Вячеслав Викторович Сукачев

Интеллигент в первом поколении

1

Вера Николаевна Палашникова заканчивала прием, когда ее позвали к телефону. Она извинилась перед маленьким, седеньким старичком, носившим старомодное пенсне, и пошла в ординаторскую. Звонил Палашников. Он густо прокашлялся, подул в трубку (отвратительная привычка!) и нерешительно спросил:

— Верочка, это ты?

— Нет, это тетя Маша, — раздраженно ответила Вера Николаевна.

— Извини, — Палашников засмеялся, — я, кажется, не вовремя?

— У тебя совещание? — все более раздражаясь, нетерпеливо спросила Вера Николаевна.

— Понимаешь, — Палашников обрадовался ее догадливости, — срочный вопрос…

— Вот и прекрасно, — перебила Вера Николаевна, — в таком случае я иду сегодня на день рождения.

— Отлично, Верочка! Обязательно сходи, — она почувствовала, что Палашников улыбается, добродушно щуря близорукие глаза. — И я бы с удовольствием, да вот понимаешь…

— Хорошо, Палашников, у меня пациент.

— Не сердись.

— Будь здоров.

Вера Николаевна опустила трубку и задумчиво посмотрела в окно, за которым медленно просыпалась земля, простреливаемая молодыми, зелеными травами. Вниз по течению, обнажая свинцово-холодную поверхность реки, медленно уплывали последние льдины. Странно, она и не заметила, как подступила весна, как сошли талыми водами снега, а на тополях в прибольничном сквере набухли клейкие почки. А теперь вот взглянула в окно, увидела греющихся под солнцем воробьев, мальчишек с новеньким скворечником, черную ленту дымящегося асфальта и удивилась: весна! Словно бы прожила она все последние недели взаперти, ничего и никого не видела, а сегодня вдруг вышла на улицу и зажмурилась от яркого, весеннего солнца, жадно хватая ртом мягкий воздух, легонько попахивающий дымком. Где же она была?..

— Верочка! — впорхнула в ординаторскую Тоня Жигалкина. — Ты уже видела новенького?

Вера Николаевна вздрогнула от потерянной тишины, вернулась глазами в комнату и непонимающе посмотрела на Тоню.

— Говорят, оч-чень интересный мужчина и прекрасный хирург, — с превосходством осведомленного человека сообщила Тоня. — Его к нам из Верхотурова перевели. Будет заведовать хирургическим отделением вместо Петра Ивановича. Представляешь? А Петр Иванович остается простым хирургом. Представляешь?

— Представляю, — вяло ответила Вера Николаевна.

— А я за подарком бегу. Ума не приложу, что ей купить, она ведь такая разборчивая, не угодишь — два года будет дуться.

— По сколько сбрасывались? — спросила Вера Николаевна.

— Рубль на подарок и рубль — на вечер. Остальное — профсоюз.

Вера Николаевна достала кошелек и протянула два рубля.

— Верочка! — округлила глаза Тоня. — И ты идешь?

— И я иду.

— Вот и правильно, — обрадовалась Тоня, — а то ты у нас совсем в старухи записалась.

— Чего там — один раз живем. А Константин Иванович идет?..

Старичок прилежно сидел на стуле и понимающе улыбнулся вошедшей Вере Николаевне. Она еще раз извинилась, вспомнила жалобы старичка и вежливо предложила:

— Может быть, в стационар?

— Нет-нет, — привстал старичок, — ради бога! Ведь я в состоянии и в процедурный ходить. Зачем же мне в стационар? — Он снял пенсне, протер его смятым платочком и не без смущения пояснил: — На улице весна, Вера Николаевна, все живет, все обновляется, а я — в палату. Не хочется. Кто его знает, может быть, последний раз вижу… Я вот летом и путешествие задумал, на теплоходе. Хочется, знаете, на все насмотреться. А то ведь жизнь прошла и некогда было. Спасибо вам, но я уж потерплю, а если что, так зимой…

— Уговорили, — Вера Николаевна улыбнулась, — будь по-вашему.

Закончив прием, Вера Николаевна аккуратно подкрасила губы, с неудовольствием отметила легкие крапинки веснушек, переоделась и, не заходя в ординаторскую, вышла на улицу. До сбора в ресторане оставался час, и она направилась к Амуру, невольно отмечая, как переменились люди: перемена была не только в одежде, обуви, перемена была в самих людях. Кто его знает, может, она просто не обращала внимания, но показалось Вере Николаевне, что люди стали красивее, щедрее на улыбку, с более выразительными глазами, в которых ясно проступала доброта и удовольствие от жизни. И Вера Николаевна, сама не замечая того, невольно расслабилась, облегченно вздохнула, свободно и просто глядя в глаза прохожим.

«Нет, все хорошо, — с радостью подумала она, — все в порядке. Просто здесь слишком длинные зимы. Очень длинные. Шесть месяцев зимы — это чересчур много. По крайней мере, для нее. Все-таки она южный человек, а здесь так вот сразу: метели и морозы, морозы и метели. Большая квартира и — тишина. Это ужасно, когда в большой квартире поселяется тишина, тогда квартира кажется еще больше и приходят всякие неприятные мысли. Например, что ты уже похоронена, давно не живешь и тебе лишь кажется, что над тобою бетонные перекрытия девятиэтажного дома, а на самом деле это крышка захлопнувшегося гроба. Оптический обман. Работа, люди, Палашников, горячий кофе — все обман. Ничего этого нет, а есть лишь четыре доски, есть ящик, напоминающий своей формой призму, и этот ящик — твой дом. Но слава богу, это не так. Оптическим обманом был ящик, и чтобы в этом убедиться, достаточно увидеть улыбку вот этого капитана, готового, кажется, обнять весь мир».

Вера Николаевна вышла к реке и с высокой набережной увидела глубокий простор приамурской поймы, пронизанный легкой голубоватой дымкой, увидела под утесом нагромождение грязно-серых льдин, выброшенных на камни мощным течением реки. Лед был — вчерашним днем, голубой простор до отрогов Малого Хингана — днем сегодняшним, а высокое безмятежное небо с шаром над сопками — всей будущей жизнью.

Рядом с Верой Николаевной остановились женщина и мальчик лет шести. Мальчик в болоньевой куртке и джинсах, отчего казался потешно взрослым, серьезно спросил мать, видимо продолжая разговор:

— А солдаты носами ходят?

— Носами? — удивилась мать. — Почему носами?

— А почему ротами ходят?

Вера Николаевна тихо засмеялась, распахнула плащ и медленно побрела по набережной в сторону стадиона.

2

В ресторане Вере Николаевне не понравилось, и она почти сразу раскаялась в том, что пришла сюда. Их заперли в какой-то маленький банкетный зальчик, один из тех, которые давно и прочно именуют по всей стране «розовыми» и «голубыми» — трудно вообразить что-нибудь пошлее этих наименований, — где было тесно, душно и отвратительно пахло из раскрытого окна с видом на мусорный ящик. Веру Николаевну усадили рядом с именинницей, Марией Александровной Семухиной, женщиной нервной и разговорчивой, большой любительницей «резать правду-матку». С другой стороны устроилась Тоня и сразу же начала сообщать Вере Николаевне самые последние новости. То доброе, раскованное настроение, пришедшее к Вере Николаевне на набережной, постепенно улетучилось, и она лишь выжидала момент, когда можно будет уйти, не обидев Марию Александровну.

