Валерий Хайрюзов

Почтовый круг

Обыкновенная романтика

Большинство героев Валерия Хайрюзова видят мир сверху, из заоблачной выси неба, откуда им открываются безбрежное море лесов, хитросплетения рек, редкие поселения на речных берегах. Сверху, однако, не многое разглядишь, и тогда, каким бы захватывающим ни был полет и как бы ни привлекал вид безграничного таежного края, самолет совершает посадку, и начинается самое интересное: исследование человеческих душ, постижение сложнейшего механизма людских взаимоотношений.

Зачастую это исследование ограничивается крохотными пределами местного аэропорта, таежного поселка с его немногочисленными обитателями, но и на небольшом пространстве, повседневном житейском материале автор умеет обнаружить значительное, важное, вечное. Почти во всех произведениях В. Хайрюзова — будь это драматическая история трех осиротевших ребят («Опекун»), или рассказ о прозрении под конец жизни плотника Степана Оводнева, скоротавшего свой век в одиночестве, без близких людей и человеческих привязанностей («Почтовый круг»), или повествование о последнем полете бортмеханика Николая Зверева («Непредвиденная посадка») — всюду дорогие автору персонажи исследуются изнутри, предстают перед читателем как бы высвеченные добрым и умным взглядом автора.

Из всех вошедших в сборник произведений меня особо привлекает небольшая, но емкая по смыслу повесть «Опекун». В этой, по существу, очень обычной житейской истории недюжинный талант Валерия Хайрюзова раскрылся со всей полнотой именно благодаря пристальному авторскому вниманию к простым людям, обычным явлениям жизни. Точно построенный сюжет, знание уклада деревенской жизни, умение скупо, но с яркими подробностями показать движение человеческой души, сложный мир взаимоотношений детей и взрослых — все это свидетельство незаурядного литературного мастерства молодого писателя.

Как уже говорилось выше, многие герои этой книги летчики, люди особой, романтической профессии. И это понятно: автор ее — пилот гражданской авиации, налетавший тысячи километров над таежными просторами Восточной Сибири, вполне овладевший секретами и особенностями своей профессии. Видимо, из-за этого интересно читать со знанием дела написанные В. Хайрюзовым сцепы полетов, вынужденных посадок, всевозможных погодных осложнений, столь обычных для сурового сибирского края. Читая в повестях и рассказах В. Хайрюзова описания полетов, невольно вспоминаешь замечательного писателя-летчика А. Экзюпери и убеждаешься, сколько примечательного содержит в себе авиация как профессия, как работа. И в том числе неожиданностей, опасностей и риска, моментов, требующих готовности к подвигу, и самого подвига. Ибо как еще назвать полет в условиях, когда на исходе горючее, земля потонула в снеговой круговерти, аэропорты не принимают, а на борту самолета роженица.

Но в большинстве произведений В. Хайрюзова — просто работа, обычные грузовые и пассажирские рейсы. С подкупающей сдержанностью и в то же время убедительно и достоверно автор раскрывает мир летчиков в их повседневном труде.

Литературная манера Валерия Хайрюзова обстоятельна и нетороплива, лишена длиннот и пустословия, писатель вполне владеет формой небольшой повести, рассказа. В 1980 году за повесть «Опекун» ему была присуждена премия Ленинского комсомола.

Хочется пожелать автору этого сборника новых художественных свершений под стать его светлому и доброму таланту, которому подвластно многое.

Василь Быков

Повести

Почтовый круг

В начале октября Степан Оводнев наконец-то нашел время, чтобы съездить к жене. Еще в мае, на прииске Удачном, где они с бригадой плотников подрядились строить школу, его разыскало письмо. Мария делала ему последнее предупреждение.

«Приезжай, иначе будет поздно, — писала она. — Надоело. Если я для тебя пустое место, подумай хоть о дочери».

«Ничего — баба не волк, в лес не убежит, — решил Оводнев. — Сначала надо закончить работу».

Все лето они вкалывали с утра до позднего вечера. Заработали хорошо, на человека вышло по три тысячи, а ему сверх того еще бригадирские. Закончив с плотницкими делами, он улетел к себе в Нойбу, заключил там с коопзверосовхозом договор на новый охотничий сезон и только после этого вспомнил о письме. Как ни крути — ехать надо. Заодно заглянет в Шаманку. И стал собираться в дорогу. Для такого случая в поселковом магазине купил себе серый в полоску костюм, модные полуботинки, конфет дочери. Дома достал припрятанные соболиные шкурки — жене на шапку, затем побрился, переоделся — и будто сбросил с себя лет десять. А было ему уже далеко за сорок.

Нойба — поселок небольшой, рейсы сюда выполняются два раза в неделю, да иногда по субботам прилетает почтовый. На нем-то и хотел улететь Оводнев, зная, что по пути в Чечуйск летчики обязательно садятся в Шаманке, а оттуда до Христофорова, где жила Мария, можно добраться на лесовозе. Обычно почтовый прилетал после обеда, но Оводнев на всякий случай пришел на аэродром пораньше.

Шел дождь, аэродром был пуст. Оводнев постоял на краю летного поля, затем спрятался за бревна, которые валялись на берегу реки рядом со взлетной полосой, и стал ждать. От бревен сыро пахло корой, лежали она здесь давно. Уже несколько лет планировали построить в Нойбе аэровокзал, даже успели завезти бревна, но некому было строить.

«Весной нужно будет взяться, — размышлял Оводнев. — Хватит мокнуть под дождем».

Его знобило, кутаясь в плащ, он чувствовал, как по телу ползет холодный пот. «Этого еще не хватало, — мелькало в голове, — заболеть».

К вечеру, когда стало ясно, что самолет не прилетит, он встал, оглядел свои попорченные дождем брюки и, сутулясь, зашагал домой.

«Слетаю в следующий раз, — успокаивал он себя. — Не видела год, подождет еще. Завтра соберу харчи — и в тайгу, а то совсем раскис».

Дома он, не раздеваясь, лег в постель. Впервые не хватило сил растопить печь. Так он и пролежал трое суток, а на четвертые ему стало совсем плохо. Что-то тяжелое и вязкое навалилось на него, сердце задергалось и неожиданно, как перед прыжком, замерло. И тогда Оводнев закричал, но никто его не услышал, потому что крика не было, вышло какое-то тягучее мычание. Оводнев хотел пошевелиться, соскочить на пол, но тело не слушалось. В следующую секунду кровать качнулась и он потерял сознание. Кто-то тронул его, и Оводнев услышал далекий, будто из соседней комнаты, испуганный мужской голос:

— Степан, а Степан! Ты это чего, потерпи. Сейчас звонили, самолет уже вылетел.

«Кто бы это мог говорить?» — мучительно напряг память Оводнев. В голове вновь зашумело. Сердце медленно, будто нехотя, набрало свой привычный ритм. Он осторожно приоткрыл глаза и увидел себя закрытым суконным одеялом, поверх которого лежал овчинный полушубок. Рядом с кроватью, на табуретке, поблескивая щелочками глаз, сидел сосед Тимофей Лунев. «Ну, конечно, это сон, сейчас все пройдет», — попытался схитрить Оводнев, но тут же другой, трезвый голос все расставил по своим местам.

Лунев заметил, что больной очнулся, и поднес ему кружку к губам. Вода ожгла горло. Оводневу стало холодно, захотелось подтянуть ноги, но ничего не получилось.

— Тимофей, сними полушубок, — тихо попросил он. — Ногам что-то тяжело, пошевелить не могу.

— Лежи, паря, лежи, заболел ты. Сейчас самолет прилетит, в больницу отвезем. Я тебе и вещи собрал.

Лунев поднял с пола вещмешок и показал его Степану.

«Значит, в больницу придется лететь», — вяло подумал Оводнев. От одной мысли, что все придется оставить, бросить на произвол судьбы, вздрогнул. Беспокойство переросло в страх.

— Тимофей, достань планшет, — попросил он. — Здесь, в ногах, под матрацем. Будь добр, положи его в рюкзак. Деньги у меня там, документы. Вдруг понадобятся.

Снаружи, из ничего, родился самолетный гул. Нарастая, он проник в комнату и набросился на Оводнева. Стиснув зубы, он закрыл глаза. Переворачиваясь и распадаясь, куда-то в бездну ползли стены, потолок, и Оводнев вновь потерял сознание.

Вечером, после полета, Илья Чупров в полутьме пассажирской кабины заметил выглядывающие из-под сиденья лямки вещмешка. Они были обшиты шкурками и чем-то напоминали собачьи лапы.

«Вот так всегда, — устало вздохнул Илья, — в спешке что-нибудь да оставят. Рюкзак этот, похоже, Оводнева Степана. Придется теперь идти в больницу».

О том, что с Оводневым произошла беда, Чупров узнал случайно. С утра он вылетел по северному почтовому маршруту, или, как еще здесь называют, — почтовому кругу. Уже возвращаясь домой, Илья получил задание — взять больного из Нойбы. Он и не думал, что этим больным окажется Оводнев.

Познакомились они с ним в Старой Елани, когда Илья летал еще вторым пилотом у Юшкова. Оводнев опоздал на рейс. «Чего ждать, когда аэропорт переполнен», — подумал Илья и посадил на свободное место женщину с ребенком. Он уже собрался закрыть дверь, как сидевшие в самолете пассажиры заволновались:

— Вон, вон! — тыкая в окно, закричали они. — Опоздавший идет.

Илья посмотрел в сторону аэровокзала. По тропинке к самолету, согнувшись и припадая на одну ногу, торопливо шел мужчина и, словно охапку дров, нес с дюжину бутылок пива. Верхняя бутылка лежала около горла, и мужчина придерживал ее подбородком. Илья преградил ему дорогу. Мужчина шагнул в сторону, пытаясь обойти неожиданно возникшее препятствие.

— Ваше место уже занято, — сказал Илья. — Не надо опаздывать.

— Как это занято? — Мужчина оторопело посмотрел на Илью и, видя, что тот не шутит, присел, высыпал бутылки прямо на землю, вытащил из кармана смятый билет, сунул Чупрову под нос: — А это что? Может, мне его выбросить?

— Все. Полетите на следующем!

Мужчина смерил его с головы до ног, сплюнул.

— Сразу видно — сопляк. Да у меня все летчики друзья. Не знаешь? Кто командир-то? — уже властным голосом спросил он.

— Какая разница. Не полетишь, и все, — отрезал Илья. — Ишь какой фон-барон нашелся.

Заслышав шум, из самолета выглянул Юшков.

— Юшков! Тебя-то мне и надо, — радостно закричал Оводнев. — Уйми своего помощника, не пускает в самолет.

— В чем дело, Илья? — строго спросил Юшков. — Почему не сажаешь?

— Я женщину посадил. А этот, — Илья косо посмотрел на Оводнева, — опоздал и права качает.

— Ладно, не шуми, — примирительно сказал Юшков. — Возьмем и его.

В авиации слово командира — закон, и Илья подчинился. Оводнев сложил бутылки под сиденья и пристроился между летчиками.

— Вот так-то лучше, — сверкнул он желтыми рысиными глазами. — А то «не полетишь»! Вишь, что удумал. Оводнев всегда улетит.

— Куда это ты, Степан Матвеич, столько пива везешь? — спросил Юшков, когда они уже набрали высоту.

— На самолет шел. Гляжу — продают. Я в очередь.

У нас, сам знаешь, воздух — хоть с чаем пей, а пива нет. Ты давай оставайся на ночевку — погуляем.

— Как-нибудь в следующий раз, — сказал Юшков.

— Что за работа, — поморщился Оводнев, — то нельзя, другое нельзя, а баб-то хоть можно любить?

— Можно, можно, — улыбнулся Юшков. — Инструкция нам это не запрещает. А ты что, все еще холостякуешь? Не надоело?

Лицо Оводнева разошлось в улыбке, он смущенно откашлялся:

— Не говори, паря. Одолели меня бабы. Тут одна а Шаманке пристает, в Чечуйске другая — инженер-экономист. Интересная, скажу я тебе, женщина. Все у нее культурно!

— Ты, я гляжу, мелко не плаваешь, — засмеялся Юшков.

Оводнев согнал с лица улыбку, цепко, будто прицеливаясь, глянул на Юшкова.

— Во, молодец, напомнил. Как насчет заказа, ты не забыл? А то нехорошо получается, не по-таежному. Я ведь на тебя шибко надеюсь. Если что надо, ты не стесняйся, говори, я для тебя в лепешку расшибусь, а сделаю.

— Сказал — привезу, значит, привезу, — нахмурился Юшков. — Нет сейчас лодочных моторов.

— На нет и суда нет, — вздохнул Оводнев и повел глазами в сторону Чупрова. Чудно, через голову, почесал себя за ухом.

— Я гляжу, помощник у тебя новый. Горячий, спасу нет.

Он вздохнул, пожевал губами и продолжил:

— Горячий — это ничего. Я тоже когда-то таким был. Пока рога не пообломали.

В Нойбе Оводнев собрал бутылки, уже выходя из самолета, подмигнул Чупрову и пошел, горланя во весь голос:

— Я ехал в Якутию через Невер,

Тащился на оленях в дальний Север,

Где шахты, рудники,

Где горы высоки…

— Фартовый мужик, — поглядывая вслед Оводневу, сказал Юшков. — Каждый год на машину пушнины сдает, а летом плотничает. В Шаманке аэропорт новый видел? Его работа. Ты зря с ним скандалил. У него можно шкурок на шапку купить.

— Нужны мне его шкурки, — буркнул Илья. — Тоже мне, барин нашелся.

И с тех нор будто кошка пробежала между ними. В упор друг друга не замечали.

Здание главного корпуса больницы пряталось среди сосен, выставив наружу серую шиферную крышу да бревенчатый угол, по острию которого свисала потемневшая от дождей водосточная труба. Чуть правее, на уровне окон, висело красное заходящее солнце, и Чупрову на миг показалось, что больница смотрят на остальной здоровый мир налитыми кровью глазами.

Тропинка, цепляясь за корневища, полезла на бугорок. За неплотным рядом сосновых стволов виднелись больничные постройки.

Под ногами хрустко мялись прихваченные холодом листья, все уже было готово к зиме, вдоль забора в тени белел первый сентябрьский снег, осеннему солнцу уже не хватало сил справиться с ним. Около крыльца в луже стоял крохотный, лет двух-трех, мальчишка и топал ногой. Из-под резиновых сапожек веером разлетались грязные брызги. Илья свернул с тропинки, подошел к мальчишке.

— Ты чего это забрался сюда? — спросил он.

Мальчишка обернулся и посмотрел на Чупрова светлыми глазами.

— Я колаблики пускал, а они утонули.

— О-о-о, да ты уже и разговариваешь? — удивленно протянул Илья. — А ну, выходи из воды! — строже сказал он. — Простынешь, положат тебя в больницу.

— Не-а, не положат, — спокойно ответил мальчишка. — У меня мама здесь лаботает.

— Вот как! Все равно выходи, а то мать сейчас позову.

Мальчишка тоскливо посмотрел на воду, на Чупрова, вылез на сухое место и, засунув руки в карманы курточки, затопал прочь.

По больничному коридору Илья шел медленно, на него напали непонятная робость и смущение. Видимо, оттого, что он боялся увидеть знакомых: подумают еще, что заболел. Попробуй объясни потом, что это не так.

Сзади заскрипела дверь, в коридор высунулась медсестра.

— Куда без халата? — конвойным голосом сказала она. — А ну быстро назад!

Илья будто налетел на стенку. Это была Воробьева, ее знали все летчики, живущие в Чечуйске. Раньше она работала в аэропорту на стартовом медпункте, проверяя летчиков перед вылетом в рейс.

— Сбавь обороты, — грубовато ответил Илья, — своих не узнаешь. Я вещи больного принес. Он рюкзак в самолете оставил.

— А, это ты, Чупров! — узнала его Воробьева. — Давненько тебя видно не было.

Она подошла к Чупрову — и вдруг, крупная издали, оказалась ему по плечо. Но смотрела так, будто не она ниже ростом, а он. Взяв рюкзак, Воробьева еще раз с ног до головы оглядела Чупрова.

— Посмотришь на вас, вроде все ангелы с крыльями, а на самом деле… — Медсестра махнула рукой и, не договорив, ушла.

Илья недоуменно посмотрел ей вслед: «Почему она разговаривает таким тоном, будто я в чем-то виноват?»

Скрипнула дверь, в коридор выглянул Ленька Зубков, круглолицый чубатый шофер из Шаманки. Придерживая здоровой рукой распахнувшуюся пижаму, заспешил к летчику.

— Командир, каким ветром к нам? — весело заговорил он. — Неужели заболел?

— Нет, пока здоров, — улыбнулся Илья. — Рюкзак принес. Оводнев в самолете оставил.

— Да, он вспоминал, беспокоился. Где рюкзак? Давай занесу. Его к нам в палату положили.

— Как бы не так, — выглянула из своей комнаты Воробьева. — Сам придет и возьмет, а пока у меня в кладовой полежит.

— Тамара Михайловна, побойся бога. Если бы Степан мог ходить! — воскликнул Зубков.

— Все равно нельзя. Что надо будет, попросит, язык есть.

Воробьева, гремя ключами, вышла в коридор.

Ленька незлобиво хмыкнул:

— Зверь баба, ее у нас тут все боятся.

Он повернулся к Чупрову и уже другим, виноватым голосом пробормотал:

— Послушай, командир, у меня к тебе просьба: ты бы зашел к моей жене в Шаманке, это рядом с аэропортом. Пусть она мне сменное белье пошлет да что-нибудь из продуктов. Надоела здешняя каша, чего-то своего хочется.

— Ладно, зайду, — пообещал Илья. Он знал: каждый день сюда не наездишься — билет до Чечуйска в один конец стоит шестнадцать рублей, а посылать посылку по почте гиблое дело: пока дойдет, все испортится.

— Ты постой, не уходи, — заторопился Зубков. — Я записку ей нацарапаю, а то она у меня заполошная…

Зубков написал записку, Илья аккуратно сложил ее, сунул в карман. Делать в больнице больше нечего, попрощался с Зубковым и направился к выходу.

Было уже поздно. Темнота до краев заполнила больничный двор, с одной стороны ее держал забор, с другой она вплотную подступила к самому крыльцу. Сосны как будто стали выше, но в бледной разжиженной темноте не было для них опоры, не за что было зацепиться. Пахло холодом, первым снегом, эти первые зимние запахи оказались сильнее больничных, которые Илья вынес с собой.

Он еще немного постоял на крыльце, привыкая к темноте, затем пошел через главный выход. Возле калитки Илья догнал девушку, она вела того самого мальчишку, которого Чупров выгнал из лужи. Заслышав шаги, девушка посторонилась, уступая летчику дорогу. Илья даже опешил, узнав Варю Симакову.

— Вот так встреча! Здравствуй, Варя… — смущенно проговорил он.

Она испуганно глянула на Чупрова, вздрогнула и резко остановилась. Мальчишка сделал шаг вперед и, не удержавшись, упал на колени. Варя подхватила его под мышки, поставила на ноги. Поправила ему вязаную шапочку и в упор посмотрела на Илью.

— Мы тут больного из Нойбы привезли, — быстро, словно оправдываясь, сказал он. — Степана Оводнева. Он вещи в самолете оставил. А это чей? — скосил Илья глаза на малыша.

— Мой! — с вызовом ответила Варя и посмотрела куда-то мимо Ильи.

Странное, тревожное чувство охватило Чупрова. Он поглядел на малыша, на Варю, хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. «Неужели это мой сын? Не может быть этого, не может быть!..» — пульсировала одна и та же мысль.

Началось это четыре года назад, в сентябре, когда Варя прилетела в Чечуйск. Они с Юшковым сидели у техников в курилке, смотрели на прилетевших пассажиров. Последней из самолета вышла незнакомая девушка. Она оглянулась по сторонам, с опаской поставила ногу на подрагивающий трап и, только убедившись, что он твердо стоит на земле, поставила другую.

— Держу пари, студентка, — сказал Юшков. — Видишь, брюки на ней, джинсы. Здесь пока такие не носят, мода еще не долетела, — пояснил Юшков. — Местных-то я как облупленных знаю, а ее первый раз вижу. Наверняка медичка.

— Скорее всего мамина дочка, — рассмеялся Илья, — а в чемодане кукла. Погостит дня два и улетит.

— Так пойди узнай! — прищурился Юшков. — Ну мне ладно, я старый холостяк, а ты-то что, к колесу прилип?

— Да неудобно как-то, — смущенно пробормотал Илья.

А через несколько дней, совсем неожиданно для Ильи, Юшков привел ее на стоянку.

— Медицину сегодня повезем, — сказал он Илье. — Будет сопровождать больного. Как видишь, я оказался прав.

Девушка была в темно-синей юбке и голубой, плотно облегающей кофточке. Светлые волосы собраны на затылке и заколоты красной пластмассовой заколкой.

Илья искоса глянул на нее, растерянно улыбнулся. Он как раз заносил в самолет детскую кроватку, которую его попросила привезти учительница с прииска Удачного.

— Вот говорил я тебе, предупреждал. Скоро они из тебя няньку сделают, — засмеялся Юшков. — Ну чего уставился? Знакомься, сам ведь хотел!

В полете Илья то и дело поглядывал на пассажирку. Она же делала вид, что не замечает этого, и смотрела в боковое окно. И все же Илья сумел поймать два-три взгляда, украдкой брошенных на него. К заходу солнца они вернулись в Чечуйск. Но и этого времени было достаточно Чупрову, чтобы познакомиться с девушкой. После полетов бежал Илья к Варе в больницу. А потом и вовсе стал приходить на вылет не из общежития. Прикрыв глаза козырьком фуражки, ранним автобусом приезжал он из города, по-быстрому проходил предполетный осмотр у Воробьевой, бежал на самолет. В аэропорту, уже не стесняясь, спрашивали его, когда он собирается играть свадьбу.

Однажды он узнал, что Варя беременна.

Ее признание Илья воспринял как неуместную шутку, а когда понял, что она говорит правду, растерялся.

— Подожди немного, — вырвалось у него. — Расплачусь с долгами, поженимся.

И надо же было такому случиться. В те же дни в гости к нему прилетела школьная подруга Ирина Самсонова.

— Зря ты приехала. Улетай, — хмуро сказал Илья, когда Ирина разыскала его.

— Куда же я полечу, самолетов сегодня нет, — смутилась Ирина. Илья оставил ее ночевать в общежитии. Об этом узнала Варя и на другой же день улетела в город.

Илья пытался разыскать Варю, написал два или три письма, но ответа не получил. Потом кто-то из летчиков видел Варю в городе с каким-то парнем и будто бы она передала, что не знала и не хочет знать, кто такой Илья Чупров. И тогда, обидевшись, Илья перестал писать ей письма…

— Когда ты приехала? — нарушил затянувшуюся паузу Чупров.

— Здесь место терапевта освободилось, — ответила Варя. — Сюда приехала недавно. А до этого жила у матери. Ну а ты как?

— По-прежнему. Живем, хлеб жуем, — не очень-то весело засмеялся Илья.

В своем голосе он уловил обиду, будто только и ждал, когда его спросят, как он живет, чтобы пожаловаться на судьбу. Получалось, будто он просит для себя прощения. А нужно ли оно? Может, это не его сын… Может, у нее семья есть…

— Ты замужем?

— Нет, — помедлив, ответила Варя.

— И не была?

— Какое это имеет значение…

— Мам, пусти. — Мальчик пытался выдернуть свою руку из зажатого кулака Вари. — Я побегать хочу.

— Хватит, набродился. Сейчас домой пойдем. — Варя молча посмотрела на Чупрова, заправила под платок волосы. — Мне пора, темно уже. Разговорилась я с тобой. — И двинулась с мальчиком на улицу.

— Варя, постой! — взмолился Илья. — Ну куда ты торопишься? Дай мне хоть на своего сына взглянуть.

Мальчишка, шепелявя, что-то рассказывал, она что-то отвечала. И Чупрову вдруг захотелось догнать и пойти с нею…

На другой день после встречи с Варей Илья улетел в Усть-Кут возить для строительства железной дороги горючее. Четыре бочки с керосином туда, восемь пустых обратно. За день три рейса. Его самолет поднимался с Усть-Кутского аэропорта и шел вдоль строящейся магистрали на Улькан. Раньше он с удовольствием летал в такие командировки, в них не было однообразия почтового круга, где все знакомо, известно заранее. Что-то сломалось внутри, потеряло опору. Он стал молчаливым и рассеянным.

Все эти дни Чупров думал о Варе.

Почему она ни разу не написала, не напомнила о себе? Ну, обидел он ее, сказал не то, что нужно, но ведь его тоже можно было понять. Не захотела или не смогла? Повела себя так, будто между ними ничего не было. Ни упреков, ни слез… Может, он ей безразличен? Илью даже передергивало от этой мысли. И тут же другая перебивала первую, успокаивала. Ведь приехала, значит, хотела увидеть. К чему бы ей тащиться в такую глухомань? Все другие объяснения он тут же отбрасывал.

После командировки Илья улетел на почтовый круг. В Шаманке он вспомнил о просьбе Зубкова, забрал посылку. В Чечуйске первым делом отправился в больницу. По пути зашел в магазин, купил банку компота Оводневу — вдруг увидит Варю! Заодно наладит отношения с охотником.

В приемной он получил у Воробьевой халат и, разглядывая таблички на дверях, пошел по коридору. В палате вместе с Оводневым было еще двое — Ленька Зубков и буровик Пахомов из Старой Елани.

— А, это ты, Илья! — удивленно приподнявшись с кровати, протянул Оводнев. — Спасибо, что зашел. И за вещмешок спасибо. Там у меня все осталось: бритва, сменное белье, документы — без них пропащее дело.

Чупров вытащил из сетки банку с компотом, огляделся по сторонам — тумбочка рядом с кроватью Оводнева была занята.

— А это ты зря, — нахмурился Оводнев. — Меня здесь как на убой кормят, скоро кровать подо мной провалится.

Но в голосе его Илья уловил другое. Оводнев хоть и хмурился, хоть и делал вид, что ему ничего не надо, а все же был доволен, что к нему пришел именно он, Чупров. И не просто пришел, а с передачей. Оводнев даже сделал попытку подняться, сдернув одеяло, раскрыв обтянутые полосатой пижамой ноги. К подошвам бинтами были привязаны деревянные дощечки.

— Да ты лежи, лежи, — остановил его Чупров. — Тебе, может, и двигаться-то нельзя.

— Вот это как раз можно, да не получается, — поглядывая на Илью, проворчал Оводнев. — Видишь, что они тут надо мной утворили? Ну прямо как в цирке. От этих дощечек ноги тянет, будто лампасы нашили. Ты давай не стой, присаживайся, рассказывай, как там у нас.

Больные окружили летчика, наперебой стали расспрашивать: кого видел, с кем разговаривал? Чупрова всегда удивляли подобные расспросы. Деревни одна от другой стоят за сотни километров, а жители знают друг про друга все, будто живут на соседних улицах. Оводнев, ревниво поглядев на своих соседей, недовольно проворчал:

— Ну что пристали к человеку! Подождите маненько, пусть отдышится. Он ведь с полета.

— На охоте все, еще не вышли из тайги, — стал рассказывать Чупров. — К ноябрьским праздникам, пожалуй, потянутся.

— А у нас кого-нибудь видел? — перебил его Пахомов. — Говорят, новые дизеля пришли. Как там ребята без меня?

— Не беспокойся. Без тебя дело не станет, — улыбнулся Илья. — Вертолетчики вахту завезли — все в порядке. А вот Зубкову посылка.

Илья раскрыл свой баул, вытащил оттуда увесистую кошелку. Зубков что-то благодарно промычал, проворно засунул в кошелку руку, пошарил внутри и, опасливо оглянувшись на дверь, вытащил банку с огурцами, а следом за ней — бутылку спирта.

— Молодец, послала! — радостно воскликнул он. — Всем бабам баба! Я ей в записке намек сделал: говорю, пришли бутылку водки, компрессы винные делать. Она, родимая, посмотрите, — Зубков поднял бутылку, — спирт прислала! А это же две поллитры! Степан Матвеич, командуй!

— Пахомов, следи за дверью, — распорядился Оводнев. — Сейчас лечиться будем.

Зубков стриганул по сторонам глазами, открыл тумбочку, вытащил бутылку из-под сока, на цыпочках подбежал к крану, налил полбутылки воды, вернулся к тумбочке и осторожно стал разбавлять спирт.

— Я тебе, Степан Матвеич, им позвоночник натру. Спирт, он ведь тепло дает и всяку заразу убиват, — поглядывая на Оводнева, ворковал он.

Первому поднес охотнику. Оводнев приподнялся на руках, поглядывая на дверь, подмигнул Чупрову. Но тут дверь хлопнула, и в палату ворвалась Воробьева. Комендантским взглядом она оценила обстановку и, крупно, по-мужски шагая, пошла на сближение с больными.

— Оводнев, что это у тебя? — вкрадчиво спросила она.

— Вода, Тамара Михайловна, таблетки запивать, в горле они, проклятущие, застревают, аж слезу вышибает.

Воробьева было успокоилась, но в руке у Зубкова заметила огурец. Ленька мгновенно спрятал его за спину, где уже покоилась бутылка со спиртом.

— Так, — зловеще обронила Воробьева, — значит, таблетки запиваем!

Быстрым, почти неуловимым движением она повернула Зубкова, отобрала бутылку, по ходу (и когда только успела заметить!) взяла другую, и спирт забулькал в раковину.

— Пахомов, закрывай дыру ладошкой, — приподнявшись в кровати, скомандовал Оводнев. — Зубков, вычерпывай ложкой.

Лицо у Воробьевой покрылось красными пятнами.

— На мороз, на мороз вас надо выгнать, а не лечить, — зло сказала она. — Тут днями и ночами около них, а они, смотрите, что придумали! Что это вам, распивочная? Нет, хватит с меня, сейчас же иду к главврачу, пусть он с вами что хочет, то и делает.

— Сестрица, все лекарства на спирту делаются, вот мы и подумали, что ничего тут страшного нет, — заюлил Зубков. — Вы уж нас простите, мы больше не будем.

— Да вас не прощать, вас… — сверкнула глазами Воробьева. — Вишь чё удумали — пить в больнице!

В палату зашла Варя. В белом чепчике, в белом халатике, ладная, легкая. Лицо строгое.

— Почему встали? — спросила она Зубкова. — Вам лежать надо. Тамара Михайловна, в чем дело?

— Посмотри, Варвара Алексеевна, чем эти голуби занимаются. Спирт откуда-то принесли!

Воробьева подозрительно уставилась на Чупрова. Чувствуя, что краснеет, Илья отвернулся к окну.

— Понятно! — обронила медсестра. — Мы ему как доброму товарищу разрешаем навещать больных, а он бутылки им таскает.

— Это у нас было припрятано, а Илья новость приятную привез: у Леньки двойня родилась, — на ходу сочинил Оводнев. — Вот и решили отметить.

Зубков огорошенно уставился на Оводнева, тот незаметно подмигнул ему.

— Все равно нельзя, — нахмурившись, сказала Варя. — И впредь посторонних в палату не пускать.

Не встречаясь с Ильей глазами, Варя пошла к двери, а следом за ней, бормоча что-то под нос, зашагала Воробьева.

«Вот и поговорил, — огорченно подумал Илья. — Оказывается, я для нее посторонний». Настроение у него испортилось. Ведь ради нее шел он сюда, надеясь поговорить, а вместо этого влип в историю.

— Зверь баба, за версту чует, — кивнув на дверь, сказал Зубков.

— Да ты не огорчайся, — тронул Илью Оводнев. — Она отходчивая. Пар выпустила и остыла.

Илья так и не понял, кого имел в виду Оводнев — Варю или медсестру.

Зубков достал из кошелки банки с грибами, кулек с кедровыми орехами, шматок сала. Отдельно завернутое в целлофановый пакет сменное белье сунул в тумбочку.

— Давайте, братцы, чем богат, тем и рад.

— Нынче год урожайный, — сказал Оводнев, положив на хлеб пластик сала. — Мужики должны хорошо поохотиться.

— Откуда тебе известно? — недоверчиво протянул Зубков.

— Сразу видно приезжего, — рассмеялся Оводнев. — Сколько ты в наших краях? Без году неделя. Вот поживи с мое, все знать будешь. Ягод нынче много, орехов, а для зверья это самое главное: раз есть корм, значит, и вверь рядом. Вот посмотри, и у людей так же. Где наибольшая плотность? Там, где земля родит много. В природе все предусмотрено, все связано. Зверь — где корм, птица — где зверь, ну а человек — где деньги.

Сделав такой вывод, Оводнев некоторое время молча смотрел в потолок, затем, что-то вспомнив, приподнялся, схватил Илью за рукав:

— Будешь в Нойбе, зайди ко мне. У меня с прошлого сезона осталось несколько шкурок. Думал: возьму отпуск да в гости к дочери съезжу, на шапку ей и жене припас. Ты их привези, вдруг они сами ко мне пожалуют. Я им недавно письмо написал. Ключ от дома у Лунева. Скажи, мол, Степан просил. И еще в шкафу сберкнижка внутри старых бумаг лежит. Привези, а? И если не затруднит, приемник. Последние известия слушать.

В конце октября упал снег, но река возле Чечуйска еще сопротивлялась холоду, с тихим шорохом гнала на север шугу. Солнце поднималось поздно, светило неярко, вполнакала, быстро пряталось за лес.

На почтовый круг уходило теперь двое, а то и трое суток. Чупров никак не мог попасть в Нойбу и выполнить просьбу Оводнева. Нойба — верхняя часть круга, самая удаленная от Чечуйска точка. Летом рейсы туда выполнялись всего раз в неделю, а осенью и вовсе попасть сложно: то нет погоды, то не хватает светлого времени. Илья решил действовать по-другому. Нарушив сложившийся порядок, он подобрал скопившийся на складе груз до Нойбы и полетел напрямик, минуя Старую Елань. Как ни торопился он, а до Нойбы пришлось лететь три часа — мешал встречный ветер. Разглядев сквозь мутную пелену крохотные домики северного поселка, Илья облегченно вздохнул. Непогода сюда еще не дошла, а уж на обратном пути он как-нибудь выкрутится.

В Нойбе маленькая санитарная площадка, на которую можно сесть только с одной стороны, — с другой мешала гора. Чупров оставил поселок сбоку, и, когда домики нырнули под хвост, он круто развернул машину и пошел на посадку, целясь капотом на светло-серую, будто вылизанную языком, песчаную отмель. Самолет клонился к земле, снизу наползали деревья, валуны, аэродромные знаки.

После посадки Чупров подрулил к берегу. На бревнах, поджав под себя ноги, сидел начальник аэропорта Тимофей Лунев. Посасывая трубку, он спокойно смотрел на самолет. Неподалеку лежали собаки, они, как и хозяин, не выказывали особого беспокойства, казалось, дремали, лишь стоящие торчком уши как локаторы следили за приближающимся гулом. Чупров развернул самолет против ветра, выключил двигатель и высунулся в форточку:

— Тимофей Петрович, встречай! Почту привез, наверное, заждались?

Лунев вынул изо рта трубку, посмотрел в сторону поселка.

— А чего торопиться-то, никуда она не денется. Людей в поселке мало. Мужики в тайге. Сейчас Колька подъедет, разгрузим.

В это время послышался глуховатый звук мотора, заполнил собой речку, сдернул с места собак, они бросились к воде. Из-за поворота выскочила лодка, круто развернулась и, расталкивая лед, потихоньку заскользила к берегу. Мотор на полдороге внезапно осекся, глухо зашуршал под днищем битый лед, плеснула вода. Это была последняя на плаву лодка, остальные, будто вышелушенные семечки, уже лежали на берегу.

Лунев встал и, прихрамывая, пошел к берегу. Из лодки выскочил его сын Колька.

— Я тебя жду-жду. Думал, пропал совсем, — сердито проговорил Лунев. — Тут самолет уже полдня сидит, почту привез, разгружать надо. Чего он стоять-то будет.

— На Максимкиной шивере мотор заглох, — оправдываясь, сказал Колька. — Я хотел лодку у моста оставить, а потом слышу — самолет.

— Рыбу-то хоть поймал или опять пустым приехал? — почему-то поглядывая на Чупрова, спросил у сына Лунев.

— Плохо нынче. Никудышная рыбалка получилась, — подражая отцу, ответил Колька. — Малеха поймал, на две-три ухи.

— Давай ее сюда, — сказал Лунев. — А то вон Илья прилетел, надо угостить и Степану послать. Как он там?

— Лежит. Всем привет передает. Жалеет, что на охоту нынче не поедет. Он еще просил сберкнижку привезти и приемник. Ключ от дома у тебя?

— Зачем ключ, там никакого замка нет. Я дверь от собак закрыл.

Лунев посмотрел вдоль реки на гору.

— Надо торопиться, — поймав его взгляд, сказал Илья. — Снег идет.

Облако, еще минуту назад выглядывавшее из-за горы, поглотило склон, опустилось в ущелье и, отыскав удобную дорогу, стало быстро приближаться к поселку.

Колька со вторым пилотом принялись разгружать почту, а Илья с Луневым пошли в поселок.

