. Он поднялся с пола, явно вдохновленный своим достижением.

— О, конечно, буду сниматься. Я намеренно разжигал страсти, чтобы проще было принести себя в жертву.

— Разве имеет значение, какие роли ты играешь? Знаешь, кто-то сказал однажды, что актер — это скульптор, высекающий статую из снега.

Он задумался над моими словами.

— Пожалуй, верно, если говорить о театре… Но с кино все по-другому, ведь фильм будет существовать вечно. Но не важно — я соглашусь, буду вести себя примерно, как хороший мальчик, так что этот Клейтон-младший еще скажет спасибо Господу за такой чистый лист бумаги, как я. Ал-ли-луйя! — Финбар снова схватился руками за голову, застонал и начал с трудом спускаться по лестнице.

Его лицо и вправду было почти таким же белым, как пальто, но, даже осунувшийся и небритый, Финбар Флинн все равно оставался самым привлекательным мужчиной, которого я, к сожалению, так и не узнала с чувственной стороны. И когда он запахнул пальто — оно сидело как влитое, — я поняла, что он снова превратился в актера.

— Ты никогда не видела, как я играю?

— Видела, конечно. Ты постоянно играешь. Иди, — сказала я, потому что знала: свой момент я уже упустила. — Тебе лучше поторопиться.

И протиснулась мимо него, чтобы отпереть дверь. Лучи солнца потоком хлынули в дом, заставив меня зажмуриться. Финбар прикрыл глаза рукой и шагнул на улицу.

— Когда?.. — начала было я, но он захныкал, оказавшись на солнце.

— Хмурые дни, неделя за неделей, — и именно сегодня природа решила одарить нас сиянием. Что ж, думаю, это справедливо… в каком-то смысле. — Финбар переступил через порог, вышел на дорожку и обернулся. — Боже мой, моя дорогая Герань, что же я натворил? В твоем экзотическом мире существует прощение?

И вдруг, словно гром среди ясного неба, утреннее спокойствие нарушил голос.

— Джоан, это ты?

Мод Монтгомери: ее укладка показалась из-за забора, разделяющего участки, — глазки победно блестели.

— Я решила, тебе будет интересно узнать, — мы поймали…

Дама посмотрела на Финбара Флинна, который, вздрогнув и явственно застонав, повернулся в ее сторону. Голос моей соседки справа тяжело переносить и на трезвую голову, а услышать его в состоянии похмелья, должно быть, было убийственно.

— О, — проскрипела миссис Монтгомери, — извините…

Он снова застонал.

— …Я не думала, что у тебя гость.

— Сифилис[28]? — мстительно переспросил Финбар.

— Простите?

Мне хотелось одновременно плакать и смеяться. Как она могла прервать нас в такой момент? Но смех все же взял верх.

— Лису, — нашлась я. — Он думает, вы поймали лису…

— Ловко, — с удовольствием заметил Финбар, игриво, а возможно, просто спьяну, подмигнув мне.

— Нет, нет, — запротестовала она так, что он зажмурился… как от боли. — Э-э, крысу.

— Герань, — сказал Финбар, — я должен идти.

Открыл калитку и вышел, покачиваясь. А я осталась стоять в ночной рубашке на ярком солнце, абсолютно беспомощная.

Он помахал мне и обеими руками взялся за свои виски.

— До свидания!

Я подумала, что каждый раз расстаюсь с ним, причинив какой-то вред. Неудивительно, что он не особо жаждет следующих встреч.

— Не забудь про билеты, — прокричал Финбар и припустился по дороге, держась руками за голову.

— Это ведь актер? — спросила Мод.

— Конечно, — ответила я и захлопнула дверь с такой силой, что затрясся весь дом, от крыши до пустого подвала.

Глава 6

Прошло две недели. Я не виделась с Финбаром и не говорила с ним. В следующий за неудачной оргией день я получила огромный букет цветов, к которому была приложена записка с незатейливым текстом: «Цветы — цветку. С любовью и извинениями. Ф.». А позже, примерно неделю спустя, я коротко поговорила по телефону — с кем бы вы думали? — с маленьким толстяком Джимом.

— Моя дорогая, ты ведь собираешься на премьеру?

— Да, — ответила я, — Финбар принес мне билеты.

— Отлично, отлично. Не обижайся, что он не звонит, — сейчас очень сложное время.

— Я понимаю.

Как ни странно, меня вполне устраивало отсутствие общения. Почему-то мы не ждем ординарного поведения от известных людей. С их стороны это проявление определенного снобизма, который, честно говоря, ничуть не лучше, чем желание Мод и Реджи общаться только с аристократами. Если бы я провела такую же ночь с бухгалтером или водителем автобуса, а тот просто прислал бы букет цветов, я бы недолго церемонилась с поклонником, но все, что имело отношение к Финбару, казалось мне вполне приемлемым. Я получала удовольствие от его необычности. Кроме этого, я великолепно себя чувствовала и была полна энергии.

Должно быть, это отразилось на моей внешности, потому что Робин подошел ко мне в школе с комплиментом:

— Джоан, вот это да, ты вся светишься, прямо излучаешь жизнь!

На этот раз фраза в стиле Лоуренса не вызвала моего раздражения. В конце концов, почему он должен сдерживать свою одержимость? Ведь я поощряю свою.

Я не хотела говорить ему про билет, но с моей стороны это было бы жестоко. А кроме того, однажды могло выясниться, что я солгала. Поэтому я отдала Робину конверт, и наградой мне стали радость и признательность.

— Я отправил записку в кассу театра, — сообщил Робин, — но сейчас это уже не важно.

Я была довольна, что поступила честно.

— Джоан, — попросил он, сжимая в руке билет, — мы ведь можем пойти вместе, правда? Может, встретимся немного раньше и выпьем по коктейлю? Мне по-прежнему необходимо поговорить. Я должен о многом рассказать тебе.

«Не сомневаюсь», — подумала я. И ответила:

— Да, Робин, конечно, мы можем пойти вместе, только, если ты не возражаешь, мне не хотелось бы встречаться заранее. Давай просто получим удовольствие от премьеры, ладно?

И он отступил, волоча ноги, — печальное воплощение уныния.

Рода возникла у меня за спиной.

— Кто-то должен помочь этому бедолаге, — сказала она.

— Возможно, только не я.

— Тогда тебе не следует постоянно искушать его своими золотыми волосами и сексуальными флюидами.

Я польщенно улыбнулась.

— По твоему виду кажется, что тебе не терпится сдернуть трусики. — Она похотливо подмигнула.

— Что ты такое говоришь! — Я не смогла сдержать улыбку.

— Вот видишь, совсем другой разговор. Ты похожа на кошку, которой предстоит справиться с горой сметаны. — Рода рассмеялась. — Скажу честно, если бы для ухода из дома мне требовался идеальный пример одинокой жизни, я подумала бы о тебе. — Она начертила пальцем крест на стопке тетрадей. — Мардж всегда удерживала меня от такого шага, достаточно было посмотреть на нее, и я понимала: лучше ничего не менять. Но с тех пор, как я увидела тебя, искушение растет, особенно когда я вожусь с отвратительной сковородой, в которой тушилась фасоль, или с горой мужского нижнего белья. — Она качнула головой в ту сторону, куда ушел Робин. — Насколько я понимаю, ты отвергла ухаживания нашего местного секс-символа ради суперзвезды? Открой тайну, ты бросаешь своего мужа или нет?

— Нет, — ответила я, — с мужем это никак не связано.

— Что ж, приятно слышать, — сказала она наполовину всерьез. — А с чем же тогда?

— Узнаешь, когда твой бросит тебя.

И я направилась в ту же сторону, что и Робин.

— Подбери задницу, — раздраженно крикнула она мне вслед. — Пока можешь…

Разделы светской хроники в газетах пестрели новостями о предстоящих съемках фильма о боксе. Указывались суммы гонораров — с каждым разом все более внушительные, — было много информации о Клейтоне-младшем, который утвердился в вере и не стеснялся заявлять об этом. Вроде бы он видел в сценарии, в сюжете некоторое сходство с миссией Христа, и потому — не знаю, правда это или нет — фильму уделялось так много внимания. Я не сомневалась, что Финбар получит роль: даже если не брать в расчет актерские способности, физические данные вполне позволяли ему изображать крепкого боксера, бывшего некогда плотником в Назарете. Я зашла настолько далеко, что выяснила это, и рассеянно размышляла, как же они планируют изобразить апостолов. Двенадцать спарринг-партнеров? По данным одного из самых ядовитых таблоидов, контракт еще не был подписан, но я не сомневалась, что это произойдет, — несмотря на муки совести Финбара. Одно дело отказываться от богатства, когда ты вряд ли можешь рассчитывать на него, и совсем другое — когда нужно лишь протянуть руку. Потому и растет популярность партии либерал-демократов.

Чтобы пережить двухнедельный период ожидания, я читала Пруста — детали в его книгах способствуют расслаблению, и это помогало сдерживать сладострастные мысли, которые все чаще появлялись в моем блуждающем сознании. То, что мы с Финбаром делали на закате после прогулки по пляжу, можно было назвать шокирующим. Проблема с фантазиями в том, что от них можно избавиться, только неоднократно переживая их вновь. Я начала сомневаться, не забрела ли случайно на заповедную территорию, которая считается мужской, — территорию под названием похоть. Я старалась вставить в свои фантазии интересные беседы, но та Джоан, которая обитала в моей голове, была не в восторге от обсуждения нюансов белого стиха Шекспира, и, боюсь, они с Финбаром в основном занимались тем, что называют активными действиями. Однако фантазии помогали мне скоротать время, а если ситуация уж слишком выходила из-под контроля, рядом всегда был старый добрый Сван.

Примерно за неделю до премьеры по дороге в школу из машины я наблюдала довольно странную картину. Робин катил на велосипеде передо мной, но не в спортивной форме, как обычно, а в джинсах и очень мятом джемпере. Это было совсем не похоже на него, и я, осторожно обогнав его, взглянула в зеркало заднего вида. Робин даже надел очки от солнца — глупое жеманство, которого он обычно избегал. Казалось, он с трудом крутит педали, а лицо, несмотря на свежий утренний воздух, казалось бледным и измученным.

Я дождалась его на парковке. Он очень медленно слез с велосипеда и тихо застонал, уронив на асфальт сумку с книгами. Сочувствуя, я подняла ее.

— Спасибо, — пробормотал он.

Если бы я не знала, как он дорожит своим здоровьем, то заподозрила бы его в пьянстве: коллега Карстоун выглядел так, будто только что вышел из питейного заведения, где провел всю ночь.

Я начала переживать.

— Бедняга, у тебя грипп? — спросила я.

— Не совсем. — Он поднял руку к голове.

— Похмелье! — заметила я злорадно. — Узнаю симптомы!

Робин закрыл глаза.

— Не так громко, пожалуйста!

Вспомнив собственный опыт, я добавила:

— Робин, надеюсь, ты не отключился, лежа на ней.

С изрядной долей достоинства, несмотря на пунцовый румянец, он возразил:

— Не ожидал от тебя подобной грубости, Джоан.

— Ах да, — сказала я, — надеюсь, «пророк сексуальности» хорошо присматривает за тобой.

Он смутился, неприязненно взглянул на меня и ушел. Я хотела извиниться, побежала за ним в школу, но Робина уже и след простыл — только хлопнула дверь мужского туалета.

Позже, в учительской, мне удалось извиниться, но он с трудом понимал, что я говорила, только пил одну чашку кофе за другой и щурил покрасневшие глаза.

Через день или два Рода начала откровенно дразнить его:

— Тяжело тебе с ней приходится, да? Мне казалось, ты можешь быть более выносливым, ты столько тренируешься… — И так далее в том же духе.

Мне немного не хватало Робина на подлокотнике моего кресла, но всю оставшуюся неделю он держался в отдалении. Цвет его лица чуть-чуть — но не радикально — улучшился, и он являл собой великолепный пример страдающего молодого любовника. Я очень удивилась, когда, несмотря на все это, он заявил, что по-прежнему собирается в театр.