Разговор, покрутившись немного вокруг именинницы, постепенно перешел в более привычное, хорошо знакомое всем русло — на медицинские темы. И почти сразу же, с первых реплик четко определились два враждующих лагеря, один из которых возглавляла Мария Александровна, а второй хоть и оставался без руководителя, но явно поддерживался молодежью.

— Странно получается, — говорила Мария Александровна, — оч-чень странно. Я не против молодых специалистов, упаси бог: пусть приезжают и работают, кто им не дает, но пусть прежде они докажут, что умеют работать. Выучить латынь и научиться различать воспаление легких и катар верхних дыхательных путей — еще не значит быть квалифицированным врачом. Да ведь и латынь-то не знают! Вы посмотрите Тонины рецепты, они совершенно безграмотны, уже по ним можно судить, что она стоит на уровне какого-нибудь деревенского коновала. Да и у других не лучше.

Почти каждый, сидящий в банкетном зале, воспринял это «других» на личный счет. Неприятно кольнуло и Веру Николаевну.

— Можно отлично знать латынь и оставаться бездарной личностью, выпалила обиженная Тоня и, повернувшись к Вере Николаевне, возмущенно зашептала — Вот она, ее знаменитая принципиальность, готова веем выцарапать глаза только за то, что ее Петеньку попросили из кресла главного хирурга. И правильно сделали! Правильно!

— Маша, — пробовал утихомирить свою распалившуюся жену Петр Иванович, — выбирай выражения.

— Я к чему все это говорю… — гнула свое почтеннейшая Мария Александровна.

«Так, — неприязненно подумала Вера Николаевна, — сейчас перейдут на личности и частности. Такой-то в прошлом веке обидел такую-то, такая-то в средневековье смертельно оскорбила такого-то и т. д. и т. п. Нет, пора уходить. Пора и честь знать, как говорили немного сентиментальные герои Тургенева и не менее сентиментальные героини отвечали: как вам угодно. Хорошие были манеры. Ага, сейчас, кажется, взорвется Бездомцев, этот тихий псих…»

Но Бездомцев, молодой стоматолог с вишневыми глазами, взорваться не успел, потому что в банкетный зал торопливо вошел человек, при виде которого все стихли, а Мария Александровна даже забыла опустить руку.

— Вот он, — восторженно зашептала Тоня, Вадим Сергеевич Красильников. Кто бы мог подумать, что он придет сюда. Верочка, он тебе нравится?

Нет, Красильников Вере Николаевне не понравился. Может быть, потому, что был не слишком высок (лет с тринадцати она тайно обожала высоких мужчин), может быть, чересчур мелкими чертами лица или очками в нелепо-примитивной полуроговой оправе. А она-то ожидала увидеть дородного, представительного мужчину, с мягкими, холеными руками хирурга и неожиданно пронзительным взглядом. Сама того не подозревая, Вера Николаевна рисовала в своем воображении почти точный портрет мужа, за исключением разве пронзительного взгляда.

Красильников довольно-таки ловко вручил подарок Марии Александровне, от приглашения сесть за стол не отказался и штрафную выпил, в общем-то, смело.

«Неплохо, неплохо, — невольно отметила Вера Николаевна и в самом деле удивляясь той естественности и непринужденности, с которой Красильников вошел в компанию. — Но вот как примет тебя Мария Александровна. В ее лагерь ты не годишься, а врагов она не щадит. Посмотрим…»

Красильников, однако, сумел поладить и с Марией Александровной, ни разу не впав в подобострастный тон, но и ничем не задев ее самолюбия. Это, как иронично подумала Вера Николаевна, был уже высший пилотаж, школа, которую бог знает где очень хорошо прошел новый заведующий хирургическим отделением. Главное же, что поразило Веру Николаевну, именно с Марией Александровной Красильников разговаривал почти небрежно, с едва уловимой, но твердой иронией, совершенно не позволяя себе этого с другими. В чем тут был секрет — она не могла понять.

— Верочка, он тебе нравится? — Тоня была не в себе.

— Очень, — усмехнулась Вера Николаевна, — мне кажется, я его видела в кино. Он играл роль интеллектуального гангстера.

— Разве? — Тоня беспомощно округлила глаза. — Ты шутишь… Я хочу танцевать! Товарищи, почему мы не танцуем? — с комсомольским задором выпалила Тоня. — Мужчины, пожалуйста, приглашайте дам и перестаньте курить. От вашего дыма можно с ума сойти. — Это были пробные стрелы, которые не очень умело выпускала Тоня в адрес Красильникова. Однако же он и здесь оказался на высоте: понял все правильно и тотчас пригласил Тоню на танец.

«Да он просто проходимец, — восхитилась Вера Николаевна, — и наверняка немалый сердцеед. Наверное, он обязательно читает женщинам стихи и говорит примерно такие фразы: „Я верю в предчувствие. Я предчувствовал вас. Мое чувство никогда не обманывает меня. Видимо, это профессиональное“. Ну и что-нибудь в этом же роде, с обязательным условием — „постель в первую ночь. Иначе мое предчувствие может жестоко обмануть меня…“»

— Вера Николаевна, — перебил ее более чем нелепые мысли Бездомцев, — а вы не хотите танцевать?

Она не хотела, но вдруг решила посмотреть, как танцует Красильников. Ей казалось, что он должен танцевать виртуозно, вкладывая в это дело тактический расчет и грубоватую прямолинейность опытного пошляка.

Бездомцев принял ее руку, и они вышли в соседний «общий» зал, где дым стоял коромыслом и окна звенели от истошного музыкального электроизвержения. Бездомцев восхитительно не умел танцевать и восполнял этот свой недостаток разговорами.

А Красильников (она угадала!) танцевал великолепно. Он не тискал партнершу, не пытался прижать ее к себе, просто вел ее по кругу, вел уверенно и учтиво, интеллигентно предохраняя от столкновений и прочих неожиданностей.

— Я смотрю, вы привыкли к нашему коллективу? — заметил Бездомцев.

— Привыкаю.

— Сегодня в нашей компании два сюрприза: вы и Красильников.

Веру Николаевну неприятно задело это нечаянное соседство с Красильниковым, и она суховато ответила:

— Мне трудно соперничать с сюрпризом-Красильниковым.

— Не скажите, — многозначительно улыбнулся. Бездомцев…

Следующий танец Красильников танцевал с Марией Александровной, потом с Тоней, потом два танца пропустил, потому что были два тоста за медицину, и наконец он подошел к Вере Николаевне. Была какая-то сложно-замысловатая музыка. Плясали кто во что горазд, а подвыпивший кавказец, лихо гикнув, даже попробовал изобразить лезгинку. Но Красильников и здесь не растерялся, он взял за основу только один ритм и, строго подчиняясь ему, уверенно повел Веру Николаевну.