Дом Оводнева стоял чуть в стороне, у самого леса. Дверь была подперта лопатой. Лунев отставил ее в сторону, потянул за ручку. Внутри было холодно и неуютно. Посреди комнаты валялись сапоги, на кухне возле печки — охапка дров, на плите — коробок со спичками. Тишина сторожила дом, держала вещи на тех же местах, где их оставил хозяин. Собственно, вещей-то, какие привык видеть Илья в других квартирах, не было. В закутке у печи ютилась кровать, рядом с ней грубо сколоченный стол, над ним на стене висел шкафчик. В углу на длинном гвозде умывальник.

Приемник Лунев разыскал под кроватью за старыми подшитыми валенками. Он смахнул с него пыль, вытащил блестящий прутик антенны, нажал кнопку. Приемник зашипел, Лунев чуть повернул колесико — полилась песня.

— Ты скажи, работает! — удивился он. — Хозяина нет, а приемник ждет. Гляди, нажал — он и заработал!

— Тут вот еще какое дело, — поглядывая по сторонам, сказал Илья. — Степан соболиные шкурки просил привезти; они у него в шкафу лежат. «Жене на шапку, — говорит, — вдруг приедет».

— Это какой жене — первой, второй? — вытаращил глаза Лунев.

Он выключил приемник, ладонью загнал внутрь антенну и некоторое время молча смотрел на Илью.

— Может быть, Наташке из Шаманки? — раздумывая вслух, продолжал он. — В последнее время Степан к ней наведывался.

— Не знаю, может, и к ней. Что у него, гарем? — Илья засмеялся.

— Чего ржешь, — неожиданно оборвал его Лунев. — Степан мне друг, еще с войны.

Лунев открыл шкаф, пошарил внутри, затем открыл дверки пошире и вытащил завернутый в тряпку сверток. Глаза у него насторожились, вновь заглянул в шкаф, втянул в себя воздух, быстро развернул тряпку.

— Эх, Степан, Степан, пропащая твоя душа, — покачивая головой, воскликнул он. — Ну зачем он их здесь оставил? Другого места не мог найти, что ли? Ох, господи, ты только, Илья, посмотри, что они с ними сделали?

— Кто они? — не понял Илья.

— Кто, кто? Мыши! Все испортили.

Он взял одну шкурку, тряхнул ее, на пол серыми дымчатыми клочками, распадаясь на лету, посыпался мех.

— Ну куда их теперь? Вот утворил так утворил…

Лунев с досады сплюнул.

— А жаль, шкурки уж больно хороши были.

Илья растерянно смотрел на Лунева. Тот от огорчения достал трубку, подошел к печи, взял спички, прикурил. По комнате к потолку, закручиваясь спиралью, пополз дым.

— И откуда они их учуяли? — продолжал Лунев. — Все в доме съели, а потом и до шкурок добрались. Шутка сказать, пять соболей уханькали! Это тебе не белка. За ними ведь надо побегать. Иной охотник за сезон и этого не добывает, а Степан — фартовый мужик, они к нему сами шли.

— Что теперь сделаешь, — вздохнул Илья. — Как пришли, так и ушли. Прилечу — расскажу.

— Расстроится, поди, — огорченно причмокнул губами Лунев. — А ему сейчас расстраиваться нельзя. Я бы у мужиков поспрашивал, да они сейчас все в тайге. Ты ему вот что передай: доски для аэропорта завезли, весной думаем строить. Пусть поправляется. Директор леспромхоза прилетал, говорил, что они шибко на него надеются. Степану эта работа знакома, лучше никто не справится. И насчет заработка пусть не беспокоится.

— Ладно, передам, — пообещал Илья. — Он еще сберкнижку просил. Она у него в шкафу среди старых бумаг.

— Сейчас посмотрим, — сказал Лунев. — Если ее, как и шкурки, мыши не сгрызли. Вот она, сберкнижка. Целая. Держи. Ты скажи Степану, пусть не беспокоится. Все будет в сохранности… Снег-то какой повалил, — охнул вдруг Лунев. — Давай, паря, на аэродром, а то не улетишь.

Илья сунул в карман сберкнижку, схватил приемник и выскочил на улицу.

Уже подбегая к самолету, Илья остановился, оглянулся и ничего не увидел. Снег растворил в себе все: крохотный поселок, реку, дом Оводнева. Будто их и не существовало вообще.

— Командир! — крикнул от самолета второй пилот Егоров. — Чего стал, давай быстрей, а то ночевать придется.

Сразу же после взлета серая пелена окружила самолет, земля отодвинулась, пропала за снежным пологом, на какой-то миг Илья потерял ее, но потом сообразил, что в таких случаях лучше всего держаться реки, она хоть и удлиняет путь, но приведет к дому. Он снизился, отыскал речушку, она показалась ему темной трещиной на яичной скорлупе. Теперь можно было перевести дыхание.

Илья отдал управление второму пилоту, сам, положив на колени карту, стал следить за землей. Они летели на юг, то и дело меняли курс, стараясь не упустить из виду темную полоску воды. Мелькнула и тут же пропала Шаманка. Вскоре устойчиво заработал радиомаяк Чечуйска, и тогда Чупров засунул карту в портфель.

…Лобовое стекло скользнуло по зашторенной снегом вечерней реке, переползло через обрывистый каменистый берег и уперлось в темную, обозначенную крохотными светлячками полосу. Чупров слегка отдал штурвал, оставив между торцом полосы и капотом необходимый, привычный его взгляду просвет. Под самолет поползли деревянные, припорошенные снегом улочки, справа от самолета вырос и полез вверх заросший лесом склон горы. Все это он видел боковым зрением, сознание отмечало пространственное положение, и не более. Весь мир сузился, стал напоминать длинный тесный коридор, в конус которого открытой дверью блестела подсвеченная огнями полоса.

После посадки второй пилот пошел сдавать документы, а Илья сел в автобус и поехал в больницу.

— Нужно знать время. Прием посетителей с четырех до шести, — заупрямилась Воробьева, когда Илья попросил у нее халат. — Приходите завтра.

Илья понял: Воробьева не простила ему истории со спиртом. Он знал: уговаривать медсестру бесполезно, своих решений она не меняла, но все же решил попытаться.

— Тамара Михайловна, голубушка, — взмолился он. — Завтра мне в командировку. Ты же сама знаешь — это надолго. Я к нему на минутку — и домой.

— Ладно, — неожиданно легко сдалась Воробьева. — Сходи. Он сейчас один там. Пахомов с Зубковым выписались.

Увидев его, Оводнев заулыбался, сдернул одеяло, пытаясь сесть.

— Лежи, лежи, — остановил Илья.

Он присел на табуретку, поставил на тумбочку приемник и рядом положил сберкнижку. Оводнев выслушал молча, выматерился, затем будто нехотя взял сберкнижку, полистал и засунул под подушку.

— Ничего, как-нибудь проживу. Без шкурок жить можно, а вот без денег — шиш. В тайге деньги — бумага, а вот в городе среди людей — это сила.

Стараясь не встречаться с Оводневым взглядом, обежал глазами палату и увидел стоявшие на подоконнике игрушки: вырезанный из коры парусник, собранный из шишек штангист, обгорелый сучок — старикашка с трубкой.

— Вот балуюсь, детство вспомнил, — поймав взгляд Ильи, объяснил Оводнев. — Ко мне гость приходит, Варин Колька. Я ему игрушки делаю, — грустная улыбка тронула его губы.

— Коля? Он был здесь?!

— Вчера. Сегодня Варя не работает, выходная, — ответил Оводнев. — А так иногда приводит его.

«Боже ты мой! — подумал Илья. — Неужели нужна беда, чтобы дорожить тем, чего не ценим?»

И чего он тогда испугался? Ребенка? А разве он не был ребенком?

— Я хотел тут письмо жене написать, — донесся до него голос Оводнева. — Но письмо-то письмом, бумага, она и есть бумага, на ней всего не расскажешь. Мне бы поговорить с ней, ну хотя бы минутку. Пусть ничего не получится, пусть откажется от меня, но только чтоб в глаза. Конечно, виноват я перед ней, кругом виноват, жил с ней наездами, дочка без меня росла. Все признаю.

Оводнев тяжело вздохнул.

— Скажи, а жена где живет? — Илья задержал дыхание.

— Жена? В Христофорове.

Оводнев смущенно откашлялся.

— Я ее давно не видел. Не клеилось у нас. В Нойбу звал. Она не поехала. А в Христофорове мне делать нечего. Ты вот что, — Оводнев приподнялся на кровати, глянул на Чупрова. — Слетай к ней. Поговори.

— Хорошо, — вставая, сказал Илья. — Вот полечу на круг.

— Ага, ага, — заторопился Оводнев. — Пусть она ко мне приедет. И дочь пусть привезет.

Оводнев замолчал. Уже другая мысль завладела им, он вопрошающе глянул на Чупрова:

— Как ты считаешь, может, им денег на дорогу надо послать? Вдруг у них нет.

— Если есть, пошли.

— Как же нет, — заклокотало в горле у Оводнева. — Есть, конечно, есть!

Он открыл тумбочку, достал сотенную бумажку, затем подумал и добавил четвертную.

— И еще зайди в магазин, конфет самых дорогих возьми, сам знаешь, дети конфеты любят. Может, куклу какую, подороже. Себе коньяк возьми. Чего будешь даром стараться!

— Ну как тебе не стыдно! — покачал головой Чупров.

— Ничо, ничо, бери, — зачастил Оводнев. — Я к тебе как к сыну.

Смущенно моргая глазами, Оводнев совал заскорузлыми неловкими пальцами в карман Чупрова деньги, и летчик впервые разглядел на руках у Оводнева набухшие вены, темный ободок под ногтями, и ему вдруг стало жалко этого человека. Он осторожно, чтобы не обидеть, поднялся с табуретки.

— Да ты не беспокойся, Степан Матвеевич! Я все сделаю.

Чупров вышел на улицу. В лицо ударил снег. Непогода, которая гналась за ними от самой Нойбы, наконец-то добралась и до Чечуйска.

Ночью Оводнев внезапно проснулся, почудилось, что он умер. Будто шел по дороге и провалился в пустоту. Он тут же попробовал пошевелить ногами, но они не слушали его. «Уже умерли, — с горечью подумал Оводнев. — А я еще живу». Он, не мигая, долго смотрел в потолок, пытаясь представить, что было бы дальше. Утром пришла бы Воробьева, позвала врачей. А потом все пошло, как и происходит в таких случаях: установление окончательного диагноза, телеграммы родственникам… Вот здесь-то все и стопорилось: некому было посылать телеграммы.

Все эти дни он ждал Чупрова, но его почему-то не было. Нет, он, конечно, не надеялся, что Чупров приедет сразу. Мало ли у него своих дел! Для него важно было другое: Илья согласился съездить в Христофорово. В том, что Илья сумеет уговорить Марию приехать к нему, он не сомневался. Откуда была такая уверенность, он и сам не знал. Если бы тогда, в октябре, когда он собрался в Христофорово, прилетел почтовый самолет, тогда бы он заболел у нее. Значит, она и отвезла бы его в больницу. А может быть, и не заболел бы, кто знает. Ему казалось, что если он поговорит с ней, то все пойдет на поправку. Ведь, говорят, бывали такие случаи. Раньше он обычно смеялся над такими рассказами, называл их бабьими выдумками, а здесь, в больнице, слушал и верил. Но дни шли за днями, никто не приходил и не приезжал к нему.

«Завтра же попрошусь, чтоб перевели в другую палату, а то с тоски сдохну», — подумал Оводнев. Он откинул одеяло, приподнялся на руках и сел. Во всем теле не было изменения. Все так же где-то внизу проходила неслышная линия, отделяя безжизненные ноги от живого туловища. Он включил ночник, стал рассматривать ноги. На взъеме заметил крохотный белый рубчик. В детстве, перепрыгнув через забор, напоролся на гвоздь, который насквозь просадил ногу. Оводнев ясно, будто это было вчера, вспомнил боль. О, если бы та боль повторилась вновь, если бы можно было сейчас лечить ноги так, как в детстве лечила мать, прикладывая подорожник, жеваный хлеб с солью. Еще повыше, на икре, сизый шрам — след японской пули. Произошло это в Маньчжурии в сорок пятом. Японцы оставили для прикрытия смертников. Они с Тимофеем Луневым вызвались снять самурая. Долго ползли по жесткой сухой траве к сопке, где залег пулеметчик. Нужно было перебежать открытое пространство метров пятнадцать до огромного валуна, откуда до пулеметчика можно было достать гранатой. Первый бросил Лунев, следом за ним — Оводнев. И, когда, казалось, добежал, скрылся за камень, его будто палкой ударило по ноге. Потом был Читинский госпиталь. Грозились ампутировать ногу, но все обошлось. А сейчас ноги, безотказно служившие ему, безжизненно свисали с кровати.

«За что мне такое наказание? — спрашивал он себя. — Что я такое сделал, в чем провинился?»

Пытаясь разобраться, в чем же, собственно, его вина, он все доброе, что сделал в жизни, ставил против плохого и смотрел, что перетянет. Но и здесь выходила путаница. Тут сам себе плохой судья.

В жизни все непросто, нет четкой грани: добро и зло рядышком держатся.

В прошлом году, осенью, к нему в тайгу прилетел вертолетчик Шевцов. Выгрузил продукты и, взлетая, зацепил хвостовым винтом за лесину. Вертолет повело в сторону, закрутился в воздухе и упал в реку. Не раздумывая, Оводнев бросился в воду и вытащил полузадохнувшегося летчика. В зимовье растопил печурку, переодел летчика в сухую одежду, а сам ушел в Нойбу. За ночь пробежал сорок километров, чтоб сообщить о случившемся. Шевцова увезли в город, а надо было отвезти обоих. Неделю с температурой провалялся он дома, потом ушел в тайгу. А ниточка-то потянулась. Пока что вот до этой кровати.

Раньше, когда был здоров, все казалось привычным и простым. Только лишь вовремя определить: стоящее дело затеял или пустое. Он и на людей смотрел так: нужен ему этот человек или нет. Если не нужен, он тут же вычеркивал его из своей памяти. В последние годы он больше всего общался с летчиками. Без них как без рук. Собрать бригаду, заказать инструмент, оформить документы. Летчики — парни обязательные, им сделаешь на рупь, они тебе — на десять. «Вот чудаки! — частенько думал он. — Если хорошо подойти, так забросят в тайгу, куда надо, и продукты привезут, и самого вывезут». Но сейчас он ненавидел себя того, сортирующего людей, точно шкурки соболя, прикидывая, сколько он может снять с того и сколько с этого. Эх, если бы встать, вновь пойти своими ногами, много бы он сделал такого, о чем не думал раньше.

Ведь что же получилось: где только не побывал, куда только судьба его не забрасывала, а вернулся к своему берегу. Родился недалеко от этих мест, на прииске Удачном. Отец, Матвей Оводнев, работал старателем. От того времени остались в памяти галечные отвалы, в которых Степан с такими же мальцами, как и он сам, тоже пытался мыть золото. И бывали случаи, когда приходил домой не с пустыми руками. «Фартовый у меня сын», — улыбаясь, говорил отец. Отца он уже не помнил, а вот слова его запали: «Фартовый — значит счастливый». Отец умер в тридцать втором. Мать осталась с двумя детьми. На прииске к тому времени кончилось золото. Переехали в город. Голодное было время. Мать доставала откуда-то дрожжи, ездила в деревню, меняла их там на сало и яйца. Кое-как перебивались. Перед войной стало лучше. Он устроился плотником на деревообрабатывающий комбинат, оттуда в сорок четвертом ушел на фронт.

Забрали его в сорок восьмом. На станции, где он был начальником охраны, произошла кража. Из вагона средь белого дня украли несколько ящиков тушенки. Ему дали восемь лет за халатность. В пятьдесят третьем вышла амнистия, но он опять не поехал домой, а завербовался на Сахалин рыбу ловить. Десять лет там пробыл, потом обратно в свои края потянуло. В поезде познакомился с Марией. С ней он прожил недолго, приехал в гости Лунев и сманил его в Нойбу. Первое время он еще приезжал в Христофорово, а потом стал наведываться все реже и реже. Привык к вольной жизни. И пошло-поехало через пень колоду…

С улицы в палату падал лунный свет. Оводневу захотелось посмотреть, что делается на улице. Он на руках подтянулся к изголовью кровати, взял из-за спинки костыль и, словно крюком, подтащил им табуретку к окну. Затем, все так же опираясь на руки, перебрался на табуретку и через обмерзшее стекло стал смотреть на улицу. Напротив, в самом углу больничного двора, жили Воробьевы. С мужем Воробьевой — Борисом — они были из одного поселка и даже когда-то вместе учились в начальной школе, потом крепко из-за чего-то поссорились, и дороги их разошлись. У Воробьевых было трое детей. Старшая дочь училась в городе, а двое мальчишек ходили в школу. Часто Степан видел, как они всей семьей высыпали во двор, пилили, кололи дрова, убирали снег. Поглядывая на них, Оводнев пытался понять: чем же лучше Воробьев, почему у него есть семья, жена, дети, а он не имел ни того, ни другого. Что соединило их, где скрывается та сила, которая заставляет людей держаться друг друга.

Чем он хуже? Ну, не везло в жизни, но и удача не отворачивалась от него: как и у всех, сладкое чередовалось с горьким. «Но почему самое горькое мне досталось под конец? — спрашивал он себя. — Нет, так нельзя, — остановил себя Оводнев. — Так я, пожалуй, до времени в гроб себя загоню. Только не раскисать, не все у меня плохо. Ну, заболел. С кем не бывает. Поправлюсь. Вон другие здоровые, а хуже больных — ни кола ни двора. А у меня есть деньги. Стоит только захотеть — все будет. В дом инвалидов не пойду, пусть туда идут те, у кого за душой вообще ничего нет. А мне стоит только на ноги встать. Я еще себя покажу».

В который раз, озлобляясь от одних и тех же мыслей, он сворачивал на свою излюбленную дорожку — и, странное дело, помогало. Мысли о деньгах, которые лежали под матрацем, были для него как лекарство. Он нагнулся к кровати, поднял матрац, достал спрятанный там планшет. В потайном кармане были завернуты в газету деньги. Оводнев нащупал пачку. Она была небольшая, но плотная, слежалась под тяжестью тела. Бумага по краям потрескалась, потерлась. В пачке лежали сторублевые, пятидесятирублевые, немного четвертных, меньшими он обычно не брал: занимают много места, а убойной силы мало.

Если бы его попросили, то он смог бы рассказать, где и как заработал эти деньги. Большую часть получил в Маркове, когда там ударила нефть. Почти год проработал и отложил за небольшим вычетом около четырех тысяч рублей. Потом сопровождал из Усть-Кута баржи по Лене на север. Расходов было немного, питание бесплатное, а деньги шли. Ему тогда казалось: вот накопит он тысяч десять, купит дом, начнет жизнь заново. Но время проходило, денег становилось больше, здоровья меньше, а желания крепко осесть на одном месте не было. В больнице ему нравилось. Ухаживают, сидят с ним. «А если бы они знали, что у меня столько денег, то, наверное, еще лучше ухаживали бы, — частенько думал он. — Будут выписывать, подарки всем сделаю, чтоб ахнули. Мы не скупые».

Илья знал: выполнить просьбу Оводнева будет непросто. Жена жила в Христофорове, а самолеты пока туда не летали. Ближайший аэродром был в Шаманке, от нее до Христофорова по зимнику около сорока километров. Поначалу Чупров решил взять выходные и съездить в Христофорово, но эта затея сразу же отпала: в начале года появилось много сверхплановых рейсов. Так прошло полмесяца. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло — поступило срочное санитарное задание: в северных поселках началась эпидемия гриппа, нужно было слетать с врачом по кольцу и сделать прививки. И тогда Илья попросился на этот рейс. Начальство охотно пошло ему навстречу — желающих лететь по санзаданию оказалось немного, кому охота сидеть привязанному около самолета и ждать. Делать прививки отправили Варю. Она приехала в аэропорт чуть свет и разыскала его в диспетчерской.

— Когда полетим?

— Когда? Вот туман растает.

Раскрасневшаяся, в плотно облегающем фигурку овчинном полушубке, держалась она уверенно и, как показалось Илье, с вызовом.

— Чупров! — воскликнул кто-то из пилотов. — Уступи рейс.

— Еще чего, — ответил Илья, шагнув к Варе и как бы шутя загораживая ее.

— Когда же вылетаем? — переспросила Варя. — А то мне сегодня много работы. Сначала нужно попасть на прииск, потом в Старую Елань. Там заночуем, а завтра дальше.

— Может, с другого конца возьмемся? — предложил Илья. — Например, с Шаманки. Мне туда вот так нужно. — И он рассказал ей о просьбе Оводнева.

— Да, да, конечно, съездим, — подумав, согласилась Варя. — Только надо позвонить в Шаманку и предупредить фельдшера, а то прилетим и никого не будет.

— Я сейчас сбегаю, позвоню Шевцову.

— Это кто такой?

— Начальник аэропорта. Он мигом оповестит всех. К нашему прилету народ на вокзале соберется, тебе и бегать не надо будет. Вот увидишь: он мужик деловой. Я его хорошо знаю. Бывший наш вертолетчик.

— Ну коли так, звони, — согласилась Варя.

В Шаманку они прилетели только после обеда. Возле аэровокзала было людно, их ждали. Как и водится, первыми к самолету бросились ребятишки, но, накрытые грозным окриком Шевцова, тут же вернулись. Увидев, что порядок восстановлен, Шевцов не спеша направился к самолету, подал Варе руку. Заметив медицинскую сумку, сделал испуганное лицо.

— Осторожнее, доктор, осторожнее, — заворковал он. — А то как-то я однажды Елену Максимовну, хирурга вашего, привез в Удачный, а она при выходе из вертолета оступилась и о лесенку бутыль со спиртом разбила. Упаси бог и вам попасть в такую же неприятность. Если замерзли, то у меня чай горячий есть.

Мягко стелет Шевцов, проводит разведку. В поселке уже месяц нет спиртного, авось что-нибудь перепадет.

— Не беспокойтесь, у меня ничего не разобьется, — улыбаясь, ответила Варя. — А от чая не откажемся.

— Понятно! — огорченно причмокнул губами Шевцов. — Я-то старался, народ собирал. Сидят ждут.

— Павел Михайлович! — окликнул начальника Чупров. — Скажи, как в Христофорово добраться?

Шевцов недоуменно посмотрел на Илью.

— А чего это тебе вдруг туда понадобилось?

— Да охотник один, Степан Оводнев, попросил разыскать свою жену. Помочь надо человеку, в больница лежит.

— Степан в больнице? — удивленно воскликнул Шевцов. — Не может быть!

— Давно уже. А ты откуда его знаешь?

— Да я его лучше, чем тебя, знаю, — засмеялся Шевцов. — Он ведь меня в свое время спас, из ледяной воды вытащил. Надо бы проведать мужика. Ты когда обратно?

Илья оглянулся на Варю, давая понять, что он самолетом не распоряжается.

Она, улыбаясь одними глазами, быстро проговорила:

— Если сегодня успеем сделать прививку у вас и в Елани, то послезавтра к вечеру возвращаться будем. Нам еще в Христофорово попасть надо. У вас случайно машины нет?

Шевцов развел руками:

— Минут бы на двадцать пораньше. Утром туда ушло несколько машин. Сходите в столовую. Там шоферы обедают, может, кого и уговорите.

Но попутных машин в Христофорово не оказалось. Вообще-то машины были, несколько лесовозов стояло около столовой, но шоферы не соглашались ехать.

— По-хорошему за час обернуться можно, — уговаривал их Илья. — Я ведь не даром, заплачу сколько надо.

— Дело не в деньгах, — хмурились шоферы. — Мы же на работе. Ты, наверное, тоже куда хочешь не летаешь. Утром надо было. Теперь только вечером попасть можно, да и за час навряд ли обернешься. Дорога, сам знаешь, через пень колоду.

Из столовой, вытолкнув клубок пара, вышел Ленька Зубков и вразвалку, походкой сытого человека направился к «газику», который стоял около конторы.

— Ленька, — закричал Чупров. — Черт рыжий, стой! Тебя-то мне и надо.

— Илья, как ты здесь очутился? — заулыбался Зубков. — Опять на санитарном прилетел?

— Во-первых, Степан Матвеевич тебе привет шлет, — на ходу придумал Илья. — И маленькая просьба: в Христофорово нужно съездить, повидать его жену Протасову Марию. Может, знаешь?

— Протасову, конечно, знаю, — удивленно протянул Зубков. — До чего же скрытный мужик! То-то он про нее все расспрашивал, только фамилия у нее сейчас не Протасова, а другая. Дубинина она. За Мишку Дубинина замуж вышла. Он шофером на полуприцепе работает, в прошлом году у него жена умерла. Ребенок маленький остался — девочка.

— Вот как? — огорошенно переспросил Чупров. — Степан знает?

— Нет. Мне самому после больницы рассказали.

Некоторое время Чупров молчал, переваривая эту новость. Ситуация изменилась. Вряд ли теперь что поправишь — как говорят, поезд ушел. Поразмыслив немного, он все-таки решил ехать.

— Слушай, Леня, ты же сам видел, в каком он состоянии. Поддержать мужика надо.

Зубков достал из куртки пачку папирос, протянул Чупрову. Тот не курил, но машинально сунул папиросу в рот.

— Даже не знаю, что и сказать тебе, — прикуривая, сказал Зубков. — Сейчас с директором в Старую Елань должны ехать. Я с ним поговорю, но только вряд ли он согласится.

Чупров понял, что Зубков может поехать, но не хочет.

— Одна надежда на тебя, Лепя, — сбиваясь на какой-то жалобный, несвойственный для себя тон, проговорил Чупров.

— Я бы рад, сам знаешь, — замялся шофер и тоскливо посмотрел вдоль улицы. Чупров вспомнил, как чуть больше месяца назад вез он Зубкова в больницу. В Чечуйске не было погоды — шел дождь. Нужно было садиться на запасной в Старой Елани, но там, как и в Шаманке, не оказалось врача. И тогда он полетел в Чечуйск, полетел с нарушением. Все обошлось, и его не наказали: вез больного. А могли бы — нарушать никому не позволено. Всего этого Зубков, конечно, не знал, да, собственно, зачем ему это было знать. Главное, что его доставили вовремя.

— Ты чего мнешься? — не выдержав, взорвался Чупров. — Не для себя прошу, для Оводнева.

Зубков испуганно глянул на Илью, заморгал глазами. От аэропорта к ним шла Варя. Едва взглянув на сумрачного Чупрова, она сразу поняла, в чем дело.

— Зубков, — произнесла Варя ровным тоном — так медики обычно обращаются к больным, — организуй нам машину в Христофорово.

— Варенька, голубушка, — пряча глаза, забормотал Зубков. — Я бы тебя туда на руках отнес.

— Ну так в чем дело? — прервал его Илья. — Неси!

Зубков беспомощно оглянулся на контору.

— Я человек маленький, машиной ведь директор распоряжается. Мне сказали — я поехал. Может, подождете до вечера?

— Веди к нему, — решительно сказала Варя. — Мне он как раз нужен.

Все оказалось проще, чем они думали. Перед их приходом директору сообщили, что в Христофорове из-за гриппа не вышли на работу несколько грузчиков.

— Хорошо, берите мою машину, — сказал он Варе. — Я на лесовозе поеду.

Сразу же за поселком дорога круто брала в гору. Прижавшись к обочине, «газик» натужно полез по склону. Забравшись на гору, нырнули в заросшую голубичником лощину. Мороз здесь не справлялся со своими обязанностями, под колесами мылась холодная земляная жижа. На повороте машину занесло, Илья будто случайно обхватил Варю. Она искоса глянула на него и высвободила плечо. Разведка боем не удалась, значит, все оставалось по-прежнему. В самом низу дорога, заглотив ручей и словно подавившись им, разбухла, колеса заплясали по осклизлой грязной наледи. Стало темно, небо ушло, отступило на самую верхотуру.

Через час дорога выползла на укатанный бугорок, и в распадке показались слабые дымки Христофорова. Чуть выше, вдоль просеки, по ниточке, как строй солдат, стояли новые дома.

Дубинины жили в старом поселке, неподалеку от магазина. Прикрытый снегом дом выпускал в небо белый дымок. Зубков остался в машине, а Варя с Ильей пошли к калитке. Через забор виднелся выметенный деревянный настил, вдоль забора — длинная поленница дров.

Хозяйка, полная темноглазая женщина, будто ждала их, накинув стеганку, выскочила на крыльцо.

— Наконец-то! — облегченно выдохнула она. — А где Михаил? Он ведь вас на станцию уехал встречать.

Илья недоуменно посмотрел на Варю, та, пожав плечами, шагнула в дом.

— Проходите, вот вешалка, — торопилась хозяйка. — Девочка там лежит. Тридцать девять и две сегодня утром было. Я уж и не знала, что делать. В яслях она простыла.

Варя сняла одежду, прошла к девочке. Илья остался в прихожей, он уже понял, что хозяйка спутала: должен, видимо, кто-то другой приехать, но все равно они подоспели кстати, ничего плохого не будет, если больную посмотрит Варя. Илья присел на табурет, соображая, с чего начать разговор.

Варя между тем достала из сумки порошки, таблетки и стала что-то объяснять хозяйке. Та, соглашаясь, кивала головой, затем, сунув порошки в шкаф, бросилась на кухню, принялась собирать на стол.

— Вы знаете, здесь вот какое дело, — смущенно начал Илья. — Вам привет от Степана Оводнева.

Поварешка в руках хозяйки застыла в воздухе.

— Спасибо. Как он там?

— В больнице он.

— Что с ним? — Хозяйка встревоженно поглядела на Чупрова.

— Он у нас в больнице лежит, — быстро проговорила Варя. — Уже давно, с осени.

— Степан к вам собирался, — подхватил Илья. — И просил, чтобы вы к нему с дочерью приехали. Посмотреть на вас хочет. Он и деньги на дорогу послал.

Хозяйка беспомощно опустила руки, румянец отхлынул от лица. Она опустилась на табурет и не мигая уставилась в окно.

— А что же он вас ко мне послал? У него ведь еще жена есть, — с раздражением сказала она.

— Где? — Илья оторопело посмотрел на хозяйку.

— В Шаманке живет, рядом с клубом.

— Вот как. А я и не знал, — растерянно ответил Илья. — Он ничего не говорил, просил заехать к вам. Сказал: у него больше никого нет.

— Похоже на него, — холодно заметила хозяйка. — Приспичило, давай, значит, приезжай. Когда я его просила приехать, так он промолчал. Где он раньше был? Сколько я из-за него перетерпела, вы бы знали. Все деньги, какие есть на свете, решил заработать. Ведь говорила я ему, что нехорошо кончит, так нет — и слушать не хотел. Гонору много.

Варя выразительно глянула на Чупрова.

— Вы извините, пора. Нам еще в другое село лететь, — сказал Илья и поднялся.

— Чего вы соскочили, сидите, — встревожилась хозяйка. — Сейчас муж придет.

Илья, подойдя к вешалке, вытащил из куртки деньги, завернутую в газету куклу и протянул хозяйке.

— Степан просил дочери передать. В газете — кукла.

— Кукла! Да она уже на танцы бегает! В школе сейчас, а то бы посмотрели, скоро должна прийти. Ишь, куклу вздумал купить. — Хозяйка покачала головой, презрительно усмехаясь. — А денег мне его не надо, не бедные.

Илье стало неловко. То, что предназначалось Оводневу, досталось ему — Чупрову. До этой минуты, кроме желания помочь Оводневу, в нем жило любопытство. Теперь же хотелось заглянуть в прошлую жизнь этого странного человека. Илья смял деньги, растерянно посмотрел на Варю.

— Вы уж извините нас, — пришла ему ни помощь Варя. — Мы ничего этого не знали.

— Да что вы, что вы, — смутилась хозяйка. — Хорошо, что сообщили. Но пусть не надеется.

— Зря ты этот разговор затеял, сказала Варя, когда они вышли на улицу. — Натерпелась она с ним, сразу видно. А ты еще деньги начал совать.

— Не я. Степан просил, — обиделся Илья. — Я-то тут при чем?

— Конечно, ты здесь ни при чем, — с неприятной для Ильи интонацией произнесла Варя. — Ты всегда сбоку.

— Да, нехорошо получилось, — миролюбиво протянул Илья. — Знала бы, как он её ждет.

— Ты что, хотел, чтоб она все бросила и к нему полетела?

— Ну, бросать не обязательно, — заметил Илья. — Знаешь, Варя, она ведь не приедет. К здоровому, может, и приехала бы, а к больному — нет.

— И правильно сделает, — неожиданно зло ответила Варя. — Я против Оводнева ничего не держу, мне его жалко, только сейчас он расплачивается за прошлое. Все вы такие: в первую минуту о себе лишь думаете, а потом локти кусаете. Если женщина уходит от вас, вы считаете, что сохраняете на нее какие-то права.

— Ну, ты здесь не права, — перебил ее Илья. — Никто так не считает. Бывает, обстоятельства складываются против пас.

— Брось, Илья, — вздохнув, медленно проговорила Варя. — Обстоятельства для нас как зонтик: когда надо — раскрыли, пронесло — спрятали! Себя мы всегда стараемся оправдать. Найдем удобное обстоятельство — и за него, как за ширму. И все равно рано или поздно расплачиваемся. Даже не мы, а наши дети.

— Скажи мне, — сдерживая волнение, проговорил Илья. — Только честно. Коля мой сын?

Варя рассмеялась:

— Ну вот, опять двадцать пять. Мы же договорились, что было, то прошло. Не вернешь.

— Но ведь сын. У него должен быть отец, — схватив Варю за плечи, воскликнул Илья. — Должен, понимаешь!

— Отпусти, — глядя на Чупрова потемневшими глазами, приказала Варя. — Сейчас же отпусти!

Илья медленно отвел руки.

— Ну зачел ты сюда приехала? — простонал он. — Зачем, я тебя спрашиваю!

— Чего ты распереживался, — уже другим, спокойным тоном проговорила Варя. — Я еще раз повторяю. Что было, то сплыло. Я ни на что не претендую. Жил спокойно — живи дальше. И силу свою нечего показывать. — Она замолчала, к ним подъехал Зубков.

От Дубининых они поехали на станцию, там их уже ждали. В жарко натопленной конторе вдоль стен на скамейках сидели рабочие, дымили папиросами.

— Ой, батюшки, накурили! — воскликнула Варя. — Топор вешать можно. А ну, давайте на свежий воздух. Такие бравые хлопцы и болеть вздумали.

Рабочие смущенно переглянулись, пряча папиросы в рукава, потянулись к выходу.

— Только не разбегайтесь, — улыбнулась Варя. — Подышите немного и по одному сюда. А я пока все приготовлю.

Чупров ждал ее в коридоре, хмуро поглядывая на входивших рабочих. Огрубевшие, угрюмые лица их, когда рабочие подходили к Варе, приобретали ребячье выражение, становились мягче и приветливей. Из разговоров Илья понял: раньше Варя уже бывала в Христофорове, и здесь ее считают своим человеком. Она улыбалась им и, мимоходом столкнувшись с хмурым взглядом Чупрова, улыбнулась и ему, тем самым как бы давая понять, что она зла на него не держит.

«Ну почему она так? Почему не хочет признаться, что Колька мой сын?» — думал Чупров.

Закончив дела, они поехали в Шаманку. Навстречу то и дело попадались лесовозы. Маленький «газик» жался к обочине, бревна на лесовозах нависали над ними и, покачиваясь, проплывали мимо.

Зубков, молчавший всю дорогу, уже перед поселком обернулся к Чупрову:

— Я, наверно, на магистраль скоро уеду. Оводнев давно советовал. Он и сам туда хотел податься.

— А что, в Шаманке не нравится? — спросил Илья.

— Нравится — не то слово. Жить можно, только как бы это тебе сказать… мало здесь платят. Конечно, я понимаю, деньги на Севере с неба не валятся. Но когда после армии я сюда ехал, то, чего греха таить, хотел подработать. Многие так едут. Местность одна и та же, а платят по-разному. Там коэффициент больше и подъемные. Машину можно купить. Обеспечение на магистрали другое. У нас в Шаманке скучно. Летом еще ничего, можно жить. А зимой? Единственное развлечение, когда самолет прилетит, почту привезет. Вон аэровокзал отгрохали. А кого возить?

— Тебя, твоих детей, — ответил Илья. — Подожди, вот Пахомов нефть найдет, Шаманка городом будет. Раньше в Тюмени тоже тайга да болота были. А сейчас города по сто тысяч населения.

— Я Пахомова недавно видел, — сказал Зубков. — Они сейчас в Нойбу перебираются. Там бурить будут. Может, что и найдут.

Дорога покатилась с горы в Шаманку. Поселок располагался вокруг озера. От домов тянулись серые утоптанные дорожки, сходившиеся у проруби. И Чупрову показалось, что дома сидят вокруг озера на привязи.

Остановились там же, у столовой. Зубков выскочил из машины.

— Вы меня подождите, я сейчас заскочу в контору.

Вернулся он расстроенный.

— Надо ехать в Елань за директором, — сказал он и со вздохом добавил: — Вот какая у меня здесь жизнь. Тут не только друзей — себя забудешь. Жена уже грозится из дому выгнать.

Чупров наставительно заметил:

— Это тебе, Леня, зачтется. Ведь доброе дело сделал.

— Я всегда пожалуйста, — заморгал глазами Зубков. — Будь прежний директор, я бы вас безо всякого свозил, а этот — жуткий мужик. Чуть что, премиальных как не бывало.

— Я, пожалуй, поеду с тобой, — сказала Варя. — Пока летчики спят, я в Елани прививки сделаю.