— Она дает тебе выходной на одну ночь? — ляпнула я, не подумав, — насмешки Роды оказались заразительны.

— Только ты не начинай, — рассердился он. — И так все сложно.

Я извинилась и подмигнула ему:

— Но ведь здорово быть влюбленным, правда?

— Кто говорит, что я влюблен? — спросил он с затравленным видом.

— Разве нет?

Робин потер шею; казалось, он чувствует себя неловко.

— Может быть. Да. Не знаю. Я не совсем уверен.

— Она не будет возражать, что ты сегодня вечером пойдешь со мной?

Я со злостью подумала, что с удовольствием пошла бы одна.

Робин выглядел слегка растерянным и вдруг спросил, обращаясь не прямо ко мне, а, скорее, в пространство вокруг меня:

— Значит, ты по-прежнему хочешь пойти?

— Конечно, хочу. Но тебе вовсе не обязательно идти со мной. Я могу пойти одна, если у тебя будут сложности.

Сказав это, я поняла, что неудачно выразила свою мысль. Он обязательно почувствует, что самолюбие в опасности. Но взять свои слова назад я уже не могла. И все же перспектива пойти в театр вместе с Робином, влюбленным в другую, пугала меня гораздо меньше: я могла не переживать, что держу его на расстоянии.

— Я же сказал, что поведу тебя, и собираюсь это сделать.

— Может быть, тебе не очень хочется?

— Джоан, мы пойдем на премьеру, как и собирались. Я заеду на такси в семь, хорошо? Я очень жду этого.

Последнюю фразу Робин произнес, стиснув зубы, поэтому я решила, что будет лучше больше не спорить. Он удалился, высоко подняв голову.

Я видела, как Рода провожает его изумленным взглядом. Она подошла ко мне и поинтересовалась:

— Пытаешься снова завлечь его? Не выйдет, милочка! Ты осталась на бобах.

— Именно к этому я и стремилась, — отрезала я. — Мне так лучше живется.

— Ты мне нравишься, — заявила Рода. — Несмотря на то что избегаешь нас, простых смертных. И я не осуждаю тебя.

Пронзительный взгляд Роды переместился в сторону, алые губы скривились, и она указала на Пимми и Марджери, склонившихся над схемой для вязания.

— Вот смотри, какие варианты: комедия, лишенная секса, как у них, или домашняя трагедия, как у меня. Не особо богатый выбор, правда? — прошипела она. — Только задумайся, дорогая, стоит уступить, и ты получишь это…

И Рода швырнула свою лакированную черную сумочку через комнату. С глухим стуком сумка упала к ногам вязальщиц, те удивленно подняли головы.

— Извините, — сказала Рода, растянув губы в легкой улыбке, — я уронила сумку.

Я рассмеялась, но все-таки почувствовала легкую, едва различимую волну дрожи, пробежавшую по спине, словно кто-то наступил на мою могилу.

Предзнаменования — это нечто особенное. Несмотря на то что мы живем в рациональный век высоких технологий и жизнь человека изучена наукой, мы по-прежнему призываем на помощь приметы, как делали те, кого мы считаем первобытными людьми. Помню, я слушала по радио репортаж о запуске космического челнока, и вначале серьезный голос с американским акцентом сообщил, что небо над стартовой площадкой чистое, сияет солнце, — и это отличное предзнаменование. Вот так эпоха покорения космоса: что может быть более примитивным, чем, задумывая какое-то дело, ждать благословения с небес?

Я вела себя точно так же: наступило третье марта, и я ощущала приближение беды — в магазинах не было цветущей герани. Но, спешу заметить, я — по крайней мере насколько это в моих силах — решила ни в коем случае не следовать примеру Финбара с его тостерами. Герани в бутонах продавалось огромное количество. Я даже купила один горшок и поставила рядом с батареей, включенной на полную мощность, но цветок так и не раскрылся. Я купила еще одну герань и запихнула в едва теплую духовку, но у цветка лишь засохли листья. Я выставила оба несчастных растения на улицу и попросила у них прощения, особенно у того, с обожженными листьями. Выхода не было — придется обойтись примулой, в конце концов, с этим цветком тоже связана сентиментальная история, хотя Финбар мог ее и не запомнить…

Хорошо, что днем мне удалось немного поспать. Но в три часа тридцать минут я проснулась, и к моему дальнейшему дню можно было применить любое избитое выражение о времени. Стрелки часов не просто медленно тащились по циферблату, казалось, они умирали, и примерно в пять вечера я решила, что надо мной проводится какой-то тайный эксперимент. Но потом время пошло немного быстрее, и я наконец начала собираться в театр. Потому что сегодня мы бы «встретились в Филиппи».

Глава 7

Я выложила на кровать все, что собиралась надеть — как будто снова стала невестой, — и каждая деталь имела значение. Новые трусишки, новые колготки, розовые атласные туфельки, именно их я когда-то надевала с этим нарядом, и даже медальон с той же бархоткой. В конечном счете хорошо, что я не нашла красную герань, потому что в сочетании с моим нарядом она смотрелась бы ужасно. И рядом со всеми этими вещами лежало легкое белое платье, вычищенное и выглаженное.

Я вымыла голову и приняла ванну. Возбуждение постепенно нарастало: я налила в воду много пены для ванн и лежала среди огромных гор пузырьков, мои колени возвышались, как два валуна из желтого болота. Вы знаете, какие свойства приписывают ванне с «Бадедас», — и мне показалось, что она наполняет меня силой. Еще я подумала, что производители водки, которые приписывали своему продукту такие же свойства, в моем случае оказались правы, и на всякий случай добавила еще немного «Бадедас».

О чем же я размышляла и что чувствовала, погрузившись в продукт мечты сотрудника рекламного агентства? Мои мысли были об одном: процесс таяния остановить уже невозможно, и я очень счастлива, что Господь наградил меня способностью фантазировать. Я предалась приятным мечтаниям о том, что мы с Финбаром Флинном — главные герои любовной истории; потом еще глубже опустилась в пену и подумала об очаровании того счастливого момента, когда мы вместе, возможно, также погрузимся в эту искушающую пену.

Маленькая ледяная девушка,

Где же она?

В пену фантазий

С головой погружена.

И я запела, лежа в воде, от которой шел пар. Удивительно — когда поешь в ванной, голос звучит лучше.

Срезанные примулы ожидали на кухне, свесив удивленные маленькие головки из стакана с водой. Я собиралась завернуть их в вату, смоченную водой, и приколоть к волосам только в такси.

Добрые приметы следовали одна за другой.

Мне удалось не попасть в глаз щеточкой с тушью и избежать роли ходячей больной с конъюнктивитом на остаток ночи. Я не уронила сережку на ковер в спальне и не ползала четверть часа в ее поисках. И, наконец, поскольку мне не нужно было искать ее, — я не поднималась с пола и не стукнулась головой об открытый ящик туалетного столика. И не запуталась каблуком в подоле платья, и не услышала резкий звук рвущейся ткани, — это поймет только тот, кто сам пережил такое. Нет — ничего этого не произошло. Можно было забыть об отсутствии герани, — ничего особенного, ведь все остальное было в порядке. Даже мои волосы, которые в ответственные моменты предпочитают жить собственной жизнью, сегодня вели себя идеально. Я чувствовала себя на все сто и, усевшись на кровать напротив зеркала, проверяла готовность своих войск. Внезапно я подумала (и от этой мысли почувствовала жар и приятное томление где-то в районе сердца), что сейчас, когда я собираюсь в театр, Финбар, должно быть, тоже сидит в своей гримерке и, как и я, готовится к ответственному выходу. Мы оба скоро окажемся на сцене. И я не знала, можно ли определить, кто из нас нервничает сильнее.

Я спустилась вниз и стала метаться из угла в угол, стараясь убить время, которое снова было ко мне беспощадно. Последние десять минут до приезда Робина тянулись так долго, что показались мне равными целому дню, и я на полную мощность, чтобы заглушить любые мысли, включила Сибелиуса.

Все мои знания были потеряны, все достижения отвергнуты ради чего-то другого: я собиралась вернуться в старый грязный мир человеческих эмоций. Я сделала звук максимально громким, чтобы заглушить раздраженный голос Роды, — мне вспомнилась ее циничная фраза по поводу моего зада. «Финбар Флинн, — думала я, — о Господи, что же ты наделал?»

Но тут — это уже обычное явление в моем повествовании — раздался звонок в дверь, и все мысли смел поток охватившего меня возбуждения.

Робин выглядел потрясающе.

Стоит сделать сейчас небольшое отступление, чтобы сказать всем еще не безнадежным мужчинам: чтобы в вашей жизни случилось чудо, достаточно немного приукрасить свою внешность. Я видела Робина полуобнаженным в велосипедном костюме и одетым во вполне приличную повседневную одежду — и меня он ни капли не волновал, но признаюсь вам: в тот вечер я испытала совершенно иные ощущения. Робин был в смокинге, на плечи наброшено темно-синее пальто, на шее — белый шелковый шарф с очень уместными кисточками. Рубашка сияла белизной, галстук-бабочка поражал идеальной симметрией. Робин выглядел, как человек, уверенный в себе и знающий себе цену. Нам, женщинам, свойственно принимать такой вид. Мужчины делают это не так часто. А стоило бы.

Если бы Финбар не претендовал на мои чувства, мне, возможно, пришлось бы пересмотреть отношение к Робину.

Я произнесла:

— Ты замечательно выглядишь.

И считала, что я в полной безопасности, ведь его интерес был уже в другом месте.

— Спасибо, — поблагодарил он сухо, — и ты тоже.

Он помог мне надеть старый меховой жакет, который я предусмотрительно вымочила в «Шанели», потому что он впитал в себя запах моющего средства моей матери. Робин потянул носом воздух.

— Приятный запах, — заметил он, — немного мускусный. Очень необычно.

«Это я, — подумала я. — Я создала себя сама».

На заднем сиденье такси мы сидели далеко друг от друга и беседовали только о приятном. Робин даже не пытался обнять меня, — можно сказать, он вел себя идеально. Когда проезжали Ламбетский дворец, я достала примулы и заколку и попросила Робина помочь мне.

— Финбару нравится, когда у меня в волосах цветы, — сказала я.

— Неужели? — удивился Робин и добавил, возясь с заколкой: — Тебе следует быть осторожной с такими, как он.

«Не лезь не в свое дело», — подумала я, притворно улыбаясь.

— Я серьезно, — повторил он, критически оглядывая цветы, а затем и меня. — Ты могла бы закончить там, где начала.

— Робин, — обратилась я к нему предельно мягко, — спасибо тебе за участие, но, думаю, я сама могу о себе позаботиться.

— Тебе придется, — мрачно произнес он, а потом добавил, как мне показалось, несколько высокопарно: — Ты должна была разрешить мне заботиться о тебе, пока был такой шанс.

— Не надо злиться, — сказала я, — мы оба устроили свою жизнь. Давай сегодня просто хорошо отдохнем и не будем говорить о личном, ладно?

Он пожал плечами и признал, что это его устраивает.

— У тебя не было проблем из-за того, что ты сегодня сопровождаешь меня? — спросила я, внезапно почувствовав укол совести.

— Нет, никаких. Мы отлично понимаем друг друга.

«Поздравляю, — подумала я. — И сколько раз мы это уже слышали?»

До театра добрались без происшествий. До начала пьесы еще было время, и поэтому мы отправились в буфет — подождать. В фойе толпилась обычная публика: вдовствующие особы с окрашенными в голубой цвет волосами и театралки с волосами разнообразных модных оттенков: первые скорее всего родственницы последних. Я ждала Робина — он пошел за коктейлями, — когда почувствовала, как некто сжал мой локоть. Повернувшись, я увидела маленького толстого Джимбо в скромном смокинге. Рядом с ним стоял человек, которого нельзя было назвать скромным даже с очень большой натяжкой.

Джимбо улыбнулся и взял меня за руку.

— Я так счастлив, что ты пришла, — сказал он. — Как твои дела?

— Давайте о главном. Как дела у Финбара? — рассмеялась я.