— Вы уже все знаете обо мне, — монотонно, в нос и куда-то в сторону, заговорил Красильников. — Я напоминаю вам плохого актера на хорошей сцене. Вы весь вечер изучали меня и пришли к выводу, что я порядочный проходимец. — Красильников улыбнулся и весело посмотрел на Веру Николаевну. — Разве не так?

— Допустим, — она решила не щадить его. — Только не надо со мною говорить в нос, я не девочка из спецшколы и не идиотка.

— Вот как! Приму к сведению, а пока что вы мне напоминаете стручок перца в пирожке с повидлом. — И он опять улыбнулся, и зубы у него были неожиданной белизны. — Простите за кулинарное сравнение.

«А он забавен, — весело подумала Вера Николаевна, — вот так, наверное, бедные женщины и попадаются на его удочку».

— Мне кажется, вы должны быть и отличным кулинаром?

— Почему «и»?

— Потому что вы отлично ладите с людьми, танцуете, едите и… что там еще, вам лучше знать.

— Большое спасибо, — неожиданно серьезно сказал Красильников, — таких комплиментов мне еще не говорили. Никогда!

Они возвращались в свой зальчик, когда Красильников, вновь переходя на шутливый тон, сказал:

— А вы психолог, Вера Николаевна… Оч-чень опасный человек. Я же, увы, гораздо лучше ориентируюсь в анатомии, чем в психологии.

— Ну-ну, — усмехнулась Вера Николаевна, — не умаляйте свои достоинства…

Поздним вечерам возвращалась Вера Николаевна домой. Пожалуй, впервые она была на улице этого города так поздно и одна. Ярко светили уличные фонари, густо и весело шли люди из городского парка, с острова кто-то пускал ракеты, воздух пах растаявшим снегом и дымом картофельной ботвы. На юге, где Вера Николаевна родилась и выросла, она таких запахов не знала и теперь удивлялась тому, сколь различен воздух этой земли и ее родины… Вере Николаевне было немного грустно и жаль быстро промелькнувшего вечера. И еще в ней жило такое ощущение, словно бы она что-то потеряла сегодня. Или должна была получить и — не получила.

3

Дома ее встретил Палашников. Поцеловав Веру Николаевну и приняв плащ, он заботливо поинтересовался, понравился ей вечер или нет.

— Хороший был вечер, — улыбнулась Вера Николаевна. — Главным образом за счет одного мужчины. Тебе надо было на него посмотреть. Артист! Из салона графини Шерер.

— Рад за тебя, — и в самом деле обрадовался оживлению жены Константин Иванович. — А кто он такой, этот артист?

— Новый заведующий хирургическим отделением. А я, Палашников, голодна. У тебя что-нибудь съедобное есть?

Они вместе попили чаю, и Константин Иванович коротко рассказал о совещании. Вера Николаевна невнимательно слушала мужа, перемыла оставленную в раковине с утра посуду, влажным полотенцем протерла подоконник и холодильник и совершенно неожиданно, перебив Константина Ивановича, спросила:

— А отпуск тебе дадут?

Палашников смутился, начал объяснять, но так ничего толком и не объяснил.

— Прекрасно, — заключила Вера Николаевна и ушла в ванную комнату.

Пока набегала вода, Вера Николаевна неторопливо разделась и подошла к зеркалу. С серьезной внимательностью она долго изучала свое лицо и вдруг с горечью подумала: «Господи, да ведь я старею. А мне-то все кажется, что я еще не начинала жить, что я еще только на пути к настоящей жизни. Что же это такое — настоящая жизнь?»

«Что же это такое — настоящая жизнь? — вновь подумала она, уже лежа в постели. В постели она была одна: Палашников любил работать по ночам. — Что же? Неужели только вот это: работа, дом, муж, посуда, магазин, работа? И так изо дня в день, из года в год, до первых морщин, потом— до седых волос и… Дом, анатомка, дом, кладбище. И это — настоящая жизнь? То, ради чего она появилась на земле, училась ходить, смеяться, любить прекрасное, любить… Значит, все это ради дома, мужа, посуды, магазина, работы? Нет и нет! Ну а где же в таком случае ее настоящая жизнь? Может быть, в детях, которых у нее нет? В детях— возможно. Но ведь не только в них. У детей должна быть своя настоящая жизнь, у родителей — своя. Так где же она?» — Мысли Веры Николаевны хоть и были беспорядочны, но упрямо кружили на одном месте, словно почуяв какую-то, пока еще невидимую, добычу, которую она непременно хотела настичь и получить в виде желанного трофея.

— Палашников! — громко крикнула Вера Николаевна. — Ты можешь оторваться от стола?

— Да, конечно, — Константин Иванович появился в дверях.

— Объясни мне, пожалуйста, что такое настоящая жизнь?

Константин Иванович удивленно вскинул брови, озадаченно погладил подбородок и, явно недооценив вопрос, начал обстоятельно объяснять:

— Это, Верочка…

Нет, не понял Константин Иванович свою жену, как и не понял того, что после таких вопросов следует немедленно бросать самую спешную работу, бежать — лететь, ехать хоть с самого края света, чтобы обнять и успокоить женщину.

4

У них установилась забавная привычка: за десять минут до приема Красильников — если он был свободен — заходил к Вере Николаевне и в том шутливом тоне, который он усвоил по отношению к ней в ресторане, заводил какой-нибудь пустяковый разговор. Вера Николаевна уже при одном только виде опрятной, подтянутой фигуры Красильникова невольно настораживалась и, как она сама думала о себе, становилась ежиком.

— Ну вот, уважаемая Вера Николаевна, — переступая порог и весело улыбаясь, говорил Красильников, — оказывается, вы в городе знаменитый человек.

— Вы что же, обо мне сведения собираете?

— Как вы плохо обо мне думаете, — вздыхал Красильников и садился на стул для пациентов. — Просто о вас всюду говорят.

— Говорят, очевидно, о моем муже? — уточняла Вера Николаевна.

— Никак мне не хочется верить, что у вас есть муж, да еще такая знаменитость.

— Вадим Сергеевич, у вас не повышенное давление? Давайте проверим?

— Всегда мечтал быть знаменитым, но кто-нибудь опережал меня: космонавт, писатель, модный актер. Теперь вот ваш муж.

— Оставьте в покое моего мужа, — возмущалась Вера Николаевна.

— Извольте, — покорно соглашался Красильников. — Между прочим, Вера Николаевна, я ему совершенно не завидую…

— У меня начинается прием.

— Приняли бы вы меня, по личным вопросам? — Он смеялся.

— А вы женитесь, — советовала Вера Николаевна, — вот и обеспечите себе ежедневный прием по личным вопросам.