«Вот и объяснился, — подумал Чупров. — Я к ней, а она от меня».

— И охота это тебе в ночь по кочкам и колдобинам? — пытаясь скрыть охватившее его разочарование, спросил Чупров. — Оставайся. Завтра чуть свет вылетим.

— Знаю я твои обещания, — улыбнулась Варя. — То туман, то мотор зачихает. Поеду. С Леней быстрей доберемся. Верно?

— Ага, конечно, — обрадованно закивал Зубков. — Дорога туда накатанная, не то что в Христофорово. Через три часа будем на месте.

Илья с досадой захлопнул дверцу и направился в пилотскую гостиницу.

Аэродром в Шаманке рядом с поселком. Последний огород — и тут же аэровокзал. Не вокзал, а терем — белые тесаные бревнышки один к одному. «Оводнев делал», — вспомнил Илья слова Шевцова.

«Ничего у нас с тобой, Степан Матвеевич, не вышло, — подумал он. — И с женщинами ничего не получается. Ну мне-то ладно, а тебе?»

— Что-то вы долго ездили, — прогудел Шевцов, едва Илья открыл дверь в пилотскую. — Мы тут тебя со вторым пилотом ждали, ждали. Он поужинал и спать завалился, а я решил дождаться. Пока ты разъезжал, у меня план возник: столовая уже закрыта, давай сходим в гости к моей знакомой, ты ее, наверно, знаешь. Это недалеко. Посидим поговорим. Самолет мы тут без тебя зачехлили, привязали. Подогреватель рядом. Завтра к рассвету все будет готово. Ну как, лады?

Поколебавшись немного, Илья молча кивнул.

Шли задами по накатанной дороге, которая огибала поселок. Шевцов впереди, Илья за ним. От дороги в сторону домов уходили тоненькие тропинки. Илья загадывал, на которую они свернут, но Шевцов не сворачивал, шел вперед. Через некоторое время Чупров понял, что Шевцов пошел так специально, чтобы меньше народу их видело. Наконец он остановился, шумно выдохнул, зачем-то подмигнул Илье. Неловко, так что затрещали доски, перевалил через изгородь и по узенькой дорожке пошел к приземистому домику.

Когда вошли в дом, то первое, что бросилось в глаза, была печь. Как будто весь дом и существовал для этой огромной, в полкомнаты, печи, прикрывая ее своим бревенчатым телом. На кухне открыто подполье, на стене лаза плясали багровые тени.

— Ты раздевайся, сейчас она вылезет, — сказал Шевцов и снял куртку. Чупров разделся.

Минуту спустя из-под пола вылетела, глухо пристукнув о крашеный пол, эмалированная кастрюля, а вслед за ней показалась Наталья Говорина, бывшая шаманская почтальонша. Не узнав Илью, она жалобно улыбнулась Шевцову, села на пол, свесив в подполье ноги, торопливо стала поправлять волосы.

— Ты что, одна? А где ребята? — спросил Шевцов.

— В кино убежали. Я только с участка приехала. Да вы проходите в комнату, что стоите.

Жила Говорина просто. В переднем углу старомодный комод, на нем зеркало с фотографиями ребятишек по краям. Вдоль стены, обшитый дерматином, потертый в сгибах диван. Посреди комнаты застеленный клеенкой круглый стол.

Чупров знал: год назад Говорина уволилась с почты и устроилась работать в леспромхозе, рубить сучья. «Конечно, ничего тут удивительного нет, что свиделись. Мало ли на почтовом кругу встречаешь почтальонов!

Но чтобы прийти к той же Говориной домой да еще с приятелем — вот это у меня впервые», — подумал Илья, машинально приглаживая волосы.

— Я, пожалуй, пойду, — тихо сказал он Шевцову.

— Ты что? — удивленно вытаращил глаза Шевцов. — Сейчас она нам такую картошку сварганит, пальчики оближешь.

— Тут, понимаешь, неудобно как-то. Ну, словом, не могу я.

— Да брось ты, Илья. Будь как дома. Не она — я тебя пригласил.

Заслышав перепалку, Говорина заглянула в комнату. Илья заметил, как в ее глазах мелькнула растерянность.

— Это вы!.. Здравствуйте… — врастяжку сказала она. — Я вас не узнала. Вот уж правду говорят: гора с горой не сходится, а человек с человеком всегда. Какими судьбами к нам?

— Прививки делают, — ответил за него Шевцов. — Санитарный рейс. Заночевали здесь. Столовая закрыта, я его к тебе пригласил. А он упирается. Вы же знакомы!

— Ну, вы тогда посидите, включите радиолу, а я сейчас что-нибудь поджарю.

Говорина вернулась на кухню, и вскоре на сковороде весело затрещала картошка.

— Ну как там у вас, что говорят про меня? Ругают, наверное? — Шевцов выжидающе посмотрел на Чупрова. Тот пожал плечами.

С летной работы Шевцова сняли за поломку вертолета. А потом отправили сюда, в Шаманку.

— Чего жмешься, говори начистоту. — Шевцов усмехнулся. — Я ведь не слепой, вижу. Это раньше я мало что замечал. Рейсы, посадки, винт надо мной крутится — большой рубли считает, маленький — копейки. И все, казалось, вокруг меня крутится. А сняли — как обрезало. Жена ушла. Сперва я думал — из-за водки, а потом понял: деньги ей нужны были. Не стало их, и отношение ко мне изменилось. Почему так? Чем больше приносишь, тем больше надо. Ну ладно, это баба, не разглядел я ее. А вот наши летуны. Ведь одно дело делали, и вдруг вакуум, не стали меня замечать. Нет, сначала, когда вертолет сломал — герой дня, приходили даже смотреть, а потом — никого. Второй пилот — он раньше ко мне через дорогу с протянутой рукой бежал — и тот прошел мимо и не поздоровался. А ведь я его летать научил, понимаешь — летать!

— Может, и правда не видел? — возразил Илья.

— Моим глазам свидетелей не надо, — быстро ответил Шевцов. — Вот тут один, тоже друг, прилетел. Я ему: «Займи до получки». Он глаза спрятал, подлец. «Нет», — говорит. А я чувствую — есть, но в карман не полезешь.

Шевцов сжал губы, некоторое время молча смотрел в одну точку, затем уже по-другому, мягче глянул на Чупрова.

— Вот я знаю, ты не отказываешь. Но только зря так поступаешь. Надо как все — не давать. Таких, как ты, простодырных, любят. И знаешь, что я заметил: когда люди добро делают — это вроде бы так и должно быть. А вот попробуй наступи кому-нибудь на мозоль — это тот случай, когда муха слона валит. Все доброе перечеркивается, забывается. Вот ты сейчас на коне. Ну как тебе это объяснить, не вылетел из своего круга. Дела, разговоры, отношения — все осталось. А вот ты когда-нибудь задумывался, что все это непрочно? Пока молод, здоров — все хорошо. Ну а вдруг тебя спишут, и ты — никто. Что ты умеешь делать? Ничего. Траншеи копать не будешь, не привык. А больше ничему не обучен. Знаешь, как страшно в сорок лет искать другое занятие? Ты летчик — и баста, все остальное не признаешь. Отсюда и беды. Наши достоинства — это одновременно и наши недостатки. А что мы, собственно, такое делаем, за что нам такое уважение? Да обыкновенные извозчики: то отвезти, другое привезти.

— Ты не прав, Павел Михайлович… Людей не обманешь, они все видят: как ты к ним, так и они к тебе. Мы летаем не потому, что нам так хочется, мы для людей летаем, соединяем их. А если смотреть на все через свои обиды, то ничего не поймешь. Это все равно что жить с заледеневшими стеклами.

На улице послышались ребячьи голоса, загудели сени, и в дом ввалилась целая орава. Тут же, у порога, покидали одежонку и по одному прошмыгнули в спальню. Последний мальчик, лет четырех, задержался в дверях, вытаращил глазки на Чупрова. Илья обмер: на него смотрел Оводнев. Нет, конечно, тут было свое, детское, а вот глаза оводневские — желтые, с зеленоватым отливом.

— А ну, мойте руки и за стол, — скомандовала Говорина. — Ужинать будете на кухне.

— Пусть они садятся с нами, — сказал Илья. — Все веселее будет.

— Ничего, они и там управятся.

Ребятишки гуськом, подталкивая друг друга, потянулись на кухню.

«Сколько их у нее? Четверо, — проследил за ними Илья. — Старшему лет десять. А самой? Тридцать, тридцать пять? Да как же она с ними, без мужика, одна?..»

Обрывки разговоров, слышанные ранее, сплелись в одно целое. Так это про нее упоминал Тимофей Лунев, это, значит, к ней Оводнев ездил в последнее время. Так почему же он не послал его к Говориной? Или знал про Шевцова? Весело, однако, жил Степан. Видно, от такой жизни и скрывался в Нойбе.

Говорина вернулась из кухни, присела рядом с Шевцовым. Так обычно садятся муж и жена. «Красивая она, — оцепил Илья. — Вот только бледная почему-то».

— Знаешь, меня Оводнев с ней познакомил, — сказал Шевцов. — В гости привел. А уж когда с работы сняли, я и сам сюда попросился.

Шевцов мельком взглянул на Говорину, улыбнулся ей одними глазами и снова перевел взгляд на Чупрова.

— Что ты думаешь, я, кроме этой дыры, нигде устроиться не мог? Конечно, мог. Устроился бы где-нибудь в городе. Жил бы как кум королю. А я сюда приехал.

Шевцов примолк, будто хотел удостовериться: поверил Чупров или нет?

— Все на здоровье нашем стоит, Илья. Пока здоров — живы, а загибаться начнешь — все тебя забудут. Я вот сейчас Оводневу не завидую.

— Ну а кто виноват? — перебила Говорина. — Жил бы как люди, и все бы у него было. Вот, кажется, хорошо его знала, — раздумчиво продолжала она. — А понять так и не смогла. Вроде бы по всем статьям мужик взял. Когда оденется, лучше любого начальника выглядел. Послушаешь его — и рассуждает не глупо, а вот характер никудышный. Все чего-то мыкался. Новую жизнь хотел начать. Ну а когда в сердце много женщин — с самим собой разлад, от этого не вылечишься.

Говорина тихо вздохнула…

— Он как-то предложил мне в город переехать. Говорит, купим там квартиру, денег хватит. А я про себя подумала: «Эх, Степан, тебя хоть в городские хоромы помести, хоть в наши, замашки те же останутся. Будешь жить так, как привык. Мне богатства не надо, мне нужно, чтоб со мной человек был». Ну конечно, это я ему не стала говорить, только просила: «А что ты с Марией будешь делать?» Он и замолк. Аэропорт построили — уехал. Потом два или три раза был, поживет и опять в свою берлогу.

— Охоту он любил, — сказал Илья. — Может, поэтому трудно было осесть на одном месте. Ведь не каждая женщина могла поехать с ним в Нойбу.

— Деньги он любил, вот что, — вставила Говорина. — Нужна я была — жил у меня, надоела — ушел. Вот работать он умел, про это я ничего не скажу. Крыша у меня протекла, он починил — любо-дорого посмотреть. А аэропорт? Говорят, такого нигде нет. За ним из города однажды приезжали. Башню какую-то старинную, знаменитую перевезли, а мастеров не оказалось. Он и ее собрал. — В голосе Говориной послышалась гордость. — Раньше, говорят, портрет его с доски Почета не сходил, а потом сама не пойму, чего он с этими шабашниками связался. Через них в больницу попал.

«Значит, знает, что Степан в больнице», — подумал Илья.

Посидев еще немного, Чупров засобирался домой. Говорина, набросив на плечи шубу, проводила его до ворот.

— Спасибо, что зашли, — сбивчиво проговорила она. — К Степану я, будет время, слетаю. Не чужой он мне, сын от него растет. Но сами видите, забот хватает. Будете в наших краях — заходите.

Было темно и тихо. Присыпанные снегом дома, казалось, сбились в кучу, смотрели на дорогу редкими огоньками. Заросшие лесом сопки поднимались за огородами. Стоячие дымки над крышами держали на весу черное, засеянное звездами небо, и впервые Илья почувствовал, как мало земли и как много неба; когда летишь на самолете — там всего поровну. И в жизни, наверное, тоже всего должно быть поровну. Но тогда почему одному человеку достается больше одного и недостает другого. «За все нужно расплачиваться», — сказала Варя. Но почему расплачивается слабый? Говорина, например. За свою красоту, за то, что любит бескорыстно? А при чем тогда ребятишки? Их нужно одевать, кормить, они ведь не спрашивают, есть дома что или нет, где взяла, на какие деньги? Может быть, потом спросят, когда вырастут. А сейчас надо, чтобы и у них было как у всех. И она молча выносит все, покрывая свой и чужой грех. А кто покроет мой? Варя?

Слабое все-таки утешение уповать на то, что в другой раз ты все сделаешь по-другому. Другого раза может и не быть, как не может быть и другой жизни. «Но ведь я-то понял, — огорченно подумал Илья. — Хоть поздно, но понял. Почему же тогда мне Варя не верит?»

Минут через пятнадцать Илья пришел в аэропорт. Второй пилот спал. Илья осторожно, не включая света, разделся и лег в постель. Вскоре пришел Шевцов, что-то недовольно бурча под нос, постоял в комнате летчиков, затем ушел к себе.

«Милая от ворот поворот дала», — догадался Илья.

На другой день только к обеду они прилетели в Старую Елань. Утром, как и предполагала Варя, придержал туман. Встретил их начальник аэропорта, бывший военный летчик Иван Сосновский.

— Доктор уехала в Подволошино, — простуженным голосом сообщил он. — Вам сказала здесь ждать. А я вот что думаю, чего зря сидеть? У меня груз для Нойбинского аэропорта лежит. Пакля, гвозди, скобы. Ты давай, пока доктора нет, сгоняй в Нойбу. Лунев ждет не дождется.

Чупров осуждающе посмотрел на Сосновского: неужели не видит, что самолет санитарный, все может случиться, вдруг приедет Варя и понадобится куда-нибудь лететь. Но Сосновский словно не понимал, ждал молча.

— Когда она вернется?

— Значится, так, — покашливая, ответил Сосновский. — Туда шестьдесят и обратно столько же. Там ей час как минимум надо. Потом она еще в Мироново собралась съездить. Работы — за неделю не управиться. У нас вон тоже ее хватает. Буровики в Нойбу перебрались. Груза туда тьма, а самолетов нет.

До Нойбы от Старой Елани сто пятьдесят километров. «Чего сидеть? Можно слетать», — прикинул в уме Чупров.

— Дай радиограмму на базу. Если разрешат, слетаю.

— Один момент. Это мы мигом, — оживился Сосновский.

По лестнице, пристроенной сбоку к стене, он быстро забрался на вышку. Через несколько минут высунулся наружу.

— Все в ажуре. Можешь вылетать!

— Тогда в чем дело? Давай загружай свою паклю, — сказал Чупров. — Только по-быстрому.

Сосновский, надвинув шапку на глаза, колобком скатился с вышки, подошел к Чупрову и просительно взглянул ему в глаза.

— Там немного: несколько тюков да пара ящиков. Грузчиков, сам знаешь, нет. Поможете?

— Вот так всегда. Слетай да еще загрузи, — пробурчал Чупров. — Что я тебе, грузчик?

— Да я помогу, — засуетился Сосновский. — Ты только самолет к складу подгони. Груз легкий, всего тонна. Мы его мигом забросаем.

Не смог Чупров отказать бывшему асу. И слетать согласился, и сам же загрузил самолет.

После взлета пятнадцать минут они летели строго на север, пока не выскочили на Тунгуску. Над ней сломали прямую линию полета и взяли курс на Нойбу. Чупров отметил: чисто стало над тайгой, не то что в декабре. Воздуху много. Значит, прибавился день. В декабре солнце в эти часы цепляло горизонт, а сейчас между капотом самолета и солнцем уже образовался просвет, и в этот просвет наплывала, будто проявляясь на фотобумаге, нойбинская Верблюд-гора, хотя до нее было еще около ста километров. «Хорошая погода стоит, — подумал Илья. — Видимость — миллион на миллион. Солнышко к лету покатилось».

Лунев не шелохнувшись сидел на бревнах, поджав под себя ноги, будто и не покидал своего места. На нем была старая каракулевая, с кожаным верхом шапка, которую несколько лет назад он выменял у Юшкова, отдав ему взамен ондатровую. Желтая обшарпанная кокарда, которой полагалось быть посреди лба, смотрела куда-то в сторону поселка. И лишь глаза, темные, блестящие как пуговицы, запрятанные в узкие щелочки, приветливо глядели на летчиков.

— Вот хорошо, что ты прилетел. Подожди меня маленько, — протянув руку, быстро проговорил Лунев. — Я домой сбегаю. Шкурку я ему достал. Добрая шкурка, огонь.

— Не надо, Тимофей Петрович, — остановил его Илья. — Некому ее дарить. Мария замуж за другого вышла.

— Э, паря, добегался, — причмокнул губами Лунев. — Надо было ее сюда везти. А там… Там оно, конечно, все могло быть.

Лунев почесал затылок, нащупал рукой кокарду, сдвинул ее немного в сторону лба, подставив при этом к носу ладонь ребром, — так обычно делал Юшков, проверяя местонахождение кокарды. И ничего, что уже через минуту шапка по-прежнему сидит криво, главное — все сделано по правилам.

— Вот еще что, — вспомнив, сказал Лунев, — тут экспедиция к нам перебралась. Буровики. Нефть ищут. Дом им нужен. Ты узнай: может, Степан их пустит на квартиру. Что дом-то пустовать будет. Они даже предлагали купить и деньги сулили хорошие. Если не придется ему сюда вернуться, то пусть продает. Деньги ему сейчас ой как понадобятся.

— Хорошо, я ему передам, — ответил Илья. — Давай мы разгружать будем, а ты сбегай за письмом. Отвезу Степану Матвеевичу.

В Старую Елань прилетели уже под заход солнца.

Сосновский показал, куда поставить самолет, подкатил аэродромный подогреватель.

— Счас зачехлим — и ко мне. Хозяйка уже ждет, приготовила ужин, — сказал он, затягивая лямки у чехла на двигателе. — А доктора нет. Просила не беспокоиться. В Миронове она, звонила оттуда, там и ночевать будет, — Сосновский помолчал немного и уже раздумчиво добавил: — Утром приехала и первым делом меня осмотрела, В нос закапала вакцину. Я ей говорю: сроду не болел. А она — для профилактики, говорит. Завтра обратно в Чечуйск собирается. И я с вами. Начальство вызывает. Отчитываться надо.

Сосновский был старшим на почтовом кругу. Местные аэропорты находились у него в подчинении. И Сосновский держал марку: лично присутствовал на посадке, встречая самолеты с флажком у посадочного знака. Вообще такой необходимости не было, так встречали в былые времена, но он верно хранил традиции. Летчики любили останавливаться на ночевку в Старой Елани. Сосновский, как правило, приглашал их к себе, расспрашивал о полетах: кто куда летал, где ночевал, кого видел?

— Полеты как полеты. Коробки, мешки. Одно и то же. Надоело, — нехотя отвечали летчики. — А у тебя не аэродром — цирковая площадка. На заходе гора, того и гляди голову свернешь. Шаманка, сам знаешь, западная. Чуть ветерок подул — крышка. То ли дело Чечуйск.

— Да у меня не аэродром, а стол, яйца катать можно, — обиженно отвечал Сосновский. — Вот, дай бог, нефть или газ найдут, по-другому заживем. Полосу бетонную построим, вокзал под стеклом. В Старую Елань не только из Иркутска, чего уж там, прямо из Москвы самолеты летать будут.

— Медведей отсюда возить, — подначивали летчики.

— Молодые вы, глупые еще, — качал головой Сосновский. — Не то, что мы. Учат вас, учат, а вы полетаете немного и в город норовите сбежать, а нас по ускоренной программе готовили. Научили в воздухе держаться — и в бой. В сорок втором немец Дон перешел. Бросили нас в самое пекло…

И тут Сосновский преображался, лицо разглаживалось, слова, цепляясь друг за друга, вылетали без натуги, сами собой.

— Лечу, а у самого в голове одна мысль, — твердым, помолодевшим голосом рассказывал он, — лишь бы ведущего не потерять. Вдруг откуда-то самолеты посыпались. Примечаю: не нашей конструкции. Я головой повел, а один уже рядом летит. И кресты вот такие, как оконная рама. И лицо летчика видать. Забыл я про управление, смотрю на немца. И вдруг что-то непонятное, чувствую, валиться самолет мой стал. Взглянул на приборы — точно, падаю! Я раз, шарик в центр загнал. Как учили. Дую по прямой. И мысль такая нехорошая шевелится, вот он, конец, пришел, если не собью, то упаду. Потом так осторожненько повел глазами. Уж больно мне напоследок посмотреть на немца захотелось. А он рядом летит и ладошкой около виска крутит, мол, свихнулся русский. И тут облако на пути попалось. Я — в него. И верите, нет — ушел. Едва свой аэродром отыскал. Один ведь остался. Потом я еще вылет сделал. А на третьем полете мы уже с ним на виражах. Я за ним, он за мной. И друг друга пулеметами. Захожу я ему в хвост — и на гашетку.

— Неужели сбили? — ахали летчики.

— А то как же! Я им спуску не давал. А вы тут мне — аэродром неудобный. Чуть задует ветерок — уже сидите.

Чупров на местные аэродромы не обижался и не жаловался. Он знал, если летчики цепляли Старую Елань, так для того, чтобы подразнить Сосновского.

Зачехлив самолет, пошли в пилотскую гостиницу.

— В город от нас скоро уедешь? — спросил Илью Сосновский.

— Это как понимать? — остановился Илья. — Гонишь, что ли?

— Нет, не гоню. Тебя гнать! Упаси бог.

— Кто его знает, может, и уеду. Я ведь подписку не давал всю жизнь здесь работать.

— Ты не торопись. — В голосе Сосновского Илья уловил просьбу. — Такие, как ты, здесь нужны. Что там, на магистралях, делать? Полеты как на трамвае, каждый раз по тем же линиям.

— Ну а здесь что? Почтовый круг. Одно и то же. Все друг про друга всё знают. Возьми ночью выйди на крыльцо и кулаком помаши. А утром все деревня будет спрашивать: кому это ты, Иван Петрович, грозился? Разве не так?

— Так-то оно так, — рассмеялся Сосновский. — Но разве это плохо, что мы друг про друга все знаем. Зато на виду. Плохого ничего не допустишь. А в городе по-другому. В одном подъезде живут и как чужие.

— И здесь такое бывает, — насупившись, ответил Чупров.

— А-а-а, это ты, наверное, Степана Оводнева вспомнил, — оживился Сосновский. — И на старуху бывает проруха. Со Степаном случай особый. Я ведь его другим знал. Мы с ним когда-то на прииске жили. Хороший был хлопец, старательный. А лет десять назад Степан вновь в наших краях объявился. Я его случайно в аэропорту встретил. Говорю: «Давай в Шаманку или Нойбу начальником площадки». Не захотел. Гордый. Видно было: жизнь его похлестала. Теперь вот еще болезнь привязалась.

Илья молча слушал Сосновского. У него было такое ощущение, будто он подглядывал в свою прошлую жизнь, ту, в которую ему до сих пор не дано было заглянуть.

Утром в пилотскую неожиданно ввалился Пахомов. Был он в огромной меховой, задубевшей на морозе куртке, в собачьих унтах.

— Выручай, Илья, — сняв шапку, проговорил он. — Дизель в Нойбу отвезти нужно. Вот так нужно! — Пахомов подставил ладонь к горлу. — С Иваном уже договорился. Он не против. Я как узнал, что ты здесь, чуть не подпрыгнул от радости.

— Ты постой, не торопись, — остановил его Чупров. — Я Варю Симакову жду. Сегодня должен в город ее отвезти. А по пути еще на прииск залететь. Варя после обеда приедет, я уже узнавал. Она с утра опять звонила.

— Ну вот, час туда, час обратно. Глазом моргнуть не успеешь. Там нас встретят, я телеграмму дал. Ты пойми: ребята на буровой без света сидят. И работа застопорилась. Мы самолет запросили, но не обещают.

— Не обещают, говоришь?

Всякий раз, когда Илью о чем-то просили, он чувствовал себя беспомощным. Не мог он отказывать, не умел, не научился.

— Слетаешь, мы тебе премиальные заплатим.

— Ну, это ты брось, — нахмурился Чупров. — Слетаю и так. Только с одним условием, — Илья улыбнулся, чтоб зря землю не дырявил.

Дизель оказался громоздким. Пришлось открывать грузовую дверь. Сосновский принес веревки, и по настилу из толстых досок они затянули дизель в самолет. В Нойбе их никто не встретил. Лишь минут через пять после посадки по тропинке, ведущей к аэродрому, показался Лунев.

Пахомов выскочил из самолета, покрутил головой по сторонам и, убедившись, что встречающих и в помине нет, выматерился.

— Нет, не было, — ответил Лунев. — Вчера вечером ваши в магазин приезжали, а сегодня нет. А что вы там привезли?

— Дизель. Одни не снимем, — сказал Чупров. — Тяжелый.

— Ниче, — спокойно проговорил Лунев. — Я счас Кольку позову. Подстелим плахи и потихоньку вытянем. Сгружать — это не загружать.

С дизелем провозились до обеда.

Чаще всего рвется там, где не ждешь. Уже подлетая к Старой Елани, Чупров по голосу диспетчера понял: там что-то случилось.

— Прошу ускорить прибытие, — стонал в эфире Сосновский. — Поступило срочное санитарное задание. Доктор вас уже ждет. Сердится, — нарушив порядок радиообмена, добавил он.

«Ну вот, всегда так. Хочешь сделать доброе дело, а тебе оно боком выходит, — подумал Илья. — Если бы мой самолет был реактивным. А на этом тракторе много не выжмешь».

Только через полчаса они сели в Старой Елани. Варя ждала их около полосы. Туда же прибежал Сосновский. Выглядел он растерянным. Меховая куртка была распахнута, сразу видно — торопился, переживал.

— Как же это у нас нескладно получилось. Знал бы, ни за что не послал. А тебе, Илья, надо было настоять: не могу, мол.

— Что случилось? — перебил его Чупров.

— Нужно лететь в Шаманку, — хмуро сказала Варя. — Там на лесоучастке с женщиной плохо. Говорят, при смерти.

— А где этот лесоучасток?

— Я знаю, — с досадой произнес Сосновский. — Тридцать километров от Шаманки, на озере Медвежьем. Дорога туда никудышная, но можно подобрать площадку с воздуха.

Чупров глянул на часы. До захода солнца оставалось чуть больше двух часов.

— А на озере сесть можно? — спросил он.

— Нет, оно маленькое, не озеро — блюдце. Там километрах в пяти река, можно на нее. Я вам покажу. После войны летал я в этих краях. Заодно меня в Чечуйск увезете.

— Ну ладно, — торопливо сказал Илья. — Поехали.

Стараясь не встречаться глазами с Варей, он залез в самолет. Сосновский пристроился между летчиками.

На озеро Медвежье вывел он их точно. Илья подивился чутью бывшего летчика. «Ты погляди, сколько лет прошло, а не забыл!» — мысленно похвалил он его.

Под самолетом мелькнула просека, будто вычесанный гигантской расческой заснеженный склон. В распадке возле зеленого вагончика заметил людей. Сделав над ними круг, он полетел на реку. Вот здесь-то информация Сосновского оказалась неточной, до нее было двенадцать километров.

«Не успеют, — обожгла Чупрова мысль. — Пока доедут, солнце зайдет. Надо посмотреть озеро».

Он круто развернул самолет и полетел обратно. Озеро сверху напоминало овальное зеркальце с длинной тонком ручкой — от берега в глубь леса к вагончику шла проселочная дорога. Снизившись до пятидесяти метров, они «прошлись» над озером. Едва под самолет набежала береговая черта, второй пилот засек время по секундомеру. Белое ровное полотно снега проскочило за несколько секунд.

— Больше двухсот метров, — доложил он, прикинув на штурманской линейке.

«Должно хватить, — подумал Илья. — Самолет почти пустой, холодно. Лишь бы больную привезли вовремя, а там дело техники».

Сделав еще один круг над озером, они стали заходить на посадку. Но едва податливо сжался под лыжами самолета снег, Ильей овладело неприятное ощущение. Оно возникло не сразу, а на высоте, когда еще планировали на озеро, когда под крылом мелькнули последние деревья. Уж больно высокими показались они ему. И лишь отсюда, с земли, увидев сплошную тридцатиметровую стену леса, он понял: с озера взлететь нельзя, разве только на вертолете.

Он развернул нос самолета в сторону просеки и выключил двигатель. «Прилетели — мягко сели. Ночевка обеспечена. Утром придется пилить деревья. Надо было послушаться Сосновского. Сели бы на реку — и никаких забот».

Чупров вылез из самолета. Следом за ним, проваливаясь по пояс в снег, выскочил Сосновский. Было тихо и холодно. Лишь где-то за озером глухо тарахтел трактор. «Везут больную», — догадался Илья. Сжав губы, он посмотрел вверх. Небо над озером мутнело на глазах — надвигались сумерки. «Попробуй-ка сейчас все это объяснить Варе. Мол, не могу взлететь. Так, мол, и так, будем ночевать здесь, а больную придется везти на тракторе. Но в Шаманке нет больницы, там всего-навсего фельдшерский пункт. Ведь ее в город надо. Но почему именно сегодня, именно сейчас произошло такое? — Илья со злостью хлопнул себя по колену. — Зачем поторопился?»

— Пожалуй, не взлетим, командир, — оглядевшись по сторонам, сказал Сосновский. — Лес уж больно высок. Вот если бы дорога пошире была, тогда можно туда взлететь. — Он махнул рукой в сторону просеки. — У меня однажды такой случай уже был во время войны. Летал я тогда в Брянские леса, возил партизанам боеприпасы. Как-то прилетел к ним, гляжу, костры горят, а аэродром, мать ты моя, чуть больше стола! Что делать? Садиться надо. Ждут меня там. Сел. Разгрузили самолет. Обратно раненых вывозить. Ходил я, ходил по поляне, шагами мерил — не взлететь. Но потом нашел выход. — Сосновский вздернул голову, прищурившись, заглянул Илье в лицо: — Веревками самолет к дубам привязали. Я двигатель вывел на форсаж, и по моей команде партизаны веревки обрубили. Меня с той поляны выбросило как из катапульты.

«Уж больно складно получается. Раз — и взлетел!» — недоверчиво подумал Илья и оглянулся на второго пилота. Тот молча смотрел на него. «Ну что, командир, будем делать? — прочитал Илья в его глазах. — Ночевать?» — «Придется, куда денешься, — также глазами ответил ему Илья. — Что, брат, поделаешь, влипли».

Приняв решение ночевать, Чупров для очистки совести пошел на просеку. Ему хотелось посмотреть, много ли придется валить деревьев, чтобы расчистить проход для взлета. Минут через пять он вышел к дороге. В ровном частоколе леса была узкая брешь. По краям две высокие лесины; казалось, они сторожили выход из озера. Между ними Илья насчитал двадцать шагов. «Тютелька в тютельку — по размаху крыльев. Как в бильярде. Но самолет не шар, зацепишься — набьешь полный рот снега. Придется спилить, чтоб уж наверняка».

Из низины выехал трактор и, поровнявшись с Чупровым, остановился. Илья заскочил на гусеницу, заглянул в кабину. На сиденье рядом с трактористом сидела Говорина. Бледная, худая, она не походила на себя. Сжав губы, отрешенно смотрела куда-то вверх. «Вот тебе на! — огорошенно подумал Илья. — Когда же это она успела? Вроде все нормально было».

— Слава богу, вовремя подоспели, — облегченно вздохнул тракторист. — Она сознание потеряла. Горит вся. Мы вас, считай, с самого обеда ждем.

Следом за Ильей к трактору подбежала Варя. Илья подал ей руку, помог подняться на гусеницу.

— Илья, нужно ее в город, — осмотрев больную, сказала Варя. — Срочно, сию минуту. Здесь ничего сделать нельзя.

И тут Илья почувствовал, как по телу пополз холодный пот. До сих пор, пока он не видел Говорину, он еще надеялся, что больной не так уж плохо, что будет еще какой-то выход, но, едва глянув на Варю, понял: выхода нет. Нужно взлететь сегодня, сейчас же. Он машинально, еще не отдавая себе отчета, для чего это ему, будто прицеливаясь, поглядел вдоль дороги на самолет.

— Слушай, парень, у тебя топор есть? — перекрывая трескотню двигателя, крикнул он трактористу.

— Нету. Здесь не топор — пила нужна, — поймав взгляд Ильи, брошенный на деревья, ответил тракторист. — А она в вагончике.

— Сколько туда ехать?

— Минут сорок, — подумав, ответил тракторист.

— Туда сорок, обратно сорок. Много. Стемнеет — вообще не вылетим. Давай к машине, — решившись, крикнул он трактористу.

Говорину внесли в самолет, положили на носилки. Второй пилот захлопнул дверь. По каким-то ему одному известным признакам он понял намерение Чупрова.

Оттолкнувшись от винта и разогнавшись на ровном месте, к темным деревьям понесся снежный вихрь и, разрастаясь, полез на ветки и еще дальше, в холодное вечернее небо. Самолет заскользил вдоль берега, потом круто развернулся и помчался к дороге, туда, где виднелся узкий просвет, где, вытягиваясь во весь свой тридцатиметровый рост, понеслись навстречу сторожившие проход деревья.

Оторвались на середине озера. Самолет плотно лег на морозный воздух и полез вверх. Когда до деревьев осталось метров пятьдесят, Илья накренил, положил самолет на крыло. Совсем рядом перед глазами мелькнули разлапистые ветки, и в следующее мгновение лес проскочил, присел под самолет. Капот уставился в свободное от деревьев вечернее небо. И сразу же пришла обжигающая тело слабость, ощущение, чем-то напоминающее детский всхлип после долгого плача.

Чупров отдал управление второму пилоту и оглянулся в пассажирскую кабину, где на брезентовых носилках лежала Говорина. Возле нее, раскрыв медицинскую сумку, сидела Варя. Она наполняла шприц. Илья боялся уколов. Отвернулся, глянул через фонарь на землю, где, уменьшаясь на глазах, уходило под крыло белое пятно озера.

В наступивших сумерках замерцали слабые огни Шаманки. Илья попытался разыскать домик Говориной, но, кроме яркого пятна в центре поселка, ничего не разглядел. Все проглотила, растворила в себе серая морозная пелена.

— Я ведь ее хорошо знаю, — перекрывая шум мотора, закричал Сосновский и кивнул на Говорину. — Она из Старой Елани. Мы с ее отцом корешами были. Он в сором пятом в Корее погиб. Мать восемь лет назад умерла. Не везет ей… А вообще бабы народ терпеливый. Вез я как-то одну. Ну и в полете у нее начались схватки. И веришь, страшно мне стало. Я ей, мол, потерпи. А она мне: «Боже милосердный, ну сделай так, пусть хоть один мужик побывает в нашей шкуре».

В Чечуйск они прилетели ночью. На стоянке их уже ждала «Скорая помощь», которую летчики вызвали с воздуха.

— Илья, ты мне поможешь? — попросила Варя, заглянув в кабину.

— Да, да, конечно, — быстро ответил Илья. — Мне как раз к Оводневу заехать надо, ждет он меня.

Вдвоем со вторым пилотом они перенесли Говорину в машину. Рядом, забегая то с одной, то с другой стороны, крутился Сосновский.

— Мне это дело знакомо, — говорил он. — Во время войны я раненых повозил. Может, сотню, а может, и больше, кто их считал.

— Ой, куда же вы меня? — очнувшись, заплакала Говорина. — Мне домой надо. Там же у меня ребята не кормлены.

— Ничего, кто-нибудь покормит, — сказал Сосновский. — Не в лесу же они, люди рядом живут. У меня в Шаманке сестра живет, я ей сейчас позвоню. Она с ними побудет. Ты, Наталья, не волнуйся, все будет нормально. А завтра с утра дела свои сделаю и обратно полечу, сам их проведаю.

Не договорив, Сосновский поднял у куртки воротник и пошел к аэровокзалу. Илья молча посмотрел ему вслед. Таким расстроенным он его не видел. В том, что Сосновский сделает так, как пообещал Говориной, он не сомневался.

Говорина заплакала.

— Ну вот, снова за свое, — взяв ее за руку, проговорила Варя. — Все будет нормально. Сейчас мы приедем. А к вашим ребятишкам Илья залетит, узнает, что и как.

— Зайду, обязательно зайду, — подтвердил Чупров.

Говорину занесли в приемный покой. Варя дала Илье халат, и он пошел к Оводневу. «Сказать или нет, что привез Говорину? — подумал Чупров. Решил промолчать. — Узнает сам, а если надо, попросится к ней, отвезут на каталке, тут рядом — лететь не надо».

Оводнев лежал на кровати, читал книгу. Увидев Чупрова, отложил книгу в сторону, лицо расплылось в радостной улыбке. Илья отвел глаза в сторону и неестественно бодрым голосом воскликнул:

— О-о! Пока я летал, дело, видимо, на поправку пошло! Уже читаем!

Лицо Оводнева еще улыбалось, а в глубине глаз мелькнуло что-то темное, звериное, и это странное несовпадение выражения глаз и лица поразило Чупрова.

«Догадался», — понял Илья.

