Вячеслав Сукачев

Особое мнение

1

— И что это за деревня такая — Мухоловка? — удивилась жена, разглядывая командировочное удостоверение Петра Ильича. — Ничего лучшего придумать не могли?

— Значит, не могли, — безразлично ответил Петр Ильич, собирая необходимые для командировки вещи в небольшой симпатичный портфель.

— Ну что ты берешь это полотенце? Я же там все приготовила. Лежит на диване. Любишь ты, однако, посуетиться…

Жена Петра Ильича, маленькая полная блондинка, впрочем, перекрашенная сейчас в шатенку, с насмешливым любопытством следила за сборами мужа. Ее забавляло то, как он втихомолку сердится, хмурит широкие брови и с недоумением оглядывает комнаты, словно видит их впервые.

— И что же ты там будешь делать целую неделю?

— Работать.

— Оригинально.

— Что?

— Оригинально отвечаешь.

— Как могу…

— Вот именно. А у Инки через два дня выпускной вечер.

— Маша, я ведь не по собственному желанию еду, — терпеливо начал объяснять Петр Ильич, — меня посылают.

— Других нет?

— Очевидно.

— Вот-вот. Когда нет других, тогда есть ты.

Петр Ильич поморщился и пошел на кухню. Ехать ему не хотелось. Но что толку говорить об этом, когда все уже решено. Решено и подписано. Остается недостроенной дача, машина после зимы так и не выходила из гаража. У Инки выпускной, днями должен прикатить Вадим из Благовещенска, а тут, милости просим, поезжай в какую-то там Мухоловку. Действительно, нелепейшее название. Конечно, стоило ему решиться и сказать Владимиру Ивановичу «нет», но в том-то и дело, что не решился. Жена, наверное, догадывается об этом, вот потихоньку и психует.

— Маша, где мой термос?

— На холодильнике. Там хоть есть больница?

— Маша, ну о чем ты говоришь? В этой Мухоловке, да будет тебе известно, крупнейший коопзверопромхоз края.

— С твоим-то здоровьем и вдруг нет хорошего врача…

До аэродрома его довез райкомовский «газик». Петр Ильич поблагодарил шофера, взял портфель и медленно побрел к маленькому двухэтажному зданию аэровокзала. До вылета оставалось еще двадцать пять минут. Он с тоской посмотрел в сторону поселка, где был его дом, семья и масса начатых и неоконченных дел. Уезжать не хотелось.

Петр Ильич подошел к телефонной будке и позвонил домой.

— Маша?

— Да.

— Я отобью Инке телеграмму.

— Сам догадался?

— Сам.

— Билет еще не зарегистрировал?

— Нет.

— Не опоздай.

— Постараюсь. Ты вот что, если Вадим все-таки прикатит без меня, сообщи телеграммой. Да. Это все-таки основание… Да. И я постараюсь приехать раньше.

— Хорошо.

— До свидания. — Петр Ильич повесил трубку и вытер платком взмокший лоб — было жарко. Устанавливались первые в это лето погожие дни: солнечные, безветренные, обильно пахнущие молодой зеленью.

Через пятнадцать минут самолет взлетел, взяв на борт Петра Ильича Бармина.

2

Сразу же за райцентром начиналась тайга. Да какая! Даже с высоты полета виделась она плотной, необозримой, величественной. Редко, очень редко мелькали крохотные проплешины чистых полян, да однажды пролетели над просекой телефонной линии. Петр Ильич, приникнув к иллюминатору, внимательно следил за проплывающей внизу землей и диву давался ее богатству. Потом пейзаж резко сменился, самолет пошел над речкой, и замелькали под крылом голые скалы, сопки, поросшие диким стлаником, а далеко на горизонте обозначились белоглавые вершины гольцов. И чем дальше уходил самолет на север, тем выше и мрачнее становились горы, хаотичное нагромождение когда-то взбесившегося камня.

«Что-то они в себе хранят?» — невольно подумалось Петру Ильичу…

Крохотная взлетная полоса, зажатая с одной стороны сопками, а с другой — густыми зарослями хвойного подроста и кустарника, довольно недружелюбно приняла самолет. Он долго подпрыгивал, переваливался с боку на бок и, наконец, остановился.

Сойдя на землю и оглядевшись, Бармин увидел, что самолет остановился у небольшого бревенчатого дома с двухмачтовой антенной и слабо болтавшимся над крышей полосатым «чулком». Рядом с домом высилась огромная поленница, под которой стоял зеленый мотоцикл. Больше Петр Ильич ничего не разглядел: сопки, тайга, тайга, сопки.

От дома к самолету спешил высокий поджарый мужчина в соломенной шляпе. На что сразу обратил внимание Петр Ильич, так это на военную выправку подходившего.

— Петр Ильич Бармин? — приятным баритоном спросил он. — Я не ошибся?

— Нет, но…

— Иван Васильевич Худяков, — он протянул руку и добродушно заулыбался. — Удивляетесь, что встречаю? Ничего удивительного. Звонил в райком, чисто случайно узнал о вашем приезде и решил встретить. Гости у нас не часто бывают, так что любому человеку рад, — быстро и уверенно баритонил Иван Васильевич. — Прошу в машину.

Надо сказать, что Петр Ильич и в самом деле немного подрастерялся. В его планы не входило знакомство с директором коопзверопромхоза в первый же день. Планировал Петр Ильич сходить вначале к председателю сельсовета, поговорить с промысловиками, а затем уже и встретиться с Худяковым. А тут такой вот сюрприз.

— Как долетели? — спрашивал между тем Иван Васильевич, и в голосе его было столько расположения и доброжелательности, словно Петр Ильич после зимовки с Северного полюса прилетел.

— Спасибо, хорошо.

— Ну вот и машина. Садитесь на первое сиденье.

— Увольте.

— Тогда прошу сюда, — Худяков без лишней поспешности, с предупредительной вежливостью распахнул дверцу.

— Спасибо, — опять поблагодарил Петр Ильич.

Машина тронулась. Обогнув домик, она бойко выскочила на узкую дорогу и понеслась, подпрыгивая, мимо чахлых кустов.

— Надолго к нам? — повернув голову на крепкой шее, спросил Худяков.

— Да как получится, — уклончиво ответил Петр Ильич.

На время забыв о неожиданной встрече, Бармин с любопытством поглядывал в окошечко на быстро приближающиеся дома и рассеянно думал о предстоящей работе.

— Костя, давай к гостинице, — сказал Худяков.

«Там хоть есть больница?» — неожиданно припомнился Петру Ильичу вопрос жены. Он улыбнулся, и ему показалось, что все здесь у него будет хорошо.

3

— А может, быть, все-таки ко мне?

— Нет, нет, что вы. Зачем я буду вас стеснять? — Петр Ильич перепугался, что Худяков начнет долго и упорно уговаривать его, но тот быстро согласился, и лишь строго сказал дежурной:

— Тетя Паша, гостя не обижайте.

— Не сомневайтесь, Иван Васильевич, у нас некому обижать.

— Я бы вас ужинать пригласил, — продолжал Худяков, обращаясь к Петру Ильичу, — да сегодня собрался на дальнюю заимку. Поздно вернусь. Так что — до завтра. Отдыхайте на здоровье.

— Спасибо, — в третий раз вынужден был поблагодарить Худякова Петр Ильич. — Вы с девяти работаете?

— Да. — Иван Васильевич двумя пальчиками коснулся соломенной шляпы: — Всего хорошего…

Гостиница, как и все дома в Мухоловке, была деревянной, с высокими узкими окнами, украшенными резными наличниками. В номере, куда проводила Петра Ильича тетя Паша, стояла приятная прохлада, было чисто и опрятно. Стол, две койки, на окнах светленькие шторы, графин с водой, два стакана, тумбочка и старенький стул — все это чрезвычайно понравилось Петру Ильичу. Аккуратно разложив в тумбочке туалетные принадлежности, Петр Ильич присел и задумался. Ему жаль было терять этот день, но и что предпринять — он не знал. Почему-то вспомнилась Инка, и он загрустил. Грусть, как это ни странно, настроила его на боевой лад, и, поднявшись со стула, Петр Ильич решительно вышел из номера.

— Скажите, пожалуйста, — обратился он к тете Паше, — у вас сельсовет до которого часа работает?

— А до шести, милок, до шести и работает. — Тетя Паша была рыхлой огромной женщиной и, как подозревал Петр Ильич, по возрасту вполне годилась ему в племянницы.

— Это далеко?

— Да нет. Туточки. Как выйдете, повернете направо, увидите магазин, а наискосочек от него и будет Совет.

— Благодарю. — Петр Ильич направился к выходу.