— Он очень нервничает, — ответил Джим, — но с нетерпением ждет встречи с тобой, когда все закончится. — А потом, повернувшись к монстру, стоящему рядом, добавил: — Клейтон, позволь представить тебе подругу Финбара — Герань. Должен сказать, — он снова повернулся ко мне, — ты выглядишь просто очаровательно, моя дорогая, сама воплощенная невинность. Не правда ли, Клейтон?

— Конечно, именно так, — подтвердил этот жуткий тип. Он склонился в глубоком поклоне, взял мою руку и, если так можно выразиться, присосался к ней.

Мне сложно было не расхохотаться. С одной стороны стоял Джим, похожий на толстого пингвина, а с другой — при виде его сохранить самообладание было гораздо сложнее — знаменитый Клейтон, который выглядел как карикатура на самого себя. Слишком крупный человек (думаю, результат техасской «белковой диеты»), одетый в темно-красный костюм; лацканы пиджака — мне пришлось на мгновение прищуриться — были усеяны блестящими кристаллами. Что ж, слава Богу, что он не напялил ковбойскую шляпу.

— Добрый вечер. — Я высвободила руку.

— Настоящая англичанка. — Он расплылся в улыбке — так, наверное, все представляют себе Чеширского кота. — Надеюсь, вы счастливы во Христе, мисс Герань?

Я кивнула, соглашаясь.

— И надеюсь…

У Клейтона было широкое румяное лицо, он внимательно рассматривал людей, стоящих поблизости, и остановил взгляд на особо необычной паре панков. По моему мнению, их вид не шел ни в какое сравнение с внешностью самого Клейтона. Но он повернулся в мою сторону и сказал с сильным акцентом:

— И надеюсь, мисс Герань, вы здесь не одна. — На его пышущем здоровьем лице действительно читалась забота. — Здесь, похоже, присутствуют довольно странные личности.

Я улыбнулась:

— Нет, нет, я здесь с другом, он присматривает за мной, — и кивнула в сторону бара. — Коллега из школы.

Джимбо радостно улыбнулся Клейтону.

— Она школьная учительница, — пояснил он, — преподает в школе.

— Что ж, превосходно! — просиял Клейтон.

— А, вот и он. — Я заметила, что к нам пробирается Робин. — Робин, познакомься…

Все были представлены друг другу. Неудивительно, что Робин довольно прохладно отнесся к этой странной паре.

— Что ж, — сказал Джимбо, — пора, мы пойдем на свои места. — А потом повернулся к Робину: — Мы планируем после спектакля поехать ко мне на маленькую вечеринку. — И протянул ему карточку. — Вот адрес. Обязательно привези туда свою подругу. Можете пропустить выход актеров в фойе, они все в любом случае приедут ко мне домой. Скажем, около одиннадцати тридцати?

Робин так и не смягчился. Он просто, едва кивнув, взял карточку и положил ее в карман.

Мне пришлось пережить еще одно покушение на мою руку от человека-монстра в темно-красном костюме, прежде чем агент и продюсер удалились.

— Ну вот, — сказала я жизнерадостно, — ты тоже приглашен.

Но Робин вопреки моим ожиданиям вовсе не выглядел довольным.

— Идиоты, — бросил он в сторону удаляющихся спин.

— Послушай, — сказала я, — тебе вовсе не обязательно провожать меня. Я сама смогу добраться.

— Исключено, — он одним огромным глотком опустошил бокал, — я должен проследить за этим.

И вернулся к бару за следующей порцией спиртного. Я стояла, потягивая коктейль и размышляя о Финбаре. Он был где-то здесь, в этом здании, готовился к роли, которая могла стать менее важной по сравнению с той, которую готовила для него я, — если только мне удастся добиться своего. Дома в кровати у меня лежала грелка. Просто на тот случай, если мы поедем ко мне, а не к нему.

Глава 8

В зале горел приглушенный свет, раздавались обычные для театра звуки. Шелест программок, неприятный кашель, шепот зрителей, ерзающих в креслах и с волнением ожидающих начала… Когда мы с Робином заняли великолепные места в партере, я почувствовала сильнейшее — словно внутри сжатая пружина — напряжение, и близко расположенная сцена, казалось, подстегивала меня сбросить его. Я снова ощутила, как кровь пульсирует в ушах, — напряжение росло. Это был странный взрыв чувств, потому что происходил сам по себе, независимо от моей воли. Его основными проявлениями были жар и прилив энергии, и я, вскипая подобно вулкану Этна, беспокоилась за состояние бедных дрожащих примул, приколотых к волосам. Объект моего желания был где-то рядом, за авансценой, и я была не в состоянии полностью контролировать себя, но все же внешне удалось изобразить вменяемость.

Робин смотрел на сцену, не закрытую занавесом. Декораций почти не было: только огромные центральные ворота города и ярусы скамеек, расположенные по обе стороны от них. Из-за цвета декораций и освещения сцена выглядела абсолютно серой.

— Смотрится немного невзрачно, — заметил Робин тоном человека, которому понравился бы красный бархатный занавес.

— Декорации не понадобятся, — прошептала я, — актеры будут лучшим украшением сцены.

«По крайней мере один уж точно», — подумала я.

— Нам машет этот темно-красный гигант… — заметил Робин.

— Помаши ему в ответ, — попросила я. — Это кинопродюсер, он хочет, чтобы Финбар играл главную роль в одном из его фильмов, предлагает не одну тысячу фунтов. Не груби ему.

— Лицемерный чудак Христов[29], — сказал Робин, заерзав в кресле, которое отозвалось скрипом (эти места не предназначены для людей атлетического сложения), после чего начал теребить и дергать бабочку.

Я помахала Клейтону-младшему, — тот широко улыбнулся и снова сел. Кресло под Робином скрипело все сильнее. «В чем дело, черт возьми? Если воротник давит, расстегни. Нас вышвырнут отсюда, если ты будешь продолжать в том же духе».

Это была ужасная мысль.

— Извини, — он упирался коленями в переднее кресло, — но здесь мало места.

— Ну и что же, соберись и думай об Англии, — велела я.

Я сильнее, чем когда-либо, пожалела, что пришла вместе с Робином. Каждый раз, когда я уже была готова отдаться очарованию этого вечера, назойливое присутствие коллеги мешало мне.

К счастью, свет начал гаснуть, зал, как это всегда бывает, постепенно затих, и даже Робин перестал ерзать.

Я не знала содержания пьесы, и, когда на сцене появились жители города и спектакль начался, мне пришло в голову, что Кориолан может и не появиться в первом акте. В диалогах постоянно упоминался какой-то вероломный изменник по имени Кай Марций, говорили о его многочисленных пороках, а я уже отчаялась увидеть Финбара. Понимаю — авторы времен Елизаветы предпочитали, чтобы тон в пьесе задавала группа простолюдинов, но, признаюсь честно, если вы испытываете страсть к главному герою, такое поэтическое изящество может показаться вам унылым. Горожане, постоянно упоминая голодный живот, давали понять вполне ясно, что с Каем Марцием, кем бы он ни был, они идут разными дорогами; невразумительно сравнивали себя с большими пальцами, а вот имя Кориолан не прозвучало ни разу. Все это показалось мне достаточно трудным для понимания, и я начала нервничать. Но вдруг — это случилось внезапно, и от потрясения у меня перехватило дыхание — появился он: возвышаясь над толпой и гневно сверкая глазами, стоял, не двигаясь, Кай Марций. Он — Кориолан, а Кориолан — это Финбар Флинн.

Вот она, сила искусства. И было совсем не важно, что я не знала содержания пьесы: достаточно было увидеть его, стоящего на сцене, чтобы понять: этот человек — Хозяин их мира — Герой, Честолюбивый воин, Враг мелочности, Могущественный тиран. Он приковал к себе все внимание, этот Финбар Флинн, — и был настолько далек от образа семейного мужчины, как Зевс-громовержец — отпрачечной самообслуживания. Я услышала, что даже Робин рядом со мной тяжело задышал, и, словно сидя в кресле у стоматолога, схватила его за руку и крепко сжала. Он тихонько вскрикнул и отнял у меня руку. В том, что мне предстояло пережить все самой, не было ничего хорошего.

В изумлении я смотрела на сцену. Человек, стоявший сейчас наверху, не мог лежать обнаженным в постели рядом со мной. «Этого человека, — думала я, окончательно теряя рассудок, — я не могла напоить». Далила и Самсон, — да, возможно, но этот мужчина и Джоан Баттрем? Немыслимо.

Он был так близко, что достаточно было бросить на сцену программку, чтобы привлечь его внимание… или позвать по имени, — он услышал бы. Мне всерьез захотелось сделать это, и я забеспокоилась. Необходимо было взять себя в руки. До некоторой степени мне это удалось, я мысленно сковала руку, бросающую программку, мысленно приклеила себя к креслу и по-настоящему закрыла рукой рот, чтобы внезапно не окликнуть Финбара.

— Ну, а сейчас чье кресло скрипит? — вдруг спросил Робин.

Цветок примулы, не пережив моего волнения, упал мне на колени, и я начала методично обрывать у него лепестки: «Любит, не любит, любит, не любит…»

Но я ни разу не отвела глаз от сцены. В самом деле, если вспомнить, это была потрясающая, виртуозная игра. Для меня на сцене был он один, и вся пьеса «Кориолан» — мне жаль в этом признаваться — с тем же успехом могла бы быть монологом.

Финбар появился на сцене с непокрытой головой, черные кудри блестели, как будто смазанные маслом, черты лица — словно выточены из камня. Он смотрел сверху вниз на недовольных плебеев и казался надменным, жестоким гордецом. («Удивительно, — подумала я, — как там писала Сильвия Плат? Что-то насчет того, что любая женщина обожает фашиста». До того момента я считала эту фразу иронической.) И, как будто всего этого было недостаточно, Финбар был одет в то же самое шикарное белое пальто. По жестам и манере исполнения я узнала сцену, показанную на столе в патио соседей, — неудивительно, что зрители со свечами были так потрясены той ночью, и вполне понятно, почему Джеральдина отдала должное его актерскому мастерству. Даже если Финбар играл не гениально, он был настолько близок к гениальности, что все остальное не имело значения. Он замечательный актер от природы, и, наблюдая за ним, я испытывала настоящее блаженство, которое могут чувствовать только наиболее привилегированные из нас, поклонниц знаменитости. Да, я отказалась от пятого измерения и своего одинокого пути ради него, и что же из этого? Следующие полтора часа послужили достаточным оправданием мне. Даже если бы я в нем нуждалась. К моменту окончания первого действия мое сердце принадлежало ему, и это приводило меня в восторг.

Слово «перерыв» было бы более точным определением, чем «антракт». Я чувствовала себя так, как будто меня протерли через сито, а потом отправили играть в регби за команду Уэльса. Когда в зале зажегся свет, я удивленно оглянулась на зрителей: они поднимались, зевали, потягивались, болтали, направлялись в сторону выходов к буфету — очевидно, их не захватила трагедия первого действия. Казалось, я единственная в этом зале не могла двигаться.

— Неплохо, да? — спросил Робин, с шумом вставая из кресла.

Надо же до такой степени недооценивать происходящее! Все равно что назвать битву при Пасхендале дракой. А я ведь успела забыть о его присутствии.

— Пойдем, выпьем что-нибудь и разомнемся?

— Нет, спасибо, — сказала я, перебирая крошечные лепестки на коленях, — думаю, я побуду в зале.

Он снова сел:

— Тогда и я побуду.

Я встала:

— Пожалуй, я все же выйду.

— Решайся, наконец, — сказал он и направился за мной к выходу.

Что ж, по крайней мере было одно место, куда он не мог меня сопровождать.

Так и не оправившись от потрясения, я стояла в длинной очереди желающих посетить туалет, там по крайней мере было тихо: лишь изредка слышались журчание спускаемой воды и шорох натягиваемых колготок. Потом дама из очереди, примерно за три полных мочевых пузыря до меня, сказала своей подруге: «Правда он великолепен? Он мог бы разуться у моей постели в любой момент, когда пожелает». На что ее подруга ответила: «Не думаю, дорогая, что ты могла бы его заинтересовать».