— Значит, вернулся. Ну ладно, — сломав тишину, расслабленно сказал Оводнев. — Выходит, судьба у меня такая.

— Завтра снова лететь. На прииск Удачный, — желая уйти от неприятных расспросов, сказал Илья.

— На прииск, говоришь? — Оводнев повернулся к летчику всем телом. — Там ведь мой отец похоронен.

В прошлом году мы школу там строили, и вот я как-то решил разыскать могилу. Не нашел. Все заросло, сровнялось. Ничего не осталось от человека. Для чего жил, чего хотел! Никому не известно.

Оводнев стиснул зубы, на щеках вспучились желваки.

— Пока живешь — всего хочется, — горестно продолжал он. — Стараешься от других не отстать. А стоило рвать жилы? Мне бы подлечиться, отдохнуть, так нет, все мало было.

Оводнев на секунду задумался.

— Вот что, Илья, — уже другим, заставившим Чупрова вздрогнуть, хриплым голосом произнес он. — Здесь у меня под матрацем деньги, сберкнижка. Всего пятнадцать тысяч. Если что со мной случится, забери их себе. Похоронишь меня, а то и закопать некому будет. — Слабая усмешка поползла по лицу Оводнева. — Закопают, конечно. Еще никто по эту сторону не оставался. Я знаю, парень ты надежный, сделаешь все, как надо. И поминки справь как полагается. А что останется, распоряжайся как своими. Ты не бойся, деньги не краденые. Заработал. Все хотел заново жизнь начать, а выходит, свою, которая была, зря прожил. Вот тебе мой совет: живи сейчас, каждый день и не откладывай на завтра. Деньги — что бумага. Здоровье на них не вернешь. Все равно растащит кто попало. А тебе они пригодятся.

— Степан Матвеевич, ты, думаешь, один с такой болезнью? Вылечат, — неуверенно произнес Илья.

— То-то и оно, что не один. Я ведь все, Илья, чувствую. Человек, он ведь как устроен, ему говорят, а он верит, вернее сказать, заставляет себя верить, цепляется на соломинку. Только самого себя не обманешь. — Оводнев тяжело вздохнул, сжал посиневшие губы. — Организм, он чутко слушает себя и когда-нибудь скажет: все, не могу больше, нет сил… Умирать, конечно, не хочется. Походил бы еще, погулял, а чувствую: не выкарабкаться, — с глухим присвистом закончил Оводнев.

Скрипнула дверь, в палату заглянула Варя, глазами поманила Илью в коридор.

— Иди, Илья. Варя тебя зовет. — Голос у Оводнева потеплел. — Счас тебе про меня, про мою болезнь конспиративно говорить будет. Чтоб я не услыхал, чтоб не волновался. Так ты ей скажи: в дом инвалидов не поеду. Нечего и себя и людей мучить.

— Степан Матвеевич, что ты раньше срока себя хоронишь? — возмутился Чупров. — Уж от кого, а от тебя я не ожидал. Вчера я в Нойбу паклю завез, говорят, скоро аэропорт строить начнут. Без твоей помощи не обойдутся. А там еще в Старую Елань Сосновский собирается тебя пригласить.

Оводнев некоторое время молча смотрел на Илью, улыбнулся одними глазами:

— Уж кого, кого, а плотников всегда найдут. Что, на мне свет клином сошелся? Не хочу я больше ничего. Все. Сгорел. Отжил. Хватит.

Сердце у Чупрова сильно застучало. Едва сдерживая себя, он медленно, с расстановкой проговорил:

— Наталью Говорину я сейчас привез. Из тайги привез. Считай, с того света выдернул.

— Как, Наталью? — округлил глаза Оводнев. — Где, где она? Обманываешь!

— Здесь она, — кивнул головой на дверь Чупров.

— А ребятишки?

— А ребятишки там. В Шаманке. Одни остались. И сын твой там.

— Илья, родной ты мой, — сбиваясь на свистящий шепот, пролепетал Оводнев. — Сходи, попроси коляску. Я хочу к ней.

— Не пустят. Она сейчас в операционной, — ответил Илья. — Завтра навестишь.

Варя ждала в коридоре. Они вышли на улицу. Молча дошли до больничных ворот и свернули в сторону Вариного дома.

— Как она там? — спросил Илья, ожидая, что вот-вот Варя остановится и скажет ему до свидания.

— Говорина?.. Ничего. Плачет. Детей жалко. Тяжелый сегодня день. Устала я.

— Послушай, Варя, а с кем ты сына оставила? — осторожно спросил Илья.

Варя удивленно взглянула на него, помедлив, ответила:

— Мама ко мне прилетела. Забрала его к себе.

— Значит, подальше от меня отправила!

Илья ждал, что же ему ответит Варя.

— Знаешь, Илья, я ведь специально на этот рейс попросилась… Услышала, что ты летишь, и попросилась, Я тогда уехала и решила: все, конец. А потом письмо пришло от Воробьевой. Давай, пишет, Варюха, к нам. Приезжай и сына привози. Ты не смотри, что она такая с виду грубая, на самом деле она добрая. Вот возьми Оводнева. Она за ним, как за малым ребенком, ухаживает. Белье стирает, по ночам дежурит. Привезли-то его, сам знаешь, чуть теплого. Инфекционный миелит. А тут ты еще с этим спиртом. Разозлилась я тогда на тебя… Думала про себя: ездит, хлопочет для других, а ко мне не мог приехать. Знаешь, как обидно было. Ну почему ты тогда не приехал, не разыскал меня!

— Я же тебе писал, а ты не ответила.

— А кто была та девушка?

— Да она мне никто! — воскликнул Илья. — Просто школьная подруга. Может, у нее и были какие планы, кто ее знает, но у меня-то их не было.

— Вот как! — Варя с интересом поглядела на него. — Честно говоря, до сегодняшнего дня я не предполагала, что на тебя можно положиться. Я ведь знаю: ты не должен был взлетать с озера. Мне Сосновский все объяснил, пока ты к соснам ходил.

Илья оглядел улицу. Городок спал. В окнах домов уже не было света, редкий ряд фонарей на столбах освещал пустую улицу.

Чупрову не хотелось идти в общежитие, не хотелось шагать одному по скользкой заснеженной дороге, догадываясь, что и Варе не хочется оставаться одной.

— Вот что, Илья, — сказала Варя, проследив за его взглядом, — иди домой, тебе, наверное, рано вставать.

— Может, к тебе зайдем, чаю попьем? Я ведь у тебя еще так и не был.

— Как хочешь, — отстраненно произнесла она и достала из сумочки ключ.

Утром Илья заскочил к себе в общежитие и неожиданно увидел Юшкова.

— Ну, брат, трудно застать тебя, — сказал Юшков. — У ребят спрашиваю, говорят: где-то на кругу. Не надоело еще?

— Ага. Замотался, — рассеянно ответил Илья. — Бросил бы все и уехал отсюда… Вчера женщину привез. Помнишь шаманскую почтальоншу? В последнее время она в лесу работала, сучья рубила. А тут такая штука приключилась, прямо на работе скрутило ее. Четверо ребятишек осталось, один из них сын Оводнева.

— Постой, постой! — остановил его Юшков. — Точно. Он одно время в Шаманке жил у нее. Я еще над ним посмеивался. Вот, говорю, аэропорт построил и о пассажирах побеспокоился, будет теперь кого возить.

Чупров налил в чайник воды, поставил на плитку. Юшков молча следил за ним.

— Долго ты собираешься так жить? — прищурившись, ехидно спросил он. — Пора бы уж семьей обзаводиться.

Илья, улыбаясь, глянул на него через плечо.

— Уж не сватать ли ты меня приехал?

— Точно, сватать! — засмеялся Юшков. — Хватит тебе болтаться. Пора переходить на порядочную технику. В мае очередной набор. Нужно твое согласие. Налет у тебя позволяет. С начальством я уже разговаривал, командир не против. Пойми, Илья, сколько ты потерял времени. Сейчас упустишь момент — всю жизнь жалеть будешь. По себе знаю: Север засасывает. На черта сдались тебе эти охотники. Что ты для них стараешься? Не пойму. Пока не оброс мохом, уходи. Потом труднее будет, найдешь тысячу оправданий. Отработала одна ступень, включай другую. Покатишься туда, откуда начал. В авиации уходить надо вовремя. Что тебя удерживает? Семьи нет…

— Вот здесь-то ты ошибся, — улыбнулся Илья. — Сын у меня есть. Варю Симакову помнишь?

— Как не помнить, помню, — удивленно протянул Юшков. — Сам с ней тебя когда-то знакомил. Хорошая девушка. Забирай ее и мотай в город. Она, я думаю, возражать не будет.

Посидели еще немного, попили чаю. Прощаясь, Юшков напомнил Илье:

— Надумаешь, приходи. Все, что в моих силах, сделаю.

— Ладно, подумаю.

Самолет шел в Иркутск.

Чупров сидел в непривычном для себя пассажирском кресле, поглядывал в боковой иллюминатор. Слева, закрывая собой полнеба, догоняла темнота, но крыло упиралось ей прямо в середину, не подпуская близко к самолету. Чупрову хорошо было видно, как чуть правее по ходу полета, сужаясь и остывая, к пилотской кабине сползал узкий клин вечерней зари. Из темноты уже проглядывали тусклые подслеповатые звезды, самолет шел как раз по линии, разделяющей день и ночь.

Давно он не был в Иркутске, где вырос, где жили мать с отцом. После всего того, что произошло с ним за эти последние дни, Илья остро почувствовал необходимость прилететь домой: рассказать старикам о почтовом круге, о жизни в Чечуйске, об этом странном человеке Оводневе, к которому неизвестно почему привязался и, конечно, о Варе и своем сыне…

Вспомнил, как впервые прилетел в Чечуйск. После училища он мечтал остаться в городе. Больше всего тогда ему хотелось пройтись в форме по улице, где все тебя знают. А вышло иначе. Не нашлось ему места в Иркутске.

Вспомнил свой первый полет по кругу. В сентябре это было. Заночевали они тогда в Удачном, прижала погода. Холодно и неуютно было на улице, дул ветер, на крыше глухо постукивала оторванная доска, тонко позванивали стекла. Ночью, когда легли спать, окно не выдержало напора ветра и повалилось прямо на Илью. Вспомнил, как развозил по кругу детские коляски, ванночки. В каждом поселке его знали как облупленного, и почтовый круг, все эти северные поселки стали для него родными, как и его собственная улица, по которой когда-то ему так хотелось пройти в форме. «Ну а, собственно, что я теперь теряю? — думал Илья. — Что дал мне Север? Для чего летаю, живу? Этого ли я хотел? Нет. Конечно, нет. Но дать согласие на переучивание, значит, уехать навсегда из Чечуйска». И, едва подумав об этом, Илья ощутил в себе какую-то раздвоенность: старое еще не прошло, а новое не наступило. Но он уже видел эту грань, разделяющую прежнюю налаженную жизнь и ту новую, которая стояла на пороге.

Отцовский штурвал

I. Посадка в тайге

Они упали в тайгу, возвращаясь в Иркутск с Севера. В тот день, под вечер, они сели в Бодайбо, забрали там золото, двух пассажиров и после взлета, в двухстах километрах от Киренска, напоролись на грозу. Еще на земле командир летающей лодки Василий Сушков узнал: метеостанции вдоль Лены дали штормовое предупреждение, но он надеялся до непогоды проскочить до Грузновки, а это почти дома, до города всего два часа лету.

Сначала гроза не показалась ему опасной. Серый козырек облаков, с виду безобидный, тонкий, незаметно закрыл небо, самолет нырнул под него, как в невод, и через несколько минут уперся в темную стену, которая время от времени озарялась мертвящим лиловым светом.

— Черти сварочным аппаратом балуются, — невесело пошутил Сушков.

Бортмеханик Никифор Сапрыкин, поморщившись, мельком взглянул на командира. Летал он давно, верил и разные приметы: не позволял свистеть в самолете, возил в чемодане подкову.

— Надо обходить, — приподнявшись на сиденье, сказал он. Сапрыкин знал: Сушков торопился в Иркутск, и, даже не догадываясь, чем вызвана такая спешка, не стал уговаривать командира вернуться в Бодайбо.

Сушков развернул самолет, ушел с трассы влево, в той стороне небо было светлее. Но уже через несколько минут и там стали попадаться облака, по лобовому стеклу ударил дождь.

Сушков беспокойно поерзал на месте: возвращаться не хотелось; он еще повернул влево, самолет выскочил в свободный от облаков длинный ломаный коридор, который шел вдоль грозы.

«Будто специально для нас оставила, — подумал Сушков, — проскочим». Он еще не знал, что это мотня — западня. Через пару километров они увидели сине-черное нутро грозы… Теперь уже полыхало со всех сторон. Время от времени в разрывах облаков мелькали серые, шишкастые, точно остриженные наголо, макушки гольцов. Самолет корежило, бросало. Оглянувшись на крыло, Сушков увидел, что оно раскачивается, точно фанерный лист. Короткий, как удар, блеск молнии высветил лопасть винта, он ясно разглядел ее всю до мелких царапин. В это мгновение ему показалось, что винт остановился; он закрыл глаза, не веря тому, что увидел, вновь торопливо глянул на винт. Теперь все сошлось, мотор работал, как и положено, перед глазами стоял матовый вращающийся диск, он озарялся багряным светом, и тогда Сушкову показалось: внутри самолета что-то горит. Ему стало страшно. Летал он не первый год, но в такой переплет попал впервые. Стараясь успокоиться, он посмотрел в пассажирскую кабину, увидел застывшее сиреневое лицо сопровождающего груз Лохова, рядом с ним вспотевшего начальника изыскательской партии Изотова. Тот приник к боковому иллюминатору и изо всех сил тянул набрякшую, перехваченную тугим воротом рубашки шею.

«Тебе-то что там смотреть? Уж сидел бы на месте», — подумал Сушков.

Изотов будто услышал его мысли, отвернулся от окошка и, поймав взгляд летчика, испуганно втянул голову в плечи.

«Нужно что-то делать, — тукалось, билось в голове у Сушкова. — Но что? Возвращаться поздно. На что решиться? Сам влез, сам и выкручивайся. Тут уж никто тебе не поможет. Нет, вперед — только вперед».

Бортмеханик мельком глянул на командира и, приподнявшись, задернул шторки на лобовом стекле.

— Чтоб гроза на психику не давила, — объяснил он. — Тут уж пан или пропал. Нам бы на Киренгу выскочить, там можно сесть.

Он достал полетную карту, стал водить по ней заскорузлым пальцем. Сзади к нему пристроился Изотов, выцветшими главами уставился в карту. Сушков заметил: щека пассажира дергалась — и казалось, он подмигивает карте.

«Испугался, бедняга», — подумал Сушков. Слабость Изотова подействовала на него отрезвляюще, он успокоился, забыл про грозу, остальной мир перестал существовать, сузился до размеров кабины. Он видел перед собой только приборную доску да серое, угрюмое лицо бортмеханика, которое было для него сейчас самым надежным прибором.

Через некоторое время Сапрыкин тронул его за плечо:

— Вроде бы проскочили, болтать меньше стало.

Он сдернул шторку, заглянул на землю, но чувствовалось — уже для успокоения. Разглядеть там что-нибудь было невозможно, по стеклу оплошным потоком лилась вода. Минут десять они летели ровно. Казалось, гроза отпустила их, но тут Сушков ощутил: с самолетом что-то случилось. Он определил это по лицу бортмеханика. Так и есть. Сапрыкин впился взглядом в счетчик оборотов двигателя, затем медленно пошевелил сектором газа.

— Обороты упали, — виновато пробормотал он.

— Тянет пока, может, выкарабкаемся, — с надеждой глянул на него Сушков.

Но самолет продолжал терять высоту, мотор с каждой секундой бормотал глуше, невнятнее.

— Выбрасывай груз! — крикнул бортмеханику Сушков. — Иначе упадем.

Бортмеханик, согласно кивнув, отстегнул привязной ремень и, скособочившись, бросился в пассажирскую кабину. И неожиданно отпрянул — прямо на него смотрел темный глазок пистолета.

— Только притронься, застрелю! — сдавленным голосом крикнул Лохов. Он стоял над грузом согнувшись, в глазах плясал сумасшедший огонек.

— Да ты что, очумел?! — опешил Сапрыкин, Он обернулся к пилотской кабине: — Командир, скажи ты ему, убьемся ведь, если не выбросим груз. Видишь, мотор не тянет.

— Выбрасывай, мать твою за ногу, — заорал из кабины Сушков. — Кому говорят!

Бортмеханик сделал шаг к Лохову, тот вновь поднял пистолет.

— Вот так, ребята, — сухо, как о давно решенном, сказал он. — У меня выбора нет. Сделаете один шаг, буду стрелять.

— Слушай, ты почему только о себе думаешь, ты о нас подумай! — крикнул Изотов. — Может, тебе жизнь недорога, а у нас дети. Боже мой, боже мой, ведь не хотел я лететь, не хотел.

Изотов обхватил голову руками, зашатался как помешанный.

— Сделаете шаг, застрелю, — как заведенный, выдавил из себя Лохов.

— Знал бы, в жизнь не взял тебя, — обреченно и зло сказал Сушков. Он готов был своими руками выбросить сопровождающего вместе с этим проклятым грузом.

— Командир, крен! Убери крен! — вдруг крикнул Сапрыкин.

Сушков увидел впереди серую блестящую полосу, поначалу подумал, что это свободное от облаков небо. Но такого неба он еще не видел — увеличиваясь в глазах, к ним неслось выгнутое серое полотно реки.

— Вода! Это вода! — заорал Сапрыкин, тыкая пальцем в стекло.

Им повезло. Самолет вошел в узкую, проложенную рекой просеку. Сушков выправил креп, по инерции отвернул от несущихся навстречу деревьев.

— Давай правее, видишь, рябь, это мель, — в последний момент подсказал Сапрыкин.

Подняв волну, они плюхнулись в воду. Самолет круто завернул нос, выскочил на мель под свисающие деревья. Внизу под полом глухо захрустела обшивка, приборная доска стремительно пошла навстречу. Сушков выбросил вперед руки, предохраняя голову от удара.

Сапрыкин выключил двигатель, быстро открыл аварийный люк, выбрался наружу. Сушков молча проводил его взглядом, у него не было сил подняться с кресла, в нем жило только сердце, оно бухало где-то около горла, по всему телу мелкой дрожью расползалась вяжущая слабость. Ему хотелось поскорее выбраться из самолета, но он не мог ничего поделать с собой, тело стало чужим.

Самолет постепенно заполнялся водой, при посадке они пробили дно. Нос задрался вверх, лобовое стекло уставилось на макушки мокрых сосен, сквозь них проглядывало вечернее небо, которое все еще раздирали молнии, но здесь, на земле, они не казались страшными.

Мимо Сушкова пролез Изотов, он тащил за собой портфель с документами, лицо у него было серое, мокрое.

— Брось ты его, — вяло сказал Сушков.

Изотов осоловело посмотрел на летчика, молча протолкнул портфель в отверстие, вылез следом. Снаружи всплеснула вода.

«Неглубоко, — определил Сушков, — наверное, по колено». Недаром говорят: «Кому быть повешенному — тот не утонет».

— Вася, вылазь, а то утонешь! — закричал снаружи бортмеханик.

Сушков отстегнул ремни, поднялся с кресла, но прежде чем вылезти наружу, заглянул в грузовую кабину. Вода заполнила хвост самолета, промочила брезентовый чехол, который лежал в конце кабины, подступила к ногам Лохова. Он сидел на ящиках, крутил в руках пистолет.

— Чего расселся, — хмуро сказал ему Сушков. — Давай вылазь.

Через несколько минут они вытащили из самолета все, что могло пригодиться на берегу: бортовую сумку о документами, ракетницу, подушки из-под сиденья, груз. Из чехла соорудили палатку. С Лоховым не разговаривали. Он, постояв на берегу, вновь перетаскал золото в пилотскую кабину и остался ночевать там. Сушков некоторое время наблюдал, как Сапрыкин осматривает самолет, грустно пошутил:

— Почти что цел, можешь сдавать дежурному медведю. Вместе с охранником.

Они забрались под чехол, легли на землю, приткнувшись поплотнее друг к другу. Было прохладно, сыро, пахло мхом и бензином. От реки шел густой шум, который, казалось, существовал сам по себе, и ни тайге, ни реке, ни падающему с неба дождю не было до людей никакого дела: они проглотили и растворили их в себе.

Сушкова разбудила вода. Вернула его из полудремоты — на какое-то время он забылся, спрятался от жгучего сознания случившейся о ними беды. Он сделал слабую попытку вернуть или хотя бы задержать сон, но сердце тоже проснулось, забухало глухо и зло.

Сушков услышал шум дождя, дыхание спящего рядом Сапрыкина, ощутил мокрую, прилипшую к телу одежду и тотчас разом, от начала до конца, восстановил в памяти вчерашний полет, затем поподробнее, уже с каким-то другим, оправдывающим себя чувством, вспомнил посадку.

«Эх, если бы не груз, тогда бы выцарапались!» — с запоздалой горечью подумал он. Лежать было неудобно, Сушков поднял брезент, выполз наружу. По пути ему попались самолетные формуляры, он вытащил бортовой журнал и, устроившись под разлапистым деревом, раскрыл его, стал читать записи. Ему хотелось отыскать ответ на мучивший его вопрос. Может, в каких-то предыдущих полетах уже случались отклонения в работе двигателя, но в бортжурнале все было в порядке.

«Нужно продолжать записи, — подумал он, — начнут разбираться, будет хоть на что сослаться».

Он достал химический карандаш и аккуратно вывел:

13 июня.

12 июня вечером при возвращении из Бодайбо попали в грозу и сели на вынужденную. Причина: падение мощности двигателя.

Капли дождя, залетая под карандаш, раскрасили буквы в яркий фиолетовый цвет.

«Подумают, что плакал», — усмехнулся Сушков. Он послюнил карандаш и добавил: «Спали плохо, всю ночь шел дождь».

Он захлопнул бортжурнал, запихал его обратно в сумку и, придерживаясь за кусты, стал спускаться к реке.

— Стой, кто идет? — донесся от самолета голос Лохова.

II. Гидросамолет не взлетел

В жаркий июньский день сорок первого года работники гидропорта высыпали на берег Ангары провожать Павла Михайловича Жигунова. Командование управления гражданской авиации срочно отозвало Жигунова из отпуска, дало ему вместе с семьей день на сборы. Все знали: Жигунова переводят работать в Якутск, но не догадывались, что такая спешка вызвана тем, что несколько дней назад в районе Бодайбо пропал самолет Василия Сушкова.

Поначалу в гидроотряде не поверили, что Сушков потерялся, не такой это был человек. Если бы кто другой, но чтоб Сушков! К нему прочно прилипло слово «счастливчик». Там, где другие сломали бы себе шею, Сушков выходил сухим из воды. За примером далеко ходить не надо. Совсем недавно между Леной и Ангарой отказал у него двигатель. Так он ухитрился примоститься на крохотное озерко. Пролетая над ним, летчики качали головой. Десять метров недолет, пять метров перелет — конец самолету. Счастливчик Сушков!

Павел Михайлович приехал в гидропорт вместе с женой и сыном. Он оставил их на причале, а сам зашел к командиру отряда Константину Буркову. В кабинете одно узкое полукруглое окно, оно что тоннель в толстой стене, в конце его, за пыльным стеклом, стоит рыжее утреннее солнце.

Увидев Жигунова, он кивнул на свободный стул, развернул к Павлу Михайловичу полетную карту.

— Придется тебе Сушкова искать, — хмуро сказал Бурков. — Для розысков уже выделены два самолета. Его по Лене ищут да по Витиму. А он наверняка где-нибудь на маленькой реке сидит. Не мог же он от воды далеко уйти. — Бурков посмотрел на Жигунова, погладил ладонью голову. — Сегодня же добирайся до Киренска. Там тебя встретят. Руководит поисками Афанасьев — секретарь райкома. Дело, я тебе скажу, заварилось нешуточное: привлечена милиция, работники НКВД. В тайгу ушли поисковые отряды. Но пока что, увы, — Бурков развел руками. — Семью разрешаю взять с собой. Найдешь Сушкова, двигай дальше к новому месту службы.

Бурков замолчал. В комнату, где они сидели, вошла его жена Тамара. Она потерянно замерла около дверей, пустыми, невидящими глазами скользнула по лицу мужа, остановилась на Жигунове. Павлу Михайловичу стало не по себе от ее взгляда.

Год назад привез Константин Бурков из отпуска красавицу москвичку. И сразу же по устоявшейся, закрытой от посторонних глаз жизни гидроотряда будто прошелся вихрь.

Тамара устроилась работать медсестрой. К ней тут же образовалась очередь. У одного насморк, другому нужны таблетки, третьи заходили просто так, поболтать. Чаще других на медпункте околачивался Сушков.

— Как бы тебе Бурков не выписал касторки, — смеялись летчики.

Сушков отмалчивался. Ласково и весело смотрел он на Тамару. И таяла, терялась под его взглядом молоденькая медсестра. Но потом неожиданно Василий написал заявление о переводе в отряд изыскателей, который базировался рядом, около стен монастыря. Одни говорили, что Васька позарился на большие деньги, другие многозначительно щурили глаза…

Бурков сгреб со стола бумаги, торопливо сунул Жигунову руку:

— Долетишь до Якутска — напиши, как устроился, — и, сутулясь, вышел из кабинета.

— Павел Михайлович, ты Васю обязательно разыщи, — прикрыв лицо руками, сказала Буркова. — Одна надежда на тебя.

Она опустила руки, набежавший было румянец съела пепельная бледность.

— Павел Михайлович, ну скоро ты там? — донесся с улицы басистый голос бортмеханика Дмитрия Глухарева. — Давай побыстрей, а то без тебя отчалим.

— Сейчас иду, — отозвался Жигунов.

Он молча глядел на Буркову, не зная, что сказать, что посоветовать. С Василием Сушковым они были закадычные друзья, вместе заканчивали летное училище, после приезда в Иркутск некоторое время жили на одной квартире. Поэтому все, что касалось Сушкова, он принимал близко к сердцу. Так и не отыскав нужных слов, Жигунов вышел из комнаты. Вслед за ним плеснул тихий женский плач.

На причале обычная в таких случаях суета: толпились провожающие, пиликала гармошка. Играл на ней Николай Погодин — слесарь аэропорта. Глаза полузакрыты, на губе прилипла погасшая папироса. Ходили ходуном доски на причале, выгибаясь, плясала Анна, жена Погодина, вокруг нее вприсядку винтом ходил моторист Колька Опарин. Чуть в стороне с ребенком на руках стояла Валентина — жена Жигунова. Теплый ветер трепал на ней платье, бросал в лицо завитки волос.

— Павел Михайлович идет, — высунувшись из форточки, громко крикнул второй пилот Михаил Худоревский.

Погодин бросил играть, сунул кому-то гармошку, с пьяно расплывшимся лицом, растопырив руки, бросился к Жигунову:

— Павел Михайлович, родной! Как же мы здесь без тебя!

Жигунов смущенно похлопал Николая, ему и самому жаль расставаться с Погодиным.

Два года назад сел Жигунов в Грузновке, где жил Николай, на вынужденную посадку. Работал в то время Погодин в деревенской кузнице подручным у своего деда. За одну ночь выковали они для самолета швартовочные якоря, которые летчики утопили при посадке, выправили вмятины на самолете. Павел Михайлович долго рассматривал работу деревенских мастеров, стучал пальцем по обшивке. Он помнил, как маялись на авиаремонтном заводе, придавая кольчугалюминию нужную форму, нагревали, купали в селитровой ванне, как после неосторожного удара коварный металл давал трещины. Вечером он пошел к Погодиным и уговорил парня лететь в Иркутск. В городе отвез его на завод. Недолго пробыл там Николай — потянуло в аэропорт к Жигунову. Он забрал в отделе кадров документы, спустился с горки на речку Ушаковку и по берегу прошел до стен бывшего женского монастыря, где размещался аэропорт.

Но и там поначалу маялся, не находил себе места. В Грузновке осталась у него зазноба — Аня Журавлева, которая никак не хотела ехать за ним в город. Он написал письмо девушке и решил отправить его с Павлом Михайловичем. Через несколько дней Жигунов прилетел обратно, подозвал к себе Погодина:

— Вот что, Коля, — улыбаясь, оказал он, — завтра лечу в Бодайбо. Садись с нами, сам поговоришь с ней.

— Неудобно как-то, — замялся Николай. — Денег на билет нет.

— Ты слушай, что тебе старшие говорят, — поддержал Жигунова Василий Сушков. — О каких деньгах речь! Мы сватать пойдем, будь спокоен — не устоит!

И верно. Не устояла Аня перед натиском летчиков, дала согласие. В пригороде подыскали молодым дом, Жигунов помог купить его.

От воды несет свежестью, на тросах, будто рыбы на кукане, поблескивая ребристыми боками, плескались самолеты. По речной глади скользила приземистая тень монастыря. Налетел слепой дождь, поднял фонтанчиками пыль на откосе, погрыз деревянный причал, побарабанил на тугих боках самолетов, потом взялся за монастырь. Серебристые стрелы неслись мимо тлеющего на солнце креста, жалили кровельную жесть купола.

— Плохая примета, — сказал кто-то из провожающих. — Дождь при солнце.

Проверив загрузку самолета, Жигунов подозвал к себе Худоревского.

— Опять ты, Михаил, за свое. Что на сей раз везешь?

— Так на Север летим, Павел Михайлович, — заюлил Худоревский. — Кто его знает, когда обратно попадем. Вдруг цинга начнется, а у нас все свое: захотел лучку, чесночку — пожалуйста, ешь сколько хочешь. Да и заказывали мне.

Михаил приехал в гидропорт раньше всех, сгрузил с телеги три мешка с чесноком, сунул извозчику сотенную и по-быстрому, пока не приехало начальство, перетаскал груз в самолет.

— Знаю я твой Север, — усмехнулся Жигунов. — Здесь чесноку на весь район.

— У нашего Миши размах как у настоящего коммерсанта, — заглянул в кабину Глухарев. — Будь его воля, он бы весь самолет мешками загрузил.

Худоревский расстегнул тугие крючки кителя, набычившись, повернулся к Глухареву:

— Ты, Дима, рассуждаешь как враг народа. Я, можно сказать, государственное дело делаю. Мне люди за это только спасибо говорят.

— Чтоб это, Михаил, было в последний раз, — поймав недовольный взгляд жены, примирительно сказал Жигунов. — Перегрузил самолет.

Подошедший катер утянул самолет вверх по течению к новому ангарскому мосту. В сторону города пополз синий шлейф дыма, и самолет пошел на взлет. Обычно самолеты отрывались у первого поворота напротив польского костела. Но на этот раз он почему-то не оторвался, подняв водные усы, мчался дальше. Поровнявшись с монастырем, самолет вдруг подпрыгнул, встал на дыбы, чиркнул крылом воду. Рыкнул напоследок двигатель — все смолкло.

На берегу засуетились, столкнули на воду лодки. К месту происшествия поспешил катер. Успели спасти только троих — Худоревского и Глухарева с сыном Жигунова Сережей. Спас их бакенщик Косачев, первым подоспевший на лодке от острова. Глухарев, почти захлебываясь, держал на руках Сережу. Валентину выловили в тот же день чуть ниже поселка Жилкино, за нефтебазой, а вот Жигунова вытащили вместе с самолетом, у него была разбита голова. Самолет налетел на полузатонувшее бревно, которое вынесло из Иркута (есть такая река — Иркут, которая впадает в Ангару). Оно пробило днище, застряло в кабине. Самолет подняли со дна, отбуксировали на остров и, так как восстановить его было невозможно, оттащили на свалку в песчаный карьер.

На похоронах народу было немного, уже второй день шла война, собрались самые близкие: летчики, техники, жители близлежащих улиц. День выдался пасмурный, шел дождь. Со стен монастыря хмуро смотрели лики святых, пахло краской, пихтой, полевыми цветами.

— И надо же так — сразу оба, отец и мать, — шелестел в толпе разговор. — Ребенок сиротой остался.

— Что верно, то верно. А у Сапрыкина сразу двое сирот, и сама, говорят, больна.

— Про Сапрыкина помолчи, — обрезала Анна Погодина. — Может, еще найдутся. В тридцать седьмом вот так же летчики потерялись. Через два месяца нашли. Ничего, живы, только исхудали сильно. Дай бог, и этих найдут.

— Да мы ничего, мы только говорим, что сейчас не до них, — оправдываясь, зачастила женщина. — Вон какая беда навалилась. Немцы-то, говорят, бомбят и бомбят. Сколько еще сирот останется. Ох, горюшко-то какое. Что с нами будет!

16 июня

Дождь не перестает. Река прибывает, вода холодная, видимо, недалеко горы. После обеда держали совет. Я предложил соорудить плот и, пока держится большая вода, сплавляться по реке. Изотов поддержал меня. Никифор против. Говорит: нельзя уходить от самолета. Подумав, я согласился. Есть в авиации, такой закон — сидеть на месте, пока тебя не найдут. Прежде всего будут искать самолет, человека в тайге найти, что иголку в стоге сена. Никифор нарезал бересту и соорудил балаган, чем-то похожий на эвенкийский чум, сверху прицепил подковку, которую возит с собой на счастье. Смеется, что только благодаря ей мы уцелели.

Жить можно. Нас уже, наверное, ищут. Ходил на хребет, хотелось узнать, где мы сели. Кругом горы, видны заснеженные гольцы. Тайга сорная, не продерешься. Устал как черт, промок. Лохов сидит в кабине. Подсчитали наличие продуктов. В самолете был ящик с неприкосновенным запасом: консервы, сгущенка, галеты. Кое-что оказалось у Изотова. Пожалуй, на неделю хватит. Слушаем небо — не пролетит ли самолет. На всякий случай собрали хворост. Никифор держит его под брезентом, сушит. Чуть что — запалим костер.

III. Наводнение в тайге

Ночью Сушкову приснилась Тамара. Она стояла на берегу Ангары и смотрела на воду.

— Я тебе больше не верю, — не поднимая головы, тихо сказала она. — Ради тебя я пошла на все, а ты оставил меня одну на суд людям, а сам спрятался в тайге. Разве можно так, Вася? Чем так жить, уж лучше в воду. — И она сделала шаг к реке.

Сушков хотел подбежать, удержать ее, но берег с Тамарой вдруг ушел под воду, и он почувствовал, как кто-то тормошит его за плечо.

— Вася, вставай. Да проснись ты, наконец! — кричал Сапрыкин. — Самолет уносит.

Сушков вскочил и, путаясь в поддерживающих брезент веревках, выкарабкался на воздух. Сапрыкин схватил его за рукав и потащил куда-то в темноту.

— Берег подмыло, и сосна, за которую мы привязали самолет, повалилась в реку, трос оборвался, — на ходу возбужденно говорил Сапрыкин. — Изотов побежал уже туда, а я за тобой.

— Мужики, давайте сюда! — раздался из темноты голос Изотова. — Я его держу. Здесь вроде бы течение послабее.

Не разбирая дороги, Сушков бросился на голос, ветки больно хлестнули по лицу. Уже рядом с рекой ноги потеряли опору, и он кубарем скатился в низину, прямо на стоявшего в воде Изотова.

— Осторожнее, медведь, — чертыхнулся тот. — Держи конец, уносит. Не могу больше.

Сушков схватился за трос и тут же почувствовал, как ожгло ладони, самолет тащило по течению.

— Упрись, упрись, дальше обрыв, — предостерегающе крикнул Изотов.

Сушков выставил вперед ноги, выгнулся дугой, трос перестал скользить. Наступило шаткое равновесие.

— Ребятки, потерпите минутку, — молил сзади Сапрыкин. — Я сейчас сплаваю, привяжу другой конец.

Он сбросил куртку, сапоги и, держа в руке веревку, поплыл к самолету. Привязал веревки к подкосу, вернулся на берег. Через несколько секунд трос в руках Сушкова ослаб, Сапрыкин утянул самолет с русла. У берега течение было слабее.

— Холодная, сволочь, — выругался Сапрыкин. — Как у нас в Ангаре.

— Ты давай подтягивай, сил нет, — буркнул Сушков.

— Мы его, голубчика, сейчас в низинку подтянем, — весело ответил бортмеханик. — Там он никуда не денется. Ишь ты, самостоятельность проявил. Я тебе покажу, как от меня бегать.

— Иди помоги Никифору, — сказал Сушков Изотову. — Я один подержу.

Изотов отпустил трос, бросился к Сапрыкину. Вдвоем они подтянули самолет к берегу и привязали веревку к дереву.

Сушков положил трос на землю. Присев на поваленную сосну, снял сапоги, вылил воду. Тяжело дыша, к нему подошли Сапрыкин и Изотов. Втроем зацепили трос еще на одном дереве.

— Сейчас бы стаканчик пропустить, — заикаясь, сказал бортмеханик. — Продрог, спасу нет.

— Ну так в чем дело, сбегай в магазин. У меня нету, — улыбнулся Сушков.

— У меня есть, — неожиданно проговорил Изотов. — Бутылка армянского коньяку.

— Вот как! — Сушков с интересом посмотрел на него. — Ну что ж, накрывай на стол. Я переобуюсь и подойду. А где Лохов?

— В кабине сидит, где же ему быть, — ответил Сапрыкин. — Когда понесло — благим матом орал. Спасите! Я грешным делом подумал: медведь в самолет залез и в кабине его там прижучил. Ну а когда увидел, что держим самолет, притих. Все над златом чахнет. Да хоть бы над своим.