— А только никого там теперь нет, — сказала ему в спину тетя Паша.

— Разве уже шесть часов? — удивился Петр Ильич.

— Зачем. Свадьба у председателя.

— Он что, неженат?

— Он-то женат, — басом засмеялась тетя Паша, — дочку выдает. Дочка у него техникум кончила, вот он ее и выдает за школьного учителя. Хорошая пара будет, видная. Оба грамотные…

— Жаль, — огорчился Петр Ильич, — а мне его видеть надо было.

— А вы ступайте, милок, ступайте. Они еще только начинают гулять, там и поговорите.

Петр Ильич заколебался, не зная, какое принять решение.

«Завтра похмеляться будут, — тоскливо подумал Петр Ильич. — Вот и просидишь здесь всю неделю. Нет, схожу, однако. В лоб ведь не дадут. Познакомлюсь да на завтра договорюсь. А так он, чего доброго, неделю прогуляет».

Петр Ильич вышел на высокое гостиничное крыльцо.

«А с другой стороны, — продолжал размышлять он, — у человека праздник, дочь замуж выдает, а тут я заявлюсь. До меня ли ему теперь? Конечно, не откажет, поговорит, а в душе возненавидит хуже врага. Что же делать?»

А ноги между тем несли сомневающегося Петра Ильича вдоль улицы, мимо добротных, в лапу рубленных домов под шиферными и железными крышами. Так, сомневаясь, и дошел он до председательского дома, который сразу же определил по большому количеству людей во дворе, веселому смеху и торопливому шнырянию под окнами всюду одинаково любопытных мальчишек.

Едва Петр Ильич приблизился к калитке, еще окончательно не решив, входить ему или нет, как его тут же заметили, понеслись шепотки, перемигивания, и уже ничего не оставалось ему, как только спросить:

— Алексей Иванович здесь живет?

— Туточки, — ответила какая-то бойкая бабенка, шмыгая по Петру Ильичу озорными глазами.

— Видите ли, — начал объяснять Петр Ильич, — я к нему из районного центра по делу прилетел. Мне бы его увидеть как-то надо.

— Гошка! — крикнула кому-то бойкая бабенка. — Кликни Алексея Ивановича. Тут его по делу хотят повидать, — И к Петру Ильичу: — А дело-то какое?

— Да, знаете ли, — замялся Петр Ильич.

— Не уголовное?

Кто-то прыснул в кулак, кто-то откровенно засмеялся, и Петр Ильич смутился. Скрывая смущение, он откашлялся и запоздало ответил:

— Нет, не уголовное.

— Тогда проходите. Что же вы встали за калиткой? У нас так не положено. Проходите, проходите…

Только теперь понял Петр Ильич, что сюда приходить не надо было.

А из дома уже выскочил председатель, Алексей Иванович. Маленький, жилистый, с быстрыми внимательными глазами, он мгновенно оценил положение, в которое попал Петр Ильич, и неожиданно густым басом пророкотал:

— Настя, не замай гостя. Везде ты поспеешь, сорока.

По сессиям и совещаниям в районе Петр Ильич немного знал председателя и потому обрадовался Алексею Ивановичу, как радуются малознакомому человеку далеко от дома.

— Рад вас видеть! — гудел Алексей Иванович. — Проходите, гостем будете.

— Я на минуточку. Я только хотел попросить вас, чтобы завтра…

— Обижаете, Петр Ильич. В дом-то войти надо или нет?

И с этой минуты Петр Ильич словно бы перестал принадлежать самому себе. Все делалось не по его воле, и он всему подчинялся. Его ввели в дом, усадили на почетное место, рядом с маленькой веснушчатой невестой, налили громадный фужер водки и потребовали, чтобы он выпил до дна.

— Но я же не могу столько, — изумленно бормотал Петр Ильич, тщетно разыскивая глазами председателя, — это очень много. У меня сердце больное…

— Все мы сердешные, — почти в самое ухо Петра Ильича засмеялась Настя. — А вы пейте столько, сколько сможете.

Петр Ильич выпил за счастье молодоженов, ткнул куда-то вилкой, что-то добыл и закусил. Настя не умолкала:

— А вот еще одну выпьете, и мы плясать пойдем. Или и плясать не можете?

— Нет, — замотал головой Петр Ильич.

— Да как же ваша баба с вами живет?

— Живет, — словно бы и сам удивился Петр Ильич.

— Чудеса. А я бы не стала.

— И я бы с вами не стал, — неожиданно расхрабрился Петр Ильич.

— Эт-то почему? — ахнула Настя и плечом легонько привалилась к Бармину.

— Да вот, не стал бы, — с удовольствием повторил Петр Ильич, легонько освобождаясь от Настиного плеча.

— С молодой и не стал бы? — взвихрилась Настя. — А я бы хотела посмотреть, как это — «не стал бы»?

— Дорогие гости, — появился Алексей Иванович, — есть предложение выпить за то, чтобы жизнь у Сережи с Леной…

— За разоружение! — крикнула Настя.

— Настя!

— А чего? Чтобы невеста сегодняшней ночкой разоружилась. Ай не так?

За столом засмеялись, захлопали Насте, и Алексей Иванович, неожиданно улыбнувшись, согласно пророкотал:

— Нехай будет так.

— Петр Ильич!

— Да.

— А вы?

— Настя, не могу, честное слово.

— Со мной сможете, берите!

И опять Петр Ильич выпил, с тоской думая о том, что нитроглицерин остался в портфеле. А потом как-то так случилось, что Петр Ильич встал из-за стола, поднял фужер и предложил выпить за «незыблемое счастье молодых». И все его послушались, все поднялись и выпили, и Петр Ильич уже не различал, где он, а где другие, и лишь Настино присутствие вызывало в нем смутное чувство тревоги.

— Вам сколько лет, Петр Ильич? — спрашивала Настя.

— Пятьдесят, — с некоторой гордостью ответил Бармин.

— Ну а мне тридцать. Всего-то двадцать годков. Это даже лучше.

— Вы… вы зачем так говорите? — перепугался Петр Ильич. — Я вас прошу, Настя, очень прошу, не надо так говорить. Шуткам есть предел. — Он беспокойно заерзал на стуле, потом поднялся и хотел уйти, но Настя как-то ловко вновь посадила его на место и неожиданно тихо сказала:

— Неужели и в самом деле не узнаёте, Петр Ильич?

— Кого? — Бармин уловил перемену в Насте и насторожился.

— Меня, Петр Ильич. Настю Зубову.

Петр Ильич ошалело посмотрел на Настю, мгновенно вспомнил ее, но все еще не хотел верить, что это именно она. Заполошная, развязная бабенка и вдруг — Настя Зубова?

— Вы изменились, — растерянно пробормотал он. — Простите, не узнал…

А застолье шумело, набиралось силы, и никто уже не обращал внимания на Настю и Петра Ильича.

— Вы так больше и не учились? — спросил Петр Ильич.

— Не до учебы было. Закрутило меня тогда, чуть совсем не умотало, — грустно сказала Настя. — А я вас сразу, с первого взгляда, узнала. Думала, что и вы узнали, да не хотите сознаваться.

— А вы… вы еще сердитесь на меня, Настя? — осторожно спросил Петр Ильич.

— Зачем? — Настя усмехнулась. — Ведь все было решено по справедливости. Слишком уж счастлива я была тогда, а за счастье платить надо. Вот я и заплатила.

Петр Ильич покосился на Настю и увидел, что нет больше разбитной бабенки с шальными глазами, вместо нее сидела рядом усталая женщина, Настя Зубова.