— Я подумаю, — соглашался Красильников…

Постепенно разговоры по утрам превратились в привычку, а там — Вера Николаевна и заметить не успела — в необходимость. Если Красильников по каким-то причинам не заходил, она весь день хандрила, бывала раздражительна и суха с больными, объясняя это себе переутомлением и влажным климатом. В такие дни Вера Николаевна почему-то неизменно вспоминала свой родной юг, подруг и знакомых, теплые ночи у моря и само море, таинственно живущее среди земли. Там, на юге, думала Вера Николаевна, совершенно иная жизнь, и поэтому там невозможны такие люди, как Красильников. Только на краю земли можно сохранить этот тип мужчины. Как это ни странно, Вера Николаевна еще ни разу не усомнилась в том, что Красильников пошловатый мужчина. Первое впечатление — сильное впечатление, а оно было именно таким. Но еще удивительнее то, что именно эта воображаемая Верой Николаевной пошловатость Красильникова более всего привлекала ее к нему.

— Знаете, Вера Николаевна, — говорил на следующий день Красильников, — я подумал и решил, что мне жениться рановато. Женщины любят сильных мужчин, а у меня едва душа в теле… Женщины любят знаменитостей, а я пока даже в своем околотке мало известен. Женщины любят…

— Хватит, — перебила Вера Николаевна. — Я знаю женщину, которая полюбит вас и таким… бедненьким.

— Кто она?! — вскочил Красильников, — Где она?

— Рядом, — Вера Николаевна улыбнулась, — через кабинет от меня.

— У-у-у, — Красильников сел, — не люблю окулистов. Когда они заглядывают в глаза, мне всегда кажется, что они там видят больше, чем я хочу. А домашний окулист— это хуже инспектора ГАИ перед подвыпившим водителем. Вера Николаевна, на что вы меня толкаете?

— Кто ваши родители, Вадим Сергеевич? Старые интеллигенты?

— Мои?! — он искренне удивился. — Ну что вы. Увы, Вера Николаевна, в нашей семье я интеллигент в первом поколении.

Через два дня случайно Вера Николаевна узнала, что Красильников дважды заходил к Тоне. Прощался с нею и заходил к так не нравящимся ему окулистам. Вначале она удивилась, и только. Но когда Тоня, пунцовея круглыми щеками («здоровье краше всех румян»), с испуганным восторгом передала содержание их разговоров, которые носили чересчур смелый, даже рискованный характер, Вера Николаевна возмутилась.

«Вот он где, голубчик, карты раскрыл, — с тихим злорадством думала Вера Николаевна, — интеллигент в первом поколении. Конечно, он не женится на ней, но почему бы не побаловаться с милой пустышкой? Очень даже охотно. Итак, уважаемый Вадим Сергеевич, вас не хватило и на месяц. Далеко пойдете».

В таком духе она размышляла долго, весь день, тщательно заготавливая фразы, которыми хотела положить конец затянувшимся визитам Красильникова, но все получилось иначе…

— Вообразите, Вера Николаевна, — по своему обыкновению, с порога заговорил Красильников, — я решительно взялся ухаживать за Тонечкой. После наших академических бесед я просто наслаждаюсь тихим и уютным разговором о последних событиях в городе и даже рискую выражать свою точку зрения на современную семью.

Как всегда, он опередил ее, опередил своей искренностью и безвинным помаргиванием за стеклами полуроговых очков. Но ее почему-то задело, если не сказать больше, «академическое» определение их бесед. Что он хотел сказать? Она не знала, но вдруг почувствовала, что именно этими словами он сделал какой-то новый шаг в их отношениях, и на этот шаг надо отвечать.

— Значит, — Вера Николаевна решила говорить прямо, — если я правильно поняла, вас наши встречи уже не устраивают? Разговоры на отвлеченные темы, кабинетный официоз — не для вас. Гораздо больше вас привлекает нестрогий интим в полутемной комнате? Или ресторан, а потом полутемная комната и диван с думочками… Вы что предпочитаете?

— Я? — он странно посмотрел на Веру Николаевну, слабо усмехнулся и раздельно ответил: — Интим и диван с думочками…

Неожиданная вспышка раздражения прошла, и Вера Николаевна с ужасом подумала: «Что я ему наговорила? Зачем? Господи, всегда презирала медицинские откровения, свободный разговор на „любые темы“, а сама? Что же это такое?»

— Вера Николаевна, — Красильников поднялся, и никогда еще она не видела его столь серьезным, — в это воскресенье я улетаю на два месяца в Москву.

— Зачем вы мне об этом сообщаете? — тихо спросила она.

— Если у меня возникнет желание продолжить наши, — он подчеркнул «наши» и едва выговорил следующее слово, — беседы, можно мне вам написать?

— Конечно, — она попыталась и не смогла ответить шутливо, она просто почувствовала, что шутка сейчас — фальшь, бесцветная и зыбкая фальшь. И вот эту невозможность шутить опять же создал он и опять сделал новый шаг в их отношениях. Какой?! «Он вытворяет со мною все, что хочет, — растерянно думала Вера Николаевна. — Вздумается ему, и я начинаю паясничать, ему не до шуток — и мне, видишь ли, тоже возбраняется смеяться. Однако это уже слишком. В кого я превратилась? И главное — на каком основании?» Так думала она, а рядом, почти синхронно, работала совершенно иная мысль: «Он уезжает. В воскресенье он уезжает на два месяца. И что же, мне радоваться этому или горевать? А почему, собственно, я должна делать то или другое? Каким это таким образом отъезд Красильникова может влиять на Веру Николаевну Палашникову? Но он — уезжает. И скатертью дорожка…»

5

Уже через неделю после отъезда Красильникова Вера Николаевна поняла, что их свидания по утрам были куда серьезнее, чем она предполагала даже в самых тревожных мыслях своих. Утром она входила в кабинет, приводила в порядок стол, садилась в кресло и ловила себя на том, что ждет Красильникова. Ждет — и все тут. Знает, что он в Москве, знает, что ждать — глупо, и — ждет. Или представляет, как он с порога улыбается ей и что-нибудь шутливо говорит, быстрым движением поправляя очки… И в этот момент в кабинет влетала Тоня.

— Верочка, ты одна? Ужасно скучно. Я не знаю, куда себя девать, — тараторила Тоня. — Вчера ходила в кино, ужасно. А публика: кто храпит, кто матом выражается…

Вера Николаевна ждала письмо. Как-то тихо, исподволь она решила: если будет письмо, значит, так тому и быть. Чему именно — она не уточняла, не хотела уточнять, наперед зная, что готова на все. Эта готовность была в ее внутреннем состоянии, а не в мыслях и тем более не в словах. Теперь она забыла скучать и уже не думала о настоящей жизни. Ожидание, память и предчувствие вполне удовлетворяли ее.

Но писем не было. И она вспомнила его последнюю фразу: «Если у меня возникнет желание продолжить наши беседы…» Значит, не возникло? Но его отношение к ней уже ничего не меняло — она любила Красильникова.

«Вот так, девочка, — грустно иронизировала Вера Николаевна, — любовь в тридцать лет. Бальзаковский возраст. Оч-чень мило. А что же с Константином Ивановичем? Ошибка? Он старше на двенадцать лет? Но куда же ты, милая, раньше смотрела? Ничего не понимала? Позволь, для этого высшего образования не надо. Достаточно слышать свое сердце. Не услышала? Ах, бедное существо… Хорошо, любовь. Как ты ее представляешь? Развод или в любовницы к Вадиму Сергеевичу?»