Поскольку «дорогая» была страшна как смерть (понимаю, понимаю, что совершаю преступление против женской солидарности, но она первая начала), я подумала, что ее подруга права. Будет ли Финбар Флинн любить меня, когда я состарюсь и утрачу красоту, ведь он, как и сейчас, всегда сможет выбирать из самых красивых и самых юных? Все, что у меня было, — эксцентричность и неплохая внешность. Что произойдет, когда останется только эксцентричность? Я развернулась и ушла из туалета, пожертвовав тихим и спокойным пребыванием в кабинке: прогнозам на будущее не было места в очаровании сегодняшнего вечера.

И я отправилась назад, к Робину.

— Все говорят, что это огромный успех, — сообщил он. Он напомнил мне персонажа возобновленной постановки Ноэля Кауарда, и это само по себе было настолько ужасно, что он мог бы и не продолжать. — Судя по всему, Финбар очаровал сегодня всех своей игрой и кудрями…

Я больше не буду упоминать о влиянии Лоуренса на манеру Робина изъясняться, потому что знаю — все это фальшь. Но последняя фраза вкупе с комментариями двух желающих посетить дамскую комнату заставила меня содрогнуться. Возможно, во мне заговорил древний инстинкт? Стремление защитить собственность?

Я сунула бокал, к которому даже не притронулась, в руку Робина и отправилась на свое место, чтобы подождать начала в тишине. Как и прежде, вмешательство посторонних вывело меня из равновесия. Я предпочитала хранить свою любовь в тайне. Одного вздоха достаточно, чтобы разрушить такое счастье. Не следует никому о нем рассказывать.

Когда пьеса закончилась, восторгам зрителей не было предела. Мои ладони болели от аплодисментов, а полуобнаженный, запачканный кровью антигерой пьесы воскрес как раз вовремя, чтобы выводить своих коллег на поклоны. Откровенно говоря, в самом конце во время чрезвычайно напряженного боя на мечах между Кориоланом и Авфидием я очень волновалась. Вспомнив о своей роли в срыве репетиции, я испугалась и в ходе боя решила, что если Кориолан выйдет из него невредимым, то я больше никогда не буду есть шоколад, парковать машину на двойной желтой полосе и нарушать моральные нормы. Я уткнулась носом в плечо Робина и лишь чуть-чуть подглядела в конце, а в финале, когда Финбар упал и умер, я вытирала слезы. Я ненавидела Авфидия. И позже, когда мы хлопали и кричали «Браво!», а Финбар внезапно взял за руку своего былого противника и вышел вместе с ним на поклон, боюсь, я засвистела.

— Джоан, — сказал Робин, — прекрати, все смотрят.

— О, к черту всех, — крикнула я. — Ура, ура! Он сделал это! Он сделал это… — Я подпрыгивала в кресле, и лепестки примулы летели во все стороны, — теперь они были окончательно мертвы, как и подобало моменту.

Внезапно я осознала, что Робин смотрит на меня со смешанным выражением удивления и неприязни. На мгновение я посмотрела на себя его глазами: обезумевшая женщина, которая переполнена эмоциями и разбрасывает по всему залу сморщенные лепестки. А поскольку я не могла придумать, как заставить его отвести взгляд, то показала язык. Бедняга моргнул, как будто я ударила его.

— Ура! Ура! Ура! — медленно и отчетливо произнесла я снова, глядя на него. Потом подпрыгнула в кресле еще несколько раз и, протянув руку, ущипнула Робина за нос. — И еще раз ура!

— Прекрати, — сказал он, убирая мою руку.

— Ладно, а ты прекрати так смотреть на меня. В чем дело? Ты разве не видел, как люди радуются? Я уверена, в Канаде твоему Лоуренсу кричали «ура!».

Он потер нос. И продолжал смотреть на меня. Все зрители уже направлялись к выходу, но мы оставались на местах.

— Ну? — спросила я и подпрыгнула еще один или два раза, как ребенок, которому сказали сидеть тихо.

— Я просто никогда не видел тебя такой… гм-м… э-э… гм-м…

— Такой… гм-м… какой?

Я посмотрела на него в упор и потянула за галстук-бабочку. По-моему, он покраснел, хотя мои глаза все еще были влажными от радости, а в зале стоял полумрак.

— Такой… гм-м… э-э… какой, Робин?

— Ну, э-э, — он боролся с собой, — такой оживленной.

«Разве в английском языке мало слов? — задумалась я на мгновение. — Я здесь надрываюсь от неописуемого восторга, а он только и может сказать, что я оживленная? Но как же сообщить ему правду?»

— О, Робин, Робин! — Я приложила ладони к его лицу и сжала ему щеки, пока он не стал похожим на эскиз Эпштейна.

Он резко отодвинулся, и я его понимаю, — щипок за нос и натянутый галстук-бабочка наверняка доставили ему сильный дискомфорт.

— Разве ты не понимаешь… Неужели сейчас не понял, что я люблю его?

Я собиралась добавить, что и Финбар любит меня, но посчитала это излишним.

И подобно тому как в вечер происшествия с creme de menthe моя бедная дорогая мамочка в прямом смысле слова отшатнулась от Финбара — тогда я впервые в жизни наблюдала это, — теперь я увидела, как человек по-настоящему спал с лица. Обычно беспристрастное лицо Робина Карстоуна внезапно стало похоже на сдувшийся воздушный шар.

— Это, — тихо произнес он из-под складок своего изменившегося лица, — очевидно.

Что бы вы обо мне ни думали из-за фраз типа «страшна как смерть» по отношению к женщинам, я — добрый человек.

— Мне кажется, нам сейчас стоило бы пойти и выпить что-нибудь, — сказала я, оглядывая практически пустой зал.

Вы даже не представляете, насколько я добрая.

На самом деле мне хотелось помчаться за кулисы, ворваться в гримерную Финбара, с восторгом броситься в его объятия и поблагодарить за игру единственным способом, который я могла придумать: старым как мир и по-прежнему приносящим самое большое удовольствие. Но бросить Робина в такой момент могла бы только жестокосердная женщина. В любом случае мы еще успеем наверстать свое у Джимбо.

— Пойдем же, — весело сказала я, помогая ему подняться, — выпьем, расслабимся здесь, а потом поедем на вечеринку. — И практически без помощи со стороны Робина я поволокла коллегу в буфет. — Держись, — приказала я, — мы побудем здесь до отъезда.

Он немного собрался с силами и достал бумажник.

— Нет, нет, — весело продолжила я, — за мой счет.

Звучно чмокнула Робина в щеку и подтолкнула к стулу.

«Я никогда ничего тебе не обещала, — говорила я про себя, пробираясь сквозь толпу, — вообще ничего. Это все твоя вина, плюс твой Лоуренс и твое воображение. И я не ощущаю ни капли вины, вовсе нет».

— Тройную порцию виски и апельсиновый сок, — заказала я у барной стойки. — И побыстрее.

Я подумала, что Робину, возможно, понадобится поддержка, а поскольку я не собиралась прибегать к искусственному дыханию, спиртное показалось мне неплохим выходом. Знаю, знаю, это было не очень оригинально, но в тот момент из-за нервного потрясения ничего другого придумать я не могла.

Между тем поверженный Робин сидел не шелохнувшись. Я вложила бокал в безжизненную руку. Неужели мне всю жизнь суждено играть для мужчин роль миссис Бахус?

— Спасибо, — сдавленно произнес он и одним глотком опустошил бокал.

И неужели они всегда будут помогать мне в этом?

— Если хочешь, ты можешь поехать домой, — сказала я, — спасибо, что пришел.

— О нет, — ответил он, поднимаясь, — я намерен доставить тебя в сохранности, как меня и просили.

И Робин отправился за следующей порцией спиртного.

Я небольшими глотками пила из своего бокала и думала о том, что жизнь уже никогда не будет прежней. Какое же это замечательное чувство — любовь!

Так или иначе, нам нужно было провести время.

— А как тебе Виргилия? — спросила я.

— Кто?

— Его жена в пьесе.

— Очень удобно, — сказал он, поглаживая бокал. И мрачно добавил: — Иметь жену.

— Красивая, как считаешь?

— О да, — ответил он. — Жены, они красивые.

— И имею в виду пьесу, Виргилию…

— Что? Ах эта… Слишком толстая.

— А как тебе момент, когда он взял за руку Волумнию?

— Кого?

Разговаривать так было ненамного лучше, чем беседовать с пустым стулом.

— Волумнию, его мать.

— Правда? — спросил Робин. — Она была там?

Я обращалась к пустому стулу.

Он водил пальцем по краю стола, словно напряженно размышляющий Архимед.

— Знаешь, когда он сказал… — я не очень хорошо помнила этот момент, — что-то о том, что он поклялся отдать… Что это не следует называть отречением. Какой это был красивый момент!

— Пора идти, — сказал Робин, поднимаясь. Он немного покачнулся, но потом выпрямился. И мы пошли.

Я чувствовала радость и волнение одновременно, словно мне предстояло очнуться ото сна или пережить нечто подобное, — как будто я была одной из поэтических героинь-бутонов, готовых превратиться в цветок.

Ночь была необычайно теплая, и мы шли по мосту в сторону Стрэнда, не обращая внимания на проезжающие такси. Вода казалась черной и гладкой, лишь изредка по ней пробегала серебристая рябь. Облака закрывали только часть неба, и видно было, как луна подсвечивала размытые границы тумана. Я нисколечко не озябла, была полна энергии и не возражала против того, чтобы идти пешком всю дорогу до дома Джимбо, вот только это заняло бы слишком много времени. А мне больше всего на свете хотелось оказаться рядом с Финбаром.

Когда мы почти перешли мост, Робин, все это время хранивший полное молчание, заявил ни с того ни с сего:

— Ты как маленькая острая игла в моем боку. Всегда.

— Мне жаль, — смиренно произнесла я.

— Жаль! — закричал он. — Ради Бога, женщина! Именно сегодня ты решила сообщить мне, что любишь его!

Крик привлек внимание проходившей мимо пары, и они заторопились прочь, как пара испуганных мышей. Я прокричала им вслед извинения.

— Робин, — сказала я, — думаю, нам следует взять такси.

— Ты думаешь, — возмутился он, — думаешь… Твоя беда в том, что ты не думаешь. И никогда не думала. Ты и твое нелепое поведение! Посмотри, куда это тебя привело. И меня. Боже мой, я даже уехал в Канаду из-за тебя. Посмотри, что со мной стало!

К счастью, недалеко оказалось такси. Я остановила его.

— Садись, — сказала я, — ты пьян. Давай садись.

— Нет.

— Робин. — В моем голосе звучало предостережение.

— Нет.

Я открыла дверцу и втолкнула его внутрь, он вполне аккуратно сложился в углу сиденья.

— Куда едем, дорогой? — спросил шофер.

— Веди себя хорошо, — сказала я Робину. — Где адрес?

— Я тебе не скажу, — захихикал он.

Я ткнула его пальцем в живот. Он закрыл глаза и покачал головой.

— Слишком поздно, — злорадствовал он, пока я рылась в кармане его брюк. — Убери свои руки, оставь мое тело в покое, оно больше тебе не принадлежит.

Я была в ярости и пылала от смущения, потому что шофер развернулся и с удивлением смотрел на нас.

— Обычно бывает наоборот, — заметил он холодно. — Ты собираешься ехать или намерена тискать его всю ночь? Мне все равно, потому что счетчик включен…

Наконец я нашла карточку и со всем достоинством, которое смогла собрать, — а его осталось не так много, — зачитала адрес.

— Робин, — сказала я, — как только мы доберемся туда, ты отправишься домой.

— Нет, — возразил он, — я намерен остаться. Меня пригласили. Вот так-то.

У двери квартиры я попросила:

— Хорошо, только веди себя более сдержанно, ладно?

— Зачем? — хмыкнул он, прислонившись к звонку, который звонил, не переставая. — Я ведь не еврей, ты же знаешь…

Глава 9

Финбар вышел мне навстречу, широко раскинув руки, приветливо улыбаясь и кивая от удовольствия. Если бы он двигался, как в замедленной съемке, это появление могло бы прекрасно вписаться в какой-нибудь романтический фильм.