— Я вас очень прошу, — тронул Петр Ильич Настю за руку, — помогите мне выбраться отсюда. У меня в самом деле разболелось сердце, а лекарство в гостинице…

4

Сразу после войны, устав от нее, отупев, Петр Бармин с жадностью набросился на мирную жизнь. Высидев три года в блиндаже командира полка ординарцем, он лишь однажды попал в серьезный переплет, когда немцы неожиданно прорвали фланг и взяли их в полукольцо. Петя Бармин вместе с командиром полка, тучным бывалым воякой, отстреливался до последнего момента, а когда этот последний момент наступил, его ранило, и очнулся он только в прифронтовом госпитале. Его командир не любил менять ординарцев и проследил за тем, чтобы после госпиталя Бармин вновь вернулся к нему. Здесь Петя Бармин получил медаль «За боевые заслуги», и на том исключительные эпизоды его воинской биографии закончились. Были Варшава, мелкие бои в предместьях, 9 Мая, долгий путь домой, к мирной жизни. Тогда многие возвращались и многие слишком долго праздновали победу, иные празднуют до сих пор по случайным забегаловкам. Петр Бармин поступил иначе: в этом же, 1945 году стал студентом Института инженеров железнодорожного транспорта. Поступил он довольно-таки легко: фронтовик, боевые награды, коммунист с трехлетним фронтовым стажем, да и подготовился сравнительно хорошо. Два года его лихорадило: учился неровно, были взлеты и падения, но потом выровнялся, и когда закончил институт, ему предложили остаться в аспирантуре. Петр Бармин подумал и согласился. Тяги к научной работе не было, но лекции он читал с удовольствием, добросовестно готовился к ним, изучал литературу, интересовался новинками. Любил, когда студенты слушали, что называется, разинув рты. Потом появилась Маша, через год родился Вадим, еще через год он получил хорошую квартиру и был избран секретарем партбюро института. Вначале он испугался новой должности, но очень скоро партийная работа понравилась ему, и он добросовестно ушел в нее с головой. Шут его знает, может, было в этом крохотное властолюбие Петра Бармина, а может быть, и не было, но парторгом он оказался хорошим: деловой, исполнительный, думающий человек. Конечно же именно эти качества сыграли решающую роль, когда через пять лет Петра Бармина выдвинули в партийный аппарат Кировского района. Но это было через пять лет.

Когда умер отец, он был на трехмесячной партийной учебе в Москве. Пока дали знать в Хабаровск, пока Маша отбила телеграмму в Москву, прошло четыре дня, и на похороны он не поехал. Но потерю отца переживал долго, так как после войны только дважды навещал отца и чувствовал перед ним сыновью вину.

В 1963 году Петр Бармин стал героем института благодаря тому, что на вечере отдыха справился с вооруженным бандитом. Слава эта польстила ему, и он организовал институтскую дружину. Все были довольны его активностью, и только один человек эту самую дружину поставил ему в упрек. Высокая худощавая женщина пришла к нему перед обедом, назвалась Кудрявцевой Зинаидой Степановной и попросила уделить ей десять минут. Через десять минут у него начиналось собрание на факультете, и он сказал об этом женщине.

— Хорошо, я вас не задержу.

Она была некрасива и чем-то неприятна Петру Бармину.

— В вашей дружине есть Настя Зубова?

— Да, есть. Это одна из наших активнейших дружинниц.

— Вот, вот, даже слишком активная она у вас, — женщина язвительно усмехнулась.

— Простите, я что-то не пойму — о чем вы говорите?

— Так вы знаете их, своих дружинниц. Сука она, а не дружинница! — взорвалась Зинаида Степановна. — Сука она, вот кто!

— Попрошу… — растерялся Бармин.

— Меня нечего просить, — резко оборвала его Зинаида Степановна, — вы ее попросите, чтобы она чужих мужиков не сманивала.

— Но каким образом, — попытался отвести удар от себя Петр Бармен, — дружина и…

— А таким, что притащила его пьяного домой и еще адрес свой оставила. Вы лучше ее спросите — каким образом, пусть расскажет. Студентка, называется. Я в горком партии пойду, предупреждаю вас, и выведу вашу дружину на чистую воду… Пусть узнают, чем вы занимаетесь, — женщина всхлипнула и разрыдалась.

Петр Бармин основательно перепугался. Он и вообще-то робел перед женщинами, а перед плачущими женщинами — терялся совершенно.

— Успокойтесь, прошу вас, — неприязнь к Зинаиде Степановне смешалась с жалостью, — выпейте воды. Успокойтесь. Это ни к чему.

— У нас и так-то жизнь не складывается, а тут еще эта сопля. — Зинаида Степановна всхлипывала, громко сморкалась в платок, но постепенно успокаивалась, и Петр Бармин счел возможным сказать, что он опаздывает на собрание.

— А как же с ней? — встревоженно спросила женщина.

— С кем? — наивно переспросил Бармин.

— Ну, с вашей дружинницей. — Слезы Зинаиды Степановны мгновенно просохли, и лишь кончик носа был как-то странно красен. — Настей Зубовой?

— Мы проведем беседу, — не совсем уверенно начал Петр Бармин, — не беспокойтесь, дела этого так не оставим. Поручим комитету комсомола…

Зинаида Степановна уловила эту неуверенность, нахмурилась и, поднимаясь с кресла, решительно заявила:

— Я еще раз предупреждаю, не примете серьезных мер — буду жаловаться в горком партии. До свидания.

— До свидания, — растерянно пробормотал Петр Бармин, наблюдая за тем, как стремительно пересекла его кабинет высокая женщина в сиреневом платье, и почему-то думая о том, что ужасно глупо надевать на себя сиреневые одежды. И еще Бармин думал о том, что женщина в таком платье непременно дойдет до райкома партии, дойдет до крайкома, а то и ЦК, только бы спасти для себя мужа.

Настю Зубову он помнил смутно. Брюнетка, невысокого росточка, глаза черные, очень живые. Пожалуй, более всего, они и запомнились — черные глаза. В общем-то совсем еще девчушка, кажется, из деревни. Кой черт дался ей этот… Кудрявцев? Что за глупая история? Надо было подробнее расспросить эту сиреневую женщину, узнать, какие у нее доказательства. Какой-то там адрес… Зачем?

Петр Бармин расстроился. Он был почти уверен, что ничего серьезного, в этой истории нет, что здесь гораздо больше фантазии ревнивой жены, чем вины ее мужа и Насти Зубовой. Однако какие-то меры принимать надо было, и он пригласил Настю Зубову для беседы на десять часов утра следующего дня.

Петр Бармин любил сидеть за своим письменным столом: этакая двухтумбовая громадина, занимающая чуть ли не половину его кабинета. Настольная лампа, календарь, графин с водой и стакан, на черном коленкоре белая стопка бумаги и авторучка — больше на столе ничего не было. И именно отсутствие лишних вещей на столе Петр Бармин более всего почитал.

Когда, предварительно постучавшись, вошла Настя Зубова, Бармин отложил авторучку и по возможности приветливее пригласил ее сесть. Настя неловко, бочком как-то, присела на стул, поправила платье на коленях и вопросительно посмотрела на него. А Петр Бармин не знал, с чего начинать разговор, и это его слегка раздражало. Он задал ей несколько необязательных вопросов типа: «Как вы учитесь?», «Нравится вам будущая специальность?», и получил такие же необязательные ответы. Разговора не получалось, и Бармин резко сократил вступление.

— Скажите, Настя, э-э-э, вы знаете Кудрявцева?

Нет, этого вопроса она от него не ожидала. Бармин видел, как Настя вздрогнула и густо покраснела. И сразу же вызрела уверенность, что сиреневая женщина приходила не зря. Это маленькое открытие было почти неприятно Бармину, так как он до последней минуты надеялся, что визит сиреневой женщины — досадное недоразумение. Теперь же надеяться на это уже не приходилось.

— Так знаете или нет? — чуть построже повторил вопрос Бармин.

— Да, — тихо ответила Настя, не поднимая головы и не вкладывая в это «да» почти никакой интонации.

— И давно вы знакомы?

— Нет.

— А точнее?

— …

— Когда вы познакомились?

— …

— Вы что же, не хотите мне отвечать? — Бармин чувствовал себя скверно. К таким разговорам он еще не привык и хотел закончить его как можно быстрее.

— Зачем вы меня об этом спрашиваете? — Настя подняла голову и посмотрела Бармину прямо в глаза. Вопрос этот его возмутил. Возмутила и прямота Настиного взгляда.

— А затем, Зубова, — твердо ответил Петр Бармин, — что вчера ко мне приходила жена Кудрявцева. Теперь вы понимаете — зачем?

— Нет.

Он растерялся. Он не ожидал такого ответа. И он опять не знал, как вести разговор дальше.

— Она сказала, что вы, Зубова, отбиваете у нее мужа.

— …

— Это правда?

— Не знаю, — бесцветным голосом ответила Настя.

— Да вы понимаете, что творите?! — взорвался наконец Бармин. — Вы, студентка нашего института, разбиваете семью! Вы что же, не понимаете этого?

— …

— Не понимаете?

Настя поднялась, как-то странно посмотрела на него и вышла из кабинета.

— Вернитесь! — Бармин прокричал, когда дверь уже закрылась за ней.

Через неделю было общее комсомольское собрание института. Петр Бармин выступал, говорил горячо и гневно. Говорил долго и искренне. Он понимал, что урок Насти Зубовой должен послужить добру, должен предупредить, предостеречь других от опрометчивых поступков. В первом ряду сидела женщина в сиреневом платье и с благодарностью смотрела на него.