— Ладно. Не трогайте его, — миролюбиво протянул Сушков. — У каждого свой устав. Груз пропадет, нас тоже по головке не погладят.

Бортмеханик с Изотовым ушли, Сушков остался один. Глухо шумела река, рассвет погасил звезды, отчетливее стали видны очертания самолета, а на потемневшем берегу — поваленная в воду сосна.

«Далеко ли отсюда Лена?» — в который раз мысленно спросил себя Сушков. — Может, лучше все-таки не сидеть на месте? Пока большая вода, собрать плот и сплавиться вниз по течению. Конечно, если были бы продукты, если бы его не ждали в Иркутске, можно было бы и сидеть. А так, он уже это почувствовал, когда держал трос, силы стали не те. «Пока совсем не ослабли, нужно выбираться отсюда, — решил он. — Глядишь, дня через три будем в Иркутске».

С неспокойным сердцем улетал он в эту командировку. Перед вылетом Тамара призналась ему, что беременна.

— Ну так в чем же дело? — сказал ей Сушков. — Теперь обратного хода нет, переходи жить ко мне.

— Ой, Вася, не знаю я, что и делать, — расплакалась Тамара. — Не могу я вот так, просто, уйти. Жалко мне его. Ты знаешь, мне кажется, он обо всем догадывается, но молчит. Ни слова, ни упрека. Только дома реже стал бывать, все на работе. Гадкая я, гадкая, падшая женщина!

— Ну ладно. Подумай хорошенько, — сказал ей Сушков, — прилечу из командировки, поговорим. Но чтоб уж никаких — да или нет.

И вот сейчас он понимал — тяжело ей. Одна, совершенно одна в чужом городе, среди чужих людей. Хватит ли сил удержаться, не сделать опрометчивого шага.

На самолете хлопнула форточка, высунулась взлохмаченная голова Лохова.

— Эй, парень, — негромко окликнул его Сушков. — Выпить хочешь?

— Нет, не хочу, — подумав немного, буркнул Лохов.

— Послушай, Лохов, ты женат?

— Чего это?

— Ну, я тебя спрашиваю: жена, дети у тебя есть?

— Нет, нету.

— А-а-а. Тогда все понятно, — протянул Сушков.

20 июня

Вот уже неделю сидим в тайге. Наконец-то распогодилось, но настроение неважное. До сих пор не знаем, где находимся. Организовали круглосуточное наблюдение за воздухом. Пока пусто. Светит солнце, подсохло. Изотов похож на дачника. Все время трещит о своих ребятишках. Лучший ему собеседник на эту тему, конечно, мой бортмеханик. Никифор рассказывал про свою жизнь, про то, как он попал в авиацию, про свою жену, про сына Федьку. Жаль, я не мог поддержать их разговор. У меня все по-другому, все шиворот-навыворот. Но ничего, будет и на нашей улице праздник, лишь бы выбраться отсюда.

Я вот сейчас пишу и думаю: где-нибудь в сорока-пятидесяти километрах от нас стоит поселок или деревня. Там есть рация или телефон, можно говорить хоть с Москвой. Когда летаешь, то почему-то это не приходит на ум. Что такое пятьдесят километров? Десять минут лету, даже анекдот толком рассказать не успеешь.

После обеда ходил смотреть речку на тот случай — вдруг прилетит самолет. Сесть практически негде, река узкая, мешают деревья, они как забор. Сейчас я и сам удивляюсь, как мы сели. Метр вправо или влево — и оборвали бы крылья. Может, и правда я счастливый?

Продукты расходуются быстро. Осталось три банки тушенки и банка сгущенного молока. Тушенку отложили на черный день. Собираем черемшу. Сапрыкин говорит — это сибирский чеснок, есть в ней все витамины.

Ночью к реке приходил медведь. Просили у Лохова пистолет поохотиться. Не дал. По-прежнему живет в кабине самолета. Наверное, думает, что мы нарочно сели в тайге, чтоб ограбить его.

IV. Посылка

— Командир, я так дальше не могу! — поднимаясь от реки и продираясь сквозь кусты, кричал Сапрыкин. — Или я его ухлопаю, или он меня. Пошел в самолет за посылкой, а он не пускает.

— За какой посылкой? — не понял Сушков.

— Совсем из памяти вышибло, — постучав себя по голове, ответил Сапрыкин. — В Бодайбо перед самым вылетом подошла ко мне бабенка. Симпатичная такая. Спросила, когда Мишка Худоревский прилетит, мол, мне надо с ним в Иркутск посылку отправить. Ну я ей говорю: «Давай, я передам Михаилу». Она обрадовалась: «Да вас там встретят, обязательно встретят». Я взял посылку и засунул ее к себе под сиденье. И забыл. А сегодня утром вспомнил, вернее, живот напомнил. Вдруг там что-что-нибудьсъестное есть? А этот озверел, не пускает. Чокнутый, точно, чокнутый.

Сушков посмотрел на расстроенного бортмеханика, спустился к реке. Следом, бормоча себе под нос, поплелся Сапрыкин.

— Лохов! — громко крикнул Сушков. — Там у механика под сиденьем посылка. Дай ее сюда.

Через минуту открылась форточка и Лохов подал Сушкову обшитый брезентом квадратный ящичек. Посылка оказалась тяжелой, килограммов восемь-десять. Сушков повертел ее в руках и передал бортмеханику.

— Семь бед — один ответ. Вскрой, посмотри, что в ней.

Сапрыкин достал нож, аккуратно вспорол шов на брезенте и вытащил из мешка фанерный ящик. Лезвием ножа он поднял крышку. Внутри оказалась еще одна упаковка, на этот раз из газетной бумаги. Сапрыкин сорвал бумагу. Плотно, один к другому, в ящичке лежали коричневые куски хозяйственного мыла.

— Только и всего, — разочарованно протянул Сапрыкин.

— А чего ты хотел, — улыбнулся Сушков. — Чтоб тебе тушенку сюда положили! Сколько я помню, из Бодайбо одно мыло посылают. Пожалуй, я кусочек возьму, рубашку постираю, а то вся потом провоняла.

— Послушай, Изотов, давай заодно и твой портфель ковырнем, — хитровато прищурился Сапрыкин. — Может, там еще одна бутылка завалялась. Что-то ты его все время за собой таскаешь. Спать, и то под голову кладешь. А может, как и этот, — Сапрыкин кивнул в сторону реки, — золото там хранишь?

— Этот портфель, ребята, подороже десятка ваших самолетов будет, — улыбаясь, сказал Изотов, — даже если их все загрузить золотом. В нем, — Изотов хлопнул ладонью по портфелю, — будущая железная дорога. Она уже строится. Скоро здесь начнутся работы. Если, конечно, не помешают.

— Кто это помешает?

— Могут. — Изотов потеребил подбородок, некоторое время молча смотрел на реку, затем повернулся к Сушкову: — Германская армия где сейчас стоит? Вдоль нашей западной границы. Думаю, неспроста они там расположились.

— У нас с ними договор о ненападении, — заметил Сушков.

— Договор есть. Правильно, — согласился Изотов. — Только вот что я хочу вам рассказать. Перед командировкой заезжал я к брату в Читу. Он в Забайкалье служит, командиром бригады. Думаю, погощу у него дня два. А его среди ночи вызвали, в эшелон и на запад. К чему бы такая спешка, а? Кумекаете? Мне ведь пришлось повоевать с ними.

Изотов задрал рубаху, показал сизый шрам на ребре.

— В шестнадцатом в Галиции получил.

— Да, если полезут, мы им покажем кузькину мать, — махнул перед носом кулаком Сапрыкин.

— Этим сейчас, брат, много не навоюешь, — усмехнулся Изотов. — Я думаю, хватит нам сидеть. Нужно рубить плот и сплавляться по реке. Здесь можно сидеть до морковкиного заговенья.

— А золото, как с ним быть?

— Золото возьмем с собой, — оказал Сушков. — Оставлять его в тайге нельзя.

— Я вот приглядываюсь к тебе, — обняв за плечи Изотова, проговорил Сапрыкин, — вроде бы ты мужик нетрусливый. А пошто там, в самолете, в грозу испугался? Чего бояться-то. Все равно двух жизней не бывает. Чему быть — того не миновать.

— Да я разве за себя испугался? Когда один и нет никого за тобой, то и умирать легче, ну не легче, спокойнее, что ли. А у меня дети. Младшему еще только три года.

— Верно говоришь, — подумав, согласился Сапрыкин. — Ради них живем.

— С собой туда ничего не захватишь, — раздумчиво сказал Изотов. — Все останется им, нашим ребятишкам.

— Эй, мужики, хватит философствовать, — остановил их Сушков. — Деревья на плот валить надо. И Лохова зовите. Хватит ему там штаны просиживать. Пусть разомнется малость.

21 июня

Случилась беда, утонул Изотов. Я до сих пор не могу опомниться. Все произошло нелепо.

Утром мы погрузили на плот имущество. Лохов потребовал, чтобы он с грузом был на одной стороне плота, мы — на другой. Я пробовал его убедить, что груз надо разместить в центре плота, но он уперся как бык. Кое-как погрузились и отплыли. Минут через сорок показался порог. От первого камня мы отвернули, потом плот стало заносить, и Никифор с шестом бросился на другой конец, к Лохову. Тот, как и в самолете, заорал: «Не подходи!». Никифор не сдержался, замахнулся на него шестом, Лохов — за пистолет. В это время плот налетел на камень. Изотов не умел плавать. Утонуло все золото и мыло в придачу, в котором обнаружились золотые россыпи. У меня разбита нога, кажется, вывих. Кое-как доплелись обратно до самолета.

V. Пробитое крыло

Сушкова искали до осени, в основном охотники-промысловики. Выделить для этого самолет не представлялось возможным — шла война, на учете был каждый килограмм бензина. А к зиме, когда упал снег, поиски были прекращены. Вскоре самолеты были переданы в распоряжение Государственного Комитета Обороны, и летчиков гидроотряда перевели в Забайкалье, на маленькую станцию. Место не ахти какое, голая степь да небо. Есть еще заросшее травой, похожее на заржавевшую тарелку озерко, да на железнодорожной станции хорошо видимый с воздуха ориентир — прокопченная паровозным дымом водокачка.

Круглые сутки гудят на станции рельсы, идут на запад эшелоны, пиликают гармошки. Ситцевой волной выплескивают к вагонам приезжающие на станцию из окрестных деревень бабы, ребятишки — ищут среди солдат родных, знакомых.

Прошел год, и о пропавшем самолете стали забывать. Но тут произошло неожиданное: на Кодарском перевале, почти рядом с аэродромом, с земли был обстрелян самолет Михаила Худоревского. Летал он в Бодайбо с особым заданием — возил с приисков золото, необходимое стране не меньше, чем вольфрам; на него в Америке покупали самолеты, которые, как слышали летчики, скоро начнут перегонять на фронт через Аляску. По всей трассе до самой Чукотки началось строительство взлетных полос, аэропортов. Михаил мечтал попасть на эту линию, а пока почти каждую поделю через горные ущелья и перевалы добирался до Бодайбо, получал несколько необыкновенно тяжелых деревянных ящичков, упакованных в брезентовые мешки, грузил в самолет и брал курс обратно. В порту он сдавал груз представителям банка, те на специальной машине увозили золото на станцию.

Все шло у него как по маслу, вплоть до того дня, когда после посадки техник Коля Опарин обнаружил в плоскости крохотную дырку. Сверху на выходе было рваное отверстие величиной с кулак.

— Какой-то шалопай сдуру пальнул в белый свет и попал в самолет, — предположили летчики, разглядывая пробоину.

Но командование группой рассудило иначе. Через день на аэродром нагрянули из особого отдела. Они дотошно расспросили летчика о полете, интересовались, не подходят ли к нему на аэродромах посторонние люди, где и как он сдает груз под охрану в случае вынужденной задержки по трассе. Дальше — больше. Из Иркутска прилетели военные с собаками, а с ними майор Ченцов, который когда-то занимался делом Сушкова.

— Диверсанты в нашем районе орудуют, — шепотом говорил всезнающий Опарин. — Крупное дело затевается. Облава. Ченцов, этот зря не приедет.

И верно: сразу же после прилета Ченцов зашел к командиру авиагруппы Буркову, попросил списки личного состава.

— Кто это Немых? — спросил он, сделав пометку на листе бумаги.

— Так это Гриша-тунгус, — торопливо ответил Бурков. — Помните, Сушкова искали, он проводником ходил.

— А-а, припоминаю, — нахмурился Ченцов. — Он же никакого отношения к вам не имеет. Зачем держите?

— Жалко парня, — вздохнул Бурков. — Куда ему деться? Один как перст, да и рука у него покалечена. Дело-то так было. Охотился он, а тут рысь его собаку рвать стала. Стрелять не захотел, боялся собаку поранить. Он бросился на зверя, ну она ему руку и покалечила. Мы его у себя оставили, в охране работает. Службу несет не за страх, а за совесть. Тут мы курсы парашютистов открыли. Готовим попутно кадры для фронта. Так он первым записался. Уже сделал пять прыжков.

— Вот что! — скрипнул сапогами Ченцов. — Кстати, как у вас обстоит дело с огневой подготовкой личного состава.

— В конце июля стреляли, — заморгал глазами Бурков. — У нас книга есть, где все отмечено.

Он порылся у себя в столе, затем встал, постучал в стенку.

— Худоревский! — крикнул он. — Принеси майору книгу, ту, что в столе лежит.

— Э, так дело не пойдет, — вновь нахмурился Ченцов. — Распорядитесь установить щиты, а летному составу приготовиться к стрельбам. И охранникам тоже.

Стреляли по силуэтам из винтовок с расстояния сто метров. Бурков стрелял неважно, из пяти патронов — всего одно попадание. Отличился Гриша, все пять пуль легли одна к одной рядом с десяткой.

— Вот вам и инвалид, — усмехнулся Ченцов. — Парашютист и стрелок отменный. На фронт его давно пора.

Вечером состоялся разбор полетов, который проходил в жарко натопленной избе, переоборудованной в штурманскую комнату. Посреди комнаты, вокруг длинного, грубо сколоченного стола, расположились летчики. Они тихо переговаривались, смотрели на Буркова. После того как от него ушла жена, постарел Бурков, осунулся, лицо потеряло прежний лоск, стало будто вылинявшим.

Первому дали слово Худоревскому. Он коротко доложил о случившемся.

— Ты скажи, может, заметил на земле машину, людей? — спросил его Ченцов.

— А кто их знает, товарищ майор, — ответил Худоревский. — Я в полете на землю не шибко заглядываю. Что там смотреть? Я как раз снижаться стал, обороты прибрал. Вдруг слышу — хлопок, ну точно кто за спиной бутылку шампанского открыл. И самолет дернулся. Грешным делом подумал, воздушный баллон лопнул. На приборы посмотрел — все в порядке. Ну а остальное вы сами видели.

— Кто, кроме вас, мог знать, что вы везете? Когда вы прилетаете, кто подходит к самолету?

— Нас всегда первыми техники встречают, ну, естественно, охрана рядом. Им по долгу службы положено.

— Кстати, в тот день Немых был на аэродроме?

— Нет, он на озере уток промышлял.

— Я иногда разрешаю им поохотиться, — поднялся Бурков, — с продуктами у нас плоховато.

— Ясно, — вздохнул Ченцов. Он поднялся, поправил гимнастерку, поглядел поверх голов на стену, где висела карта района полетов. — Товарищи! — громко сказал он. — Вы сами видите, какая сейчас в стране сложная обстановка. Немцы подошли к Волге. Тяжело, я вам скажу, там. Здесь у нас под боком японцы. На границе неспокойно. Можно всего ожидать. Поэтому именно сейчас мы должны быть особенно бдительны. Нельзя расхолаживаться.

— Почему нас на фронт не отпускают? — загудели летчики.

— Я думаю, этот вопрос лишний. Вы сами знаете, почему нас здесь держат.

Руки у Ченцова потянулись к груди, пальцы отыскали пуговицу на гимнастерке, покрутили ее несколько раз.

— А вы не можете сказать, что слышно о Сушкове? — подал голос Худоревский. — Говорят, будто он с золотишком и не в Иркутск полетел, а в Маньчжурию подался.

По комнате волнами прошелся гул голосов, все зашевелились, впились глазами в Ченцова: что на это ответит чекист?

— Откуда у вас такие сведения? — быстро спросил летчика Ченцов.

— Да так, говорят, — замялся Худоревский. — Лично я этому не верю. Не мог он туда сам улететь. Могли заставить. Вроде бы как один из пассажиров бывший офицер.

— Бросьте молоть чепуху, — оборвал его Ченцов. — Сопровождающий грузы Лохов человек проверенный. Сушкова, я думаю, представлять не нужно. Изотов, да, служил в царской армии, но по складу своего характера не мог пойти на такую авантюру.

— Бог его знает, — сказал кто-то из угла. — Недаром говорят: в тихом омуте черти водятся. А тут еще накануне войны. Все могло быть.

— Мы слышали, будто нашли кого-то в летной форме, — вставил слово Бурков.

— Да, прошлой осенью на Лене подняли утопленника, но опознать было невозможно — слишком долго пробыл в воде.

Следом за Ченцовым выступил Бурков:

— Правильно сказал майор: бдительность терять нельзя. Нам государство доверяет перевозить вещи, о ценности которых мы порой и не подозреваем. Вот вы здесь говорили: золото, золото. Конечно, и оно имеет ценность, но должен я вам сообщить, что вместе с самолетом пропали важные документы, которые вез Изотов. Топографическая съемка местности, описание будущей железнодорожной магистрали. Несколько лет работы, поисков, маршрутов. Посмотрите. — Бурков подошел к карте, провел пальцем севернее Байкала. — Как известно, Транссибирская магистраль была проложена в начале нашего века. Сразу же после русско-японской войны. Встал вопрос о создании новой дороги, которая прошла бы севернее прежней. Перед первой мировой войной провели изыскания. Было несколько вариантов дороги. Они уточнялись, дополнялись, а в последние годы изыскатели получили мощное средство — самолет. Была проведена детальная съемка местности. Сушков после ухода от нас именно этим и занимался.

— Не только этим, — подпустил кто-то из летчиков шпильку.

Бурков покраснел, дрогнули, замерли на полуслове губы, но он все же пересилил себя, все тем же ровным голосом продолжал:

— Сушковым была проведена аэрофотосъемка, уточнены некоторые детали дороги. Сейчас вопрос с повестки снят, но, я думаю, после войны дорога все равно понадобится.

На этом разбор был закончен. Летчики высыпали на крыльцо, задымили махоркой. Со стороны железнодорожной станции донесся гул вечернего эшелона, и, будто поднятый этим гулом, с озера взлетел косяк диких гусей.

Вечером того же дня был арестован Гриша-тунгус. Его увезли в город на самолете. Вместе с ним улетел Ченцов.

22 июня

Целый день Никифор с Лоховым искали Изотова. Не нашли. Нужно что-то делать. Но что? Меня постоянно преследует мысль: виноват во всем я. Если бы не полез в грозу, если бы вернулся. Как говорил Павел: «Знал бы где упасть, соломки бы постелил».

VI. Наводнение в городе

В середине января Михаил Худоревский прилетел на замену двигателя в Иркутск. Он сдал самолет техникам, поехал в город к Погодиным. Константин Бурков передал с ним посылку — несколько банок тушенки.

— Если Погодиных нет в городе, разыщи Тамару, отдай ей, — на прощанье смущенно сказал он.

Город был в тумане. Дома острыми боками резали серый и вязкий, как студень, воздух. Казалось, где-то сломались подпорки и небо всей тяжестью навалилось на землю, прогнуло провода, крыши домов, ветви деревьев. Чтобы но потеряться в этой кутерьме, деревянные дома сцепились заборами и, держась друг за друга, как в хороводе, шли к реке. Холодно и безлюдно на улицах. Лишь в стороне предместья, куда брел Худоревский, сквозь туман видно какое-то движение. С соседней улицы бежали ребятишки. Вдруг качнулся воздух, ударил тугим спрессованным звуком, с проводов посыпался на землю снег.

— Что это? — встревоженно спросил Худоревский у ребятишек.

— Заторы взрывают. На Ангаре наводнение. Обмороженных на машинах в госпиталь возят, — бойко выпалил один из мальчишек.

В сорокаградусный мороз выпер наружу донный лед, чуть ниже города забил протоки, река вспухла и, разлившись, зацепила нижние дома. Худоревский видел, как дымящаяся вода расползалась по огородам, съедала снег, бились о завалинки оплавленные льдины. На крышах домов копошились люди. В конце улицы на пригорке стояла санитарная машина, от домов к ней подплывали лодки, ссаживали на твердую землю людей.

Спасательными работами руководила молодая женщина в черном дубленом полушубке. Помогал ей высокого роста санитар. Он выуживал из лодок скрюченных ребятишек, кутал в суконные одеяла и относил их в машину. Женщина сидела на фанерном ящике, спрашивала у санитара фамилии пострадавших и, согревая дыханием пальцы, записывала в блокнот. Худоревский направился к ней, намереваясь попросить лодку, чтобы сплавать к дому Погодиных. Женщина мельком посмотрела на него и, вздрогнув, медленно опустила руки.

— Михаил, откуда ты взялся? — растерянно проговорила она.

— Тамара? Вот не ожидал! — воскликнул Худоревский. — Я в командировке, самолет в рембазу пригнал. Константин Петрович просил к Погодиным заскочить.

— Погодиных в Иркутске нет, — ответила Буркова. — Анна с ребятишками в деревне, Николай — на фронте. В их доме эвакуированные живут. — Тамара заправила волосы под платок, торопливо добавила: — Анна Сережку из детдома к себе забрала и в деревню уехала.

К Бурковой подошел санитар, глянул исподлобья:

— Там мальчонку привезли. Совсем плохой, лицо шибко померзло. Мать у него умерла недавно, старшего братишку не нашли, похоже, убежал этой ночью. Говорят, жили с бабушкой. Она вчера куда-то за хлебом уехала, а он один в затопленном доме сидел на печке.

— Ты подожди, я быстро, — сказала Тамара Худоревскому. Она открыла брезентовую сумку, достала бутылочку со спиртом, подошла к лодке, стала осторожно протирать распухшее лицо ребенка.

Он был в серой фуфайке, на шее болтался табачного цвета шарф, на голове солдатская шапка. Над припухшими щеками — темные голодные глаза.

— Ну вот, кажется, все, — осмотрев его, сказала Буркова. — Только не реветь! Сейчас отвезут в больницу, там накормят.

Санитар поднял мальчишку на руки и, тяжело ступая по мокрому снегу подшитыми прорезиной валенками, направился к машине. Буркова остановила санитара:

— Как фамилия мальчика?

— Сапрыкин Федя, — тихо ответил мальчишка.

Буркова тяжело вздохнула, хотела что-то еще спросить, но передумала. Нахмурившись, сказала:

— Вот тоже напасть. У людей и так есть нечего, а тут все подполья затопило, а в них картошка. Чем жить будут?

Вновь колыхнулся воздух, качнулась под ногами земля.

— Лед взрывают. — Тамара скосила глаза в сторону Ангары. — После обеда, если туман разойдется, будут бомбить с самолета. Вот так и живем, как на войне.

Она замолчала, вытерла рукой заиндевевшие ресницы. Худоревский оценивающе посмотрел на нее. Она совсем не изменилась, стала даже еще красивее.

Он снял со спины вещмешок, развязал тесемку и достал несколько банок тушенки.

— Погодиным вез, возьми, пригодятся. Техники мне за нее шерстяной отрез на костюм предлагали и бутылку спирта в придачу.

Она мельком взглянула на тушенку, кивнула головой в сторону машины:

— Ты ее лучше ребятишкам отдай. Голодные они. Некоторые по двое суток ничего не ели.

— Не пропадут, — махнул рукой Худоревский. — О них власти побеспокоятся, накормят.

— Ты в город? — спросила Буркова.

— Если пригласишь, могу к тебе заехать. У меня два выходных.

Она быстро снизу вверх посмотрела на него и, будто извиняясь за свою недавнюю слабость, сказала:

— Я, увидев тебя, чуть в обморок не упала. Похож ты на Васю, особенно в этой форме, и ростом одинаковы. Ходил он так же размашисто, руки туда-сюда. Ничего не слышно о нем?

— Нет, Тамара, ничего. Недавно банду ликвидировали. Орудовали неподалеку от нашего аэродрома. Среди трофеев нашли ракетницу и авиационные часы. Такие у Сушкова в самолете были. Может, и он с ними был.

— Ну, это ты брось! — вспыхнула Тамара.

— За что купил, за то и продаю. Шел среди наших такой разговор.

Худоревский влез в переполненный детьми кузов, присел возле заднего борта. Взревел мотор, клацнули борта, глухо побрякивая банками, запрыгал в ногах летчика вещмешок. Холодный воздух обжег лицо и загулял, заметался по кузову, высеивая серую, точно пепел, снежную труху.

23 июня

Утром ушел Лохов. Даже как-то легче стало. Я никогда не пойму таких людей. Поражало не то, что он стоял за государственное золото, а то, что он ради него шел на все. Я уверен: он выстрелил бы тогда в самолете, попробуй мы притронуться к ящикам. Мы дали ему его долю продуктов, банку с тушенкой. Я сказал: «Выйдешь к людям, сообщи, что и как».

VII. Сын Жигунова в семье Погодиных

Прошло одиннадцать лет. У Погодиных уже четверо детей, и все они школьники. Сережка идет в пятый класс, в новую школу. Для Анны новые заботы. Шутка ли сказать, отправить сразу такую ораву. Всех одеть, обуть надо, никого обидеть не хочется.

Сберегла она для такого случая немного денег. Самой в город ехать некогда, послала за покупками мужа. Погодин охотно согласился, ему как раз нужно было на барахолку: задумал он баян собрать. Где-то достал полуразбитый корпус, выточил клавиши, склеил прохудившиеся мехи. Оставалось дело за планками. Алюминиевые, собранные из отдельных пластин, он забраковал сразу. Ему нужны цельные, латунные, весь секрет в них, тогда голос у баяна выходил особенно звонкий — на всю улицу.

Встав пораньше, Погодин принялся было искать палочку, чтобы измерить Сережкину ступню, но потом, поразмыслив, махнул на свою затею рукой:

— Мать, — громко сказал он, — лучше я его с собой возьму, а то опять не тот размер куплю.

Сережка соскочил с кровати, торопливо натянул штаны.

Анна заставила его выпить кружку молока, достала деньги, засунула Сережке в карман.

— Смотри не потеряй, — застегивая карман булавкой, сказала она. Оглянувшись на мужа, хмуро добавила: — Так вернее, ты у меня из доверия вышел. Я тебя знаю: увидишь какую-нибудь железяку, про все забудешь.

Погодин помалкивал, нетерпеливо посматривая на часы, боялся опоздать на автобус. И, как это часто бывает, им не хватило одной минуты. Едва они вышли на улицу, за магазином, там, где была остановка, заполняя тихие улицы, разнесся шум мотора: над заборами в сторону города поползла серая полукруглая крыша автобуса. Следующий должен быть через час, и тогда, чтобы не терять времени, Погодин свернул в ближайший переулок, пошел пешком на железнодорожный вокзал.

За поселком тропинка посуху обежала озерко и, поплутав среди кочек, нырнула в кусты боярышника. Небо пропало за листвой, сделалось сумрачно. Утреннее солнце стригло лишь самые макушки. Сережка, хлопая отсыревшими гачами, носился от одного куста к другому, рвал вязкую боярку. В низинах ноги проваливались в мягкую, как тесто, землю, она вьюном проскальзывала меж пальцев, пачкала штаны. Он травой очищал ноги и, поблескивая сизыми пятками, догонял отца.

Часам к девяти они добрались до железнодорожного вокзала, сели в переполненный трамвай. Перемахнув через мост, трамвай заскользил меж каменных многоэтажных домов-валунов, изредка притормаживая на перекрестках. В деревянном пригороде он остановился, выметал из себя людей, затем развернулся и устало заскользил обратно под гору.

Топая за отцом, Сережка крутил головой, разглядывая незнакомые, по окна вросшие в землю дома, и казалось ему, будто они смотрят на всех исподлобья. Шли они по деревянному тротуару, под ногами покачивались гладкие теплые доски, идти по ним было одно удовольствие.

Барахолку Сережка увидел не сразу. Вначале, заслоняя небо, показалась красная кирпичная церковь, затем он услышал приглушенные голоса, крики. Около ворот продавали пиво. Вдоль забора стояла длинная очередь. В конце ее бабочкой-капустницей порхала в окошке накрашенная продавщица.

Погодин прошел было мимо, но придержал шаг, облизнул пересохшие губы, снял фуражку, вытер рукавом вспотевший лоб, посмотрел на Сережку, на солнце и пристроился в очередь.

Неподалеку от пивного ларька сидели калеки. На земле лежали фуражки, на дне их Сережка увидел мелочь, смятые рубли. Поскрипывая кожаной курткой, прошел летчик, скользнул взглядом вдоль забора, еще куда-то в толпу.

— Эй, летун, отбомбись! — крикнул сидящий с краю инвалид. — Если нет денег, рядом садись.

Летчик достал из кармана мелочь, не глядя бросил в шапку. Из очереди со смятым в улыбке лицом выскочил Погодин.

— Мишка, Худоревский! Мать твою за ногу. Какими судьбами?

— Алексей, ты что здесь делаешь? — удивленно воскликнул летчик.

— Понимаешь, ищу латунные планки. Который раз приезжаю, и все впустую.

— Все на гармошке играешь. А почему не в аэропорту?

Погодин смущенно пробормотал:

— Тут, знаешь, такое дело: ездить далеко, а квартиры нет. Да и хозяйство у меня — корова, поросенок, куры.

— Вот оно что, — протянул Худоревский. — Тебя я, считай, с самого начала войны не видел.

— Ага, точно, — радостно зачастил Погодин. — Вас тогда в Забайкалье перевели, а меня на фронт заграбастали. Тебе, я слышал, не пришлось повоевать.

— Мы тоже зря хлеб не ели, — заметил Худоревский. — Хлебнули мурцовки. Меня, может, слышал, на Кадарском перевале чуть не сбили. — Он достал пачку папирос, вышелушил одну. Погодин торопливо вытащил зажигалку, высек огонь.

— Трофейная, — похвалился он.

Летчик взял зажигалку, с интересом оглядел.

— У меня тоже есть, японская. В Харбине в сорок пятом я у китайцев выменял. Мы туда летали. Так что ты ищешь?

— Планки. Планки латунные.

— Могу подсобить. Есть тут у меня один знакомый мастер.

— Да чего мы тут стоим, — радостно воскликнул Погодин. — Пойдем пивка выпьем! У меня как раз очередь подходит.

Сережка зашел за угол пивного ларька, присел у забора на фанерный ящик. От нечего делать стал смотреть на снующих мимо людей, на ржавый, побитый камнями купол церкви, на темные, залитые голубиным пометом окна. Карнизы обросли полынью, из трещины, вкось расхлестнувшей кирпичную стену, свесилась крохотная березка. По крыше бродили голуби, время от времени падали в гущу людей, что-то хватали там и взмывали обратно.

Качнулась доска, отошла в сторону. На территорию барахолки пролез толстый мальчишка. Засунув руки в карманы драного пиджака, он равнодушно посмотрел на сидящего неподалеку Сережку. Черные плутоватые глазки будто из рогатки стрельнули в сторону калек и тут же спрятались, скрылись в заплывших щеках.

Не по себе стало Сережке от такого соседства, почувствовал надвигающуюся опасность. Он хотел, пока не поздно, улизнуть за угол пивного ларька, но откуда-то сверху, с забора, горохом высыпали ребятишки, обступили его. Сбоку змеей скользнула чья-то рука, сухо щелкнула булавка. Резко обернувшись, он поймал за рубаху тощего, одни кости, огольца. Тот головой боднул Сережку в лицо, хотел взять, как говорили ребятишки, на калган. Сережка успел увернуться, голова мальчишки скользнула по щеке. Увидев, что пацан вытащил деньги, он повалил его на землю.

— Отдай! — безнадежно заорал он.

— Федька, наших бьют! — взвыл пацан, пряча под живот руки.

Тут налетели остальные, замолотили кулаками по Сережкиной спине. Рядом закричали люди. Шпану как рукой сняло, затрещали доски в заборе. Сережка бросился за мальчишками, но они были уже далеко. Серый косяк летел по пустырю, пузырились на ветру рубашки, мелькали грязные босые пятки.

Все произошло быстро и грубо. Ограбили средь бела дня, при народе. Наметанный глаз увидел булавку, значит, там что-то спрятано, зря застегивать карман не будут. А теперь, когда дело сделано, ищи ветра в поле.

Размазывая по щекам слезы, Сережка вернулся на барахолку. Неожиданно он натолкнулся на Ваську Косачева — сына бакенщика. Жили они недалеко от Погодиных, на берегу Ангары. Васька стоял за прилавком, размахивая цветастым ситцевым мешочком:

— Покупайте табак Самсон, — громко кричал он. — Табак Самсон, как курнешь, так заснешь, как вкочишь, так еще захочешь!

Он заметил Сережку, рука с мешочком крутанулась в воздухе и исчезла за спиной.

— Серега, ты чего здесь делаешь? Чего ревешь?

— Деньги отобрали, — всхлипывая, признался Сережка. — Скопом кинулись, поодиночке я бы им всем навтыкал.

Косачев шмыгнул носом, что означало: не разевай, мол, рот, но все же не утерпел, поинтересовался:

— Много денег?

— Мать на ботинки положила, пятьдесят семь рублей.

— О-о, дело серьезное. Кто такие?

— А, толстый такой пацан. Морда кирпича просит.

— Федька Сапрыкин, его работа, — уверенно заявил Васька.

— Ты чё, его знаешь?

— Да он из нашего предместья. С бабкой живет. В последнее время больше в городе промышляет.

Васька на секунду задумался, затем предложил:

— Вот что, пошли со мной, я знаю, где они собираются. Заберем деньги.

Последние слова Косачев произнес неуверенно.

— Так они и отдадут тебе, — буркнул Сережка.

— А куда он денется!

— Я с отцом. Потеряет он меня.

— А так выдерет.

Протискиваясь сквозь толпу, они двинулись в сторону церкви. От старого тряпья, кучками разложенного по земле, несло затхлостью, нафталином; торговки настороженно следили за ними, не стащили бы чего.

— На барахолке два дурака — один продает, другой покупает, — на ходу говорил Васька. — Сейчас мыло в цене, иголки. Эх, если бы кремней для зажигалок достать, озолотиться можно.

Возле церкви он быстро оглянулся по сторонам, затем легко юркнул в окно. Над головой просвистели голуби. Пахнуло сыростью, известкой, битым кирпичом. Васька цепко схватил его за руку, повел куда-то в темноту. Через несколько секунд они очутились в маленькой, напоминающей чулан комнате. Возле стены стояли две кровати, на чурочках лежали доски. Косачев пошарил по углам глазами, выглянул на улицу.

— Смылись, — разочарованно протянул он. — Но ничего, деньги он сам принесет. Вот увидишь.

Они вернулись к ларьку, но Погодина там уже не было.

— Ничего, одни доедем, — уверенно сказал Васька. — На трамвае до вокзала, а там на попутной.

Сказано — сделано. Побродив еще немного по барахолке, они сели в трамвай, на этот раз в почти пустой. Вот наконец-то Сережка увидел город. С домов на дорогу смотрели каменные львиные морды, каменные люди держали балконы.

— Ты в торгсине был? — спросил Васька. — Классный магазин! Все можно купить. Только на золото.

— Нет, не был, — ответил Сережка. — А где это?

— Там, — махнул в сторону домов Васька. — Если хочешь, можем сходить.

— Нет, мне домой надо.

— Приходи с ночевой, — сказал, прощаясь, Васька. — Сходим на рыбалку.

Сережка уже спал, когда приехал отец. Сквозь сон слышал, как он заглянул в комнату, о чем-то шепотом спросил мать.

— Напился, бросил ребенка, — принялась она ругать мужа. — Беззаботная твоя головушка. Только о себе, о своих железках думаешь. Когда ты будешь жить, как все люди? Вон все мужики как мужики, на производстве работают. Один ты, неприкаянный, с места на место летаешь. Мне людям в глаза стыдно смотреть.

Скукой наливается лицо Погодина. Каждое лето на этой почве у них с Анной скандалы. Ни к чему не лежит у Николая душа, мотается он с одного предприятия на другое, в трудовой книжке уже нет свободного места. Это лето просидел на чердаке: там у него оборудована мастерская, где он делает совки для сбора ягод, гнет из фанеры легкие как пушинка горбовики, вытачивает охотничьи ножи. Да хоть бы с этого был доход, а то придут к нему мужики, покажет им Николай свою работу, те начнут охать да ахать, а он, чудак-человек, по простоте душевной отдаст им все за так. Хорошо, если кто догадается бутылку поставить, но через нее еще больше скандал. Тут баян надумал собрать, для этого деньги нужны, а где их взять? Семья большая, весь доход — зарплата Анны да Сережкина пенсия.

— Не могу я, Аня, без самолетов, — признается Погодин. — Вот увидел сегодня Мишку Худоревского. Посидели поговорили. И, ты знаешь, захлестнуло сердце, будто кипятком окатило. Так к ребятам потянуло! Давай, может, в аэропорт переедем?