И пришло письмо. Короткое и откровенное. Вера Николаевна ушла в парк и долго слушала разговор молодых листьев. Вспоминала строчки из письма, ощущая гулкие, напряженные удары сердца, и решительно не хотела думать о будущем. Слишком долго жила она будущей жизнью, чтобы теперь торопить настоящую. Мимо нее проходили молодые парочки — она им не завидовала. Вера Николаевна хорошо знала, как долог путь к настоящему чувству, как сложно в пути не растерять веру в него. И здесь, в парке, она решила все рассказать Палашникову, Она не хотела обмана, потому что любовь, думала Вера Николаевна, начавшаяся с обмана, не может и не должна принести счастье…

— Палашников, — твердо сказала Вера Николаевна вечером, — я, кажется, влюбилась.

Константин Иванович, читавший за столом газеты, машинально перевернул полосу, потом выключил лампу и положил руки перед собой. Он долго молчал. Молчала и Вера Николаевна, зачем-то упрямо рассматривая его грузные плечи и коротко стриженный затылок. Она боялась ответа.

— Кажется, — глухо, не оборачиваясь, проговорил Палашников, — или влюбилась?

Вера Николаевна, заранее настроенная воинственно, вначале возмутилась этой канцелярской формальности, но тут же поняла, какое большое значение может быть для Константина Ивановича, да и для нее самой, в этом слове «кажется». Кажется — неопределенная форма, которая еще позволяет на что-то надеяться, дает отсрочку, и только теперь, в эти секунды, Вера Николаевна до конца поняла, какой разговор она затеяла. Стало страшно. «А вдруг мне и в самом деле только кажется? — испуганно подумала она, — а завтра все пройдет — и что тогда? Что тогда?! Вновь тишина огромных комнат, вновь осточертевший круг, но которому она будет перемещаться, сонно и тупо опустив голову, а в центре этого круга — точка времени, которая с каждым новым кругом становится все более призрачной и эфемерной, как шагреневая кожа у Бальзака. Но ведь течение времени не изменится, будет ли она с Палашниковым или без него, точка неизменно существует в пространстве, положив предел всему земному, и какая разница — с кем она встретит этот предел. Значит, дело не во времени и даже не в тишине огромных комнат? В чем же тогда? В чем?! Ужасно глупо было затевать этот разговор, не переговорив с самой собой. Что же ответить? Вот сейчас, от одного-единственного ее слова, будет зависеть все. Что ответить? Оставить сомнительное „кажется“, и тогда останется корабль, на котором она в любое время сможет вернуться в свой заколдованный круг. Что ему сказать? Он ждет, он умеет ждать. Раньше мне казалось, что он специально сидит за столом и ждет, когда я усну. Утром я просыпалась— он уже опять сидел за столом. Так и скажу: влюбилась».

— Кажется, влюбилась, — Вера Николаевна закрыла глаза и откачнулась на спинку дивана. Оказывается, все это время она сидела в столь напряженной позе, что у нее заболела спина. — Кажется, Палашников, — тихо и равнодушно повторила она.

6

Дня три-четыре в отношениях Веры Николаевны и Палашникова чувствовалась напряженная натянутость, и, не сговариваясь, они старались встречаться как можно реже. Константин Иванович кочевал с одного совещания на другое, присутствовал на всех ученых советах и заседаниях, с необычайной для него твердостью отстаивал свою линию, горячась и с пылом обрушиваясь на оппонентов. Домой Константин Иванович приходил поздно, возбужденный спорами, и в такие минуты он нравился Вере Николаевне. Она пыталась представить его в молодости, когда он еще не был знаменит, не имел званий и степеней, и видела этакого безобидного, но упрямого увальня, которому надо помогать и внимательно следить за чистотой его носовых платков. Увы, когда они встретились, Константин Иванович уже не нуждался ни в том, ни в другом. Его привычки, симпатии и антипатии к тому времени окончательно сложились, кодекс домашнего быта был определен, и Вере Николаевне ничего не оставалось, как только приспособиться к его неписаным правилам и молча согласиться с его симпатиями и антипатиями. А так хотелось самостоятельности, она просто мечтала хоть раз предостеречь его от чего-нибудь, поправить, пусть в самом незначительном пустяке. В первые годы супружества Вера Николаевна с завидной смелостью бросилась в погоню за славой Константина Ивановича. Она не хотела быть просто женой знаменитости, она инстинктивно чувствовала, что для нее это будет слишком тяжелая и непосильная ноша, а потому стремилась к самостоятельности, отвоевывая свою маленькую независимость в семье, обществе, среди близких и знакомых. Однако не только догнать, но даже сколько-нибудь приблизиться к известности Палашникова так и не смогла. Слишком велика была дистанция, а она выдохлась уже на первых километрах. Пришлось свыкаться с тем, что всюду, куда бы она ни приходила, вежливо и даже с оттенком уважения говорили: «А это Вера Николаевна, супруга Константина Ивановича Палашникова». Или: «Константин Иванович Палашников с супругой» и так далее. Но уважение-то было не к ней, а к мужу, и вежливость — благодаря ему. Это ее раздражало. Но более всего негодовала и раздражалась Вера Николаевна на своей работе, когда, прежде чем назвать ее, опять-таки называли мужа, награждая ее тем оттенком уважения, которое заслужил он. Тем самым ни в грош не ставились се собственные заслуги, знания, опыт, стремление делать свою работу честно и хорошо. И она устала, а когда Вера Николаевна устала — появился Вадим Сергеевич Красильников…