Общее собрание большинством голосов решило: за аморальное поведение Настю Зубову из института исключить…

5

У кинотеатра они разделились на три группы, и каждая из групп пошла своим маршрутом. Настя Зубова и Вера Леднева направились к Амурскому бульвару. Вечер еще только начинался: солнце красно багровело над сопками, на улицах было шумно и многолюдно, хлопали двери магазинов, взвизгивали тормозные колодки автомашин, воздух пах бензином и остывающим к вечеру асфальтом. Именно в эти часы вспоминался Насте дом, река, подвесной мост, горы, тайга, все, что с детства окружало ее. Вспоминалась отцовская пасека, деловитое гудение пчел, сам отец с дымокуром в руках, липовая роща и еще тысяча самых различных мелочей, которые она раньше умудрялась не замечать.

Они вышли на Амурский бульвар. Вера предложила:

— Присядем?

— Давай.

Выбрав скамейку поукромней, подруги сели и принялись наблюдать за прохожими. Время за этим занятием бежало незаметно, и они лишь изредка обменивались репликами:

— Смотри, где-то тетка яблоки урвала.

— Этот к ночи насосется.

— Еще ходить толком не научилась, а уже туфли на высоком нацепила.

Потом напротив них сел мужчина в полувоенной форме. Настя сразу и не поняла, чем он привлек ее внимание: или этой странной полувоенной формой, или тем, что был, кажется, навеселе и с каким-то добродушным удивлением посмотрел на них. Но ее почему-то тянуло еще и еще раз взглянуть на этого мужчину, и она поглядывала на него украдкой, пока Вера не сказала:

— Пошли, Настя, проверим участок.

Они поднялись и медленно побрели по бульвару, и Настя не выдержала, оглянулась — мужчина провожал их взглядом.

— Странный какой-то, — сказала Настя.

— Кто?

— А этот, что напротив сел.

— Пьяница.

— С чего ты взяла? — Насте не хотелось, чтобы это было так.

— Так пьяный ведь. Не видела?

— Ну, мало ли…

Они прошли по бульвару, постояли над Амуром, невольно залюбовавшись его гладью, далекими сигнальными огоньками теплоходов, и двинулись назад. А до конца дежурства оставалось еще два часа.

Уже издалека она заметила его и невольно укоротила шаг. Было чувство, что ждет он ее. Откуда такое чувство взялось? Бог его знает. Откуда-то взялось. И она не ошиблась.

— Девушки, вы студентки? — спросил не совсем твердым голосом мужчина, как только они поравнялись с ним.

— А вам-то что? — с вызовом ответила Вера.

— Да ничего, — мужчина смутился. — Я тоже студент.

— Что-то поздновато вы в студентах ходите.

— Заочник я. А поздновато — так получилось. Посидели бы со мной?

— С какой это стати? — Вера насмешливо прищурилась.

— А без «стати» нельзя? Просто так? — Это он уже говорил ей, Насте, и ее, Настю, просил рядом присесть. — Юбилей у меня, девчата, такой юбилей, что хоть вой. А повыть-то и не перед кем.

— Вот еще… — начала было Вера, но Настя дернула ее за руку и тихо прошептала:

— Посидим. Просит же человек.

— Так что же за юбилей у вас такой? — Вера недоверчиво покосилась на мужчину.

— Антоном меня зовут, — сказал он, — а юбилей… юбилей, девчата, у меня невеселый.

— А все же?

— Два года назад из авиации списали. Вот и весь юбилей. Теперь в Иркутске на охотоведа учусь. — Антон усмехнулся и добавил — Загулял вот, домой страшно идти. Может быть, вы защитите?

— От кого?

— Да это я так, — смутился вдруг Антон, — шутки ради.

— А почему вас списали? — это уже спросила Настя.

— Да как вам сказать? Побывал в аварии, кости помяло, не очень уж здорово, а комиссия прицепилась. Вот и все причины. У нас это делается просто. Впрочем, теперь уже не у нас. — Он задумался, повторил: — Не у нас.

— Летать страшно? — поинтересовалась Вера.

— Страшно не летать, — грустно сказал Антон, — все остальное не страшно.

— Ну, нам пора. Извините, — они поднялись со скамьи.

— Можно я с вами пройдусь?

— Как хотите, — не очень охотно согласилась Вера, а у Насти заколотилось сердце. Теперь она уже знала, что так просто это случайное знакомство не закончится. И действительно, как-то само собой получилось, что она пошла рядом с Антоном, а Вера чуть замешкалась и отстала, и теперь уже неловко было ей подойти.

— Вы часто дежурите?

— Раз в неделю.

Но не это хотел он спросить и не это она хотела ответить. А что — неизвестно. С ним было покойно Насте, с этим Антоном, бывшим летчиком и будущим охотоведом. Но и не покоя хотела сейчас Настя. А что? Неизвестно. Она догадывалась, понимала, что Антон не один, что такой мужчина не может быть один, но это ее почти не беспокоило. Почему? Его голос, глаза, грусть его были как-то по-особому близки и понятны ей. В его мыслях она словно бы угадывала свои мысли, в его словах были и ее слова…

— Можно будет мне зайти к вам в гости?

— Конечно.

— Я запишу ваш адрес?

— Пишите.

Он достал папиросы и на коробке крупно записал ее общежитие и номер комнаты, ее фамилию и имя.

— А как зовут вашу подругу?

— Вера.

Она знала, что ему совсем неинтересно, как зовут ее подругу, но так требовал какой-то неписанный закон, и он спросил ее об этом, и она ответила ему.

— Вы на каком курсе?

— На втором.

— А я — первокурсник, — Антон засмеялся, — мне уже двадцать восемь лет.

— У нас тоже есть такие ребята. Они хорошо учатся.

— А что им остается делать? Все фортели — позади.

— Вы были военным летчиком?

— Да.

— А я после школы два года работала в леспромхозе учетчицей. Теперь мне двадцать один год. У нас дома я уже в старухах числюсь.

— У вас дома очень молодые старухи…

Они шли и шли по бульвару, совершенно забыв о Вере, с каждой минутой все больше узнавая друг друга. Узнавая без удивления, словно наперед догадывались, что все именно так и будет. Будет эта случайная встреча, и эта ночь, и только их два голоса во всем городе. Насте казалось, что уже целую вечность идет она с Антоном по бульвару, и эта вечность не была для нее утомительной…

Через два дня Антон пришел в общежитие. Был он все в той же полувоенной форме: защитная офицерская рубашка, защитные брюки, форменная фуражка без кокарды, и только пиджак был гражданский. Он вошел в ее комнату, улыбнулся, пригладил густые волнистые волосы и лишь потом поздоровался. А она уже измучилась ждать его эти бесконечные два дня. Она уже думала, что все было шуткой или просто приснилось ей. Но нет, все было явью, и он теперь стоял в ее комнате и немного растерянно смотрел на нее.

Они пошли в парк. Настя мучительно ждала, что он ей скажет. Сказал Антон совершенно неожиданное:

— Знаете, Настя, ведь я женат.

— Знаю…

— Как? — он искренне удивился и тревожно посмотрел на нее.

— Я еще позавчера догадалась об этом.

Он помолчал, потом остановился и взял ее за руку.

— Я ничего не буду говорить об этом, хорошо?

— У вас действительно был юбилей в тот день?

— Да, Настя, был.

— В следующий раз я выпью вместе с вами.

Он понял все так, как она хотела ему сказать, и благодарно улыбнулся ей.

— У вас дома очень прекрасные старухи. При случае передайте им это от меня.

— Хорошо.

— Что мы будем делать?

Они бродили по парку, они видели, как оформляется лето из лопающихся почек, шумного гвалта птиц, просыхающих луж, поднимающихся к солнцу травинок и медленного затухания дня. Они бродили по парку, мимо прекрасных деревьев, выросших словно для того, чтобы полюбоваться их счастьем, чтобы послушать их согласное молчание и ощутить волнующую теплоту их взглядов. Пространство расступалось перед ними, и они видели далекие сопки в вечерней голубоватой дымке, изящные рожки нарождающегося месяца, огни манящих костров на островах и стремительный полет моторных лодок над Амуром. И еще — звезды, таинственно мерцающие планеты, яркие вспышки сигнальных огней взлетающих самолетов, огонек его папиросы, свет ее глаз…

Где-то в безбрежной Вселенной неслась в эти минуты комета Кагоутека, которая пришла к Земле из неведомых глубин Галактики и вновь отринулась от Земли, в поисках новых планет…

Люди не знают, как целуются деревья и птицы, реки и моря, земля и небо, потому как думают, что целуются только они одни…

А вечер все не кончался, он не хотел уступать ночи, и они, как могли, помогали ему в этом. Они бродили по притихшему парку, и вечер неотступно следовал за ними. Такой это был вечер.