— А жить где будем? Ты об этом подумал? — остановила Анна мужа. — Видите ли, окатило его! Водка тебя окатила. Ты хоть знаешь, парнишку хулиганы избили и деньги вытащили. Приехал — живого места нет. В чем ребятишек в школу отправлять будем?

— Не шуми, мать, — вяло отбрехивался Погодин. — Я его по всему городу искал. Ничего, как-нибудь выкрутимся.

Анна устало и уже беззлобно, с легкой усмешкой посмотрела на мужа. Уж кто-кто, а она-то знает: выкручиваться опять придется ей.

На другой день сняла с себя Анна золотые сережки, завернула в тряпочку и поехала в город. К вечеру привезла ребятишкам ботинки, портфель, тетради — все, что положено иметь школьнику.

24 июня, утро

Почему я раньше не завел семью? Жил какой-то бездумной жизнью: день прошел — хорошо, о завтрашнем не думал. Казалось, впереди будет еще столько времени — все успею. Сейчас понял, как я ошибался.

Когда мы падали в тайгу, Изотов ведь испугался не за себя, а за детей. С кем они останутся, если погибнет. К ним он летел. А к кому выйду я?.. Как Тамара живет? Согласится ли быть женой?

VIII. Из жизни Федьки Сапрыкина

Через несколько дней Федька Сапрыкин, как и обещал Васька, вернул деньги. Сделал это не сам, а передал через Косачева. И с того дня прилип к ребятам. Едва появится солнышко, уже сидит на бревне и стучит по нему камнем, дает условный знак.

Интересным парнем оказался Федька. Жил самостоятельной жизнью, ходил куда вздумается, ночевал где придется. Любил путешествовать на товарняках. Один раз даже попытался съездить в Москву. Жаль, ехать долго, шансов попасться много. Но и так забрался далеко, сняли за Красноярском. Рассказывал, например, что отец у него был летчиком, потерялся где-то на Севере. Ребята слушали, открыв рты, недоверчиво хмыкали.

— Спросите у моей бабки, — обиженно говорил он. — Я вот денег подкоплю, искать поеду.

На чердаке бабкиного дома, где жил Федька, хранилась целая библиотека. Каких только книг здесь не было! Затертые до дыр, без переплета, валялись они в углу, покрытые пылью. Отдельно на подоконнике лежали старинные книги в кожаном переплете.

— Эти не трогайте, — предупреждал Федька, — они на продажу.

— А про летчиков есть? — спрашивал Сережка.

— Про летчиков — на толевой фабрике. Если желаете, то можно слазить.

Толевая фабрика была рядом с предместьем. На ее территории за забором находился склад утильсырья, который состоял из двух частей: бумажного и тряпичного. Этот склад для поселковских ребятишек будто медом намазали. В бумажном отделе были свалены списанные из библиотек старые книги, подшивки журналов, газет. Покопаться — найдешь шитые золотом офицерские погоны, царские бумажные деньги, кругляши телеграфных лент, пачки неиспользованных железнодорожных билетов.

Мальчишки забирались на склад, таскали телеграфные ленты, бросали их через провода, цепляли на рубашки погоны, но больше всего притягивали, конечно, книги.

Сторожила склад Федькина бабка, толстая и неповоротливая. При ней ребятишки лазили без опаски, она не могла подойти, подкрасться незамеченной, кричала загодя. Побросав книги, ребятишки прыгали через забор, скрывались в ближайшем кочкарнике. Заколачивая дыры, бабка громко ругалась, ее голос далеко разносился над болотом. Этим обычно все и заканчивалось. Очень часто бабка ложилась в больницу, и тогда склад сторожил Гриша-тунгус. При нем ребятишки лазить боялись. Но с Федькой, конечно, действовать можно смело, на фабрике он, считай, свой человек.

— Только договоримся так: мне лазить нельзя, бабка узнает — убьет. Я буду караулить. Чуть что, дам сигнал. Себе можете брать, что хотите, — разрешил Федька, — мне — книги в кожаном переплете.

На другой день ребята собрались за поселком напротив толевой фабрики. Сидели в боярышнике, поглядывая на высокую фабричную трубу, ждали, когда она перестанет дымить, когда уйдут рабочие, тогда они на плоту переплывут через озеро.

— Не бойтесь, — успокаивал их Федька. — Сегодня бабка дежурит, ушла с утра, сам видел.

Ребята благополучно пробрались на склад, стали развязывать тюки с макулатурой. На полу, под тюками, бегали, шебаршили мыши. А когда по крыше склада забарабанил редкий дождь, ребята осмелели: кому в непогоду вздумается проверять, что тут делается. И просчитались. Неожиданно открылась дверь, и на пороге появился Гриша-тунгус. Черное прокопченное лицо его сияло хитрой улыбкой:

— Попался, голубчик!

Что-то оборвалось внутри у Сережки, он бросил взгляд на спасительную дыру, но до нее было далеко. Васька, застывший за тюком макулатуры, умоляюще смотрел на него. И тогда Сережка шагнул к сторожу. У Гриши от удивления вытянулось лицо: обычно шпана бросалась кто куда, а тут попался сознательный. Он положил руку на Сережкино плечо и повел его к проходной.

Черная труба фабрики, будто штык, вспарывала низкие облака, и оттуда сыпал дождь. Где-то сзади брякнула доска в заборе, и Сережка завистливо вздохнул: Васька был на свободе.

«Чтоб ему сгореть на том свете, морде каторжанской. Чуть что, я свистну», — мысленно костерил он Федьку. На душе было гадко и тоскливо, а боялся он одного: как бы Гриша не повел его в школу. Тогда, считай, труба, как пить дать вытурят из школы.

Возле проходной Гриша замедлил шаг, достал из кармана пачку папирос, сунул одну в зубы, вытащил коробок, прижал его к груди, чиркнул. Сережка стрельнул по сторонам глазами. Проходная рядом: несколько прыжков — и на улице, но он знал, еще никто не уходил от тунгуса. Крепок Гриша на ноги, как лось.

Затянувшись, Гриша вновь посмотрел на Сережку.

— Ты чей будешь? — строго спросил он.

— Погодин.

— Это Николая Погодина, что ли?

Сережка молча кивнул головой.

— Что хотел-то? — помолчав немного, уже мягче спросил Гриша.

— Книгу про летчиков, — выдавил из себя Сережка.

Деревянно переставляя ноги, он плелся за Гришей, все еще слабо надеясь, что там, куда ведет его тунгус, сидит Федькина бабка, авось она пожалеет его и отпустит с миром.

В сторожке было на удивление чисто. В углу комнаты стоял покрытый газетой столик. На нем электрическая плитка, чайник. На подоконнике, в поллитровой банке, вилки, ложки и самое главное, что отпечаталось в голове, шарниры и шпингалеты… окно было не глухое. А за ним мокла полынь, а чуть дальше, качаясь, горбился под дождем тальник. Вот там-то уж Грише не угнаться за ним.

Сторож присел на корточки, начал вытаскивать из-под топчана книги. Все они были с того склада, откуда только что привели его самого.

— Вот здесь про самолеты, — протянул он книгу Сергею. — Только на склад не лазь. Узнают в школе, ругать крепко будут.

«Не скажешь, так не узнают», — подумал Сережка. Он понял: ничего плохого Гриша с ним не сделает, И верно, подержав еще несколько минут, сторож отпустил его. Друзья мокли под дождем, поджидая в боярышнике. Федька выглядел сконфуженным. Оттопырив губы, оправдывался:

— Сам видел, как она пошла на работу. Ей-богу, не вру. Век свободы не видать. Я ей покажу, чтоб не обманывала.

Не знал еще Федька, что с бабкой произошла беда. Сразу же после обеда ей стало плохо, ее увезли в больницу. Совсем осиротел Федька Сапрыкин. Несколько дней он ночевал у Косачевых, потом его забрали в детдом.

24 июня, вечер

Сегодня осмотрели самолет. Никифор покопался в двигателе, потом запустил его. Работает, даже не верится. У меня мелькнула мысль — залатать днище брезентом и взлететь. Но двигатель по-прежнему барахлит. Повреждения у лодки небольшие, при наличии инструментов можно отремонтировать за полдня.

IX. Васькина тайна

С вечера друзья собрались на рыбалку: накопали червей, приготовили снасти. Чтобы не опоздать на утренний клев, решили спать на чердаке у Косачевых. Там на соломе лежал матрац, поверх него ватное одеяло. Вместо подушек — старые фуфайки. Подсвечивая фонариком, ребята забрались под одеяло, поелозили по матрацу, подыскивая место поудобней, и притихли.

Темнота пришла не сразу, она стала укладываться на ночь по частям: сначала в чулане, потом устроилась в собачьей конуре, поблескивая глазами, выжидая свой час, смотрела на бледное небо. Где-то рядом сонно заворковали голуби, сквозь узкую щель на крыше глянул желтый, как самородок, кусок луны.

— Вась, что бы ты сделал, если бы нашел клад? — неожиданно спросил Сережка.

— Я бы конфет купил, шоколадных, — помедлив, сказал Васька. — Килограммов пять, и наелся бы до отвала.

— А я бы матери — кольцо и сережки, а отцу — баян с латунными планками. Только где его, клад, найдешь. Наверное, золота на луне много. Вон как блестит. Вот Федька Сапрыкин находил. В прошлом году возле церкви площадку ровняли. А там раньше кладбище было. Федька крест нашел золотой. Только у него отобрали. Он мне сам рассказывал.

— Федька соврет, так недорого возьмет, — зевнул Васька. — Ты чё, его не знаешь? — Он вдруг отбросил одеяло в сторону, встал на колени.

— Дай слово, что никому не скажешь!

— А что такое?

— Ну поклянись, поклянись.

— Что я, болтун? — обиделся Сережка. — Не хочешь, так не говори.

Косачев почесал голову, коротко вздохнул, поднялся и, согнувшись, пошел в глубь чердака. Тихо скрипнула доска, брякнула жестянка. Сережка, затаив дыхание, ждал. Васька притащил небольшой узелок, быстро засунул его под одеяло.

— Давай фонарь, — шепотом приказал он. — И только не ахать.

В узелке оказалось четыре исковерканных куска хозяйственного мыла и тронутая ржавчиной жестяная коробка из-под чая.

— Ну и что? — разочарованно протянул Сережка.

Васька таинственно посмотрел на него, открыл коробку. Она была наполовину засыпана желтым, жирноватым на взгляд песком. Такого разнокалиберного странного песка Сережка раньше не видел.

— Что это?

— Золото. — Васька сглотнул слюну. — Самое настоящее. На, подержи. Видишь, какое тяжелое.

— Где взял? — ошеломленно спросил Сережка.

— Где взял, там уже нет, — тихо засмеялся Косачев. Он забрал у Сережки банку и закрыл крышкой. — Ты только никому! Понял?

— Да ты что, могила!

— В церкви я его нашел, в той, где Федьку искали. Табак я не захотел везти домой и стал искать, где бы его спрятать. И нашел это. Думал, здесь одно мыло. Притащил домой, решил на куски разрезать, а из мыла опилки желтые посыпались. Тут я и догадался — чья-то передача.

— Ну так ты бы в милицию отнес.

— Я поначалу так и хотел сделать, а потом страшно стало. Спросят, откуда взял.

— Может, отцу сказать?

— Ага, ему скажи! Голову оторвет. — Васька тяжело вздохнул. — Ну ладно, наговорились, а то еще проспим.

И проспали бы, если б не голуби. Какой-то шалопай свалился с шестка, захлопал крыльями, огляделся по сторонам. Через открытую чердачную дверку светилось розовое утро, острыми клиньями солнце проткнуло крышу и завязло в поднятой голубем пыли.

— Проспали, — охнул из-под одеяла Васька.

Они торопливо оделись, спустились во двор. Из будки высунулась собака, увидев Ваську, радостно заблестела глазами. Забрав удочки, припасы, они огородами спустились к Ангаре. От воды веяло сыростью, илом. На широкой, без единой морщинки глади, точно сонные мухи на стекле, уже торчат лодки; лишь изредка шевельнется тонкая ножка удилища, солнечным зайчиком сверкнет хариус, и снова все замирает.

Засучив гачи, ребята побрели через протоку на остров. Под ногами скользили обросшие тиной камни. Вода холодным кипятком обжигала икры, поднятые течением песчинки забивались меж пальцев, покалывали кожу.

Место, где собирались рыбачить, было уже занято. За широким и густым кустом тальника на обжитом вытоптанном уступчике расположился Гриша-тунгус. В черном пиджаке и такой же черной фуражке сидит он у воды, как обгорелый пень, не шелохнувшись. Ребята некоторое время смотрели на Гришу. Рыбачить рядом с ним одно расстройство. Тунгус знал какое-то слово, рыба сама шла ему на удочку. Вот и сейчас Гриша весь внимание: спина выгнулась дугой, рука напряженно застыла на удилище.

У Васьки от злости свело лицо, он нащупал под ногами булыжник и в самый последний момент, когда поплавок у Гриши пустился в плясовую, швырнул в воду камень.

— А теперь ходу, — выдохнул он.

Они юркнули за кусты, легли на траву. Гриша выскочил на пригорок, повертел головой, что-то бурча под пос, вернулся на берег.

— Это ему не на толевой, — тихо рассмеялся Косачев, — будет знать, как занимать чужое место.

— Зря ты. Он вроде бы мужик ничего.

Васька приподнялся, выглянул из-за куста, повертел головой, затем повернулся к Сережке лицом.

— Я тебе забыл рассказать. Тунгус, — он кивнул в сторону берега, — страшно боится одного летчика. Не веришь? Чтоб мне сдохнуть на этом месте! Сам на барахолке видел. Встретились они около пивнушки. Летчик уже хорошенький был. Гриша увидел его, хотел уйти. А летчик схватил его за рубаху и как закричит: «Ты чего, говорит, морда узкоглазая, от меня бегаешь? Думаешь, я забыл, как ты мне дырку сделал. Мы тебя, змею подколодную, пригрели, а ты за это пулю!» Тунгус ему что-то ответил, и летчик отпустил его. А зря. — Васька зло прищурил глаза.

25 июня

Я убежден: профессия выбирает людей. Бывает и наоборот. Лишь бы человек был на своем месте, любил свое дело. Дело — вот что объединяет нас. Страшно, когда человек живет не свою — чужую жизнь. За примером далеко ходить не надо. Михаил Худоревский. В торговле ему бы равных не было. Вот бы кому попасть сюда, в тайгу. Жратвы бы хватило на год. Запасливый, черт. Но он не летчик. В данном случае произошло какое-то недоразумение. Видимо, и наша профессия, когда выбирает, закрывает глаза. А жаль. Я бы хотел, чтоб мой сын был таким, как Павел Жигунов.

X. Пилот Худоревский

К ноябрьским праздникам к Погодиным на своей машине приехал в гости Худоревский.

— Мишка! — всплеснула руками Анна. — Как это ты к нам надумал?

— Так вы же не приедете сами, — слишком гордые или денег много зарабатываете?

— Вот и хорошо, что приехал, кстати, — улыбнулась Анна. — Мужики там кабанчика разделывают. Снимай свою парадную форму, иди помогай.

Михаил поверх куртки натянул фуфайку, пошел во двор. В стайке утробно гудела паяльная лампа, густо несло паленой шерстью, дело подходило к концу.

К вечеру у Погодиных собрались на жаренину. Ребятишки тоже рады гулянке. Чтоб взрослые не вытурили их на улицу, они сбились в углу возле патефона. Но вскоре и патефону не хватает сил пробиться сквозь вязкую сеть застольного шума.

Откуда-то появляется баян. Погодин ожил: голову на корпус, клавиши перебрал, поморщился — инструмент расстроен, но деваться некуда, надо гостей потчевать. Свесив поседевшие редкие волосы, заиграл плясовую.

Худоревский выскочил из-за стола, потянул за собой Анну.

— Где уж мне, — рассмеялась Анна. — Отплясалась.

Из угла выскочила Валька Зябликова, соседская девчонка, покружилась, помахала платком. Худоревский достал из кармана пятерку, сунул девчонке.

— Ай да Валька, молодец! — хвалили за столом гости. — Придет время, Уланову перещеголяет.

— А ну, Сережка, выйди, утри нос девчонке, — крикнул Худоревский.

Сережка не вытерпел, ноги сами вынесли его на середину комнаты. Подбоченясь, он пошел вприсядку, выбрасывая худые ноги, а взрослые в такт начали прихлопывать. Снова выскочила Валька, замахала платком. Сережка тут же перестал плясать и пошел на свое место к патефону.

— Э, да ты чё, брат, девки сдрейфил! — закричал Худоревский. — А ну, еще сбацай!

— Не хочу, — буркнул Сережка.

Худоревский развел руками, показывая, что уважает чужое мнение. Он вытащил из кармана бумажник, протянул Сережке десятку. Сережка посмотрел на деньги, на Худоревского, швыркнул носом и, пригнув голову, убежал в соседнюю комнату.

— Ты что это, Михаил, придумал? — накинулась на летчика Анна. — Деньгами ребятишек баловать!

— Ничего. Пусть привыкают. Заслужил — получи свое.

— Скажи, Михаил, а сколько летчики зарабатывают? — подал голос молчавший до сих пор бакенщик Никита Косачев. — Ну, я говорю, сколько выходит.

За столом притихли, все ждали, что ответит Худоревский.

— Когда как. У нас ведь от налета зависит. Ну а в общем, не обижают, — уклончиво ответил Михаил.

Вскоре разговор за столом распался, расползся по углам, каждый отыскал себе собеседника. Худоревский с Погодиным вышли покурить на кухню.

— Вот так и живем, — посматривая в окно, говорил Погодин. — Тайга да подсобное хозяйство выручают. В этом году без орехов остались, кедровка спустила, а с ягодами ничего, брусники пятнадцать ведер заготовили, десять продали, а пять в бочку на зиму засыпали.

Худоревский молчал и, как показалось Николаю, равнодушно слушал.

Погодин снизу вверх коротко взглянул на летчика:

— Ты не слышал, Михаил, у нас поговаривают, будто коров в черте города скоро запретят держать!

Худоревский пожал плечами. Погодин тяжело вздохнул:

— Я бы и сам ее сдал. С этим сеном маета одна. Как говорят, ни сена, ни корма — одна кутерьма. Косить не дают, а в продаже нет. Каждый год одно и то же, правдами и неправдами добываем корм. Не ребятишки, давно бы сдал. Да только на одну зарплату не проживешь. Получишь ее и не знаешь, куда деть. Туда надо, сюда надо. А здесь что на столе, все свое. А там все с купли. Да и привыкли мы. Анна без хозяйства, без коровы жизни не мыслит. Мы вроде бы и в городе и в деревне. У ребят ведь каждый день свежее молоко.

— Надо уметь устраивать свою жизнь, — сказал Худоревский. — Ты держись за меня. Мужик ты надежный, не болтун. И руки у тебя золотые. Одним словом, специалист.

— Правильно. Специалист по горбовикам, — сказала пошедшая на кухню Анна.

— Ну ты это зря, Анна, — загудел Худоревский. — Я вот помню, вмятины на самолете он выправлял — просто загляденье.

— Я и сейчас правлю, только на машинах, — засмеялся Погодин. — Если тебе нужно, то давай.

— Собственно, за этим я и приехал, — вырвалось у Худоревского. — В прошлое воскресенье помял левое крыло и дверку.

— Сделаю, будет как новая, — пообещал Погодин.

— Беда, Михаил, у нас, — оглядываясь на дверь, тихо проговорила Анна. — Отыскалась Сережкина родня, хотят забрать его к себе. Что делать, что делать, прямо не знаю. Может, ты что посоветуешь?

Худоревский достал из кармана пачку «Казбека», вытащил зажигалку, подаренную Погодиным, прикурил. Затянувшись, он оглядел Анну с головы до ног.

— Сколько у тебя ребятишек? Четверо? Так, может, это и к лучшему, что родня отыскалась. Одним меньше будет. А вырастишь его — он тебе даже спасибо не скажет.

— Ой не говори так, — всхлипнула Анна. — Вот лягу спать и вспомню про письмо, будь оно неладно, вся душа напоется.

— У них все права. Я жигуновскую породу знаю. Что захотят — обязательно сделают.

— Чего ты, мать, этот разговор затеяла? — перебил жену Погодин. — Пошли за стол, гости заждались.

Выпили еще по одной, затянули военные песни. Получалось ладно, громко — до жил на шее. Мужики стали вспоминать, кто где воевал.

— Слушай, Михаил, — подал голос Косачев, — ты там поближе к верхам, может, слышал про тех ребят, летчиков, что перед войной потерялись? Сдается мне, все же кто-то из них уцелел, спасся. Не могли они все пропасть.

— Почему ты так думаешь? — поднял брови Худоревский.

— Да не слушай ты его, — махнул рукой Погодин. — Это у него с перепугу. Этим летом Васька, сын его, в церковной нише четыре куска мыла нашел, а в нем золото оказалось.

— Много, нет? — встрепенулся Худоревский.

— Сто пятьдесят семь граммов, — ответил Косачев. — Так мне в милиции сказали.

— Что, неужели отнес? Ну и дурак. Мог бы промолчать. Это же целое состояние.

— Через него он у нас героем сделался, — засмеялся кто-то из мужиков. — Два месяца в милицию таскали.

— А что смеетесь, — обиделся Косачев. — Мне чужого не надо. А здесь дело темное, уголовщиной попахивает. Меня сам Ченцов допрашивал. Я и думаю: кто-то остался в живых. Вот и любопытствую: может, у вас что известно.

— Я думаю так, — помедлив, сказал Худоревский. — Сушков не хотел лететь в Иркутск, не в его это было интересах.

— Это почему же? — спросил Погодин.

— Не прикидывайся, Николай, будто не знаешь, — коротко глянул на Погодина летчик. — Бурков бы ему за Тамару не простил.

— Съел бы он его, что ли? — нахмурившись, сказал Погодин. — Жену-то он простил, опять сошелся с ней.

— А кому, кроме него, она нужна! — блеснул глазами Худоревский. — Погуляла вволю и обратно пришла.

— Зря ты так, — сказал Погодин. — Ребята рассказывали, когда Василий потерялся, она улетела в Бодайбо. Решила сама искать его. В тайгу ее, конечно, не пустили, в положении она была. Так она до зимы в Бодайбо жила. Дошла до точки. Потом, когда время рожать подошло, за ней родня Буркова прилетела, увезли ее в Иркутск. Дочка у нее растет, я как-то встретил их вместе — копия Сушкова. У нее с Василием настоящая любовь была.

— Может, оно и так, — согласился Худоревский. — Я-то откуда знаю. Пусть живут, расходятся, милуются. Мне-то до этого какое дело. Чего зря болтать. Нет человека и не вернешь. Сколько хороших ребят за это время ушло.

Мужики подняли стаканы, потянулись через стол к Худоревскому.

— Опасная у вас профессия, — гудел Никита Косачев. — Сто рублей мне давай — не полечу.

— Ну а если тысячу?

— За тысячу я бы еще подумал, — почесав затылок, засмеялся Косачев.

26 июня

Наша одежда оказалась не приспособленной к таким перегрузкам, поистрепалась вся. Хорошо, что у Никифора оказалась иголка с нитками. Привел в божеский вид. Ботинки он чинит контровочной проволокой. Вообще, мне повезло с бортмехаником. Я не знаю, что бы делал без него. Никифор каждое утро уходит за порог и собирает там новый плот. Я лежу около самолета. Если бы не моя нога, можно было бы идти пешком. На нее смотреть страшно. Видно, началось заражение. Ночью совсем не сплю.

Топор мы утопили. Никифор находит поваленные деревья и костром режет деревья на части. Светлая головушка! Я вот. смотрю на него и думаю: будь у него высшее образование, большим человеком мог бы стать. Ученым или инженером. Я как-то сказал ему об этом, он засмеялся: «А кто, говорит, работать тогда будет?» Затем погрустнел и добавил: «Вот Федьку выучу — без образования сейчас никак нельзя. Век моторов». А мы здесь как в каменном. Что там, на Большой земле?

XI. Ягодники

Почти во всех дворах, распугивая располневших за лето кур, снуют мужики, достают горбовики, пропахшие дымом стеганые фуфайки, свитера, закопченные котелки. Бабы бегают по магазинам, закупают крупу, хлеб, сгущенное молоко. Лето пошло под уклон, над крышами домов висит вялое солнце, с огородов прело пахнет картофельной ботвой, укропом, вода в бочке для поливки огородов позеленела.

По традиции ягодники собираются у Погодиных, он человек надежный, с ним не пропадешь. Пришла Марья Косачева с Васькой, еще какие-то женщины с соседней улицы. Последним явился Гриша-тунгус, без него ягода не ягода. Все садятся на завалинку, шелушат подсолнухи.

Наконец все в сборе, Погодин дает знак трогаться. Идет он впереди, за ним Гриша-тунгус, затем бабы и позади всех Сережка с Васькой Косачевым. Идут не спеша, каждый видит только спину впереди идущего. На вокзале составляют горбовики в круг, ждут поезд. Погодин зашел в вокзал купить билеты. Вскоре показывается поезд, а Погодина все нет. Гриша беспокойно завертел головой, но Сережка, опережая его, побежал к двери. Отца он заметил возле буфета. Рядом с ним, что-то шепча на ухо, стоял невысокий плотный мужичок. На нем был суконный поношенный китель и замасленная авиационная фуфайка.

— Папка, поезд подходит! — крикнул Сережка.

— А, сейчас иду, — очнулся Погодин.

Он облапал на прощанье мужика и заторопился к выходу.

— Приятеля встретил, Кольку Опарина, — объяснил он Грише.

Поезд трогается. Дорога идет вдоль реки, слева вода, справа горы. Река не отпускает дорогу далеко, держит ее под боком, так ей, видно, удобнее. Вскоре дорога круто сворачивает, слева уже не река, а огромное озеро. На середине крохотной щепкой пристыл кораблик, за ним пунктиром вытянулись красноватые сигары леса. Неожиданно вагон ныряет в узкий, грохочущий темнотой тоннель. Все отворачиваются от окон — смотреть там нечего. По ушам ударяет спертый воздух, в открытые форточки наносит запах жженого железа. В нишах тускло мигают лампочки. Через минуту вагоны вылетают из подземелья, звук лопается, пропадает где-то сзади, дорога бежит по склону горы, мимо проносится полосатая будка охраны. Тоннели идут один за другим, ребята было пробовали считать их, но потом махнули на свою затею рукой.

Остановка в Култуке короткая, всего одну минуту. С высоких вагонных ступенек ягодники прыгают на землю, помогают друг другу надеть горбовики и затем гуськом спускаются вниз к автобусной остановке. Погодин уходит к чайной, там останавливаются перекурить шоферы, отправляющиеся к монгольской границе. Минут через десять он прибегает обратно.

— Договорился, поедем на грузовой.

Перевалив через железнодорожный переезд, дорога сворачивает в ущелье; рядом с ней, прыгая через камни, бежит речушка. Ребята смотрят вверх на обросшие лишаями утесы. Через час машина останавливается, и Погодин по одной ему известной примете находит тропинку, и они углубляются в лес.

Больше часа они тащились вниз по ключу, прыгали с кочки на кочку. На спину летели листья, опавшая хвоя. Место, куда обычно ездил Погодин, было занято, и ягоды там с гулькин нос. По брусничнику бродили люди, дымились костры, гремели ведра. Бабы, не стесняясь, ругали Погодина, будто он один был виноват в том, что тайга пуста, что прибывшие раньше собрали последние крохи.

Гриша отозвал Погодина в сторону, достал нож, что-то нацарапал на земле. Погодин долго смотрел на рисунок, покачал головой. Оглянувшись, долго, испытующе смотрел на ягодников. Сережка тем временем развел костер, Васька сбегал к ключу, принес котелок воды. Погодин подошел к огню, достал горящую ветку, прикрыв ее ладошкой, прикурил папиросу.

— Тут делов нема, — сказал он. — Пойдем к Иркуту. Гриша место знает. Сами видите, вымерзла нынче ягода, может, там что будет.

Бабы задвигались, зашумели. Мария Косачева, поглядев на Погодина, сказала.

— Ты что, нас за дурочек считаешь, точно девчонок по тайге гоняешь. Как хотите, а я дальше этого места не пойду!

— Тихо, бабы, — остановил ее Погодин, — я никого не принуждаю. Кто хочет, может обратно оглобли поворачивать, только там должна быть ягода. Потому как от Иркута в заморозки туман поднимается, ну это вроде одеяла для брусничника.

Косачева повертела головой по сторонам, оставаться никто не собирался.

— Как компания, куда вы, туда и я.

Перекусив, ягодники двинулись дальше. Теперь их вел уже Гриша-тунгус. Вскоре ключ вырос до небольшой речушки, распадок перешел в глубокое ущелье. По берегу рос папоротник, в некоторых местах он был в рост человека. Слева и справа чернели камни, до самого неба лез ввысь узкий лесной коридор.

— Куда идем за этим тунгусом, — причитала Косачева, — заведет к лешему и бросит.

Гриша останавливался, смотрел на всех темными глазами, улыбался, махал рукой.

Наконец снизу потянул ветерок, донесся глухой шум большой воды, тропинка пошла положе. Вскоре сквозь кусты блеснула вода, они вышли к реке.

Река была неширокая, метров двести, не больше. На другой стороне стоял темный, чем-то напоминающий огромного быка, утес. Берег был угрюмый, каменистый. Сверху в узкий, проложенный рекой тоннель смотрело лесное небо, желтыми смоляными свечками стекали по склону сосны. Солнца не было видно, оно осталось на горе. Бабы испуганно оглядывались по сторонам. Погодин по кашкернику полез вверх проверять ягодник. Ребята разделись, решили искупаться в Иркуте, вода оказалась теплой. Они окунулись несколько раз около берега, залезли на нагретый дневным солнцем камень.

Погодин вернулся скоро. Он скатился с горки прямо к горбовикам. В руках у него был полный совок брусники.

— Ягоды — море, — радостно сообщил он.

Сережка удивленно посмотрел на него. Обычно отец был немногословным, если попадалось хорошее место, то радость держал при себе, не показывая другим.

Бабы и ребята разобрали ведра, полезли вверх. Ягоды действительно было много, казалось, ее рассыпали специально по склону. Сережка быстро набрал ведро. Он начал спускаться вниз и неожиданно наткнулся на Гришу. Тот сидел на поваленной сосне, рядом с ним примостился отец. Оба смотрели куда-то вниз. Сережка проследил за их взглядом. За распадком по склону, растопырив худые, сморщенные сучья, стояли голые, попорченные пожаром черные деревья. Под скалой виднелось темное, в рост человека, отверстие. Там была пещера. Неподалеку от входа, возле крупного и плоского, как стол, камня, — старое кострище, полусгнившие жерди.

— Что это? — спросил Сережка.

— Здесь дезертиры скрывались, — нехотя сказал Гриша-тунгус. — Место удобное, глухое, отсидеться можно, река рядом. У бурят скот воровали, иногда на тракт выходили. А потом мы оцепили это место, троих поймали, главаря в ключе застрелили, отбивался до последнего патрона.

Гриша посмотрел на Погодина.

— В сорок втором на Кадарском перевале Мишку Худоревского обстреляли. Меня арестовали тогда. А через несколько дней на станции кто-то напал на машину с продуктами. След потянулся в тайгу. Меня освободили — взяли проводником, тайгу я эту хорошо знал. Полгода гонялись мы за бандитами. В самый последний момент из-под носа уползали, тайгу они тоже хорошо знали. Вот здесь, в этом распадке, мы их и накрыли. А Мишка Худоревский до сих пор думает, что это я в него стрелял.

Погодин вспомнил встречу с Опариным на вокзале. Получив расчет в аэропорту, тот уезжал из Иркутска.

— Влип я тут в одну историю, — поблескивая глазами, шептал Опарин. — Через Мишку Худоревского, чтоб ему ни дна ни покрышки, влип. Хотя он и сам не виноват. Он посылки с Севера возил. В аэропорту его обычно встречали, ну а если нет, то он посылку у меня оставлял. А потом в одной из них золото оказалось. Ну а мы ведь ничего не знали. Таскали нас, таскали, спасибо Буркову, поручился за нас. Так бы, как пить дать, срок схлопотали.

Смутная догадка мелькнула у Погодина: знал ведь Худоревский, что возит, знал! Вон как уговаривал его перейти работать в аэропорт.

Стемнело, поблизости сонно просвистел рябчик, снизу потянуло сладковатым дымком костра. Погодин поднялся, заглянул в ведро, выбросил из него несколько листочков.

— Ты только женщинам не говори, — предупредил он Сережку. — Узнают, крик поднимут.

Ночью приснился Сережке сон, будто сидит он в кресле летающей лодки. Вокруг летчики с планшетами, в шлемофонах с очками. В пассажирской кабине, похожей на кабину автобуса, сидят ягодники, Гриша-тунгус, Погодин. Сережка начинает взлет, но самолет почему-то не слушается его и несется прямо на берег. Он хочет отвернуть в сторону, но самолет неуправляем, раздается треск сучьев, плеск воды. Сережка открыл глаза. Вокруг костра, скрючившись, лежали ягодники. За костром, у самой поды, он увидел Гришу-тунгуса, рядом с ним стоял отец. Переговариваясь вполголоса, они смотрели в темноту. Откуда-то сверху донесся треск, и снова все стихло.

— Сохатый приходил, — сказал Гриша. — Вечером чуть ниже, за ключом, я видел тропку. Зверь здесь еще не пуганный.

— Хорошее место, — согласился Погодин, — ягодное. Только выходить далеко. Пацанов жалко. Обратно в гору с полными горбовиками. Вот если бы самолет, ну лодку, на которых раньше летали. И чтоб мотор современный, помощнее. А то на тех мало брали — трех-четырех человек. Слабенькая техника была. Чуть мотор забарахлит, ужо груз надо было выбрасывать.

Гриша-тунгус подошел ближе к костру, стал что-то искать на земле. По его лицу запрыгали, заплясали тени, и Сережке показалось, что это не Гриша, а шаман, который сейчас возьмет бубен и начнет носиться вокруг огня. Наконец Гриша отыскал брезентовую куртку, накинул ее на Сережку и отошел обратно к костру.

— Димка Глухарев ко мне в сорок восьмом заезжал, — вновь услышал Сережка голос отца. — Они Сушкова и после войны искали. А началось с того, что во время войны охотники наткнулись на убитого. Скелет один остался. Рядом заржавевший пистолет. По номеру узнали — пистолет принадлежал Лохову. Вроде бы как он покончил с собой. Выходит, летчики не разбились, а сели на вынужденную. А что дальше произошло, одному богу известно.

Погодин подошел к костру, достал горящую ветку, прикурил.

— Сколько лет прошло, а не могу забыть Павла, Ваську Сушкова, — горестно продолжал он. — Хорошие были ребята. Васька-то с Худоревским, говорят, из одного детдома. Все друг перед дружкой. Только Мишке — куда до Сушкова! Тот орел был, а этот против него жидковат. Мишка ведь за Тамарой тоже ухлестывал. Когда она с Бурковым расходилась. Говорят, сватал. От ворот поворот дала.

— Сейчас в аэропорту многое изменилось, — заметил Гриша. — Меня в лесавиабазу приглашают инструктором-парашютистом.

— Пожалуй, и мне обратно в авиацию подаваться надо, — сказал Погодин. — На разных работах был, а душа там, где самолеты. Вот приедем домой, съезжу в аэропорт.

28 июня

Никифор уже связал плот. Осталось немного. Говорит, завтра отчалим. Скорее бы. Кормит меня из ложечки, а сам дошел — кожа да кости. Продукты кончились. Едим черемшу. Никифор ухитряется ловить рыбу. Я спрашиваю: как тебе это удается? Он смеется: говорит, для этого не надо иметь высшего образования, достаточно среднего соображения. Из прутьев сделал морду. Попадается разная мелочь.

Через месяц мне будет двадцать шесть. Летит время. Вроде бы еще вчера пацаном был. Если бы человеку было дано знать, что с ним будет, скажем, через день или год, как бы он, интересно, себя вел? Я не жалею, что попал в авиацию. Самолет дал мне все: любимую работу, друзей. Мне не надо напрягать голову или бежать в библиотеку, когда упоминают Якутск или, скажем, Бодайбо. Я все видел своими глазами. Я видел свою страну сверху. Разве этого мало?

XII. Сергей Жигунов

Несколько лет длилась переписка с родственниками Жигунова. Анна оттягивала разлуку с Сережкой, ссылаясь сначала на то, что мальчик болеет и ехать ему опасно, потом подошла весна — грех парня отрывать от учебы, пусть закончит школу. Но в конце августа от Жигуновых пришло письмо, и Анна решила поговорить с Сережкой. Долго не могла начать, язык не поворачивался. Но тут подвернулся случай: младшая дочь забралась в комод и вывалила на пол альбом с фотографиями.

— Мам, а этот летчик наша родня? — поднял с пола фотографию отца Сережка.

Анна испуганно поглядела на него, ни с того ни с сего накинулась, накричала на Ольгу, та уползла за кровать, забилась в угол, часто-часто заморгала оттуда глазами.

— Это твой отец, — тихо сказала Анна.

Сережка недоуменно посмотрел на нее.

— Как, а папка? — кивнул он на висевший на стене портрет Погодина.

— Понимаешь, Сережа, я тебе не родная мать. Твоя мама умерла давно.