— Герань, — эффектно произнес он, — вот ты и пришла.

Фраза в его устах была такой совершенной, что мне пришлось сдерживаться, чтобы не опуститься перед ним на колени и не сказать: «Мой господин, конечно, я пришла». Вместо этого я просто улыбнулась.

— И что меня ожидает сегодня? Ты проткнешь каблуком мою ногу? Или ударишь в нос? Или собираешься проявить доброту в момент моего скромного триумфа и позволишь мне остаться невредимым?

Я открыла было рот, чтобы ответить, но не успела. Финбар посмотрел мне через плечо, протянул руку и сказал:

— И Робин тоже здесь? Отлично, отлично. Входите.

Мужчины пожали друг другу руки. Я заметила, с какой силой Робин сомкнул челюсти, и мне даже захотелось вдруг сказать: «Два сильных удара или нокаут для определения победителя», когда, к счастью, появился Джим и галантно проводил меня в комнату.

Я услышала за спиной голос Финбара:

— Напитки вон там, в углу. Пойдем, я покажу тебе. — Он увел Робина, бросив, что вернется через минуту, а Джим должен присмотреть за мной и не выпускать меня из виду. Я провожала Финбара взглядом и думала о его невероятной привлекательности. Обычная белая футболка, джинсы и еще влажные после мытья волосы, прилипшие к шее, — я вздохнула.

— Нравится он тебе, да? — радостно поинтересовался Джим.

— Мне кажется, да, — призналась я.

— Хорошо. Это очень хорошо, потому что он очень увлечен тобой…

Во второй раз мне захотелось поднять этого маленького коренастого толстяка и расцеловать.

Даже странно, насколько просто выглядели гости. Я заметила всего один или два ярких мужских костюма и одну или двух дам в экстравагантных нарядах. В основном же актеры и актрисы, смутно знакомые мне по пьесе, выглядели вполне буднично. Виргилия в черном джемпере вгрызалась в куриную ножку, Авфидий в обычной рубашке и пиджаке стоял рядом с женщиной с большой грудью, которую я в последний раз видела в толпе горожан — дама выкрикивала оскорбления в адрес Кориолана. А Волумния сидела на стуле, положив на колени салфетку, и с хрустом жевала сельдерей. Самым странным человеком в комнате — он единственный возвышался над лабиринтом голов — был Клейтон-младший с растянутым в широчайшей улыбке сияющим лицом. Наверное, я в своем свадебном платье и с примулами лишь немного уступала ему.

Хлоп! — открыли бутылку шампанского, и Финбар снова оказался рядом со мной. Я заметила, что Робин с бокалом пенящегося напитка в руке остался подпирать стену рядом с баром. Раскрасневшись, он смотрел в сторону Финбара. Я ощутила короткий укол совести, а потом абсолютно забыла о Робине, потому что Финбар обнял меня за плечи, намереваясь увлечь в толпу гостей. Джим улыбнулся нам обоим, пообещал, что мы увидимся позже, и ушел, раскачиваясь из стороны в сторону. «Одни, — подумала я, — наконец-то мы одни». Но я не могла ничего сказать, — боялась расплакаться, или упасть в обморок, или того и другого сразу.

От всех этих напастей меня спасло объятие Финбара: он легонько притянул меня к себе — это было необходимо, потому что я как будто приросла к месту, а когда я прижалась к нему, наклонился и поцеловал в щеку. По крайней мере он собирался сделать это, и, если бы я не выбрала именно тот момент, чтобы опустить голову и проверить, нет ли препятствий у меня под ногами, все было бы отлично. А вышло так, что я подставила под его губы увядшие примулы. Выпрямляясь, подняла глаза и увидела, что Финбар вынимает изо рта сморщенные лепестки. Я помогла ему. Это было все, что я могла сделать в тот момент, если не брать в расчет смерть на месте, — и длилось почти секунду.

— Спасибо, — сказал он любезно, — мне следовало догадаться.

— Извини, — сказала я.

— Не стоит.

Он посмеивался надо мной, вполне безобидно, и я решила, что это лучше, чем ничего.

— Финбар, — сказала я, — ты был великолепен.

— Очень рад, что тебе понравилось.

Я поцеловала его в щеку и почти не промахнулась, если не считать части уха, но это не так важно.

— Я думаю, ты гений.

— На восемьдесят процентов — драматург, на десять — режиссер, и на десять — я… — сказал Финбар, но было заметно, что ему польстили мои слова. — Я рад, что тебе понравилось. Это очень важно. И мне жаль, что я пренебрег нашей… — он улыбнулся несчастным цветам и прикоснулся к ним, а потом взял меня за подбородок (я почувствовала нежность теплого шелка), — дружбой. Мне следовало навестить тебя после той веселой ночи, но перед самой премьерой все так осложнилось.

— Спасибо за цветы, — сказала я.

Он снова притронулся к моей голове и так проникновенно улыбнулся, что эта улыбка согрела мне душу.

— Спасибо за твои… — И тут же, заметив кого-то, он напрягся, наклонился ко мне и прошептал на ухо: — Ты готова? К нам движется «Желтая роза Техаса»[30], заранее приношу извинения.

— Фиинбарр, — пророкотал голос за моей спиной.

— Клейтон, — отреагировал Финбар настолько дружелюбно, что не могло возникнуть сомнений в его искренности, — разреши мне представить моего особого друга, мисс Герань… гм-м…

— Я очарован, — сказал продюсер и на этот раз сжал мою руку, что было лучше, хотя немного больнее, чем посасывание.

— Вам понравилась пьеса? — спросила я.

Он серьезно взглянул на меня из-под густых седых бровей, в глазах читался укор.

— Я думаю, «нравиться» не совсем верное слово, мисс Герань. Сегодня вечером я был тронут. Я прикоснулся к священному великолепию. Думаю, этот парень наделен сверхъестественным даром.

Он говорил с сильным акцентом и слегка повышал тон каждый раз, когда произносил «Я думаю!». А потом посмотрел на потолок, как будто сказанное уже достигло его. Казалось, он наблюдает за своими словами, словно член секты шейкеров, готовый вот-вот затрястись. Но вместо этого Клейтон обратил свой разоблачительный взгляд на меня и спросил:

— Ты была в Техасе, мисс Герань?

— Нет, — сказала я, — но я уверена, что там замечательно.

— Цветы там, — он посмотрел на мою прическу, — цветут гораздо дольше, чем здесь, это точно… Хочешь поехать как-нибудь?

— С удовольствием.

— Фин-бой, — Клейтон потрепал Фин-боя по плечу, — привози эту маленькую леди с собой, когда приедешь. — Он посмотрел на меня. — Не отпускайте его от себя, мадам.

Финбар вцепился в мое плечо чуть сильнее, чем следовало бы.

— Тебе понравится там, дорогая, я уверен, — закончил Клейтон.

«Техас, — подумала я, — или Богнор[31], — какая разница в сырое февральское воскресенье».

— О да. — Я жеманно улыбнулась.

Я чувствовала, как Финбара пробирает легкая дрожь. И меня тоже. Еще немного в том же духе, и я, как любила выражаться моя бабушка, «свалюсь на пол».

В этой напряженной атмосфере я выбрала достаточно спокойную тему:

— А с фильмом вопрос уже решен?

Уловка сработала. Финбар тут же перестал трястись.

Джим, который беспрестанно вертел головой, как игрушечный болванчик, разговаривая одновременно с несколькими собеседниками, внезапно застыл на месте.

— Да, — сказал Клейтон, — и Финбар будет играть главную роль. — Он глубокомысленно похлопал его по спине. — Что скажешь? Договорились?

Я почувствовала, что Финбар совершенно расслабился. Он решительно произнес:

— Естественно, договорились.

Клейтон радостно рассмеялся.

Финбар радостно рассмеялся.

Я радостно рассмеялась.

На гребне всего этого восторга неожиданно возникла голова Джима, и прозвучали слова:

— Что ж, дело за контрактом.

— Конечно, конечно, — сказал Клейтон, — мы можем заняться этим завтра. Скажем, часов в десять, у меня в отеле?

Все пожали друг другу руки. Клейтон снова присосался к моей руке, после чего, напомнив про Техас и бросив на примулы последний, полный сожаления взгляд, позволил Джиму увести себя.

— Извини, — сказал Финбар, — все это было крайне неприятно. Но он очень хотел познакомиться с тобой. Они начинают считать людей своей собственностью, эти магнаты. — Глубокий вздох облегчения вырвался из его груди, и очень изысканным жестом Финбар подманил официанта, держащего поднос с напитками. — Думаю, мы это заслужили. — Финбар протянул мне бокал, и мы чокнулись. — Господи, готов спорить, Джимбо на седьмом небе от счастья. Он две недели потел ради этого. И я тоже. Думаю, именно поэтому было так тяжело сегодня играть. — Он потер затылок, на лице появилась грусть. — Раньше мне все давалось легко и абсолютно естественно. Учить слова, репетировать, играть премьерный спектакль, максимально выкладываться перед залом… А в этот раз меня настолько захватили мысли об этом надутом нефтепромышленнике и его долларах, что весь процесс превратился в борьбу…

— Финбар, — нежно сказала я, — сегодня ты играл просто замечательно, я никогда не забуду этого.

— Я дерьмо, — смиренно произнес он, — и более того, я начинаю все лучше понимать своего циничного, амбициозного героя — Кориолана.

— Что ж, это объясняет, почему ты был так хорош.

— Я всегда хорошо играю, — возразил он, забыв о скромности.

— Ну, скорее, вдохновенно…

— Герань, — сказал он, — не нужно меня хвалить, из-за этого я чувствую себя еще хуже. От тебя я ожидаю насмешек, какого-нибудь необычного физического выражения твоего неудовольствия, а вовсе не лести и восторгов.

— Лести ты никогда от меня не услышишь! — вскрикнула я. (Конечно, если только это не повысит мои шансы. Ему пришлось бы слушать дифирамбы часами, если бы я считала, что это поможет.)

— Ты такая естественная, — сказал Финбар, сильно растрогавшись. Я захлопала ресницами. — Даже не представляешь, с какой легкостью мы в нашем деле произносим слово «искренность». Иногда я спрашиваю себя, остался ли кто-нибудь, кто пользуется словом «правдивость»?

— О, перестань, — сказала я, — ты слишком все драматизируешь.

Но потом осознала всю глупость данного замечания. Я только что сказала наследнику трона Оливье, что он слишком все драматизирует! Это было так забавно, что я не смогла удержаться от смеха и слегка толкнула Финбара, чтобы он тоже повеселился.

— Драматизируешь, — хохотала я. — Понимаешь… — Мне никак не удавалось остановиться. — Ну же, — я снова толкнула его, — ты должен научиться смеяться над собой, если хочешь выжить…

Он пристально смотрел на меня и, мне кажется, ощущал неуверенность.

— Знаешь, — я вытерла глаза, стараясь хотя бы немного успокоиться, — мы смеемся, затем плачем, затем слабый вздох, и приходит смерть. Примерно так это звучит.

— Иди сюда, — и он неожиданно, но довольно грубо, что взволновало меня (помните фашиста, девушки?), схватил меня за руку и заставил встать около стены, на которой висело две картины: «живопись четких контуров»[32] — судя по тому, как они давили мне в спину. Финбар оперся о стену обеими руками, моя голова была между ними, и я оказалась в ловушке — когда-то на вечеринках мы называли такое положение «позиция волка», потому что оно всегда предвещало неизбежный тяжелый разговор. Я в надежде взглянула на Финбара, но поняла, что он всего лишь расстроен.

— В чем дело? — спросила я.

Он покачал головой и отвел глаза — посмотрел вниз, как будто стыдился чего-то.

— Ты такая красивая, — сказал он, — а я такой идиот.

— Неправда…

— Да, это так. Я собираюсь сниматься в этом фильме только из-за денег, вот и все. Он не интересен мне как актеру.

— Ну и что? — Я пересчитала все его ресницы, пока он смотрел вниз.

— Знаешь, когда я пришел в ту ночь, меня по-настоящему влекло к тебе, понимаешь?