6

Когда Настя пыталась припомнить, было ли в ее жизни что-либо похожее, ничего подобного ей не припомнилось. Какие-то пустяки, глупые и наивные. Но она размышляла дальше и приходила к выводу, что глупыми и наивными эти пустяки кажутся ей только теперь, а раньше, в свое время, они такими не были. В первый раз это случилось в пятом классе. Такой чистенький, аккуратный мальчик с длинными ресницами и задумчивыми глазами. Он не походил на остальных мальчиков из школы, он был особенный — городской. Его мама приехала работать в Мухоловку бухгалтером в промхоз. Она была важной, пышной и сильно накрашенной дамой. В деревне так и говорили: «Вон, Дама пошла». А мальчика звали Сережей. Это был красивый и нервный мальчик. Он мог хорошо учиться, но не делал этого из принципа: он не хотел быть выскочкой. И еще — он не обращал на нее внимания. А уж как она старалась понравиться ему. Лезла в драку с мальчишками, ныряла с подвесного моста, одной спичкой разжигала костер, и все это у него на глазах. Но он — скала, монумент, полный дурак, по деревенским понятиям. Своими сногсшибательными трюками она могла покорить любого деревенского мальчишку, потому что они знали цену этим трюкам, а его вот — нет. Он этой цены не знал и не пытался понять. Когда она, встав на раскачивающийся мазутный трос, держась одной рукой за проволочную перемычку, а другой поправляя волосы, замирала над бурлящей, в грязной пене и маленьких воронках, рекой, когда мальчишки замирали, с восторгом ожидая прыжка, он оставался равнодушным. Она прыгала, она летела над рекой, выбросив вперед руки, зажмурившись до красных пятен в глазах, она уходила в Ледяную воду, мгновенно сжавшись в комочек, чтобы не разбиться о камни, она неслась в упругих струях воды, отчаянно выгребаясь к берегу, а он что-нибудь читал в это время.

— Отчаюга, Настька! — восхищались ребята.

— Серега, прыгнуть слабо? — спрашивали они новенького.

— А зачем? — Сережа усмехался.

Этот вопрос ставил ребят в тупик, потому что каждый из них прыгал с моста, не задумываясь над тем, зачем он это делает. Так было принято. Никто не рождался и не умирал в Мухоловке, чтобы не прыгнуть с моста. Так было всегда.

Дошло до того, что Настя попыталась выведать у своей бабки, как привораживают женихов. Когда бабка спросила, кто же это такой, ее желанный, что она ему голову завертеть не смогла, она соврала ей, что желанный есть не у нее, а у подруги.

— Волос нужон, — строго сказала бабка.

— Какой?

— Ну его, желанного.

— Зачем?

— Тю на тебя, слухай, когда спрашиваешь. Волос нужон. С головы. Как добудешь, так с пятницы на субботу тот волос, с его головы, в русскую печку бросить надо. Как затрещит он там, волос еный, так три раза и повтори: волос в огне, жених — ко мне… Твой будет.

— Да не мой, бабушка.

— А я и говорю…

И началась охота за Сережиным волосом. Однажды, когда она подкралась к нему на речке и уже занесла над одной из прядок его русых волос ножницы, он поднял голову, удивленно посмотрел на нее, на ножницы и презрительно сказал:

— Или я дурак, или у вас в Мухоловке шутки дурацкие.

Наверное, дураком был все-таки он, так как не понял, что его хотели приворожить.

Потом Дама уехала. Исчезла так же неожиданно, как и появилась. Уехал и Сережа. Уехал, так и не прыгнув с моста, так и не поняв, зачем прыгала она.

Второй раз она влюбилась в веселого парня, киномеханика. Звали его Пашей. Он ездил по деревням с кинопередвижкой, и в каждой деревне у него было по девушке.

Так говорили в Мухоловке. Она этому не верила. Ей уже было шестнадцать лет, и она ходила на танцы. Когда не было Пашки, танцевали под гармошку, на которой хоть и лениво, но умело играл захолостяковавшийся Борька Безносюк. Но это были не те танцы, и народа на них приходило мало. Другое дело, когда приезжал Пашка. После кино он включал проигрыватель, и над Мухоловкой с ревом и визгом проносился вихрь никому здесь не ведомой музыки. От нее Борька Безносюк забивался в угол, вздыхал и затравленно вращал громадными глазами. Вначале, как и все девчонки, она лишь обожала Пашку. Но однажды он повел по девчатам своими быстрыми веселыми глазами и остановился вдруг на ней. Настя тут же умерла и воскресла лишь потому, что увидела Пашку перед собой. Он приглашал ее танцевать! Ее, Настю Зубову, которая до этого удостаивалась приглашений только от своих одноклассников. А здесь — сам Пашка! Было от чего закружиться голове. А Пашка станцевал, раза два что-то смешное сказал, сам же и посмеялся, и укатил по другим деревням. А Настя осталась ждать. Когда приехал, развеселилась до истерики, после танцев — плакала, не пригласил. И так прошел целый год. Она извелась, запустила учебу, и когда уже начала потихоньку ненавидеть его — он пригласил. После танцев пошел провожать. Это была победа. Она громко хохотала, она чуть ли не кричала, разговаривая с ним, чтобы подружки знали, с кем она идет. А на речке струсила, притихла, хотела поскорее домой. Но Пашка не любил терять вечера попусту, и уж если он с нею пошел…

Хорошо запомнилось, что первый Пашкин поцелуй обжег, перехватило дыхание, нечем было дышать, но самое ужасное: она вдруг почувствовала, что его рука медленно, но уверенно пробирается ей под платье. Это чувство словно бы парализовало ее, она замерла, перепуганная до ужаса. Неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы Пашка не заговорил. А заговорил он вдруг гундосым голосом, шепелявя и сюсюкая. Она опомнилась. Пашка отлетел, и все ее силы ушли на то, чтобы убежать от разъяренного ухажера. А осенью Пашку забрали в армию. Она даже получила от него письмо, в котором он просил прощения. Она простила и не ответила.

В десятом классе были увлечения киноактерами, модными поэтами и даже космонавтами. В десятом классе все казалось возможным. Но и эти увлечения прошли. Когда уже работала десятницей, встречалась с шофером. Он был тихий, молчаливый — ни рыба ни мясо. Курил много, вздыхал. Потом сделал предложение. А звали его Герман. Так и осталось у нее на всю жизнь странное впечатление, что все Германы — ни рыба ни мясо…

Теперь же было все по-иному. Те же чувства она переживала совершенно иначе, даже не так — переживала впервые. Покоя не было, нет, была просто уверенность, что она жила для него и теперь всегда будет жить только для него.

Парк уже не мог вместить все их чувства, и однажды он предложил:

— Настя, айда на левый?

— Айда, — засмеялась она, так как это было ее словечко, из Мухоловки, и теперь он дразнил ее им.

— С ночевой?

— Айда с ночевой.

— Комаров кормить?

— Комаров кормить.

Они взяли напрокат палатку, надувные матрацы, все остальное у Антона было. Поехали первым рейсом, ранним утром, на стареньком веселом теплоходе. И в это утро Настя словно бы впервые увидела то, что окружало ее в течение двух лет. Медленно удалялся Хабаровск, и чем дальше отходил от него теплоход, тем город казался красивее. А потом выглянул краешек солнца, и по всему городу заблистала зелень, воздушными стали высотные дома, и сердце у Насти забилось счастливо: здесь, в этом городе, живет она и здесь — живет он. Как это хорошо — жить в одном городе, плыть по одной реке и переживать одни чувства.

— Антон!

— Да?

— Хорошо!

— Здорово!

— Антон?

— Да!

— Мне еще никогда не было так хорошо.

— Мне было лучше.

— Когда?

— Когда я записывал твой адрес.

— Нет, теперь все равно лучше.

Она так хотела, чтобы он ее сейчас обнял, поцеловал. Именно сейчас, пока солнце не совсем поднялось из-за горизонта, пока было оно прохладным и белым, пока…

Он наклонился и поцеловал ее. Поцеловал тихо, словно бы только дохнул на нее, а она вспыхнула, взяла его руку и потерлась о нее щекой.

— Антон!

— Да?

— Мне тяжело.

— Почему? — он испугался и заглянул ей в глаза.

— Мне тяжело от счастья. Так бывает?

— Все бывает, Настенька, — Антон вздохнул.

— Лучше не будем об этом?

— Лучше не будем.