Сережка растерялся еще больше, оглянулся на Ольгу, та наконец-то решила напомнить о себе, заревела во весь голос.

— Да замолчи ты, — цыкнула на нее Анна. — Тебе тогда, Сережа, несколько месяцев было. Вы должны были лететь в Якутск, отца туда переводили. А тут один летчик потерялся. Твой отец ему на выручку полетел, но не спас и сам голову сложил. Здесь, на Ангаре, они с мамой утонули.

Сережка вдруг вспомнил, как однажды они с Косачевым бродили по острову, наткнулись на занесенный песком самолет. Внутри еще можно было различить приборную доску. Пустыми заржавевшими дырками она смотрела на них, и было отчего-то неприятно, словно на острове лежал забытый всеми человек. Ребята быстро ушли от него подальше. Так вот это был чей самолет!

— На той стороне раньше аэропорт находился, — махнул в сторону церкви Васька. — Батя рассказывал, самолет этот разбился перед войной. Народу утонуло, страсть! Сейчас такие не летают.

Разглядывая фотографии, Сережка вспомнил, что раньше они попадались ему на глаза и он спрашивал про них, но ему говорили, что это родственники, которые погибли на фронте. И только сейчас все прояснилось.

Сережка хотел представить, как отец разговаривал, как ходил, как смеялся, но фотография ничего не говорила ему. Детским своим умом он понял: с этого дня что-то изменится в его жизни. Но он не хотел перемен, не хотел быть чужим в этом доме, все его существо воспротивилось этому. Ему почему-то казалось, что над ним неловко и жестоко подшутили.

— Сережа, сынок, — дрогнувшим голосом позвала Анна. — Вот телеграмма. Они завтра приезжают. Поезд в три часа приходит, надо бы встретить.

— Что-то долго они ехали ко мне, — насупившись, сказал Сережка. — Могли бы и пораньше собраться.

— Так война была, разве тогда до тебя было. А потом, они же не знали, где ты.

— Мама, — голос у Сережки дрогнул. — Я ведь их совсем не знаю, встреть их сама.

После обеда из города приехал Погодин. Не раздеваясь, прошел на кухню, где Анна готовила обед, этаким фертом махнул рукой и плюхнулся на табуретку. Анна мельком взглянула на мужа, покачала головой и, загремев посудой, отвернулась.

— Перестанешь ты наконец греметь горшками? — рявкнул Погодин. — Если хочешь знать, трезвый я, могу дыхнуть. Слышь, Анна, — уже миролюбивее протянул он, — у Буркова был я, он предлагает нам в Рысево ехать. Там новый аэропорт открывают.

Погодин сделал паузу, жена на него ноль внимания, продолжала вытирать тарелки. Но Николай видел, как насторожилась Анна. И тогда он выложил свой главный козырь:

— Не кем-нибудь, а начальником аэропорта. Чтоб мне провалиться на этом месте, — поблескивая глазами, возбужденно добавил он. — Так и сказал: начальником! Говорит, пошлю на курсы, подучишься.

— А школа, школа там есть? — обернулась Анна. — Сережке на будущий год школу заканчивать. А тут Жигуновы письмо прислали, и телеграмма от них пришла. Приезжают.

— Ну и что. С Сергеем говорила? — насторожился Погодин.

— Он и слушать не хочет. Расстроился, правда. Уж лучше бы я ему ничего не говорила.

— Так все в порядке, — улыбнувшись, сказал Погодин. — Что он нам, чужой, что ли? Ну как, едем, или будешь здесь век доживать? Условия вроде бы подходящие. Бурков подъемные обещал, можете, говорит, там корову купить.

Этим доводом он окончательно сломил Анну. Помягчало, засияло ее лицо. Она бросилась собирать на стол. Взгляд ее ласково скользил по лицу мужа и уплывал дальше по известной только ей дорожке.

Сережка к тому, что они едут жить в деревню, отнесся спокойно.

— Я из города не поеду, — сказал он.

— Как это «не поеду»? — недоуменно вскинула на Сережку глаза Анна.

— Вы езжайте, а я останусь. Десятилетку в вечерней закончу. Все будет нормально.

— Как это нормально? — всполошилась Анна. — Что же ты здесь один делать будешь? Отец, ты только послушай, что он говорит!

Но Погодин промолчал, понимая, что сейчас он мало чем может ей помочь. В последний год сильно вытянулся Сережка, на него не крикнешь, как бывало. С маленьким было проще, там слово — закон, а теперь брякнешь невпопад, а он на тебя косо посмотрит. Отсюда и невероятное совсем пошло, при нем он старался не ссориться с Анной, неудобно как-то стало.

— Ты, мать, не беспокойся, — улыбнулся Сережка. — Я уже не маленький. Скоро на планерах летать буду.

— На каких это таких планерах? — не поняла Анна.

— Летчик у нас появился, — разъяснил жене Погодин. — Будет нас с тобой под старость в Москву возить.

Зимой Сережка с Васькой Косачевым записались в планерный кружок, уже закончили изучать теорию, сдали зачеты. Скоро должны были начаться полеты, но он скрывал, не зная, как к его затее отнесутся дома.

Погодин поддержал его, а вот мать побледнела и медленно опустилась на табуретку. Руки потянулись к горлу, пальцы заметались, забегали по воротнику кофточки.

— Сережа, зачем тебе это? — наконец выдохнула она. — Разве мало других специальностей? Вон ребята на инженеров учатся, геологов.

— Э, куда ты хватила, мать! — вставил свое слово Погодин. — Верный курс парень взял, чего там размениваться.

— Так по земле они ходят, по твердой. А это ни днем ни ночью покоя не будет. Сколько уже людей эти самолеты сгубили.

— Не бойся, мама, — улыбнулся Сережка. — Мы пока и не летаем, а только знакомимся с материальной частью. А там еще видно будет. Нужно школу закончить.

— Верно говорит, — вновь поддержал его Погодин. — Пусть занимается. От этого только польза.

Сережка благодарно посмотрел на отца, догадался, что Погодин правильно понял его, понял и поддержал.

— Занятия на сегодня отменяются, — сообщил Васька Косачев, когда Сережка приехал в планерный кружок. — Инструктор заболел. Давай сходим на танцы, наши ребята уже там.

Он сидел на лавочке около входа в подвал, смоля папиросу, по привычке пряча ее в кулак.

За деревянной стеной слышался шум, смех, глухо и невнятно тянула труба, постукивал барабан. Косачев оглядел Сережку с ног до головы.

— Ты это чё, отца обобрал?

Сережка промолчал. То, что Васька сразу же разгадал, чьи на нем туфли, огорчило его. Но, поразмыслив немного, он успокоился: чего тут хитрого, каждый из них знал одежду другого как свою собственную.

— Светка здесь?

— А куда ей деться, конечно, здесь, — пустил кольцо дыма Косачев. — Пошли, чего ждем. Он поплевал на окурок, бросил его на землю, поправил на голове вельветовую фуражку.

Сережка посмотрел на принаряженного друга, прищурил глаза:

— Если хочешь, иди. Я тебя здесь подожду.

— Денег нет? — догадался Васька. — А я тоже не взял, думал, у тебя есть. Вот дела. Может, через забор?

— Поймают, — засмеялся Сережка, — сраму не оберешься. Давай-ка лучше на дерево!

Они подошли к стоящему рядом с забором тополю. Сережка, подпрыгнув, ухватился за нижний сук, подтянулся, уселся на развилке. Отсюда танцы как на ладони. Чуть выше он увидел грязные подошвы — верхние этажи тополя были заняты шпаной. Неудобно ему стало от такого соседства, да что поделаешь.

Оркестранты наконец-то настроили инструменты, заиграли «Мишку». Вышли несколько девчонок, потоптались немного и, не встретив поддержки, повернули обратно. Народ на танцы все прибывал. Неожиданно толпа колыхнулась, пропуская сквозь себя крупного высокого парня в кожаной куртке.

— Летчик, летчик, — зашелестели вверху ребятишки.

— Откуда ты знаешь? — возразил кто-то.

— В гости приехал, сам видел, — уверенно ответил тот же голос.

Музыканты будто ждали его появления, заиграли вальс. Летчик расстегнул «молнию» на куртке, прошел через весь круг и пригласил Светку.

— Губа не дура, — присвистнул Косачев. — А она-то расцвела, будто пряником угостил.

Яркое пятно танцплощадки напоминало уличный фонарь, в середине которого на свету порхают мотыльки. Скрипел под танцующими деревянный пол. По ушам била тугая медь, казалось, мощные насосы гонят по кругу порожние металлические бочки.

На душе у Сережки было нехорошо, хотелось спрыгнуть с дерева, уйти, но он продолжал смотреть.

Со Светкой они познакомились прошлой осенью, когда несли в подвал крыло от планера. Крыло было громоздкое, длинное, тугая с пружиной дверь подвала зажала его посередине. Светка, бежавшая из школы, посмотрела на взмокших парней, поставила на пол портфель, придержала дверь. Ребята спустились вниз по лестнице, но дальше была точно такая же дверь. Пришлось ей сопровождать их до самого конца подвала.

— Когда в следующий раз заносить будете, можете позвать меня, — улыбнувшись, сказала она. — Я живу в пятой квартире. А то сломаете что-нибудь и не полетит ваша конструкция.

— Как-нибудь обойдемся, — буркнул Сережка.

Через несколько дней она встретила их на улице.

— Ребята, я приглашаю вас к нам в школу. У нас завтра вечер.

Друзья переглянулись, Васька сорвал с головы кепку и шутливо раскланялся:

— Мерси, мадам, но нам некогда. Завтра у нас зачеты по аэродинамике. Вы знаете, что такое аэродинамика? По глазам вижу — нет. Так вот, это наука о движении летательных аппаратов тяжелее воздуха.

— Да у нас дома этих книг по аэродинамике целые полки, — крутанула портфелем Светка. — Я когда-то летчицей мечтала стать. С парашютной вышки прыгала. Так что понятие имею.

Ребята молча переглянулись.

— Слушай, принеси, а? — попросил Сережка. — Мы тебе отдадим, обязательно отдадим!

— Подождите немного, я сейчас.

Через минуту она вынесла им толстую книгу, на обложке которой был нарисован самолет.

— Даю с условием, — улыбнулась она, — что обязательно придете на вечер…

— Ты смотри, вцепился как клещ, — пыхтел Косачев. — Серега, давай отрегулируем. Пусть не цапает наших девчонок.

— Здоров бугай. Он так отрегулирует! Давай какие есть деньги.

— У меня только на автобус.

— Дойдешь пешком. Давай.

Сережка спрыгнул с дерева, вразвалку подошел к кассе, купил билет. Затем пробрался сквозь толщу танцующих, подошел к летчику.

— Пойдем поговорим.

Летчик обернулся, смерил его с головы до ног. Некоторое время помедлил с ответом, соображая, для чего вызывают.

— Пойдем, — наконец-то снисходительно согласился он.

Светка, заметив Сережку, испуганно захлопала глазами.

— Ой, Сережа! Я не знала, что ты здесь, — растерянно проговорила она. — Пойдем потанцуем.

— Ты знаешь, я не умею, — буркнул он. — Да и некогда мне.

К выходу они прошли по узкому коридору. Парни дали дорогу. Уж у кого, у кого, а у них был нюх на драку. Самые любопытные гурьбой вывалили следом.

— Так что ты хотел? — спросил у него летчик, когда они вышли с танцплощадки.

— Хотел узнать, где в летные школы принимают.

— А-а, вон в чем дело, — парень с интересом оглядел Сережку. — Десять классов закончил?

— Пока нет.

— Ну вот, когда закончишь, съезди в управление гражданской авиации, там каждое лето приемная комиссия работает.

Парень улыбнулся, протянул руку Сережке:

— Раз в летчики решил идти, давай знакомиться.

— Кто это тебе сказал, что я в летчики собрался, — поглядев исподлобья на парня, сказал Сережка. — Что это, летчики всегда на танцы в форме ходят?

— А ты, оказывается, заноза, — рассмеялся летчик. — Я, наверное, на твой интерес наступил. Извини, не знал. Ну ладно, не сердись. — И летчик, хлопнув его по плечу, пошел на танцплощадку.

Сережка понял: летчик не принял его всерьез, обошелся с ним как с ребенком, который мало что смыслит в жизни. И это огорчило его еще больше.

— Что это ты, сдрейфил? — подскочил к нему Васька Косачев. — Я там Федьку Сапрыкина встретил. Справились бы.

— Федьку? — обрадованно проговорил Сережка. — Где он?

— Сейчас подойдет.

— Вась, давай в летное училище, а?

— Чтоб девчонки на шею вешались? — ехидно поинтересовался Косачев. — Тогда все понятно.

Из дверей танцплощадки вывалился Федька. Увидев парней, широко улыбнулся, поспешил навстречу.

— Ну что, огольцы, как у вас дела? — спросил он. — Чего не танцуете?

— Мои уезжать собрались, — ответил Сережка. — Отцу предложили работать начальником аэропорта.

— Растет, значит, — протянул Сапрыкин.

— А я не поеду, — нахмурился Сережка. — Буду десятый в вечерней заканчивать. Здесь родня отыскалась. Звали меня к себе на Урал. Чего я туда поеду — ни друзей, ни знакомых. Уехали. Надо где-то работу искать.

— Вот чудак-человек, приходи к нам! — воскликнул Сапрыкин. — Я бригадиром работаю. Взлетную полосу делаем, большие самолеты к нам летать будут. Говорят, до Москвы за пять часов добраться можно будет.

— А не обманываешь? Тебе обмануть — пара пустяков.

— Кто старое вспомнит, тому глаз вон. Приходи — устрою. Правда, я в летное училище поступаю.

— Вот как! — ахнул Сережка. — Ну Федька, ну молодец! Вот не ожидал.

— И чего хорошего нашли вы в этой авиации, — буркнул Васька. — Да туда двадцать человек на место, конкурс.

29 июня

Фактически мы со своими самолетами еще учимся ходить. Морской флот силен традициями, а в авиации они еще только нащупываются. Кабина самолета определяет все; тут все видно, все на глазах, какой ты и что стоишь. Самолет проверит и оценит. Бортмеханики и летчики — это одно целое, одна семья. И этим мы сильны, я уже убедился.

Лежу один. Никифор ушел вниз по реке на разведку. Кругом море зелени — лето. Небо отсюда — крохотный клочок, такое непривычное и далекое. Засосала нас тайга в самое нутро. В чем мы провинились перед ней? И выпустит ли она нас?

Порой мне кажется, что мир начался с меня, с моего рождения, что до этого ничего не было. А вот посмотрю на свой самолет и начинаю понимать, сколько веков прошло, сколько усилий было затрачено, прежде чем появился этот аппарат. Пройдет еще несколько лет, и будут уже другие самолеты, и другие люди поведут их.

XIII. Отъезд

Как ни готовил себя к отъезду Погодин, а все равно произошло это неожиданно. Пришла машина за вещами, посигналила под окном. Он растерянно заметался по дому, не зная, с какого конца приняться. На удивление, вещей оказалось немного, даже осталось еще место для людей. Погодин присел на крыльцо. Он еще не знал, радоваться ему или печалиться. В голове, как в кузове машины, все перевернуто, свалено в одну кучу, попробуй разберись, где что. Если бы сейчас спросили, сколько лет он прожил в этом доме, он не ответил бы. Помнил хорошо, как впервые с Павлом Жигуновым пришли сюда; помнил возвращение с фронта, а потом все проскочило как один день. От того дома, который они покупали с Павлом Михайловичем, сохранились разве что стены. Все остальное он переделал, перекрыл по-своему так, как в деревне привык: с навесами, стайкой, пряслами. Только все это ненужным оказалось.

Вытащил Николай из футляра баян, но сыграть напоследок не смог. Шершавой рукой погладил корпус, вздохнул и снова спрятал его до лучших времен. Провожать их вышла почти вся улица. Бабы окружили Анну, что-то наперебой говорили ей, советовали. Она бестолково улыбалась, изредка поглядывая на машину.

На другой день после отъезда родителей Сережка приехал в аэропорт. Все оказалось просто: он получил брезентовую куртку, рукавицы, лопату и направление в бригаду Сапрыкина. Федька по старой дружбе хотел дать ему работу полегче — поливать водой свежеуложенный бетон, но Сережка воспротивился:

— Что я, маленький? Давай работу как всем.

— Ну хорошо, — усмехнулся Федька. — Бери лопату, хватай больше, кидай дальше.

К вечеру Сережка не мог поднять руки. Федька увез его в общежитие, устроил на койке соседа, уехавшего в отпуск. Заваривая чай, он искоса поглядывал в учебник по алгебре, который лежал тут же на столе.

— С завтрашнего дня экзамены, — сыпал он скороговоркой, — мне еще полкниги пролистать надо. Как всегда, одного дня не хватает.

Но математику Федя Сапрыкин не одолел. На все вопросы тяжело отшучивался:

— Температуру кипения с прямым углом спутал, отправили на второй круг.

Только одному Сережке пожаловался:

— Я десятилетку в вечерней школе заканчивал. А там, сам знаешь, как учатся. День пришел, два прогулял. То соревнования, то еще что-нибудь. Многое пропустил, а это дыра в голове. Я только вчера это понял. Взял билет и чувствую — не знаю. Хоть караул кричи. Ничего, теперь это им не пройдет, — неизвестно кому погрозил он. — Теперь я ученый.

Сапрыкин замолчал на некоторое время, потом уже спокойно продолжил:

— Ты что, думаешь, мне здесь плохо? Зарабатываю хорошо. Но хочется чего-то такого… Полетать, мир посмотреть. Я на товарняках с этой целью ездил. Поезд прет куда-то, а ты сидишь где-нибудь в тамбуре, и вокруг тебя, как на карусели, мир. Только мне тогда не до него было, в животе урчало, жрать хотелось. Я ведь отца думал разыскать.

Когда полоса была уже готова и они работали на рулежной дорожке, прилетел новый реактивный самолет. Вынырнул он внезапно, прогрохотал над городом, затем отвернул направо, ушел далеко на Ангару.

— Наверное, не сядет. Видать, полоса не понравилась, — сказал Васька Косачев. Он каким-то образом узнал, что должен прилететь новый самолет и на велосипеде прикатил на аэродром.

— Сядет, можешь не беспокоиться, — прогудел Федька Сапрыкин.

Самолет вновь показался из-за леса, нацелился длинным носом в конец полосы, стал снижаться.

Сразу же после приземления из хвоста вылетел белый ком, за самолетом распустилась, надулась белая юбка — парашют. Все, кто был на аэродроме, бросились к полосе. Самолет показался огромным, просто даже не верилось, что такая машина может держаться в воздухе. Местное начальство во главе с Бурковым поднялось в пассажирский салон.

В толпе встречающих ребята заметили Михаила Худоревского.

— Вон тот летчик, в которого Гриша-тунгус стрелял. Помнишь, я тебе говорил? Живет, — Васька закатил глаза, — как кум королю. Все есть. Недавно машину купил. Ни у кого в городе такой нету.

Худоревский услышал шепот за спиной, обернулся:

— А, да здесь все знакомые! — воскликнул он. — Самолет встречать прибежали?

— Нет, мы здесь работаем, — ответил Сережка. — Вот полосу делали.

— Решил, значит, в строители податься? — глянул на него Худоревский. — Я слышал, отец в Рысево перебрался? Чего же ты с ним не поехал?

— Мы в летное решили поступать. Все вместе.

— Вон оно что, — протянул летчик. — Я бы вам не советовал.

30 июня

Неужели все в жизни спланировано заранее? Так почему мне никто не объяснил, зачем я появился на свет и зачем сижу здесь?

Все надо вытерпеть и выбраться отсюда. Я еще нужен. Особенно сейчас, когда в воздухе пахнет порохом. Эта мысль сохраняет мне силы. Интересно, кем будут мои дети? Ведь я почти не помню своих родителей. Отец погиб в гражданскую, мать умерла от тифа. Вот детдом хорошо помню. Порой приходит мысль, что мне не к кому спешить, никто не ждет меня. Кроме Тамары. Ничего, выкарабкаюсь. Где наша не пропадала.

XIV. Второй прыжок

Перед полетами планеристов вывезли в Усть-Орду. Нужно было сделать два обязательных прыжка с парашютом.

Инструктор, невысокий, похожий на цыгана крепыш, сразу же после приезда разделил людей, часть из них послал за водой, других отправил наводить порядок в палатках. Сережку Жигунова с Васькой Косачевым оставил разгружать машину, нужно было снять и уложить парашюты.

После обеда прикатил еще один автобус. Из него высыпали парни и девчонки из парашютного кружка, которые должны были прыгать вместе с планеристами.

Жарко. Солнце забралось почти на самую макушку, и тени почти нет.

Косачев покрутил по сторонам головой, облизнул пересохшие губы, глянул на Сережку.

— Ты отдохни, — сказал он, — а я схожу посмотрю, кто там приехал. Может быть, Федька прикатил. Так я его сюда притащу. Вместе-то мы мигом закончим.

— Ладно, вали, — согласился Сережка. Он подошел к фляге, прополоскал теплой водой горло, потом заглянул в кузов. Разгружать осталось еще полмашины.

Косачев вернулся минут через двадцать.

— Вот он, герой-стахановец, — тыкая пальцем в сторону Жигунова, громко крикнул он, — смотрите, даже не присел, работает как слон.

Из-за палатки вышел Федька Сапрыкин, а за ним Светка. От неожиданности Сережка выронил на землю парашют.

— А ты как здесь очутилась? — удивленно протянул он.

— Да разве я сама, меня автобус привез, — виновато улыбаясь, быстро проговорила Светка. — Ой, Сережка, как я рада тебя видеть, ты бы знал! Спасибо Феде, взял меня с собой. Ты бы ни за что не взял. Да? Вот Федя — это человек. Настоящий товарищ.

— Да она все сама, — заметил Федька. — Все разузнала и записалась. Мы с ней в автобусе встретились.

— А то как же! Вы разве додумаетесь? Сами прыгать, а мне сидеть, — вновь завелась Светка. — Не выйдет! — И показала Сережке язык.

— Сережка, смотри, смотри, знакомый, — неожиданно прошептал Косачев.

Сережка оглянулся. Прямо к ним через поле, размахивая руками, быстро шел летчик, с которым он познакомился на танцплощадке. Из-под форменной фуражки лихо торчал соломенный чуб.

— Привет, десантники, — приподняв руку к фуражке, сказал он. Заметив Сережку, улыбнулся: — Ну вот, теперь-то посмотрим, на что вы способны. Я вас бросать буду.

— Нас бросать не надо. Мы сами прыгнем, — сказал Сережка.

— Ну, это кто как, — покусывая травинку, сказал летчик. — Иногда приходится и под зад давать. В прошлом году один вот такой же петушился… На земле бил себя в грудь, а в самолете, когда подошла его очередь, ухватился за скобу. Трактором не оторвешь. В следующий полет посадили с одними девчонками. Думали, мужское самолюбие взыграет. Не прыгнул. Собрал вещички и укатил. Вот так бывает.

— Посмотрим, — сказал Сережка. — Не для того сюда ехали.

— Андрей Петрович, а вы сами, случаем, не боитесь? — спросила Светка. — Отец мне говорил: летать — одно, а прыгать — другое. Я, признаюсь честно, боюсь.

— Надо будет — прыгну, — сказал летчик и вразвалку, походкой бывалого человека, пошел к самолету.

Все молча посмотрели ему вслед. Подождав, когда летчик отойдет подальше, Косачев тихо проговорил:

— Ребята, убей меня бог, но мне показалось: ему не понравилось, что наша Светлана по отчеству его назвала.

— Правильно сделала, — улыбнулся Сапрыкин, — начальство уважения требует.

Косачев поправил воображаемую на голове фуражку, выпятил грудь.

— Бросать вас буду, — передразнил он летчика. — Как там у вас с запасным бельем?

— Перестань, Васька, кривляться, — одернула Косачева Светка. — Андрей — парень неплохой, отец его хвалит. Но порисоваться любит — хлебом не корми. А мне такие не нравятся.

И Сережка почувствовал: последние слова она сказала только для него, мол, не думай зря, не ради него я сюда приехала.

— Ну что рты разинули, — улыбнулся Сережка. — Помогайте. Как раз каждому по парашюту осталось.

Вечером они вновь собрались все вместе. Жара наконец-то спала, воздух посвежел. Очнувшись от сонной дневной одури, вновь застрекотали кузнечики. Между палаток, осмелев, носились воробьи.

— Если бы я не была девчонкой, то я бы обязательно пошла в летчики, — говорила Светка. — Все самой посмотреть, потрогать хочется.

— Летчики мало живут. Чуть отказал мотор, и все — крышка, — заявил Васька Косачев. — Парашютов-то им не дают.

— А правда, почему не дают? — простодушно спросила Света. — Я бы всем выдавала: и летчикам и пассажирам.

— Тогда нужны были бы и грудные парашюты, — ответил за Косачева Федька. — Вон, слышала, здоровые парни и то не все решаются. А ты хочешь, чтоб старики и дети прыгали?

— Страшно, — согласилась Светка. — Я бы хорошим людям все парашюты отдала, а плохих бы без них выбрасывала.

— Это другое дело, — одобрительно прогудел Сапрыкин. — Знайте, ребята, у меня такая мысль. — Федька помолчал немного, опустил голову, тихо произнес: — Я отца хочу разыскать. Надоело мне выслушивать всякую ерунду. Мол, твой родитель чуть ли не за границу улетел. Я недавно с Глухаревым разговаривал. Он на гидросамолетах летал. Так вот, он моего отца хорошо знал. Говорит, надо искать между Гольцом и Леной. Где-то там они упали. Честно говоря, я и в авиацию из-за отца решил пойти. — Федька неожиданно замолк, затем хлопнул Сережку по спине: — Пошли спать, завтра рано подниматься.

Подняли их в пять утра. Построили и повели в квадрат, обозначенное флажками место, где лежали уложенные парашюты.

Тихо на аэродроме. Застывший сонный купол неба, да нерастревоженный воздух, и ровная как стол, зеленая гладь аэродрома.

Покачиваясь под тяжестью парашюта, Сережка зашел в самолет. Сзади, отрезая путь, захлопнулась дверь. Загрохотал мотор, и самолет покатил к взлетной полосе.

Минут через пять после взлета загудела сирена, инструктор открыл дверь.

Сапрыкин стоял впереди. Сережка следом за ним, тыкаясь лбом в ранец Федькиного парашюта. Под ногами, покачиваясь, гудел пол.

— Пошел! — крикнул инструктор, и Сапрыкин рухнул в бездну. Согнувшись, Сережка бросился за Федькой. Его рвануло и потащило куда-то вбок, мелькнул и тут же пропал хвост самолета. Вцепившись руками в запасной парашют, кувыркаясь и не понимая, что же ему делать дальше, он летел к земле. Но уже в следующую секунду его дернуло, над головой раздался мягкий хлопок. Поглядев вверх, увидел рассеченный пополам купол парашюта.

«Перехлест, — определил Сережка, — этого еще не хватало, нужно сдернуть стропу».

Он попытался подтянуть лямку и тут же с ужасом увидел, что догоняет другой парашют, который висел прямо под ним. В следующее мгновение ноги коснулись и утонули в пружинистой ткани. И тогда, догадываясь, что сейчас он погасит купол товарища, Сережка побежал к краю. Ноги скользили, проваливались в мягкую ткань. Купол его собственного парашюта гас, но он не замечал этого. Наконец-то он добрался до края парашюта и скользнул в бездну.

«Запасной нужно выпускать, запасной», — шаря по груди, думал Сережка. Но тут его снова тряхнуло, и он почувствовал, что падение замедлилось. Подняв голову, он увидел: Федька держит стропы его парашюта, который обмяк и свисал как обыкновенная тряпка.

— Серега, держись! — крикнул Федька. — Дойдем на одном.

Так и долетели до земли. Приземлились они на пашню, недалеко друг от друга. К ним бежали: впереди всех инструктор, а за ним Косачев, Светка.

— Ну, подняли панику, — собирая парашют, оказал Сережка.

Вечером Косачев отозвал Сережку за палатку.

— Ну как, будешь еще прыгать или домой поедем? — спросил он.

— Ничего, прыгнем еще раз. Первый блин комом, второй должен получиться.

— И охота тебе жизнь тряпке доверять? — протянул Косачев. — Все равно ведь на самолете парашютов не дают. Может, уедем, а?

— Да ты что, сдрейфил? — воскликнул Сережка. — Куда ехать? Светка и та прыгнула. А мы обратно. Нет, ты что-то не то говоришь. Будем прыгать.

30 июня, вечер

Сегодня вдруг вспомнил, как я попал в летное училище. Мы с Павлом тогда в кавалерии служили. Приехало как-то начальство, нас построили. Спрашивают, кто желает в авиацию, — два шага вперед. Видимо, считали, что между конем и самолетом большой разницы нет. Мы с Павлом переглянулись и вышли. Все просто, всего два шага. Был кавалеристом, стал летчиком, а вот теперь еще Робинзоном. Никудышным, правда. Для бывалого человека тайга, говорят, мать родная. Для нас — мачеха. Сил уже почти нет.

XV. Медицинская комиссия

Комиссию проходили в аэропортовской поликлинике. Приехали с утра, сдали анализы, потом стали ходить по кабинетам. Раздетые по пояс, оглядывая друг друга, сидели в коридоре на стульях. Первым обычно шел Сапрыкин, за ним Сережка с Косачевым. Особенно боялись кабинета «Ухо, горло, нос», где крутили на кресле. Немало парней выходили оттуда бледными, невидящими глазами смотрели поверх голов и уходили в регистратуру забирать документы.

Но все обошлось. Жигунова посадили на стул, нагнули голову почти до самих коленей, покрутили немного, потом велели пройти и сесть на другой стул. Ничего страшного. Сережку это даже позабавило. На качелях они выделывали и не такое. Он так и сказал Косачеву, когда вышел из кабинета.

— Не дрейфь, забава для ребятишек.

Осталось пройти терапевта. Им сказали, чтоб пришли завтра, когда будут готовы анализы.

На другой день вышла осечка. Молоденькая врачиха измерила у Сережки давление, стала долго и внимательно слушать его. Она посмотрела анализы, покачала головой:

— Лечиться тебе, парень, надо, а ты в летчики собрался.

— Это я вчера мороженого наелся.

— Нет, это у тебя хроническое, видно, когда-то болезнь перенес. Шумы в сердце.

Окно в кабинете было открыто, из скверика пахло медуницей. Сережка почувствовал, как к горлу подкатил комок. Почему именно его? Он и не представлял, что из-за каких-то шумов в сердце может не пройти. Сердце никогда не подводило его, семнадцать лет он попросту не ощущал его.

— Тамара Михайловна, может, вы обследуете?

Сидевшая в глубине комнаты русоволосая женщина заглянула в Сережкину карту, наморщила лоб, пытаясь что-то вспомнить, посмотрела на него внимательно.

— Это ты Жигунов Сергей?

— Я.

— Боже ты мой! — выдохнула женщина. — Похож, ой как похож!

Сережка приподнял голову. Пусть охает, ахает, признает в нем кого угодно, лишь бы пропустила, подписала медицинскую карту.

— А ну, подойди ко мне.

Она уложила его на кушетку, стала внимательно слушать.

— Спортом, наверное, занимаешься? — спросила она.

— Ага. Легкой атлетикой и в футбол с ребятами играем.

— Мария Прокопьевна, — обратилась она к молоденькой врачихе, — я считаю, его можно пропустить. Это у него спортивные шумы. Ты посиди здесь, — сказала она Сережке. — Я сейчас на минуту выйду.

Тамара Михайловна взяла Сережкины документы, вышла из кабинета. Через минуту хлопнула дверь, в комнату впорхнула Светка.

— Мария Прокопьевна, а где мама?

— Сейчас придет.

Светка кивнула головой удивленному Сережке, подошла к окну, помахала кому-то рукой. Он привстал со стула, увидел на скамейке Сапрыкина — он уже прошел комиссию и ждал его. Вскоре вернулась Светкина мать.

— Все в порядке, — сказала она, подавая ему карту. — Можешь идти на заключение.

Сережка чуть не пустился в пляс, ему захотелось обнять Тамару Михайловну.

— Света, познакомься, это сын Павла Жигунова, я тебе рассказывала, — обернулась к дочери Тамара Михайловна.

— Мы уже знакомы, — улыбнулась Светка. — Я у них в планерном кружке вахтером работаю, двери открываю.

— Вот как! — удивилась Тамара Михайловна. — Что же ты мне раньше не сказала? Тогда приглашай в гости.

— Я его приглашала, он стесняется.

На заключение к главному врачу попало сорок человек, в училище лишь двенадцать, и среди них Сережка с Федькой Сапрыкиным. А вот Васька Косачев не прошел по конкурсу. Он забрал документы и укатил домой, не попрощавшись с друзьями.

1 июля

У меня, кажется, гангрена. Я боюсь в этом сознаться самому себе. Отнимут ногу — я уже не летчик. А это все.

XVI. В училище

В училище они приехали ночью. Дежурный посмотрел документы, наморщил лоб, размышляя, куда бы их определить. Затем повел в казарму, нашел там свободную, без матрацев, двухъярусную кровать, тихо, почти шепотом, сказал:

— Располагайтесь пока здесь. До подъема два часа. Утром зайдите в отдел кадров, сдайте документы.

Парни сняли пиджаки, разулись. Что ни говори, а спать хотелось страшно. Последнюю ночь в поезде они не ложились, боялись пропустить станцию.

Сережка расположился внизу. Федя забрался на второй ярус. Под ними, будто жалуясь, выгнулась, загудела сетка. Они подождали, когда стихнут шаги дежурного, и тут же, почти мгновенно, уснули.

— Подъем! — мальчишечьим петухом закричал кто-то рядом.

Сережка вскочил, ударился головой в провисшую стальную сеть. В проход свалился Сапрыкин, сонно захлопал глазами, недоуменно огляделся. По коридору неслись курсанты, на ходу одевая на себя белые нательные рубашки.

— Вот так новость, — охнул Сережка. — Настоящая армия.

Когда они ехали сюда, то не представляли, что это за летное училище: размягчало слово «гражданское», а от него попахивало чем-то мирным, нестрогим.

Через час в местной парикмахерской их подстригли «под нуль», завхоз выдал форму, ботинки, нижнее белье. Старшина построил прибывших курсантов и повел в баню. В бане они начали меняться одеждой, завхоз не очень-то беспокоился о номере, прикидывая на глазок, — главное выдать, а там сами разберутся.

В первые дни на построении Жигунов никак не мог отыскать свое отделение, все время пристраивался к чужим, но потом все-таки нашел выход из положения. Федя Сапрыкин был покрупнее других, его круглая, кирпичного цвета голова заметно выделялась среди молочно-серых голов курсантов и действовала на него как на шофера стоп-сигнал. Он отыскивал ее взглядом, пробирался среди курсантов и пристраивался к своему товарищу в затылок, зная, что Федя в общем-то человек опытный, с ориентировкой у него в порядке, он свое место знает.

С этим дело как-то наладилось, но вот утром он вставал в строй самым последним, и тогда Сережка решил просыпаться за несколько минут до подъема и, одевшись, вновь ложился в постель. Но его быстро раскусили. Засек старшина и дал три наряда вне очереди. Федя Сапрыкин попытался заступиться за друга и тоже получил такое же наказание.

— Бог создал отбой и тишину, а черт — подъем и старшину, — ворчал Федя.

На другое утро провинившихся отправили в колхоз на уборку кукурузы. Стояли теплые дни, в воздухе летала паутина, пряно пахло палой листвой. Машина неслась по дороге, вокруг, сколько хватал глаз, шли поля, разлинованные лесопосадками. Вскоре они приехали в деревню, там им выдали по мешку и направили на кукурузное поле. Початки были длинные, тяжелые, как артиллерийские снаряды. Дело шло споро, они едва успевали таскать мешки на дорогу в машину. Вскоре поле закончилось, они вышли к аэродрому.

Неподалеку был разбит старт. Самолеты, поурчав немного, поднимались в воздух, делали круг и вновь заходили на посадку. Чуть подальше, над плоской горой, делая маленькие круги, летал еще один самолет.

— Вот это да! — завертел головой Сережка. — Мы вкалываем, а там летают.

— Ничего, через год другие будут кукурузу убирать, а мы летать, — кивнул в сторону аэродрома Сапрыкин. Но он просчитался. На занятиях у него скрутило живот, и он потерял сознание. Федьке сделали операцию. Больше месяца пролежал он в городской больнице. В начале зимы приехал в училище худой, осунувшийся.

— Списали, — горько махнул он рукой. — Поеду домой, видно, не судьба.

— Езжай в Москву, — советовали курсанты. — Там работает центральная врачебная комиссия.

— Да они говорят, слава богу, живой остался.

Курсанты сбросились по десятке Феде на дорогу, он собрал нехитрые свои пожитки в чемоданчик. Сережка проводил его до вокзала. Постояли, поджидая поезд.

— Может, и вправду в Москву съездишь? — спросил Жигунов.

— На какие шиши? — прищурил глаза Федька.

— Вот тебе раз! — воскликнул Сережка. — Да мы бы собрали.

— Удивляюсь я на тебя, Серега, — погрустнел Сапрыкин. — Прежде всего будут смотреть мои документы. Там мне такое понаписали! Перестраховщики.

Федька уехал и замолчал почти на целый год. Письмо от него пришло летом, когда Сережка собирался сделать первый самостоятельный полет.