— Да, — начала я, — я хотела спросить тебя… Ключ, который ты упоминал, и все эти слова обо мне и надежде. Я не поняла, что ты имел в виду?

Финбар закрыл мне рот ладонью.

— Забудь, — попросил он.

И снова ковер показался ему более привлекательным, чем я.

Я бы не возражала простоять так всю ночь, но у меня было такое чувство, что мы балансируем на грани и он хочет сказать нечто особенное. Я с грустью догадывалась, что это может быть. А поскольку я была хорошо воспитана, мне показалось, что нужно облегчить ему эту задачу.

— Ты мог бы посмотреть на меня, — произнесла я, думая: «Она и так изо всех сил старается делать вид, что ей весело».

Но Финбар не поднимал глаз.

— Послушай, — продолжала я так беззаботно, что могла бы претендовать на «Оскар», — я опытная женщина. И понимаю, что значит одна ночь, пусть даже нереализованная. И если ты не хочешь, гм-м… — Я звонко рассмеялась. — …Погасить этот долг, тебе и, гм-м, не придется. Просто я не совсем понимаю, какая роль отведена мне здесь. То есть было очень мило получить приглашение, и пьеса мне понравилась, и я чувствую себя польщенной, что ты выделил именно меня из всех окружающих женщин, когда тебе понадобилось немного заботы и внимания, но, в самом деле… — Здесь мужество, как и должно было случиться, оставило меня. Что это за глупая женщина бормочет, что с ней все в полном порядке, и всякую ерунду о случайных встречах? Это не я. — О, Финбар, — печально закончила я, нагибаясь, чтобы поцеловать кудри на его опушенной голове, — я люблю тебя. Вот в чем беда. Я действительно тебя люблю.

«Фантазия создала плоть, — думала я, — фантазия создала плоть, мы все иногда нуждаемся в этом».

Голова Финбара не двигалась.

— Пожалуйста, скажи что-нибудь.

Он очень медленно поднял глаза, как будто, играя на камеру, изображал большое горе. И спросил:

— Дорогая Герань, ты выйдешь за меня замуж?

Джек делал мне предложение ледяной январской ночью. Он лежал в моей постели, нам было тепло и уютно — в такие моменты становишься сентиментальным, — а потом внезапно сел и сказал: «О Господи, мне нужно быть в шесть в Хитроу, а все вещи дома (в его квартире, в одной или двух милях от моей). Джоан, так не может продолжаться (объятия, объятия, объятия). Думаю, нам следует пожениться. Жизнь станет проще, гораздо проще».

Он был прав. За неделю до этого он выскочил от меня в семь утра и доехал до Дувра, прежде чем вспомнил, что не взял с собой паспорт. Поэтому в этом предложении руки и сердца была определенная доля неизбежности и выгоды, и лишь малая толика внезапного, искренне возникшего желания.

Но такое предложение?

В вертикальном положении и в сознании меня поддерживали только картины в ужасных рамах, которые кололи мне в спину и производили эффект, подобный уколу пикадора.

— Да, — сразу ответила я.

Мой отец всегда подчеркивает, как важно быть решительным. Он постоянно повторяет, что, если человек хочет взять инициативу в свои руки, нужно заговорить, причем уверенно, а потом найти способ, чтобы твои высказывания произвели нужное впечатление. Да уж, отставка моего отца стала большой потерей для вооруженных сил.

Финбар посмотрел на меня. Взгляд был немного… страдальческим. Я подумала, что в такой момент странно испытывать подобные эмоции, но, поскольку чувства не подчиняются правилам, было бы самоуверенно это утверждать.

Мы уже собирались обняться по-настоящему, как взрослые, когда я — не знаю почему, может быть, ревнивая Семела летала где-то рядом — сказала:

— А как же Робин… Я абсолютно про него забыла.

Финбар напрягся и погрузился в раздумья.

— Робин? Что Робин? — встрепенулся он.

— Ну, он привез меня сюда, а я с тех пор и не говорила с ним, — объяснила я. — Он был немного не в форме, когда мы приехали. Возможно, будет лучше…

Мы вдвоем обвели взглядом комнату и обнаружили, что Робин по-прежнему там, где остановился, когда мы приехали: опершись о стену у бара, с затуманенным взглядом и бокалом в руке. Казалось, он разговаривает сам с собой.

— Боже мой, он сошел с ума! — расстроилась я.

Финбар подпрыгнул.

— О нет, не сошел, — поправилась я с огромным облегчением, потому что увидела пару мужских ног в вельветовых брюках, выглядывающих из-под стола рядом с Робином. — Кто это?

— Наш режиссер, — коротко ответил Финбар.

— Думаю, нужно попытаться отправить Робина домой, — сказала я. — Казалось, он едва держится на ногах.

— Оставь это мне. — Финбар ушел, и, наблюдая за ним, я подумала: «Мой герой!»

Обычно в моей жизни самоуверенные мужчины, способные прийти на помощь, вели себя совсем по-другому: когда требовалось их вмешательство, они либо скрывались в туалете, либо прятались под ресторанным столиком.

Я протянула руку, взяла еще один бокал шампанского с проплывающего мимо подноса и попыталась осознать происшедшее. Но потом сдалась и просто прислонилась к стене в ожидании.

Я видела, как Финбар пытается успокоить Робина, а лицо Робина постепенно бледнеет и вместо кирпично-красного, каким было сначала, приобретает более свойственный ему розовый цвет. В конце концов он, похоже, утратил весь свой пыл и позволил Финбару проводить его к выходу. Проходя через дверь, возле которой я стояла, Робин обернулся и сказал: «Мои поздравления!», не торопясь и очень тщательно выговаривая слова. А потом, выпрямив спину сильнее, чем обычно, отчего он стал казаться еще выше, медленно зашагал вперед. Финбар шел позади.

— Я, пожалуй, посажу его в такси, — сказал мой новоиспеченный жених.

* * *

Какой странной потом была эта вечеринка! Мы рассказали Джиму. Он передал новость Клейтону-младшему. Но Финбар настаивал, чтобы в ту ночь никто больше не узнал этого. Он отвел меня в сторонку и сказал:

— В любом случае, когда наша новость станет достоянием общественности, приятного будет мало, и тебе следует наслаждаться последними мгновениями безвестности, пока это возможно.

— Ты счастлив? — спросила я его.

Он не был похож на счастливого человека.

— А ты? — спросил он в ответ.

Я улыбнулась, но про себя подумала, что не знаю. Если я смотрела или дотрагивалась до него, а он улыбался мне — а это Финбар делал с легкостью, — то я была счастлива. Но сама по себе, наедине с собственными мыслями, я не могла разобраться в своих истинных чувствах.

Но это же, как я объясняла себе, была театральная вечеринка. Люди, которые смеялись, ели и пили вокруг меня, были актерами и актрисами. Вряд ли они демонстрировали свои подлинные эмоции. Я сказала себе: «Но я почти не знаю этого человека», а потом подумала: «Ну и что, никого до конца невозможно узнать». К примеру, женщина выходит замуж за тихого бухгалтера, а он потом разбивает ей нос за то, что она купила не тот сыр. Или мужчина берет в жены сладкое нежное существо, а у нее оказывается темперамент породистой фурии. Если размышлять таким образом, в моем замужестве, как и во всех, достаточно здравого смысла. Мы выбрали друг друга. И этого было достаточно. Во всяком случае, казалось, что мы выбрали друг друга. Я была крайне озадачена.

А потом Финбар снова стал Великим фокусником, и это была та его роль, которую я знала и больше всего любила. Он расхаживал с важным видом, обменивался шутками с гостями, иногда представлял меня, иногда нет, и время от времени подмигивал, словно говоря: согласен, дорогая, ужасно скучно, но они этого ждут. Короткие профессионально исполненные танцевальные номера, шутки, вызывающие взрывы хохота, эффектные позы и томные взгляды — все для того, чтобы развлекать, разыгрывать, строить глазки. Слух уже распространился — о нет, не о нас, а о планах Финбара по поводу фильма. Гости похлопывали героя дня по спине, косились украдкой в сторону главного распорядителя в темно-красном костюме и улыбались про себя, осознавая не только его исключительную власть, но и необыкновенное уродство. Клейтон же стоял, широко улыбаясь всем собравшимся, как будто он уже был здесь хозяином.

В какой-то момент Финбар прошептал:

— По крайней мере праздник вполне искренний. У нас, возможно, лучший в мире театр. — Наш Финбар всегда готов к скромным высказываниям. — Но не такой богатый. Каждый надеется, что эта пьеса откроет новые возможности, и кто… — он откинул голову и весело рассмеялся, — может винить их за это?

Вдруг заиграла музыка: Рой Бьюкенен, Гленн Миллер и другие джазовые исполнители. Финбар вдруг обхватил меня за талию и начал кружить по комнате, другие последовали за нами, и вскоре вечеринка напоминала сельский праздник с танцами, а не светский прием в Уэст-Энде. Я перешла к одному из вольсков, пока Финбар танцевал с Волумнией, потом я была в паре с Авфидием, а Финбар — со служанкой Виргилии. Веселье продолжалось. Занявшись приятной физической активностью, можно позабыть почти обо всем. Естественно, я забыла, что только что состоялась моя помолвка, и с удовольствием отдалась происходящему. Клейтон, Джимбо и все присутствующие закружились в веселом общем танце. И каждый раз, когда мы оказывались рядом, я смотрела на Финбара, он смотрел на меня, я ждала, что вот-вот почувствую то приятное, теперь гораздо более сильное ощущение, но оно не приходило. Только все больше музыки, танцев, и все сильнее чувство нереальности происходящего.

Нас осталось четверо и еще два человека из обслуживающего персонала. Но кто их считает? Джимбо с довольным видом, чем-то напоминая Петрушку, сидел, развалившись на диване, с бокалом бренди в руке.

Клейтон-младший занимал другой диван, его темно-красные лакированные туфли с надписью «Гуччи» на пряжке валялись рядом, пиджак у ног напоминал лужу засохшей крови. Он спал, слегка похрапывая.

Мы с Финбаром сидели рядом на полу, не очень трезвые и, думаю, вполне счастливые. Он повернулся ко мне боком, и я вздрогнула, заметив, какой у него красивый профиль. Он посмотрел на меня и улыбнулся.

— Даже эксцентрики устают, — сказал Финбар. Я вынула цветы — то, что от них осталось, — из волос и положила ему на ладонь. Он сжал их в кулаке и поднес к носу.

— Безумие, — сказала я, — все это безумие.

Клейтон на диване захрапел долго и непрерывно.

— У тебя или у меня? По-моему, так договариваются? — Он наклонился ко мне и впервые очень осторожно поцеловал в губы. Это был очень целомудренный поцелуй. Я почувствовала себя абсолютно невинной.

— Моя грелка остыла. — Я не смогла придумать другого ответа.

Финбар довольно хмыкнул и покачал головой. Кудри, мокрые от пота, прилипли к голове.

— Не сомневался, что ты скажешь нечто подобное.

Если бы я сейчас услышала «Праздник окончен», клянусь, я бы взвыла.

— Финбар, — сказала я, — мне нужно немного времени. Небольшая пауза, чтобы осознать…

— Герань, — сказал он, — конечно, делай как знаешь. Пойдем… — Он встал и потянул меня за руку, я поднялась. — Будет тебе твоя пауза. Сейчас сядешь в такси и сможешь подумать до утра. Одна.

Он был очень чутким человеком.

— Спокойной ночи, Джим. — Я взяла агента за руку. Он поднял на меня мутные глаза. — Удачи с контрактом… завтра.

— Конечно, — сказал он, уютно устроившись, закрыл глаза и присоединился к Клейтону в сладком сне.

Мы вышли втихую темную ночь. Вдоль улицы стояли мешки с мусором, они отбрасывали на стены домов причудливые тени. На вечно забитой площади перед Сент-Джеймсским дворцом не было ни одной машины. Облаков стало меньше, и они уже не напоминали темно-синий бархат, а луна представляла собой почти идеально круглый светящийся диск. Похолодало. После жаркой квартиры я была рада этому и сделала несколько глубоких отрезвляющих вдохов, пока Финбар искал такси. На это не потребовалось много времени, думаю, мы были недалеко от отеля «Ритц». Финбар открыл дверцу и, как будто я была очень слаба, усадил меня внутрь. Но я не обиделась, потому что его внимание не было обычным проявлением актерской галантности. Он был добр ко мне, и я была благодарна ему за это. Я действительно чувствовала себя очень слабой, даже немного потерянной, и решила, что это некая новая плоскость счастья: после сильного желания — успех, а после успеха — чувство потери.