А уже проплывало за бортом теплохода скалистое правобережье. Белые домики ютились у самых вершин среди леса. И было жгучее желание сейчас же очутиться там, у этих домиков, только вдвоем, только с Антоном. И нарвать щавеля, и сделать окрошку, и чтобы ел ее только он. Уже воздушными кружевами виделся мост над Амуром и скрылся за сопками город, уже посветлела от солнца вода и припекало непокрытую голову, и уже готовились пассажиры к высадке на Зеленый остров. Были все это в основном рыбаки, с удочками, спиннингами, рюкзаками: народ ранний и общительный. Кричали:

— Проточка-то отшнуровалась.

— Дожидайся.

— Я тебе говорю…

— Ну и говори. Я такую рыбалку не признаю. Там штанами можно карася брать. Гачины завязал и шуруй.

— Митька, дура! Крючки оборвешь… Распустил сопли-то.

— Антон, уха будет? — она почему-то заволновалась.

— Тройная.

— Ух! А ты рыбак?

— Профессионал.

— Я…

— Что?

— Остров и вправду зеленый.

— Там есть местечко…

— Так ты уже был здесь?

— Да.

Она огорчилась, что когда-то он уже был здесь. А ей хотелось, чтобы они впервые узнали и полюбили его, чтобы он был только их Островом. Но тут теплоходик мягко ткнулся носом в дебаркадер, подали швартовые, толпа повалила на берег, и Настя обо всем забыла.

7

Зеленый остров встретил их первозданной тишиной, желто-белым свечением песка, а чуть дальше от кромки воды — шалым буйством зелени, которая лишь недавно вошла в силу, напиталась солнцем, соками земли, воздухом и все это бескорыстно отдавала взгляду человека. Плотный тальник, густая стена осокоря, кусты шиповника, редкие березки — все это великолепие создавало удивительный контраст с неширокой полоской песка, тянувшейся вдоль воды, и благодаря этому контрасту песок тоже казался напоенным солнцем, воздухом, летом.

Они шли последними. Они шли по песку, по многочисленным вмятинам, которые оставили после себя торопливые ноги рыбаков. Лишь женщина, девочка и белый пудель, остервенело радующийся жизни, медленно брели за ними. Девочка несла две ракетки для игры в бадминтон и беспрестанно хныкала: ей все казалось, что она несет слишком много груза. Женщина виноватым голосом говорила ей: «Ну, Дусик, ну, потерпи. Ты же видишь, у мамы обе руки заняты». А Дусик ныла, кочевряжилась и, наконец, с плачем уселась на песок.

Все те места, что они облюбовывали издалека для табора, оказывались занятыми, и очень скоро им пришлось убедиться, что не только рыбацкая страсть двигала рыболовами… Наконец им повезло. Они увидели то, что искали. Несколько корявых верб кружочком стояли над чистой зеленой полянкой, и сразу было понятно, где здесь надо разбить палатку, где развести костер, устроить рюкзаки, спрятаться от солнца.

Настю Зеленый остров удивил. Она никогда не думала, что рядом с городом может оказаться этакая благодать. Впрочем, неизвестно, как бы она воспринимала все это, не будь рядом Антона. Она всегда думала, что природа хороша сама по себе, что никаких добавлений к ней не надо, и теперь видела, что она ошибалась, думая так: с Антоном природа была еще прекраснее, наполненная тайным смыслом, особой новизной.

А солнце поднялось высоко и припекало, и вода так манила к себе, что они быстро разделись и бросились в воду, и те брызги, что радужно поднялись от их падения, взошли вечером бледно-красными звездами на светло-темном небосводе. День для них проскользнул так быстро, как может проноситься с ошеломляющей скоростью только счастье. День этот для них был как вдох и выдох. Больше ничего, только вдох и только — выдох.

Настя варила уху, Антон ставил палатку. Когда она пошла к реке чистить рыбу, на мгновение испугалась: вдоль всего берега по Амуру лежали багровые дорожки. Было такое впечатление, словно бы река стала светиться изнутри. Настя опустилась к воде и сразу поняла причину этого: на сколько хватало глаз, до крутых излучин острова, пылали костры, поднимался вверх белый дым, человеческие тени призрачно метались у костров, и ото всего этого веяло человеческим родством, сопричастностью, так что Настя не выдержала и в восторге позвала:

— Антон!

— Ау!

— Тише… Иди сюда.

Он пришел, встал рядом и без объяснений все понял. Нельзя было не понять. Он обнял ее и стал тихо покачиваться, и для нее звезды в небесах и костры на земле перемешались, перепутались, и осталось только одно — счастье… Потом она вошла в воду, в красную дорожку от их костра, и вода была неожиданно теплой, ласковой, и, полоская карасей, она все время помнила, что там, на берегу, Антон, что через минуту она увидит его, и от этого чувствовала себя защищенной, покойной.

— Какая уха без вина? — спросил Антон.

— Конечно! — радостно ответила Настя.

— Дружина не воспрещает?

— Нет, — Настя засмеялась. Она вспомнила день знакомства и как он сидел напротив, совершенно незнакомый мужчина, да к тому же еще и выпивший. Казалось, что было это много лет назад и все эти годы она знает его.

— За что?

— За Остров!

— Согласен.

Они выпили. От соседних таборов доносились голоса, смех, где-то бренчала гитара, где-то хрипуче трещал транзисторный приемник, и все это вместе создавало особый фон, причудливое оформление начинающейся ночи.

Вино ударило в голову, хотелось что-то сделать, огромное, прекрасное. Настя тихо улыбнулась.

— Что?

— Да я дом вспомнила. У меня батька хороший. Пасечник. И брат, Степан. А жена брату ведьмачая досталась. Он целый год ее терпит, а раз в году напивается до смерти и тогда колотит. Сразу за все. Женился шестнадцати лет, ничего еще не понимал, вот и выбрал… Так вот, когда он ее колотит, она кричит: «Степша! А еще благородным зовешься», — Настя тихо засмеялась. — И почему она так говорит — никто не знает. Степка-то, господи, в тайге вырос, четыре класса едва осилил, какое уж тут благородство. Как у нас говорят: в берлоге жил, пеньку молился и вдруг — благородный. Умрешь с нее…

Стелил в палатке Антон, подсвечивая себе фонариком. Настя одиноко сидела у костра. Остров постепенно затихал, и лишь с Амура доносились заполошные голоса: кто-то еще купался в такую пору, кто-то не напился прошедшим днем и старался продлить его. А на Настю сошел покой необыкновенный, она прикрыла глаза и легонько покачивалась, обхватив колени руками, и легонько кружилась голова от прожитого дня, от звезд и костра, от выпитого под уху вина. Мягко плескались волны о берег, на дебаркадере глухо звякнуло что-то, и опять ночь, опять тишина, опять покой.

— Готово, Настя, — подошел к костру Антон, — можешь устраиваться.

— А ты?

— Я покурю еще.

— И я с тобой посижу.

— Ты устала, Настька, лучше иди отдыхай.

Она почувствовала, что он хочет побыть в одиночестве, легко поняла его желание и согласно ответила:

— Ага, Антон, устала. Пойду.

Она забралась в палатку и увидела, что он постелил отдельно. Стоя на коленях, Настя задумалась, наморщив лоб, потом улыбнулась и стала перестилать…

— Теперь я тебе все расскажу, — сказал ночью Антон.

— Может быть, не надо?

— Нет, Настя, надо.

Она лежала головой на его руке, и он осторожно перебирал ее волосы.

— Знаешь, Настя, я ведь детдомовский. С четырех лет туда попал. Отца и мать не помню. Кто они, чем занимались — не знаю. Может быть, и сейчас живут… Но не в этом дело. После детдома я закончил ФЗО, десятилетку, бегал в аэроклуб. Думал, что если хоть раз поднимусь в небо — больше мне ничего не надо. Но это ерунда, человеку всегда что-нибудь надо. После первого раза мне захотелось побывать там еще раз, потом на более высоких скоростях, потом — на более современных машинах. Так я попал в летное училище, закончил его с отличием и по праву отличника назначение себе выбрал сам — Дальний Восток. Самая северная его оконечность. Глушь, тундра, девять месяцев зима. Из развлечений: кроссворды, шахматы, общие застолья в офицерской столовой по праздникам. Но меня это устраивало, за развлечениями я не гонялся. Была работа, интересная работа, больше мне ничего не надо было. Потом — ЧП. Погиб командир третьего звена, Коля Астафин. Его жена работала буфетчицей в нашей столовой. Осталась вдовой. Мы ее часто навещали, старались помочь пережить горе. Меня она отличала, потому что я дружил с Колей и после его гибели стал командиром третьего звена. Дома у нее всегда чистота, порядок. Уютно. К домашнему уюту меня потягивало. Через год ребята шутили: женись, мол, Антон, будет тебе сразу жена и мать: она на восемь лет старше меня. Ну и женился… Женщина она честная, искренняя, но вот любви… — Антон умолк, и Настя почувствовала, что ему тяжело все это вспоминать. Она прижалась щекой к его плечу, потянулась рукой и осторожно прикрыла ладонью его губы.