Вера Николаевна не ответила на письмо. Вернее, не было аккуратно исписанного листа бумаги, конверта и московского адреса, а писем было несколько, много, на десятках страниц, и все эти письма оставались в ее воображении. Она сочиняла очень откровенные, обнаженные письма, в которых рассказывала Красильникову о всей своей жизни, начиная с маленького южного городка, в котором когда-то родилась, бегала в школу, из которого уезжала в институт и вновь возвращалась на каникулы и, наконец, в котором познакомилась с Палашниковым. Сама того не замечая, в этих письмах Вера Николаевна пыталась разобраться в той ситуации, которая привела ее к замужеству. Почему именно Палашников? С его возрастом, намечающимся животиком и славой? Неужели она стремилась к легкой жизни? Никогда! К необычной, красивой — может быть. И потом, она ведь искренне надеялась, что чувство придет со временем, что это не самое главное. И еще — желание самопожертвования: сделать все, чтобы ему легко работалось, ничто не мешало, стать его правой рукой, необходимой в самых различных мелочах. Ведь тогда она еще не знала, что в больших и малых делах Палашников привык обходиться сам… Да, именно так все и было. И вот теперь ты, Красильников, мысленно писала она свое длинное письмо, молодой и талантливый. Ты даже немного моложе того Палашникова, которого я встретила впервые на пляже небольшого южного городка. И все-таки — тебе уже тридцать. За тридцать лет человек ко многому привыкает и не хочет уступать свои привычки другим. А я, Красильников, писала Вера Николаевна, просто не в силах еще раз подчиниться чьему-то укладу жизни, пожертвовать своими привычками ради чужих. Я устала, Красильников, а ты мне не уступишь. Ты всего лишь интеллигент в первом поколении и еще не научился уступать женщинам… Мы слишком поздно встретились. Я долго думала об этом и пришла к странному выводу: очень хорошо, Красильников, что мы не встретились раньше. Я бы тебя любила. Очень! И скоро бы надоела тебе. Из двух любящих один всегда любит меньше, еще меньше, потом — совсем не любит. И я бы этого не перенесла… Странно, мы так мечтаем о любви, ищем ее всюду, зовем, а когда она к нам приходит— становимся несчастными людьми: ревнуем, сомневаемся, делаем глупости и очень скоро превращаемся в больных и раздраженных субъектов. В этом отношении, Красильников, человечество все еще находится на уровне каменного топора. Ты не замечал? Да и вообще все, что касается чувственной стороны человека, ужасно отстало от его развития. Человек расщепил атом и в то же время способен убить любимую из ревности, как какой-нибудь Отелло. Разве не так? Любовь… Какое-то колдовское и в то же время пошленькое словцо. Но пошлость, наверное, от частого употребления, к месту и не к месту. Любят уху, машину, импортные тряпки и… женщину или мужчину… Нет, Красильников, ничего у нас с тобой не выйдет. Когда я получила твое письмо и сидела в парке, мысленно разговаривая с тобой, я думала, что все возможно. И любовь, и новая жизнь. Но… Нет, Красильников, повторяться нельзя. Я это поняла, когда призналась Палашникову в своей любви к тебе. Я не люблю и не хочу все усложнять, но, мне кажется, ты слишком легко смотришь на вещи, которые очень дороги мне… А в городе, Красильников, давно уже лето. Стоят жаркие, солнечные дни, и очень много молодых людей, очень красивых, как-то по-особенному уверенных в себе, в своей молодости и праве на будущее счастье и будущую любовь. Красильников, совсем недавно и мы были такими. Неужели были? Ведь и прошло-то десять лет. Только десять лет и — уже десять лет. Господи, иногда мне кажется, что я живу со времен пещерного человека, а иногда… Да что там говорить — стареть грустно…

7

Однажды приехал Красильников. Вера Николаевна была дома и читала книгу. Очень долго читала о том, как у героя уехала жена и он вдруг затомился похотливой страстью, заметался в поисках приключений, а жена, где-то там, в отпуске, тоже не терялась и тоже металась по солнечному пляжу в поисках выдуманного идеала. И все это так просто, буднично было описано, словно бы автор меню на завтрашний день составлял. А может быть, подумалось Вере Николаевне, так и надо? Без напрасных усложнений, мучительных раздумий и поисков выхода. Раз — и головой в омут. А там — будь что будет, хоть трава не расти. Но что- то мешало ей согласиться с таким выводом, вызывая брезгливое отвращение ко всему, что могло быть связано с мужчиной… И в это мгновение совершенно неожиданно, пугаясь и взволнованно вскакивая с дивана, она подумала: «Он приехал». Уверенность в этом была настолько сильной, что она невольно подошла к окну и отдернула штору, внимательно осмотрела улицу и, ничего не увидев, стала мучительно ожидать звонка в прихожей. Нервы ее напряглись до предела, казалось, раздайся сейчас звонок, и она упадет в обморок или же бросится к Красильникову и тем самым подведет черту своих сомнений. Но прошло пять минут, десять, пятнадцать— никто не звонил. Она мало-помалу успокоилась, вновь села на диван и уже с иронией сказала вслух:

— Да, он приехал. Что теперь?..

Утром Красильников сделал небольшой доклад о своей поездке в Москву. Он похудел и показался Вере Николаевне усталым. Она не слышала, о чем он рассказывал, никак не могла сосредоточиться на его словах, которые казались ей такими же незнакомыми, как и светло-серый костюм из Москвы.

«Он изменился, — думала Вера Николаевна. — Он сильно изменился. Столица пошла ему на пользу. Пожалуй, теперь бы он уже не написал того письма или написал другими словами».

— Скажите, Вадим Сергеевич, что слышно в Москве о надбавках среднему медицинскому персоналу? — спросила Мария Александровна.

— Надбавки сгущенным молоком, — улыбнулся Красильников, и Вера Николаевна тут же подумала: «Нет, он прежний. Просто за эти два месяца я отвыкла от него».

День тянулся мучительно медленно — Красильников не заходил. Вначале она боялась его прихода, потом начала ждать, а к вечеру уже возмущалась и негодовала. Вере Николаевне казалось грубым и бестактным поведение Красильникова, демонстративно не заходившего в ее кабинет. «Хорошо, — думала Вера Николаевна, — он обиделся, но мог бы зайти и сказать об этом прямо. Конечно, прежде он так бы и поступил, а теперь… Нет, он изменился, и изменился к худшему… Прекрасно, в таком случае и она его встретит…»

Но в этот день Вера Николаевна его не встретила. Не встретила и на другой. А в субботу был коллективный выезд за грибами…

Лес принял их тихо и печально — он уже готовился к осени, к той волшебной поре, богатой на краски и звуки, которая невольной грустью отзывается в человеке, лишний раз напоминая ему, что еще один круг завершен, еще один из множества, которыми одарила природа землю и все живущее и произрастающее на ней. Уже вызрели и опали ягоды, встали на крыло птицы, просыпались в землю семена, с тем чтобы в новом круге свершить еще одно таинство рождения и смерти… Лес принял людей тихо и печально, а они были излишне суетливы, с громкими криками, смехом и шутками вошли в него, нарушив покой вековых деревьев и легкий шепот листьев.

— Верочка, — щебетала неутомимая Тоня, — я совсем-совсем не умею собирать грибы. Я знаю только мухомор. Можно, я буду с тобой? Ты мне покажешь?

— Сбор на обед в два часа! — командовала Мария Александровна. — Далеко не отходить. Водитель будет сигналить нам.

— Верочка, а змеи здесь есть?

— Наверное.

— Боже мой! — ахнула Тоня. — Я боюсь.

Вере Николаевне хотелось быть одной. Несколько раз она пыталась уйти от Тони, но из этого ничего не вышло. Тоня через каждые десять минут окликала ее, молола ужасную чепуху и под конец так надоела, что Вера Николаевна не сдержалась и раздраженно сказала:

— Тонечка, ты бы могла немного помолчать?

— Конечно, Верочка… Знаешь, это у меня с детства. Я и сама не знаю, как у меня все тут же срывается с языка. Просто ужасно… Это хороший гриб?

— Хороший… Выбрось подальше.

— Ты заметила, Верочка, Вадим Сергеевич после Москвы стал какой-то не такой. Раньше и поговорит, и пошутит, а теперь здрасьте-досвиданья, и все.

— Нет, не заметила.