— Я могу позвонить тебе завтра? — спросил он через открытое окно.

Я кивнула.

— И не огорчай своего замечательного водителя импульсивными поступками. Я вас предупреждаю, — обратился он к мужчине за рулем, — эта женщина очень опасна.

Если он собирался пошутить, то прогадал. Я не могла заставить себя улыбнуться, и это, безусловно, уязвило Финбара. А потом, когда завелся мотор, я вцепилась ему в руку. Это так сильно напомнило мне самый лучший момент в пьесе, что я сказала:

— Скажи снова то, что ты говорил Волумнии, своей матери, потому что ты произнес это так красиво…

Тогда я еще не знала, что из всех похвал, которые обрушатся на спектакль завтра, именно эту сцену за особую яркость критики назовут лучшей.

Он произнес слова очень просто, как делал это на сцене, держа мою руку так, как он держал ее:

А если не просить не можешь, помни:

Не отступлюсь я от того, в чем клялся.

Не требуй…

Машина тронулась слишком быстро. Мы разжали руки.

— В какую часть Чизвика? — спросил водитель.

Я оглянулась и махала Финбару, пока мы не повернули за угол, а потом откинулась на сиденье и погрузилась в теплую атмосферу такси.

И сказала:

— А я скоро выхожу замуж.

— Тепло сегодня, — ответил водитель.

— Если серьезно, мне кажется, что холодает.

— Да, это верно, — весело откликнулся он.

— Очень тепло.

Глава последняя

Мне совсем не хотелось спать, и я очень волновалась, так что ложиться не было смысла. Такси миновало Хаммерсмит-Бродвей и выехало на Кинг-стрит. Я смотрела в окно на абсолютно пустые улицы и думала: «А почему нет? Какой смысл иметь две ноги, жить, не связанной обязательствами, если не пользоваться этим, когда хочется?» Что бы ни происходило, я чувствовала себя неуязвимой. Эмоций было столько, что пешая прогулка могла бы помочь мне разобраться в себе. Теперь я жалела о том, что не осталась с Финбаром, но в то же время радовалась, что не сделала этого. Если вы понимаете, что я имею в виду.

Мимо проехали какие-то машины, одна из них притормозила, но я едва ли обратила внимание на реплику, которая повисла в воздухе. Отстраненность была моей защитой, я шла, практически не помня себя, периодически подпрыгивала и выглядела, наверное, как сумасшедшая. Думаю, такой я и была.

Я как раз переходила улицу на светофоре и смотрела на звезды, думая, что не хочу возвращаться домой и мне нужно с кем-нибудь пообщаться, когда вспомнила, что рядом живет Робин. «Я должна пойти и увидеть его», — подумала я с целеустремленностью, которая иногда посещает любого из нас. В конце концов, ведь в прошлом он частенько тревожил меня. И вот теперь я заторопилась на его улицу, абсолютно темную, за исключением уличных фонарей и единственного освещенного окна на первом этаже в одном из домов. «Удача благоволит влюбленным», — подумала я, снова обрадовавшись, — это оказалось окно Робина. И только после того, как я нажала на кнопку звонка, целеустремленность покинула меня; словно получив удар в живот, я осознала, что, возможно, это была плохая идея. Я вспомнила, в каком он был состоянии, когда его выводили из квартиры Джима. «О нет, — подумала я, — мне не стоило сюда приходить».

Я уже пробиралась назад по дорожке, когда дверь открылась. В полосе желтого света появилась фигура. Робин.

— Привет, — сказала я заискивающе, осторожно махнув рукой, — я просто проходила мимо… — И снова направилась в сторону калитки. — Просто хотела сказать тебе «привет».

Моя рука уже лежала на щеколде — это был пропуск на свободу, — но его голос (Робин был вовсе не так пьян, как я ожидала), словно раскат грома, преодолел расстояние между нами.

— Ты! — загрохотал он.

— Я, — храбро ответила я, потому что этот факт нельзя было отрицать.

— Иди сюда, — продолжал он во весь голос.

В квартире наверху зажегся свет, качнулась штора. Я отпустила свой пропуск на свободу и подошла к входной двери.

Робин выглядел, как партнер комика из фильма Дина Мартина. Галстук-бабочка сбился набок, воротник был расстегнут, волосы взъерошены, будто он спьяну, в состоянии безысходности, рвал их на себе.

— Пожалуй, я пойду, — пропела я, широко, как будто зевая, открыв рот. — Немного устала. Думаю, ты тоже… Господи, уже так поздно…

Но широкая ладонь Робина легла мне на подбородок (это напомнило мне одну из наших встреч в прошлом), и он втянул меня в дом, что значительно поколебало ощущение моей неуязвимости. Я особо не сопротивлялась. В любом случае все происходящее было безумием. Разве имел значение еще один странный поступок?

— Неплохо здесь у тебя, — светски произнесла я, когда он втолкнул меня в большую комнату справа от входа и захлопнул дверь. Разделяющей перегородки не было, поэтому пространство внутри дома оказалось студией — очень удачное решение. Похоже, ближе к входной двери у Робина была гостиная: по обе стороны газового камина стояли мягкие кресла с подлокотниками, а рядом с входом — стол, на котором возвышалась гора книг. При ближайшем рассмотрении оказалось, что все они были Лоуренса или о Лоуренсе. Как и следовало ожидать. В другом конце комнаты я увидела кровать, комод и небольшой гардероб из сосны. На маленьком столике — как раз в том месте, где когда-то была стена, — стакан и бутылка минеральной воды. Квартира выглядела на удивление чистой, что противоречило моим взглядам на жизнь одинокого мужчины.

— Действительно очень мило. Я всегда думала, что мне стоит убрать одну стену в доме. Преимущество очевидно — пространство организовано гораздо лучше. Это ты сделал или кто-то до тебя?

— Предыдущий жилец, — сообщил Робин тоном, по которому было понятно: он не намерен долго поддерживать эту игру.

— Я всегда считала, что комната, выходящая на обе стороны, гораздо лучше. — Меня поразило то, что я могу вести беседу как агент по продаже недвижимости (Мод Монтгомери могла бы гордиться мной. Я внезапно представила ее на званом обеде, когда, услышав фразу: «На Кью только что сбросили бомбу», она отвечает: «Да, как интересно. Передайте, пожалуйста, сыр»).

— Садись, — приказал он.

Я села. В серьезности намерений Робина сомневаться не приходилось. Он опустился в кресло напротив.

— Очень симпатичные часы. — Я заметила кошмарные стенные часы в виде солнца.

— Тоже от прошлого жильца, — пояснил он. — Их вряд ли можно назвать симпатичными.

— О, не знаю, — сказала я, подумав, что, может быть, нам стоит сосредоточиться на обсуждении дизайна. — Мне они кажутся вполне милыми.

— Хочешь, чтобы я подарил их тебе на свадьбу? — холодно поинтересовался он.

— Можно, я воспользуюсь твоей ванной?

— Нет, — сказал он.

Грубиян.

— А почему ты сейчас не в крепких объятиях своего суженого?

— Не твое дело. Мне просто нужно немного времени. Антракт, чтобы все обдумать. Ты ведь знаешь, — я пожала плечами и беспечно рассмеялась, — что полагается делать нам, женщинам, после того как нас позвали замуж…

— И каково это, быть обрученной? — Он наклонился ко мне.

— Своеобразно, странно, я не знаю… Почему бы тебе не попробовать? У тебя ведь есть подруга.

Внезапно он стал таким грустным, что я почувствовала огромный прилив сострадания. Ведь, в конце концов, я была так счастлива (это ощущение тут же покинуло меня, но я не сомневалась, что оно скоро вернется), а у Робина не осталось ничего, кроме, судя по его виду, предстоящего сильного похмелья. И я решила заявить о своей невиновности.

— Робин, конечно, сегодня в театр мы пошли вместе, но я никогда не говорила, что нас объединяет что-то помимо дружбы. Ты не можешь винить меня за…

— За что?

— Ну, например, за то, что… если ты чувствуешь себя униженным. Просто хочу сказать, что мне очень жаль.

— Спасибо тебе большое, но в извинениях нет никакой необходимости. — Он издал некое подобие стона. — Черт возьми, Джоан, ведь, когда мы встретили его в театре, он, как мне показалось, тебе даже не нравился, а теперь ты собираешься за него замуж? Как это могло произойти?

— Думаю, это случилось, когда я поняла, что он чувствует то же самое по отношению ко мне.

— И что же это был за чудесный момент? — с раздражением спросил Робин, соединяя подушечки пальцев и хлопая ими, как доведенный до бешенства директор школы.

— Ты не видел его в ток-шоу по телевизору? — спросила я.

— Нет, — устало ответил он, — говори по существу.

Хлоп, хлоп — шлепали пальцы. Я во всех деталях пересказала разговор о замечательном школьном преподавателе из Чизвика.

— Джоан.

— Да, Робин.

— Бедная Джоан.

— Да, Робин?

— В Чизвике живет не один замечательный школьный учитель.

Странно, однако любопытно.

Он вздохнул очень глубоко, от всего сердца.

— Мне не следовало бы говорить тебе, но он… — Робин кивнул в сторону стопки книг на столе. — …Верил в абсолютную правду. Поэтому я скажу. — Он с грустью посмотрел на меня. — Есть еще… я.

Все ясно.

— Да, Робин, — осторожно начала я, — но я тебя не люблю.

Он мрачно усмехнулся:

— Знаю.

— Послушай, — я старалась говорить как можно более доброжелательно и спокойно, — я люблю Финбара Флинна, а он любит меня. Мы собираемся пожениться… — Я решила немного приукрасить правду, чтобы мои слова прозвучали более убедительно. — И дело в том, что со Дня святого Валентина мы любовники…

— О нет, — сказал Робин, — дело как раз в этом.

— Прости?

Тишину нарушало только шипение газа.

— Вы с Финбаром не любовники. Финбар и я, мы — любовники. Вам с Финбаром только предстоит, как выразился бы Лоуренс, пережить неистовые страсти любви…

Ш-ш, ш-ш — шумел газ.

Мы сидели напротив друг друга, и, насколько я помню, я размышляла о том, что же произошло с верностью, и пришла к выводу, что она осталась в прошлом веке. И естественно — разве могло быть иначе? — едва я об этом подумала, зазвенел звонок.

Робин поднялся. Я ожидала, что он по меньшей мере встанет на голову и сделает двойное сальто, но нет — он просто вышел, достаточно спокойно, из комнаты и направился к входной двери.

Я слышала стук каблуков в коридоре.

Я слышала скрежет дверного замка.

Я слышала скрип открывающейся двери.

Почувствовала дуновение ветра по полу. И услышала знакомый бархатный голос:

— Мой дорогой Роб, я не мог не прийти. Раздался шорох шагов, шелест одежды, щелкнул замок… и стук двух пар каблуков приближался к комнате.

Я мечтала стать невидимой. Но Семела над моей головой лишь рассмеялась и отказалась помогать.

Они вошли вместе. Сначала Робин, за ним Финбар. Робин посмотрел на меня, а потом вынужден был отвернуться — длинные пальцы Финбара обвили его шею, он заключил Робина в объятия.

«Что происходит? — задавала я себе вопрос. — Какая-то репетиция?» Если это так, то скоро состоится премьера, потому что с моей точки зрения играли они идеально. Но почему язык моего новоиспеченного жениха так глубоко во рту у Робина?

Я кашлянула — это показалось мне наиболее приемлемым, — и Финбар прекратил свои дентальные исследования. Но так и не оглянулся. Его чувства в этот момент были мне хорошо знакомы: ты думаешь, что стоит тебе не заметить чего-то, и оно исчезнет.