— Не надо, Антон. Зачем? Мне все это не надо.

— Правда?

— Конечно, Антон.

Он помолчал, потом грустно вздохнул и сказал:

— Она меня выходила после, аварии. Я был уже почти там, а она меня выходила. Знаешь, была как мать мне…

И Настя поняла многое, о чем он не договорил сейчас, поняла все, и пожалела его, и удивилась тому, что так сложно может быть в жизни.

— Я тебя люблю, Антон.

Он обнял ее и крепко прижал к себе, словно боялся, что и она, и любовь ее могут как-нибудь исчезнуть.

— Настя, ты меня еще не знаешь, я для тебя сделаю все, но…

— Молчи, Антон. Старушки в нашей деревне, между прочим, умеют сердиться.

— Молчу.

— Молчи.

— А если нам искупаться?

— Давай!

И они, облитые белым светом луны, медленно и счастливо вошли в воду…

Вечером следующего дня они уезжали с Зеленого острова. Они были тихи и грустны. Они были счастливы и печальны, потому что впереди был город и разлука, а им хотелось быть вместе, всегда, везде, бесконечно.

Настя шла босиком по самой кромке воды. Босоножки она несла в одной руке, а другой держала за руку Антона. Так они и шли: плечо к плечу.

На дебаркадере было полно народа. Женщина, девочка и пудель сидели на высоком кормовом люке. Женщина виновато говорила:

— Дусик, но здесь же не продают мороженое. Я тебя предупреждала.

— Хочу мороженое, — хныкала Дусик и зло дергала пуделя за мягкое ухо.

Потом на дебаркадер поднялась изрядно подвыпившая компания с баяном. Мужик-баянист потребовал пива. Ему дали. Он выпил бутылку прямо из горлышка, выбросил ее за борт, засмеялся и заиграл плясовую. Какая-то молоденькая, хищноватого вида бабенка испуганно вскрикнула и бросилась в пляс. Босоножки хлюпали на ее ногах, мешали, и она сбросила их прямо в воду и босыми ногами застучала в железную, теплую от вечернего солнца, палубу дебаркадера. Грузный рыбак сидел на огромном рюкзаке, курил, смотрел на пляшущую. Потом повернулся к Антону и Насте, без выражения сказал:

— В прошлом году у нее муж здесь пьяный утоп. А она пляшет. Люди…

А бабенка, словно услышав его слова, вдруг остановилась, закачалась, прижала ладони к лицу и, пошатываясь, пошла на корму.

Баянист заиграл «Сормовскую». Компания подхватила, и запели, повели, и никто не вспомнил о бабенке, что одиноко ушла от них.

Настя смотрела на все это, печалилась и радовалась одновременно. А когда подошел теплоход, обдав берег накатной волной, оглянулась на Зеленый остров и не поверила, что совсем недавно, несколько минут назад, была там…

8

Настя сразу узнала ее, хотя до этого никогда не видела и представления не имела, какая она с виду. Она узнала ее проснувшимся женским чутьем, узнала сердцем и болью, которую готовилась принять. С жадным любопытством смотрела она на эту высокую худую женщину, успевшую пожить и поизноситься. У нее не было ни неприязни, ни ревности к ней, а просто любопытство: он принадлежал этой женщине. Она видела, с какой упорной, сосредоточенной ненавистью смотрела на нее женщина, но неловкости от этого взгляда не ощущала.

Когда выступал Петр Ильич и уже становилось ясным, чем все это закончится, выражение глаз Зинаиды Степановны переменилось: теперь она жадно искала перемен в лице Насти, она даже подалась вперед, но ничего не увидела. Настя была спокойна, более того — казалась равнодушной.

Закончилось собрание, и Зинаида Степановна разочарованно вздохнула: Настя на наказанного человека не походила, а больше Зинаида Степановна ничего не могла сделать. Тогда она, торопясь и как-то странно путаясь длинными ногами, догнала Настю в коридоре и сквозь зубы, глядя прямо в глаза, коротко прошептала:

— Шлюха!

Настя замерла на мгновение, улыбнулась Зинаиде Степановне и молча пошла дальше. Странно получалось, но она понимала эту женщину, понимала ее ненависть к себе, и не винила ее ни в чем. Ведь и она любила Антона и не хотела его потерять. И разве сама она, Настя, отдала бы кому-нибудь его? Может, боролась за него по-другому, но обязательное боролась. И еще — где-то в далеких тайниках своей души Настя чувствовала превосходство перед Зинаидой Степановной. И именно это превосходство помогло ей быть спокойной, воспринять все как должное. И превосходство это было — его любовь. Она знала, что если бы у нее с Антоном было все случайно, временно, то было бы ей и стыдно, и больно, и не вздыхала бы Зинаида Степановна разочарованно, и не догоняла бы в коридоре, и не шептала яростно «шлюха»…

В комнате притихшие девчонки с жалостью и любопытством смотрели на нее. Они считали ее несчастной, а она была счастливее их всех и, может быть, впервые по-настоящему поняла всю силу своей любви к Антону.

— Настя, что же теперь будет? — спросила Вера Леднева.

Настя села на свою кровать, откинулась спиной на стену, обвела глазами девчат и спокойно сказала:

— А ничего не будет.

— Куда ты теперь?

— Домой.

— Может быть, тебе к декану сходить или директору?

— А зачем? — Настя прикрыла глаза и увидела Зеленый остров, багровые дорожки по темной воде, смеющегося Антона, пляшущую женщину с хищным профилем, белый домик на самой вершине сопки и себя самою на коленях в палатке. — Зачем? — тихо повторила она, не открывая глаз.

— Ну, все-таки…

— Нет, — она отрицательно покачала головой, — все было правильно. Вы и сами это знаете.

— Шкура эта Зинаида Степановна, — запальчиво крикнула Галя Миронова, маленькое желчное существо с большими синими глазами. — Могла бы и с тобой выяснить отношения, а не бегать по партбюро.

— Нет, девчонки, это Бармин виноват, — решительно заявила Вера, — мог и не вытаскивать это дело на комсомольское собрание. Кто его просил?

— Перестаньте, — наконец-то вмешалась в разговор Валя Дворецкая, и Настя открыла глаза. — Вы о женщине подумали? А вы представьте, что завтра станете женами и у вас будут отбивать мужей. Ну вот ты, Вера, что ты скажешь на это?

— Если его можно отбить, то зачем мне такой муж нужен? — Вера пожала плечами.

Девчата заспорили, а Настя подумала, что холодноватая расчетливая Валя, как всегда, права и очень скоро убедит в этом всех.

Она собирала чемодан, когда в дверь постучали. Настя замерла, сердце забилось с тревожной радостью — Антон! Но в комнату вошел Петр Ильич Бармин. Маленький, с четко проявляющимися залысинами, с внимательно-вопросительным взглядом, он почему-то всегда вызывал у Насти жалость. Ей упорно казалось, что он несчастлив в жизни, несчастлив в семье и вообще — несчастный человек. Почему у нее сложилось такое мнение о нем и когда сложилось — она не знала. Увидев Петра Ильича, Настя не сумела скрыть разочарования, и Бармин, кажется, это заметил. Он как-то неловко прошел по комнате и сел на предложенный ему стул. В комнате наступила напряженная тишина, и девчата гуськом вышли в коридор. Настя и Петр Ильич сделали вид, что этого не заметили.

Настя оставила чемодан и села, положив руки на колени. Она не знала, что делать и как вести себя с этим человеком и что еще нужно было ему от нее.

— Вы на меня сердитесь? — тихо спросил Петр Ильич, внимательно рассматривая пуговицы на своем пиджаке.

— Нет, что вы, — так же тихо ответила Настя.

Он поднял голову и недоверчиво посмотрел на нее. Его смутила искренность Настиного голоса, и он хотел понять, что стоит за этой искренностью.

— Я уж не так и виноват, как вы можете подумать об этом, — сказал Бармин.

«Зачем он? — тоскливо подумала Настя. — На собрании одно, а здесь — другое. Ушел бы лучше. Антон придет, а он здесь сидит…»

— Бывают обстоятельства, Настя… Вы молоды, вы еще не понимаете, — продолжал бормотать Петр Ильич, упрямо чего-то добиваясь от нее. Теперь он был совершенно не похож на того Бармина, что сидел за двухтумбовым столом и гневно выступал на собрании. Сейчас, больше чем когда-нибудь, жалела его Настя. — Эта женщина требовала от меня, вы должны понять…

— Я все понимаю, Петр Ильич, ну честное слово, все!