— А я заметила, — вздохнула Тоня, — вот и сегодня всю дорогу молчал…

И все-таки Вере Николаевне повезло: Тоню окликнула и забрала с собою Мария Александровна. Выяснив, что Тоня совершенно не разбирается в грибах, Мария Александровна уже не отпускала ее от себя.

Вера Николаевна никогда прежде не бывала в тайге и не знала ее. Теперь же, одиноко шагая между вековыми деревьями по мягкому пружинящему вод ногами желто-зеленому мху, Вера Николаевна впервые поразилась мощи и величию этого края. Нет, она не боялась сейчас, а просто было у нее такое ощущение, что так вот можно идти и день, и два, и неделю, и никогда не кончится это царство седых великанов, этот мягко-зеленый полусумрак, осторожное потрескивание, неожиданный всплеск чьих-то невидимых крыльев. В одном месте, наткнувшись на поваленную ветром лиственницу, Вера Николаевна присела и долго слушала удивительной глубины тишину. И здесь, среди тайги, Вере Николаевне показалось, что время замерло, она вырвалась из заколдованного круга и жизнь впереди бесконечна. Это длилось только мгновение, но и мгновения хватило, чтобы поверить в возможность счастья. Огромного, как эта тайга, безмерного, как остановившееся на миг время. Так хотелось верить… Так хотелось жить…

На обратном пути Вере Николаевне повстречался Бездомцев. Вернее, вначале она увидела сизоватый дымок, тонко струящийся между стволами, а потом и Бездомцева, одиноко сидящего у костра. Что-то такое было в его позе, одиночестве, маленьком костерке среди непомерно огромной тайги, что заставило Веру Николаевну невольно сдержать шаг и пожалеть Бездомцева почти материнской жалостью. Краем уха она слышала, что он практикует дома, зарабатывает хорошие деньги, проворачивает какие-то махинации с золотом, но сейчас ей не хотелось в это верить. Вечно готовый вспылить, наговорить самые ужасные глупости, он казался Вере Николаевне составленным из треугольников или что-нибудь в этом роде. У него было длинное узкое лицо, острые плечи и чрезвычайно разболтанная походка, и всегда у него что-нибудь торчало углом: локоть, колено, лопатка под нейлоновой рубашкой.

Заметив Веру Николаевну, Бездомцев вскочил и обрадованно пригласил:

— К нашему шалашу, Вера Николаевна.

— А вы разве не один? — она встревоженно огляделась.

— Это так говорят, — улыбнулся Бездомцев, — во множественном числе. А вам везет — полнехонькая корзина.

— Зато у вас, я смотрю, полнейшее невезение, — Вера Николаевна присела к огню, чувствуя необыкновенно домашний, удивительно близкий и понятный уют от легонько всхлипывающего костерка.

— Ну что вы, Вера Николаевна, — Бездомцев присел напротив и закурил, — день у меня сегодня бесподобно везучий… Вначале, волею коллектива, я попал в тайгу, это ли не везение? С тайгой у меня, Вера Николаевна, мно-огое связано. Вы даже и представить не можете, как много… А потом вдруг приходите вы, с корзиной, в платочке, совсем не похожая на ту, что едва здоровается со мною в ординаторской! — Бездомцев опять улыбнулся и пристально посмотрел в глаза Вере Николаевне. — Это ли не везение? Так что мы с вами равны.

— А что у вас связано с тайгой? — полюбопытствовала Вера Николаевна, сделав вид, что не слышала о корзине, платочке и ординаторской.

— С тайгой? — Бездомцев задумался. — Многое… Я ведь в детдоме воспитывался, Вера Николаевна, сирота… казанская. А из детдомов в ту пору принято было убегать. Вот я и бегал. По месяцу в тайге прятался. Вот эти грибы, — он кивнул на корзину, — сырыми едал… Но это разговор невеселый, Вера Николаевна, скучный разговор, А мне бы не хотелось, чтобы эту нашу встречу вы вспоминали со скукой… Но и веселить, увы, не умею.

— И не надо, — тихо и серьезно попросила Вера Николаевна. — Здесь и так очень хорошо.

И в самом деле здесь было хорошо, очень хорошо, неповторимо хорошо. Возможно, чтобы это понять, Вере Николаевне нужна была именно эта минута среди тысяч и тысяч других, именно эта и никакая другая, чтобы ей стало вот так хорошо, уютно и покойно у маленького костра среди большой тайги. Случись другая минута, и, как знать, пришли бы другие мысли, чего-то вдруг недостало или мешало бы что-нибудь, тонкий свист комара, например, Бездомцев… А сейчас — нет. И мысли были… О южном городке, пляже и коротких кострах, которые разводили из оставленных на пляже газет. Именно у такого костра и нашел ее Палашников… Да, для этого тоже нужна была своя минута, именно та, в которую он подошел к ней и спросил… Неважно, о чем он тогда спросил, гораздо важнее — как спросил и как она услышала…

— Вы красивая, Вера Николаевна, — неожиданно сказал Бездомцев. — Вам, наверное, часто об этом говорят?

Вера Николаевна с усилием оторвала взгляд от костра и с удивлением посмотрела на Бездомцева.

— Спасибо… Но я не люблю таких комплиментов.

— И Красильников, наверное, уже сказал, — как бы разговаривая с самим собой, задумчиво произнес Бездомцев. — Наверняка — сказал… Вы не любите мужа, Вера Николаевна…

Она поразилась не словам, нет, а тому удовольствию, с каким Бездомцев выговорил их. Он словно бы наслаждался этими словами, их смыслом и потому почти весел был. Зачем-то ему надо было, чтобы она не любила мужа.

— Почему вы это говорите мне? — раздражаясь, спросила она.

— Почему? — Бездомцев усмехнулся, и лицо его перекосилось в треугольник. — Все очень просто, Вера Николаевна, оч-чень просто… Я объясню… Когда-то меня обманула женщина, очень красивая, как вы… С тех пор я перестал верить красоте и дал себе слово не верить никогда. Понимаете? И вдруг приезжаете вы… Очень красивая женщина. Серьезная. Строгая. Я целый год наблюдал за вами, и вы, Вера Николаевна, чуть было не изменили мое представление о красоте. Да, я уже готов был ошибиться во второй раз, и тут появился Красильников… Не обижайтесь, Вера Николаевна, я не хотел и не хочу говорить вам неприятные слова, но как-то так получается… Знаете, липнет ведь к красоте всякое дерьмо. Извините… Я очень верил в вас. И сейчас…

— Хватит, Бездомцев! — глухо оборвала Вера Николаевна. — Что вы понимаете в красоте? Господи, его один раз обманули, и он готов… Ладно… Пора идти.

Ей было горько и больно за потерю того душевного состояния, которое появилось на минуту и так глупо оборвалось на монологе Бездомцева. Нет, он не обидел ее, он просто украл лучшие минуты жизни, которые она собиралась прожить.