— Боюсь, — тихо обратился Робин к Финбару, — ты только что проиллюстрировал мой рассказ, прерванный на середине.

И тогда дуайен привлекательности повернулся и затравленно посмотрел на меня темными глазами. Один раз, чтобы быть уверенным, он моргнул, а потом произнес: «О Господи!» — настолько громко и трагично, что это на тот момент могло бы считаться его лучшей ролью.

«Ах ты, педик, свободный от предрассудков», — подумала я.

И спасаясь из безвыходной ситуации, потеряла сознание.

Они усадили меня в кровать Робина, закутали в одеяло и вложили в руку чашку с «Боврил»[33].

— Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — устало сказала я. — Просто замечательно. Сейчас быстро выпью чай и отправлюсь в «Палас».

Кто-то, по-моему Робин, положил ладонь мне на лоб.

— Это не бред, — кисло заметила я.

Мне хватило доли секунды, чтобы прийти в себя. Я — в одеяле, с горячей чашкой, с одной стороны от меня расположился кельт с угрюмым выражением лица, а с другой — ангел с прекрасным ликом. Неплохая современная пародия на триптих Беллини под названием «Мадонна с чашкой бульона и два грешника».

— Как ты мог? — Я взглянула на Финбара, который смотрел на меня с беспокойством, вполне уместным в данный момент.

— А почему нет? — Он пожал плечами. Беспокойство сменилось открытым, крайне привлекательным озорством.

Я хотела выплеснуть на него бульон, но вдруг обессилела от страстного желания.

— Послушай, — продолжал он, — меня нельзя назвать респектабельным человеком. И я никогда не считал себя респектабельным. Я не могу вести себя, как простой бухгалтер, да ты бы никогда и не заинтересовалась мной, если бы я им был. — Пока я пыталась разобраться с логикой этого потрясающего заявления, он продолжал: — Ты больше, чем кто-либо, должна понимать это.

— Почему?

Он очень ласково прикоснулся к моему лицу.

— Потому, моя дорогая малышка, что ты сама крайне эксцентрична.

Я была вынуждена задать неизбежный вопрос, хотя была уверена, что заранее знаю ответ:

— Почему ты сделал мне предложение?

— Мне это показалось правильным. Я ничего не планировал… И не собирался в этот вечер совершать настолько серьезный поступок, просто так получилось.

— Хотел пустить пыль в глаза тому киношнику? В твоей жизни должна была присутствовать женщина?

— Герань, — сказал Финбар, — в моей жизни была женщина. Ты.

— У тебя был еще и он. — Я махнула чашкой в сторону Робина: тот был не только подавлен, но и переживал сильное похмелье. Откровенно говоря, я считала, что его мучения вполне заслуженные.

Робин тихо произнес:

— Если бы ты согласилась выслушать меня, когда я вернулся из Канады, этого могло бы не случиться.

К тому моменту я уже допила бульон. В противном случае я поступила бы так, как собиралась с Финбаром (хотя с большим трудом сдержалась).

— Признаю, — сказал Финбар, — что ты была полезна при заключении именно этой сделки. Но уверяю тебя, мое влечение было вызвано не только необходимостью. Встретив вас обоих в «Олдуиче», я разрывался от отчаяния. Я хотел каждого из вас.

Я закрыла глаза, но быстро открыла их снова. Реальность, пусть даже такая, устраивала меня больше, чем воображение, которое рисовало мне картины, где мы втроем общаемся, как это назвала бы одна из похотливых газетенок, в интимной манере…

— А как же ты, Робин? — спросила я. — Не возражал?

— Постепенно привыкаешь делиться, — ответил он. — Тот парень в Канаде был женат.

На крошечную долю микрочастицы миллисекунды я задумалась: «Черт, может, что-то и выйдет…»

— Твоя проблема в том, — сказал Финбар, — что ты недооцениваешь свою привлекательность.

К черту микрочастицу!

Его слова напомнили мне о Хелен Герли Браун, которую Господь уберег от Нью-Йорка, и ее фразе: в каждой девушке есть что-то, пусть даже это всего лишь гладкая кожа на локтях…

— Ты симпатичная, умная, с характером…

— Спасибо, — сказала я. Ведь он только что наградил меня всеми качествами породистой собаки.

— Знаешь, неплохой мог бы получиться брак. Нам было бы весело вместе.

— Да, — согласилась я, — всем троим.

У Финбара хватило учтивости поморщиться от этой мысли. Он наклонился и поцеловал меня в лоб. Я думала, что задрожу, но по вполне понятной причине этого не произошло.

— А теперь, Робин, — попросила я, — не обижай его.

Финбар снова сел — казалось, мои слова задели его. Сейчас я могла вполне спокойно, даже с некоторым сожалением, смотреть на это привлекательное лицо. Ко мне снова начали возвращаться силы, и я почувствовала уверенность большую, чем у них двоих вместе взятых. Как я уже говорила, в сущности, я добрый человек.

Я натянула на себя одеяло, выпрямила спину.

— Послушайте, — сказала я, — все в порядке. Это правда. Я не намерена комментировать эту ситуацию. И даже не против… — Я перевела взгляд с одного грешника на другого, удивительно, какое сильное превосходство я ощущала. — …Притворяться какое-то время. Кроме одного. — Я ткнула Финбара пальцем в грудь. — В Техас я не поеду. Не хочу туда ехать. Это единственное исключение, а так я готова участвовать в рекламной кампании любого рода.

Финбар смотрел на меня, и его лицо сияло. Наверное, если бы мы добрались до алтаря, я бы выглядела именно так.

Робин спросил:

— Ты не хочешь еще «Боврил»? — Эта фраза идеально ему подходила.

— Почему «Боврил»? — спросила я. — Не чай, не кофе?

— Потому что, — объяснил он, встав и забирая у меня чашку, — так лучше для тебя.

С учетом эмоционального потрясения, которое я только что пережила, слова Робина показались мне чрезвычайно забавными.

Мы с Финбаром вдвоем затряслись от смеха, я чувствовала это через одеяло.

— О, спасибо, что ты так беспокоишься о моем здоровье. Пожалуй, я выпью еще.

Убедившись, что он скрылся за дверью и зазвенел посудой на кухне, мы с Финбаром, заткнув рты одеялом, стали давиться от смеха, не в силах успокоиться.

— Он станет лучшей женой, чем я, — предположила я.

— Не уверен… — Финбар вытер глаза. — О, Герань, я действительно люблю тебя. Правда. Люблю по-своему.

Я подумала о том проклятом столе в патио, свечах и его монологе и поняла, что с тех пор по-настоящему так и не протрезвела. Но это произошло сейчас. И очень хорошо.

Я вышла из квартиры Робина примерно в шесть утра. Шел снег.

— Мы должны взять тебе такси, — хором сказали они.

— Не нужно, — отказалась я. — Мне так нравится. И в любом случае я неуязвима.

Я шла пешком, и мир снова казался мне прекрасным. Несколько близлежащих домов пробуждались ото сна, а впереди по Хай-роуд время от времени проезжали машины.

В конце улицы я оглянулась и помахала рукой.

Они все еще стояли на дорожке, держась за руки, — два человека на чистом снегу.

«Ах, как мило», — подумала я.

Вспомнила про два горшка с геранью, которые вынесла в патио, и подумала, что они пережили серьезное потрясение: сначала духовка, потом мороз.

Немного похоже на жизнь.

А потом я расплакалась.

Я плакала, плакала и плакала всю дорогу домой, наслаждаясь каждым мгновением. Но, свернув на свою улицу, почувствовала себя гораздо лучше и стала очень похожа на ту женщину, которой была когда-то — еще до Джека, — и от этого, проходя по дорожке к дому, заулыбалась. С одной стороны участка — ровные линии забора Монтгомери, с другой — пышный платан Дарреллов, а в середине доверчиво покачивается моя маленькая жимолость, присыпанная сахарной пудрой из настоящих снежинок.

Неторопливо, приминая свежевыпавший снег, я подошла к входной двери. Дом с укором смотрел на меня. Он словно говорил: «Что-то ты не торопилась вернуться!»

Я не стала просить прощения, но, оказавшись внутри, немного покружилась в холле, чтобы продемонстрировать, что все в порядке. Возможно, верности и нет, зато я существую.

Я вышла в патио и спасла два цветка герани. Для меня их всегда будут звать Финбар и Робин.

А потом поднялась по лестнице в спальню.

Выбрала мою любимую книгу — это был «Ветер перемен» — и перед тем, как забраться под одеяло, сказала: «Привет, старый друг!»

И с благодарностью вспомнила старого доброго Элиота. Зима, вне всякого сомнения, согрела меня.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Джи-стринг — лента, спускающаяся с талии; единственная одежда, остающаяся на исполнительнице стриптиза в конце представления.

2

Привидение-плакальщица в шотландском и ирландском фольклоре; опекает какую-либо семью и предвещает душераздирающими воплями смерть кого-либо из ее членов.

3

Джон Шлезингер — знаменитый режиссер, снявший фильм «Полуночный ковбой».

4

«Большой Мольн» (1913) — роман Алена Фурнье (1886–1914).

5

Теренс Мервин Рэттиган (1911–1977) — английский драматург.

6

«Бернс и Аллен» — комедийное радиошоу.

7

Лоуренс Стерн, «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена».

8

Деннис Нильсен — убийца, совершивший серию преступлений в Англии в восьмидесятые годы XX века.

9

Очень важно (ит.).

10

«Век джаза» — двадцатые годы XX века, период пика популярности джаза. Впервые выражение употреблено в названии сборника новелл Ф.С. Фицджералда «Сказки Века джаза».

11

Бона Деа — италийское божество плодородия, покровительница женщин.

12

Хогманей — шотландский праздник встречи Нового года.

13

Основное блюдо (фр.).

14

Следовательно (лат.).

15

Т.С. Элиот, «Рапсодия ветреной ночи», перевод с англ. А. Сергеева.

16

Временно, на время (лат.).

17

Игра слов: в английском hump — горб, а также — плохое настроение, тоска, депрессия.

18

Мятный ликер (фр.).

19

«Менса» — клуб интеллектуалов, организован по принципу «круглого стола».

20

«Уитабикс» — фирменное название пшеничных батончиков из спрессованных хлопьев; подаются к завтраку с молоком и сахаром.

21

Дюнкерк — порт во Франции, из которого в мае — июне 1940 года происходила массовая эвакуация английских, части французских и бельгийских войск.

22

Выставка лодок — ежегодная международная выставка новейших моделей яхт и лодок в выставочном зале Эрлз-Корт в Лондоне.

23

Баронесса Орчи (1865–1947) — английская писательница. Ее романы повествуют о Франции конца XVIII века. В те годы возникла лига Красного Цветка — союз англичан, посвятивших себя борьбе с террором.

24

Се человек (лат.).

25

Т.С. Элиот, стихотворение «Gerontion». Перевод А. Сергеева.

26

Т.С. Элиот, стихотворение «Бесплодная земля». Перевод А. Сергеева.

27

«Уай-франт» — фирменное название белья для мужчин и мальчиков производства компании «Лайл энд Скотт».

28

Игра слов: рох (англ.) — сифилис и схожее с ним по звучанию fox (англ.) — лиса.

29

Чудаки Христовы — направление в евангелизме, возникшее в начале 1970-х гг. и популярное среди некоторых слоев молодежи, особенно бывших наркоманов и хиппи. Большинство его последователей посвятили себя уличным проповедям и жизни в коммунах.

30

«Желтая роза Техаса» — песня о любви негра к мулатке, созданная в 1853 г. неизвестным автором для шоу менестрелей. Текст был впервые напечатан в 1858 г., во время Гражданской войны песня стала любимым маршем северян.

31

Богнор — климатический приморский курорт Великобритании на берегу пролива Ла-Манш.

32

«Живопись четких контуров» — разновидность абстрактной живописи, для которой характерны симметричные композиции, яркие контрастные цвета, четкие контуры фигур.

33

«Боврил» — фирменное название пасты-экстракта из говядины для приготовления бульона или бутербродов.

Content

Мейвис Чик
Антракт

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава последняя

Примечания