Петр Ильич умолк и долго смотрел на полку с книгами над Валиной койкой. Казалось, он не слышал ее слов.

— Скажите, Настя, вы любите его? — неожиданно спросил Бармин.

— Да, Петр Ильич, — Настя выдержала его взгляд.

— Я не знал этого. Тем более, Настя, такое прекрасное чувство, как это сказать, не должно влиять… не должно делать кого-нибудь несчастным. Вы понимаете? С чувством, таким чувством, Настя, надо бороться. Вы понимаете? Вы теперь этого не понимаете, но когда-нибудь еще скажете мне спасибо… Нелегко решать чужую судьбу, и если мы на это пошли, то имели на то веское основание…

Настя слушала внимательно, склонив голову набок, но слова Петра Ильича не затрагивали в ней ничего, хотелось только, чтобы он поскорее ушел. Поскорее ушел. Ушел поскорее.

— Зинаида Степановна много пережила за свою жизнь, — продолжал Петр Ильич, — и она достойна семейного счастья.

Насте казалось, что Бармин и сам не верит своим словам, говорит их механически, как робот…

Антон пришел поздно. Она уже отчаялась дождаться его, хотела ехать в аэропорт, улететь, но никуда не поехала и бесцельно металась по комнате, предполагая бог знает что. Он вошел, прислонился к косяку и вздохнул так, как вздыхают усталые люди перед отдыхом. Настя улыбнулась ему и засобиралась, заспешила, стараясь не видеть девчонок, дружно уткнувшихся в учебники.

Они вышли в парк, в свой старый и прекрасный парк, который оставили так ненадолго. День тихо закатывался, и деревья ожидали ночи, чтобы отдохнуть от зноя, от бензиновых паров, чтобы принять в себя росу и напоить ею каждый лист.

— Я все знаю, — глухо сказал Антон.

Настя не ожидала, что Зинаида Степановна расскажет ему об этом, и немного растерялась.

— Ты ненавидишь меня? — еще глуше спросил Антон.

— Антон! — она сердито нахмурилась. — О чем ты говоришь?

— Настя! — он остановился и взял ее за руки.

— Антон!

— Прости.

— Ты когда-нибудь приедешь ко мне?

— Приеду, Настя.

— У нас теперь скоро покосы начнутся. Медосбор. Хорошо у нас, Антон.

— Тебе было больно?

— Нет, Антон. Это им хотелось, чтобы мне было больно. А я счастлива, как дура, и только.

— Идиоты. — Антон закурил. Настя чувствовала, что ему сейчас хуже, чем ей, и она сказала:

— Я представить не могу, а вдруг бы мы не встретились?

Они сели на садовую скамейку. Антон курил. Настя хотела, чтобы он обнял ее.

— У тебя дома будут неприятности?

— Нет, Антон. У меня очень хороший отец. Я только буду скучать по тебе, вот и все.

— Настя!

— Я приеду и сразу же пойду к нему на пасеку. Он летом совсем не живет дома. И при маме не жил. Там, на пасеке, у него домик, знаешь, на курьих ножках. А пасека над речкой, очень красивое место, Антон… Ты без меня не будешь ездить на Зеленый остров?

— Нет.

— Не надо, Антон. Лучше я буду иногда приезжать, и мы вместе, ага?

— Ага, — он осторожно положил руку на ее плечи, и Настя, облегченно вздохнув, закрыла глаза.

— Я тебя об одном хочу попросить, Антон, — она слабо улыбнулась, — никогда не жалей меня. Хорошо?

— Хорошо, Настя.

— Есть что-то в этом обидное, когда тебя начинают жалеть.

— Я не буду.

— Не надо, Антон.

— Я боялся, что ты уже уехала.

— Глупый, как же я могла без тебя уехать? Я только очень ждала тебя… — И вдруг Настя перепугалась — Антон, она же знает, что ты сейчас у меня? Догадывается?

— Наверное.

— Антон, тебе пора идти.

Он сразу же обмяк и загрустил…

9

Тихо и безлюдно было на улицах Мухоловки. Низко над горизонтом и, как казалось, очень близко висел грустный месяц, а чуть левее и выше, помигивая, пролетал самолет. От воспоминаний, от близости Насти и еще бог весть от чего Петру Ильичу было невыносимо тяжело и тоскливо. Медленно шагая рядом с Настей, спотыкаясь на непривычной деревенской дороге, Петр Ильич временами непроизвольно морщился, как от сильной физической боли, и прикрывал глаза. Случайная эта встреча была непонятна Бармину, казалась противоестественной и вызывала безотчетное чувство тревоги. А может быть, тревожило его молчание Насти, совсем недавно такой бойкой и развязной, теперь же сосредоточенно и отчужденно идущей чуть впереди.

«Как же все глупо получилось тогда, — вздохнул Петр Ильич. — Да ведь мода такая была, — сразу же, в оправдание себе, пришло на ум. — Всех и вся судили. Собрания, диспуты на дню по три раза проводились. Что там Настя Зубова, на Анну Каренину косо посматривали. Время такое было, а теперь вот прошло. Другие понятия, другие взгляды на мораль и поступки…»

— Какая у вас тут тишина, — пробормотал Петр Ильич, — даже собаки не лают.

Настя не ответила, и Петр Ильич остро почувствовал, что неудовлетворен своими размышлениями о времени н морали. Что-то здесь было не так, он понимал это, но думать дальше почему-то боялся.

— Вы замужем? — рискнул спросить Петр Ильич, силясь разглядеть выражение лица Насти.

— Нет, — коротко ответила она и прибавила шагу.

«А что я мог сделать? — невольно раздражаясь, подумал Петр Ильич. — Все это зависело не только от меня. Та женщина пошла бы к директору, в партком, в райком, куда угодно и все равно добилась бы своего».

Бармин остановился н неожиданно сказал Насте совершенно противоположное тому, о чем думал сейчас:

— Поймите, Настя, у меня не было другого выхода. Я должен был провести собрание, должен потому, потому…

Петр Ильич сбился и замолчал. Настя, в двух шагах от Бармина, с любопытством смотрела на него.

— Ради бога, простите меня, — пробормотал в смущении Петр Ильич. — Не держите на меня обиды…

— А я и не держу, — спокойно ответила Настя. — И тогда не держала… Мне просто горько было и все равно… Только вот помните, вы как-то говорили, что когда-нибудь я еще поблагодарю вас? Нет, Петр Ильич, спасибо я вам никогда не скажу. Простить — прощаю, а спасибо не скажу…

На миг блеснули влажные Настины зубы, затем она повернулась и молча пошла дальше. Петр Ильич, озадаченно ступая следом, никак не мог решить: улыбнулась ему Настя или то была гримаса боли. Во всяком случае, чувствовал он себя скверно, гораздо сквернее, чем в первые минуты встречи с Настей.

Наконец дошли до гостиницы и остановились у высокого крыльца. Из окон падал уютный желтый свет. Петр Ильич вспомнил дом и тяжело вздохнул.

— Ну, я пошла. — Настя усмехнулась. — Буду догуливать…

Что-то надо было сказать, что-то такое просилось из души Петра Ильича, но он никак не мог уловить это что-то, волновался и, наконец, сбивчиво заговорил:

— А я, знаете ли… Были неприятности на работе… Перебрался вот в ваш район… Инструктор, значит, в отделе пропаганды… Недалеко уже и до пенсии… Как-то так вот, незаметно, и жизнь прошла… А тогда, в институте, обстоятельства были против…

— Спокойной ночи, — перебила Настя. — Мне надо идти.

— Спасибо вам…

— Не за что, Петр Ильич.

Она повернулась и медленно пошла улицей: маленькая, одинокая, с вяло опущенными плечами.

Петр Ильич Бармин опустился на крыльцо и бессмысленно уставился в одну точку, чувствуя в себе пустоту. В какой-то миг показалось ему, что вся прежняя жизнь, вместившая столько дел и событий, заполненная тревогами и радостями, была игрушечной, разыгранной, как в любительском спектакле, где он думал и поступал по подсказке неведомого суфлера, а теперь вот, в никому не ведомой Мухоловке, спектакль окончен, он вышел из театра и должен самостоятельно принимать решения, самостоятельно думать и поступать…

Где-то за гостиницей, ближе к реке, одиноко кричала неизвестная Петру Ильичу птица.

1976

Content

Вячеслав Сукачев
Особое мнение