8

Когда они вернулись к машине, там уже пир шел горой. Всю снедь, которую захватили из дома, выставили на широко расстеленное покрывало, нажарили шашлыков (по этой части большим специалистом считался Петр Иванович) и — пошла писать губерния. Встретили их шумно, налили но штрафной, и Вера Николаевна, нимало не думая, хватила почти половину стакана «Старорусской». Нет, не забыла она слова Бездомцева, и видеть теперь его ей было неприятно.

— Вот, природа, — говорил Петр Иванович, — душу очищает. Почаще бы нам, а?

— Сиди, — урезонила мужа Мария Александровна и передразнила — Душу очищает. А сколько мне сил понадобилось, чтобы тебя на это очищение вытащить. По телевизору, видишь ли, сегодня футбольный матч… Очистители.

— Нет, и в самом деле здесь так интересно, — восхитилась Тоня, — а мы за сколько лет впервые собрались.

Тоня сидела рядом с Красильниковым. Она успела привести себя в порядок, даже кофту переменила и смотрелась этакой хорошенькой куколкой из галантерейного магазина.

— Вот, жизнь к закату пошла, — вздохнул Петр Иванович, — а много ли у нас таких дней было, Мария Александровна? Голодовки, война, работа, дети. И все бегом, бегом, оглянуться некогда было. Я в войну, Вадим Сергеевич, санитаром служил, такого насмотрелся, упаси бог…

— Очень интересны им твои побасенки, — опять перебила Мария Александровна, — это тебе — война, а им — кино.

— Почему, очень интересно, — возразила Тоня…

Пообедав и немного отдохнув, решили еще раз пройтись по ближайшим релкам.

Уезжать никому не хотелось. Не хотела уезжать и Вера Николаевна. Опорожнив свою корзину, она медленно побрела в лес, ни о чем особенно не думая и ни на что особенно не надеясь. От выпитого хотелось спать, легонько кружилась голова и грустно думалось о прошлом. Она не заметила, как догнал ее Красильников и некоторое время с улыбкой шел за нею. Наконец он тихо окликнул:

— Вера Николаевна.

Она вздрогнула и остановилась. Не оглядываясь, Вера Николаевна ждала, когда Красильников подойдет, зябко поводя плечами и ожидая бог знает чего. Краем глаза она увидела, как маленькая, с розовой грудкой птаха села на куст шиповника и вопросительно уставилась на нее. Где-то за деревьями глухо стучал дятел. А так сонно и тихо было в тайге, косо прошитой лучами света. Красильников подошел и молча обнял ее за плечи. От прикосновения его рук Вера Николаевна глубоко вздохнула, обмякла и, выронив корзину, медленно повернулась. И куда-то падали, падали деревья, наконец опрокинулись, и она почувствовала запах прелых листьев, душный и терпкий запах тления, и сильную боль в правом боку. В сознании было темно и восторженно от ожидания, томительного предчувствия, но боль в боку стала невыносимой. Вера Николаевна сдавленно ойкнула и легонько сдвинулась в сторону. Красильников, пьяно пропавший в ее волосах, понял это движение по-своему, резко откачнулся и сел. Еще какое-то мгновение Вера Николаевна лежала в беспамятном оцепенении, ничего не понимая и не желая возвращаться из того мира, где так больно и сладко собиралась быть. Потом обида, бесконечная женская обида, пришла к ней, она перевернулась на живот и горько заплакала.

«Боже мой, — думала через десять минут Вера Николаевна, — как же это все противно. Вначале Бездомцев, с его идиотской философией о красоте, потом этот… интеллигент в первом поколении… Какой дикий день… Сучок, обыкновенный сучок под боком, и вся жизнь может пойти иначе».

В том, что жизнь ее должна перемениться, Вера Николаевна не сомневалась, но думала об этом равнодушно и невнимательно. Как перемениться — она не знала, да и не хотела сейчас знать. Ничего не хотела знать.

В глубоком отчуждении сидели они среди леса, не зная, как лучше им разойтись, не глядя друг на друга и не находя никаких слов.

— Может, костер развести? — наконец нашелся Красильников.

— Хватит на сегодня костров, — криво усмехнулась Вера Николаевна, — предостаточно.

Мягко и плавно кружась, на колени Веры Николаевны упал желтый кленовый лист. Был он светел и тих, с коричневыми прожилками и обреченной покорностью в тонко загнутых краях. Потом упал второй и еще один. Она подняла голову и увидела — Осень…

9

Да, была уже осень. Завороженный, загипнотизированный яркими красками город построжал, высветлился сквозь полуобнаженные деревья и словно бы затаился в предчувствии зимы. С тихим прощальным курлыканьем ночью над городом пролетали журавли. Странен был этот звук невидимых журавлей, летящих где-то там, между звездами и землей. Странен и непонятен. Кому пели они, вечные кочевники планеты Земля? Путеводным звездам, сиренево мерцающим впереди, людям, остающимся возле их гнездовий, или же то был восторг перед счастьем полёта, звездами и людьми?..

Вера Николаевна Палашникова уезжала в отпуск. Она уже простилась со всеми, но почему-то медлила уходить из своего кабинета. Уже дважды звонил Палашников, торопил ее, а она все прохаживалась из угла в угол, что-то вспоминая и о чем-то легко сожалея. «Вот, — думала Вера Николаевна, — пора и в путь. А ехать вдруг расхотелось. Именно сейчас, в последние минуты, не хочется уезжать. Что-то случилось со мною за этот год. Что же? Кажется, совсем недавно была весна, а еще раньше, на один-два дня, я была молодой и вся жизнь — впереди. Неужели так будет всегда? Неужели жизнь— грусть и воспоминания о прошлом? В таком случае…»

— Верочка! — вбежала Тоня. — За тобой пришла машина.

Надо было уходить. Дальше оттягивать невозможно и не нужно — он не придет. Это Вера Николаевна поняла только сейчас, грустно улыбнулась и сказала Тоне:

— Так хотелось ехать, а теперь вот…

— Верочка, — Тонины глаза неожиданно переполнились слезами, — ты приедешь назад?

— Я? — Вера Николаевна удивилась. — Почему ты об этом спрашиваешь?

— У меня такое чувство, — Тоня всхлипнула, — а я тебя полюбила. Очень!

— Глупости, — Вера Николаевна нахмурилась и, лёгонько тронув Тоню за локоть, быстро вышла из кабинета…

— Ну, Верочка, счастливого пути! — Палашников приобнял жену, коротко ткнулся холодными губами в висок и мягко подтолкнул ее к трапу. — Как только доберешься, сообщи телеграммой… Всем нашим — привет!

Вера Николаевна взошла на трап и помахала мужу рукой. Константин Иванович тоже помахал, ободряюще улыбнулся, но в глазах его оставалась грусть…

Ночью, за несколько часов до Москвы, Вера Николаевна проснулась с тревожно бьющимся сердцем. Только что она была в предосеннем лесу. Горел маленький костер, падали листья, и чьи-то неотступные глаза горько смотрели на нее. Прислонившись головой к иллюминатору, Вера Николаевна вздохнула и, смежив веки, вновь оказалась среди огромных деревьев и медленно падающих листьев…

Content

Вячеслав Викторович Сукачев
Интеллигент в первом поколении