«Устроился я, Сережа, в лесавиабазу парашютистом, — писал он. — Комиссию прошел нормально. Ну, в общем, сам понимаешь, требования не те, что в училище. О том, что со мной было, я им, естественно, не сказал. И я летаю, хоть не так, как мечтал, но летаю, прыгаю на лесные пожары. Жаль, конечно, что не довелось мне с вами учиться, не судьба, видно. В бригаду не пошел, стыдно было чего-то, да и не осталось там никого, разъехались кто куда. Тушим пожары по всей матушке-Сибири. Кстати, могу сообщить: Гриша-тунгус у нас инструктором. Он, оказывается, во время войны десантником был, в тыл к немцам прыгал. Вот уж не ожидал! Видел Светку — учится в медицинском. Говорит, ты пишешь редко. Ты что же это, брат, ленишься? Ты ей пиши, а то уведут, она девка видная, парни за ней гуртом ходят. Шучу, конечно. Недавно была командировка в Рысево. Тушили небольшой пожар. Отец твой там командует. Развернул он авиационное хозяйство, на все управление гремит. Лучший аэропорт местных воздушных линий! В тайгу нас сбрасывал Худоревский. Он летает на маленьких, говорит: «Хочу спокойно дотянуть до пенсии». Ребята рассказывают: они с Бурковым злейшие враги. Худоревский хотел переучиться на реактивный самолет, а Бурков проверил у него технику пилотирования и поставил тройку. Сам знаешь, в школе переведут в другой класс, а в авиации шиш. Так что не получай троек. Видел Ваську Косачева. Он на Сахалин подался, деньгу заколачивать. Машину хочет купить. Утру, говорит, вам нос. Давай приезжай скорее, может, с тобой выпадет полетать».

Жигунов тут же решил написать письмо другу. Многое хотелось сказать ему. И о своем первом ознакомительном полете. Все было как во сне: забрался на плоскость, перелез через борт и уселся в кабину. Хлопнул, закрылся фонарь над головой, взревел двигатель, навстречу побежало поле, быстро надвинулись лесопосадки. Но в следующее мгновение его легонько вдавило в кресло, капот уставился в небо. Самолет стал двигаться медленнее, земля удалялась.

— Как себя чувствуешь? — крикнул инструктор Харченко.

— Нормально.

— Смотри, сейчас я тебе покажу переворот, потом боевой разворот.

Самолет повалился на бок, капот вычертил в небе огромную запятую, лобовое стекло уперлось вертикально в землю, она растягивалась во все стороны, стремительно мчалась навстречу. В следующее мгновение голова отяжелела; Жигунов хотел поднять руку, но не смог, не было сил оторвать ее от колена. Юлой завертелась вокруг него земля, и только два цвета — синий и зеленый — запомнил он, уже не понимая, где верх, где низ.

Рядом через наушники слышался голос инструктора, тот о чем-то спрашивал его, но Сергей не мог ответить: его стошнило, приборная доска поплыла перед глазами.

— Жигунов, что с тобой? — закричал инструктор.

— Нормально, товарищ инструктор, давайте поскорее на землю, — пробормотал курсант.

Инструктор перевел самолет на снижение. На стоянке он выключил мотор. Подбежавшие курсанты помогли Сергею выбраться из кабины.

— Завтраком похвастался, — выдавил он из себя и жалобно, растерянно заморгал глазами.

— Ничего, это не страшно, — постарался успокоить его Харченко. — Ты не переживай. Это поначалу почти у всех, потом проходит.

В середине июля Жигунов вылетел самостоятельно. Инструктор слетал с ним два контрольных полета по кругу, затем зарулили на стоянку.

— Давай мешок! — крикнул он курсантам.

Курсанты мигом приволокли «дядю Ваню», так они называли мешок с песком, положили в заднюю кабину.

Жигунов вырулил на исполнительный старт, поднял руку.

Стартер разрешил взлет.

Самолет плавно тронулся; колыхнулось, поползло навстречу зеленое поле. Над лесопосадкой Сергей убрал шасси, выполнил первый разворот, потом второй и тут вдруг заволновался: захотелось оглянуться, посмотреть на пустую кабину.

Неужели это он сам в воздухе? И никто не следит за его полетом!

На последней прямой он подвел капот самолета под белые пятна аэродромных знаков. Все это он сделал автоматически, как его учили. Десятки раз отрабатывал с Харченко. И казалось ему, будто и сейчас инструктор держит его за невидимую нить, затягивает в узкую, как протока, посадочную полосу. Слабину этой привязи он выбирал сам, не давая самолету просаживаться, уходить с посадочного курса.

Где-то с высоты десять метров Сергей отчетливо разглядел головки одуванчиков на краю аэродрома и потянул ручку управления на себя. Земля послушно выгнулась, побежала рядом, подставляя под колеса свой ровный бок.

Перед приземлением он ощутил, как сиденье стало уходить из-под него, самолет решил еще раз проверить курсанта. Но Сергей мгновенно добрал ручку, не дав самолету опуститься на переднее колесо. С мягким шепотом легла под колеса аэродромная трава.

После полета Жигунов сходил в буфет, купил папирос и шоколадных конфет. Папиросами угостил инструкторов, конфетами — друзей. Так было заведено среди курсантов.

XVII. Лесные пожары

Лето шестьдесят четвертого выдалось на редкость засушливым. Трава на аэродроме пожелтела, с хрустом мялась под ногами, полосатый матерчатый конус безвольно повис вдоль столба — не шелохнется. Вторую неделю вокруг Рысева горит тайга. Все затянуто дымом — не сразу поймешь, где кончается небо, а где начинается земля.

Нехорошо, неспокойно на душе у начальника аэропорта Николая Погодина. У парашютистов, которые сидят на пожаре в тайге, кончились продукты. Послал к ним Погодин лесопатрульный самолет Михаила Худоревского, но тот вернулся ни с чем, из-за дыма на обратном пути едва отыскал собственный аэродром. Его зеленая «Аннушка», точно ослепшая, долго кружила над Рысевом, не зная, куда садиться.

Погодин расставил вдоль аэродрома людей, по его команде они дали выстрелы из ракетниц, показывая направление посадки. И только тогда самолет с крутого виража, прошив насквозь ватную мглу, приземлился чуть ли не на середине полосы.

После посадки самолет, повизгивая тормозами, свернул не на стоянку, а дунул прямиком к аэровокзалу. Возле пятачка он закрутился на одном колесе; открылась форточка, оттуда высунулось потное, закопченное лицо Худоревского.

— Пусть медведь летает! — заорал он Погодину. — А я больше не полечу. Хватит, чуть не сгорели.

— Чего кричишь, — осадил его Погодин. — Иди отдыхай. К ним Воронов на вертолете полетит.

Кроме патрульного самолета, в Рысеве находился вертолет, на котором Воронов вывозил из тайги парашютистов.

Воронов улетел под вечер и не вернулся. Всю ночь на аэродроме жгли костры, вслушивались в небо. Но оно молчало. Лишь в стороне поселка слабым туканьем тревожил слух поселковый дизель, да жутко, как по покойнику, выла чья-то собака.

Утром Погодин пришел в пилотскую, разбудил Худоревского.

— Собирайся, Миша, — тихо сказал он. — Придется тебе еще раз слетать. Такие, брат, пироги.

— Не полечу, — сонно захлопал глазами летчик. — Что мне, жизнь надоела? Не соображаешь, куда посылаешь, а сейчас бегаешь, людям спать не даешь.

Бешеный огонек промелькнул в глазах Погодина. Но он сдержался, покачал головой и пошел к выходу. На пороге оглянулся:

— Из города Глухарев прилетел. Он просил тебя зайти к нему.

Большим человеком стал Дмитрий Глухарев — старшим инженером управления. Не хотелось Михаилу портить отношения с начальством, он торопливо соскочил с кровати.

В кабинете у начальника с утра полно народу: одни сидели вдоль стены на стульях, другие толпились в коридоре, дымили папиросами.

Глухарев расстелил на столе карту. Рядом с ним ерзает на стуле летчик-наблюдатель Купцов. С другой стороны над картой склонился Сергей Жигунов.

— По прямой отсюда пятьдесят три километра, от ближайшего лесничества до них сорок, — говорит он. — Лагерь пожарников на этой речушке. Площадка под вертолет в километре вверх по течению.

Пришел Худоревский, с порога оглядел, будто переписал, всех. Руки подавать не стал, молча кивнул головой, хватит, мол, вам и этого. Глухарев сразу же взял ого за рога:

— Слетаешь на пожар, выбросишь продукты, а заодно посмотришь, где вертолет.

— Не полечу, — отрезал Худоревский. — Я уже Погодину сказал. А если он в этом деле не соображает, то пусть не суется и других не баламутит. Пусть лучше на баяне играет, это у него здорово получается.

Тихо стало в кабинете, слышно, как о стекло бьется залетевшая в комнату муха.

— Разрешите, я слетаю, — подал голос Сергей Жигунов. — Только пусть нам продлят санитарную норму.

Летает он в Рысево на патрулирование лесов на пару с Худоревским: полмесяца один экипаж, полмесяца — другой. К пятнадцатому числу Сережа отлетал свою норму и остался погостить у отца.

— Сходи, дай радиограмму Буркову, — подумав, сказал Глухарев Погодину. — Если разрешит, то пусть вылетает.

— Я сейчас, мигом, — встрепенулся Погодин.

— Что вы делаете? — свистящим шепотом сказал Худоревский. — Вы там были? Нет. А пацана в огонь суете. Там головешки на тысячу метров подлетают. Попадет одна в самолет — и конец.

— Твои предложения? — повернулся к нему Глухарев.

— Пусть туда идет наземная партия. На самолете там делать нечего.

— Ну а если вертолет потерпел аварию и пилот в тяжелом состоянии, тогда что?

— Воронова посылать не следовало бы, вот что. Посылать вы все мастера, а вот только кто отвечать будет.

— Я отвечу, ты не беспокойся, — рубанул рукой Погодин. — Без тебя найдется кому слетать. Если бы куда рейс подлиннее да подороже, ты бы хвост трубой. А здесь опасно. Как бы чего не вышло. Так что помолчи.

— С какой стати мне молчать, — зазвенел Худоревский. — Бурков, конечно, разрешит. Одного сгубил, можно и другого. По-свойски. За Сушкова.

— Замолчи! — грохнул по столу кулаком Глухарев. — Хватит! Долго я терпел, больше не хочу. Не Бурков, а ты сгубил Павла, ты. Смалодушничал я тогда, думал: нет людей и уж ничем не поможешь. А зря. Тебя надо было тогда кончить, прямо в воде. Я тебе того чеснока в жизни не прощу.

— Так вместе воду хлебали, — обмякшим посеревшим голосом пробормотал Худоревский.

— Только расхлебывал ее он. — Глухарев кивнул на Погодина. — На твоем месте я бы перед ним на коленях ползал.

— Дмитрий Иванович, — поднялся со стула Жигунов. — Я пойду готовиться к вылету.

— Да, да, иди готовься. Я полечу с тобой.

В кабине самолета душно, пахнет бензином, краской. Разогретые тумблеры обжигают пальцы. Самолет бежит долго, жара расплавила воздух, крылья не сразу находят в нем опору. После взлета Сережа мгновенно потерял из виду землю, привычную линию горизонта съел дым, желто-серая мгла всосала в себя самолетик. Они долго набирали высоту, по полметра царапались вверх. Вскоре откуда-то сбоку, как лампочка в парной, проглянуло далекое и тусклое солнце, и почти в одно время стали видны пожары. Они огромными черными волдырями смотрели в небо.

Жигунов сделал круг над пожаром. Лагерь парашютистов находился в распадке, на берегу речушки.

Но вертолета там не оказалось. Не было его и на площадке.

— Где же он может быть? — заглянул в кабину Глухарев.

— Кто его знает, разве в таком дыму разберешься, — ответил Жигунов. Он посмотрел на горящий лес и добавил: — Надо сбросить продукты. Мы сейчас развернемся, снизимся и пойдем к ним по распадку. Как только дам сигнал, бросайте.

Закручивая спираль, они потеряли высоту. Самолет вошел в затянутый дымом распадок. Винт наматывал на себя стальную ленту узкой речушки, справа и слева от летчиков дымящей шубой выворачивалась наизнанку тайга.

— Следи за склоном, — крикнул Жигунов летчику-наблюдателю Купцову. — Будет приближаться, кричи!

Серые, выгоревшие на солнце палатки пожарников, будто курицы, выскочили из-за кустов на дорогу. Жигунов не успел открыть рот, чтобы подать команду, как они нырнули под капот.

— Эх, черт, — выругался он. — Придется новый заход делать.

Глухо взревел двигатель, самолет набрал высоту, они вышли из дыма.

— Может, хватит? — опасливо поглядывая на пожар, сказал летчик-наблюдатель. — Пошлем наземную партию.

— Сделаем еще заход, — сквозь зубы процедил Жигунов. — Перед палатками метров за сто через реку три поваленных сосны. Как только проскочим их, бросай груз, и все будет в ажуре.

Следующий заход они выполнили так, как и рассчитали: груз упал точно на поляну.

После посадки к ним подошел Погодин, его взгляд скользнул по лицам пилотов и замер тревожно.

— Дым там, ничего не видно, — точно оправдываясь, сказал Сергей. — Продукты сбросили.

Погодин некоторое время смотрел на него, затем повернулся и, сгорбившись, зашагал к аэровокзалу. Его догнал Глухарев, стал что-то объяснять, тыкая в небо.

Сережка присел на теплое самолетное колесо. Ему было жалко отца, хотелось догнать его, успокоить. Ночью Погодин не спал. Не спал и Сергей.

— Брошу все и уеду, надоело, — шепотом говорил Погодин Анне. — Устроюсь где-нибудь в городе, буду машины править. Сейчас машин много развелось, работы хватит.

— Перестань, Николай, — спокойно говорила Анна. — Здесь ты человеком наконец-то стал, уважают тебя.

«Ты, как всегда, права, мать, — подумал Сергей. — Что бы мы без тебя делали?»

Вспомнилось детство, как однажды он с Васькой Косачевым залез в дом к Грише-тунгусу. Васька почему-то решил, что у Гриши спрятан пистолет. Оружия он не нашел, но на обратном пути прихватил с собой охотничий нож. Дома прятать побоялся, оставил его у Сережки. Анна случайно наткнулась на него и сразу же догадалась чей — знала наперечет все поделки мужа. Ох и выдрала же она тогда Сережку! А потом сидела вместе с ним и плакала: «Ты что, хочешь, чтоб тебя, как и Косачева, в милицию таскали? Сначала нож спрятал, потом еще что-нибудь».

К утру наконец-то пошел дождь. Он подкрался тихо и незаметно, словно кот, поцарапался в окна, стих на некоторое время, а когда погас в окнах свет, забарабанил, уже не стесняясь.

Как только рассвело, из тайги вышел Гриша-тунгус. Он прямиком прошел через летное поле к Погодиным.

— Нужен врач, — поблескивая черными запавшими глазами, сказал он. — Летчика лесиной придавило. Пошел смотреть место для взлета — и тут тебе раз, повалилась. Нести нельзя. А вертолет мы укрыли брезентом и водой поливали, чтоб не сгорел.

— Сейчас запросим город, — ответил Погодин. — Пусть врача посылают.

После обеда на санитарном самолете прилетела Света. В руках у нее объемистая брезентовая сумка.

— Что случилось? — спросила она Погодина. — Я к вам в отпуск собралась, а тут прибегает дежурный врач, глаза как плошки: «Лети, говорит, срочно в Рысево».

— Тут вот какое дело, — начал торопливо Погодин. — Парня в тайге деревом придавило. Решили мы туда врача на парашюте выбросить. Вместе с тобой будут прыгать двое опытных парашютистов. Ты их наверняка знаешь — Гриша-тунгус и Федор Сапрыкин.

Собрались быстро. Сергей подавал Светлане защитный, приспособленный для прыжков на лес костюм, скрывая беспокойство, подтрунивал:

— Ты только не болтай ногами. Крепче их держи. Ребята к твоему приземлению мху натаскают. Сядешь как в перину.

— Сережка, ты как маленький. Учишь, а у самого всего два прыжка, а у меня одиннадцать. Так что яйца курицу не учат.

И вновь самолет в воздухе. Лобовое стекло поклевывал дождь. Черные глазницы пожаров они увидели издали, от них тонкой газовой косынкой к реке сползал дымок. Сергей Жигунов набрал высоту, самолет стал цеплять облака.

— Восемьсот метров, пожалуй, хватит, — сказал летчик-наблюдатель Купцов и стал искать годную для выброски парашютистов площадку.

Неподалеку от лагеря пожарников на берегу реки Жигунов заметил покрытую мелким кустарником полянку.

— Больше некуда, — сказал Купцов.

Они прошли над поляной, выбросили вымпел, падал он вертикально, ветра почти не было.

Сергей оглянулся. Светлана выдавила из себя улыбку, помахала рукой, мол, все в порядке. Купцов открыл дверь, она согнувшись пошла к ней. Набежавший поток вырвал из-под шлема кончики волос. Она сделала еще шаг и неловко, боком, вывалилась наружу. Следом прыгнул Федор Сапрыкин.

Парашют раскрылся почти сразу, едва над головой промелькнуло хвостовое оперение самолета. Светлану стало относить в сторону, она пробовала подтягивать стропы, управлять парашютом, но он почему-то плохо слушался. Земля приближалась быстро. Внизу были деревья. Она упала на ветки кедра, попробовала уцепиться за них, но не успела, заскользила вниз. Но до земли не долетела. Купол парашюта зацепился за макушку кедра, и она повисла на нем, как елочная игрушка. До земли было метров десять.

Светлана стала раскачиваться, чтобы ухватиться за ствол, но макушка кедра затрещала и она притихла, не желая больше испытывать судьбу.

Посидев немного, она нашла выход из положения. Выпустила запасной парашют, отстегнула на груди карабин-защелку, выбралась из подвесной системы и по стропам запасного парашюта, как по канату, спустилась на землю.

Идти было тяжело, мох проваливался, брюки быстро намокли, прилипли к ногам. Вода была всюду: сверху сеял дождь, но она его уже не замечала, старалась не шевелить маленькие деревца, с которых сыпались крупные капли. Пахло сыростью, прелой корой, пихтой и кошкарником. Возле сосен, на тугих моховых подушках, глянцево поблескивал брусничник, прикрывшись листьями, словно зонтиками, выглядывали ягоды. Она сорвала горсть ягод, они оказались белобокими, время еще не поспело, но она все же съела их. Вскоре Светлана вышла к густо заросшему распадку. Идти дальше не было смысла, она присела на поваленное дерево. Неожиданно рядом на другой стороне распадка услышала треск. Светлана вытащила из кармана ракетницу, достала патрон. Треск повторился. Она увидела кабаргу, которая выскочила на пригорок, повела ушами и, постояв некоторое время, пропала за кустом.

На том месте, где исчезла кабарга, Светлана увидела темное пятно и поначалу подумала, что это старый заброшенный балаган. Такие временные балаганы на скорую руку устраивают ягодники, но, приглядевшись внимательное, она определила, что это лодка, с каким-то странным, похожим на гимнастического коня, мотором.

Сдерживая дыхание, Светлана подошла ближе и чуть не крикнула от неожиданности. На противоположной стороне распадка лежал самолет, вернее, летающая лодка или то, что осталось от нее. Лежала на боку. Сквозь деревянный скелет крыла росли березки. Некоторые из них были толще руки.

Светлана поискала место, где можно было бы подойти к самолету, но распадок в этом месте круто обрывался вниз. По дну расщелины бежал ключ, вода выбивалась откуда-то из-под камня.

Чуть ниже самолета, поперек расщелины, точно мостик, лежала огромная сосна. Светлана спустилась вниз, забралась на сосну и, придерживаясь за ветки, начала перебираться на другую сторону. Осталось совсем немного, когда она поскользнулась и, ломая ветки, полетела вниз. И снова спас сук, за который зацепилась куртка, она повисла на суке, как на вешалке. Тотчас сдавило грудь, воротник врезался в шею, стало трудно дышать. Светлана подергала ногами, кое-как развернулась, ухватилась рукой за ствол, попробовала подтянуться. Но кора неожиданно отделилась от ствола, в глаза посыпалась труха. Она отпустила руки, закрыла глаза и тут почувствовала, что летит вниз. В последний миг увидела, что падает на елку. Ветки мокро и мягко хлестали по лицу. Земля ударила ее со спины, и Светлана потеряла сознание.

Очнулась почти сразу, сверху прямо на нее длинно летел дождь, где-то рядом, под мхом, глухо журчала вода. Полежав немного, Светлана достала ракетницу и взвела курок. Выстрел прозвучал глухо, звук растворился, пропал между деревьями. Прислушалась. По ее подсчетам, до реки было с полкилометра, выстрел в тайге слышен далеко. Достала из ракетницы пахнущий сероводородом патрон, зарядила новый и стала ждать. Минут через двадцать внизу послышались крики, Светлана подняла ракетницу, выстрелила вновь.

— Вот она! — крикнул сверху Федя Сапрыкин.

Светлана приподнялась, увидела встревоженное лицо Сапрыкина. Вытирая рукавом пот на лбу, к нему подходил Гриша-тунгус. Сапрыкин, согнувшись, стоял рядом с корнем упавшей сосны, смотрел на самолет. Лицо у него было бледное, он молча шевелил губами. Гриша спустился в расщелину, следом за ним, подминая ветки, сполз Сапрыкин.

— Ну вот, не было печали. Зачем полезла? — проворчал Гриша. — Елка тебя спасла, не то худо было бы.

Он помог девушке подняться, и они побрели к летающей лодке. Гриша обошел вокруг, заглянул в кабину. На дне кабины росла трава. Сапрыкин хотел залезть в самолет, ухватился было за стойку крепления двигателя, но тот неожиданно зашатался и, ломая обшивку, упал на землю.

— Давно лежит, — заметил Федор, — сгнил уже весь. Чей бы это мог быть?

Гриша просунул руку внутрь кабины, достал из-за приборной доски пакет, который тут же под руками распался на мелкие кусочки. Под тканью оказалась перкаль, но Гриша не стал разворачивать, он заметил на борту еле заметные цифры, отошел немного в сторону, чтобы лучше рассмотреть.

— Не может быть! — неожиданно прошептал он. — Это же Сушков!

Вскоре из лагеря пришли другие парашютисты, они помогли Светлане добраться до больного. Вечером на вертолете его увезли в Рысево.

Последнее письмо Сушкова

Сквозь расползающуюся ткань, которая оказалась перкалью, виднелась дерматиновая сумка. Она была застегнута на ремешок. Глухарев потянул за него, дерматин расползся. Сквозь сетку прогнившей ткани глянули желтые, похожие на спекшийся пирог самолетные формуляры. В сумке оказалась еще вздутая изнутри кожаная папка. Глухарев отложил ее в сторону, вытащил бортовой журнал. Перелистывая страницы, отыскал записи, сделанные в промежуточных аэропортах, потом нашел последнюю. Дальше, через перегнутый пополам чистый лист, шли дневниковые записи, сделанные химическим карандашом.

Глухарев быстро проглядел записи, остановился на последней. Даты не было. Это было письмо Павлу Михайловичу Жигунову.

«Павел, я никогда не писал тебе и не думал, что придется. Сегодня мы уходим вниз по реке. Пишу это в надежде, что самолет обнаружат раньше нас. Паша, я улетел, не повидав тебя, ты был как раз в отпуске. А мне так нужно было увидеть тебя, поговорить обо всем. Я думаю, ты поймешь, ты всегда понимал меня. Паша, мне стыдно перед Бурковым, стыдно перед тобой, перед всем светом. Но что я могу поделать с собой, если это сильнее меня. Я люблю ее и, возможно, за это расплачиваюсь.

P. S. Павел Михайлович, держись подальше от Худоревского. Когда мы вылетали из Бодайбо, к бортмеханику подошла женщина и попросила передать Худоревскому посылку. Мы случайно вспомнили про нее, решили открыть, думали, в ней есть съестное. А там в куске мыла оказалось золото. Золото, а жрать нечего. Будь оно проклято!

Сейчас потихоньку трогаемся. Ждать больше нельзя. У меня гангрена. Пока есть силы, надо идти. Никифор смастерил мне костыли. Река спала. Самолет наш оказался в распадке под кустом, далеко от воды. Лежит на боку, под ним камни, галька, рядом течет ключ.

Формуляры и папку Изотова оставляю в самолете. Все, что осталось от человека. Вспомнились слова Изотова, сказанные накануне. Вроде того, что мы ничего не принесли в этот мир и ничего не унесем с собой. Насчет первого я сильно сомневаюсь. Ведь что-то мы делали на этой земле. Строили, искали, летали. А насчет второго верно — ничего с собой не возьмешь. Все остается детям. Как я посмотрю им в глаза, что отвечу?»

— И это все? — спросил Жигунов. — Куда же они делись?

— Я, кажется, догадываюсь, — посматривая в окно, сказал Гриша. — Они сплавляться решили, а чуть ниже — порог. О нем они не знали. Плот в щепки — они под воду. Сушков с бортмехаником утонули. А Лохов застрелился. Во время войны неподалеку от этого места натолкнулись на него. Рядом лежал заржавевший пистолет. Думали, дезертир.

— Они даже не знали, что уже шла война, — ошеломленно сказал Сапрыкин.

— Да, не знали, — подтвердил Глухарев. Он взял кожаную папку, положил к себе в портфель. — Эти документы надо показать изыскателям, они тут трассу под железную дорогу ищут. Авось пригодится.

— Маме надо позвонить, — сказала Светлана. — Столько лет прошло. Столько лет! — Она заплакала и отвернулась.

Глухарев глянул на сидевшего в углу Буркова, тот согласно кивнул головой.

— Надо, конечно. И Ченцова вызвать. У него это дело, надо думать, самое долгое.

Бурков поднялся и, тяжело ступая, пошел к Погодину. Было слышно, как тонко, будто жалуясь, скрипят под ним доски.

Опекун[1]

В середине января, возвращаясь спецрейсом из Жиганска, мы сели на ночевку в Витиме. Я только разобрал постель, как пришел мой командир Алексей Добрецов и подал радиограмму: «Второму пилоту Осинцеву срочно вылететь на базу…» Я не поверил тому, что там было написано, начал читать снова, но неожиданно буквы пустились вскачь, до сознании дошло — умерла мать.

Некоторое время я смотрел на примолкшего Добрецова и, чувствуя, как покатились по щекам слезы, быстро вышел на улицу.

Ночью я не спал, сидел около окна, ждал утра. Сквозь обмерзшее, точно полынья, стекло виднелось серое бревенчатое здание аэропорта; дальше, на пригорке, желтым пятном проступал самолет. Видимость была плохая, метров двести — не больше.

Трое суток просидели мы в Витиме, аэропорты не работали. На четвертые долетели только до Усть-Орды, Иркутск нас не принял. Пришлось добираться на попутной машине. В город приехали под вечер. Шофер — добрая душа, ему было не по пути, но он сделал крюк, подвез меня до железнодорожного вокзала. До отхода пригородного поезда оставалось немного времени, я купил билет, присел на скамейку, посмотрел на снующих мимо людей и неожиданно поймал себя на мысли, что среди пожилых женщин невольно ищу знакомое лицо. Тогда я закрыл глаза и попытался представить, что радиограмма не мне, а кому-нибудь другому с такой же фамилией. Совсем недавно, перед рейсом, я получил от матери письмо: она писала, что немного прихворнула, и мне казалось, все обойдется, как это было уже не однажды. А вот сейчас не обошлось. Я почувствовал, как разошлась по телу заглушенная дорогой горечь.

Почему все несчастья валятся на нашу семью, в чем мы виноваты? Сначала не стало отца, за месяц до рождения младшей Наташки задавило деревом на лесозаготовке. А вот теперь нет матери, а дома трое ребятишек, старшая из них, Вера, учится только в четвертом классе.

Вскоре захлопали двери, началась посадка в пригородный поезд. Натыкаясь на рюкзаки, перешагивая через ведра, корзины, я залез в вагон. Поезд тут же тронулся.

Через полчаса я сошел на станции «Детдом».

Я не стал ждать попутной машины, прямо от станции свернул на тропинку и через поле, кое-где поросшее кустарником, пошел в поселок. В сторону вокзала летели вороны. Темнело. Небо было серое, близкое, вдалеке оно густело, сливалось с землей. Под ногами сухо поскрипывал снег.

Тропинка свернула в сторону, и я, не желая терять времени, двинулся прямо по целине на огоньки. Подо мной, грузно оседая, начал проваливаться наст, и тогда я невольно прибавил шагу, а затем и вовсе побежал. Из снега торчали серые головки тысячелистника, они клонились в сторону домов, будто тоже бежали вперед к заборам, туда, где жили люди, а тут их присыпало снегом, засушило, заморозило.

И вдруг сдавило грудь и не хватило воздуха. Вот я и дома. Еще несколько шагов. Но я чувствовал: мне не хочется идти туда, внутри все застекленело от страха, будто я провинился непонятно в чем. Почему-то вспомнилось, как однажды зимой приехал в отпуск, прождал на вокзале автобус, а потом, замерзший, прибежал домой. Мать тут же переодела во все теплое и посадила к печке, поближе к духовке. Теперь уже не встретит. Здесь, вблизи дома, эта мысль показалась мне чудовищной, ведь внешне ничего не изменилось, и поселок и дома стоят на прежнем месте. А ее нет. В последний раз я видел мать осенью, когда улетал на Север. Она отпросилась с работы, прибежала провожать. Я заметил, что пуховый платок у матери выносился, раньше она аккуратно подворачивала его, и было совсем незаметно, а здесь поторопилась, не посмотрела. На нас тянулась, а себе ничего купить не могла.

Едва добрался до крайнего дома и вышел на твердую дорогу, как во дворе у старухи Чернихи взвилась собака, ей тотчас ответила другая. Я видел, как Черниха выглянула в окно, и мне стало не по себе. С детства у ребятишек было поверье, что старуха может сглазить, наслать дурную болезнь, и поэтому, может быть, к ней единственной мы не лазили в огород.

На улице я никого не встретил. Зачехленные снегом бревенчатые дома — как близнецы. Почти у каждого забора пузатые сосновые чурки, узкие тропинки от калиток. Возле палисадников горы снега. Сквозь щели в ставнях на дорогу падали желтые полоски света.

Поднявшись на пригорок, увидел я свой дом, в наступивших сумерках похожий на старуху, повязанную белым платком. Слепо, будто заклеенные пластырем, глянули заледенелые окна. У ворот привычно, как делал это тысячу раз, просунул руку за доску и открыл заложку. Во дворе остановился. В глаза бросились дыры в заборе, точно выломанные зубья у расчески. «На растопку рубили», — вскользь подумал я. Надо было приехать и дров привезти. И от колодца снег отдолбить, вон как наросло. Мать всегда ругалась, если снег нарастал вровень со срубом. «Того и гляди в колодец сорвешься», — говорила она.

Я помедлил, не решаясь заходить в дом. В ограде снег был убран, вытоптан, видимо, кто-то из родни постарался. В сенях на ощупь нашел дверную ручку и потянул ее. Дверь обмороженно заскрипела, бесшумно, точно собачий клубок, покатился по полу холодный воздух. Пахнуло знакомым с детства домашним теплом.

— Степан приехал, — сказал кто-то облегченно.

Меня будто ударили. Это говорила тетя Надя, мамина сестра. Они очень походили друг на друга лицом, и голос был похож.

— Где мама? — спросил я.

— Вчера похоронили, — ответила тетя Надя и платком вытерла глаза. Она что-то еще говорила, у нее шевелились губы, но я уже не слышал ее.

— Как же так! — шептал я. — Ведь я приехал.

Увидев меня, заплакала Вера, тотчас же присоединился Костя. Глядя на них, заревела и Наташка. Тоненько, широко открыв рот и захлебываясь.

— Телеграмму от тебя получили, да поздно, — виновато сказала тетя Надя. — Ты уж не сердись.

У меня зажгло в горле, но слез не вышло, в последнюю секунду я успел перехватить, зажать их в себе, молча, как во сне разделся, взял на руки Наташку. Она перестала плакать, незнакомо посмотрела на меня, на золотистые шевроны на рукавах, и чудился мне немой укор в ее глазах. Я гладил ее волосы, чтоб ребятишки не видели мое лицо, склонил голову. Первой перестала плакать Вера. Она вытерла слезы, принялась успокаивать Костю.

Вера — вылитая мама в детстве. Наташка, говорят, похожа на меня, а оба мы ближе к отцу, черные как грачи.

— Родня-то была? — спросил я через некоторое время.

— Была. Наши все были, — быстро ответила тетя Надя. — Ты их, случаем, не встретил, они на автобус пошли? Ефим Михайлович с Фросей провожают.

— Нет, я со станции.

— На передаче, значит, приехал!

Раньше, когда плохо ходили автобусы, из поселка в город ездили на пригородном поезде, его почему-то все называли передачей.

— Ну и хорошо, ну и ладно, — засуетилась тетя Надя. — Ты сейчас с дороги, иди поужинай. А вы, ребятишки, за уроки, завтра в школу.

Она бросилась на кухню, загремела посудой. Я пошел следом, присел на стул. Тетя Надя поставила на стол суп, блины, грибы, достала бутылку «Московской».

— Выпей, помяни. Царство ей небесное.

Она протянула стакан. Я выпил и не почувствовал запаха.

— Вот возьми грибочков, а вон козлятина, еще теплая, недавно разогревала.

Я смотрел на стол, за которым когда-то собиралась вся наша семья, смотрел на тарелки, которые еще несколько дней назад мыла мать, и не мог поверить, что мы никогда больше не соберемся вместе, что всему этому пришел конец.

— Тетя Галя приезжала, а вот Владимир не приехал, — продолжала тетя Надя. — Дал телеграмму, заболел. А так все были. Все, как надо, сделали. Соседи, те как родные. Комбикормовый завод все на себя взял. Директор Кутин хороший человек. Мама-то в почете была. Памятник, оградку железную, машину выделил. Сам был. И школа помогла. Ирина Васильевна, твоя учительница, приходила.

Тетя Надя на секунду смолкла, смахнула набежавшую слезу.

— Мама, когда болела, все тебя ждала. Стукнут ворота, она вздрогнет, на дверь смотрит. Увидит, что не ты, замолчит и лежит так. В последнее время, видно, чувствовать стала, посадит ребятишек вокруг себя, попросит Костю дневник показать. У него с математикой плохо. Костя, он из школы раньше приходил, наварит картошки, натолчет и горячую к ногам прикладывает. Ноги у нее в последнее время мерзли. Тобой она гордилась. Бывало, приду я, у нее письма твои под подушкой лежат.

— Не смог я, тетя Надя, вовремя прилететь. Сначала туман проклятый…

Я стиснул зубы, заглатывая слезы. Прорвалось что-то во мне, до этого будто нес стакан с горячей водой, терпел, а как поставил, все закричало от боли.

— А ты поплачь, легче станет, — посоветовала тетя Надя. Она смотрела на меня, по щекам катились крупные слезы.

— Ефим Михайлович был? — спросил я.

— Был. Он вроде как у вас жить собирается, у них там комнатенка маленькая, а здесь ребятишки одни.

Тетя Надя замолчала, увидев в дверях Костю. Он боком подошел ко мне, потрогал пуговицу на пиджаке и молча забрался на колени. Я провел рукой по волосам и заметил на шее белые рубчики. Однажды мать оставила меня нянчиться с Костей. Ему тогда было около года. Я утащил его на улицу, посадил у забора, а сам с ребятишками гонял мяч. В это время на Костю налетел петух. Костя, закрыв голову руками, уткнулся лицом в траву, орал на всю улицу, а петух долбил его в шею.

— Я деньги привез, — сказал я тете Наде. — Вы, наверное, поистратились тут.

— Да что ты! Ребятишкам что-нибудь купи. Сгодятся еще.

Через полчаса пришел мой дядька Ефим Михайлович. У порога снял шапку, обмел веником снег с валенок. Я встал, пошел навстречу. Он торопливо поправил капроновый галстук, кинулся ко мне, обхватил за плечи.

— Вот ты какой стал, — пробормотал Ефим Михайлович, тыкаясь в шею шершавым, как наждак, подбородком. За годы, что я не видел его, он мало изменился, располнел только и как будто убавился ростом.

— Надолго отпустили? — спросил он, отстраняясь от меня.

Я не успел ответить. Прямо от порога, увидев меня, закричала, запричитала жена Ефима Михайловича Фрося. Когда она вошла, я не заметил.

— Замолчи, дура-баба, — прикрикнул на нее Ефим Михайлович.

Она, сморкаясь в платок, прошла в комнату, присела на стул рядом с тетей Надей.

— Вот такие, брат, дела, — сказал Ефим Михайлович. — Ушла твоя мамка от нас. Плохо, конечно, что не успел, но что поделаешь. У нас тут без тебя мысли нараскоряку. Телеграмму я прямо начальнику аэропорта дал.

— Уж как я ее любила, как любила, — завыла Фрося. — Говорила, береги себя, у тебя же дети. Куда им теперь, горемычным, деваться!

— Перестань, Фрося, — оборвала ее тетя Надя. — Парень с дорога, лица на нем нет, а ты крик подняла.

Фрося прикусила язык, побаивалась она тетю Надю.

— Долго пробудешь? — спросил Ефим Михайлович.

— Отпуск мне дали на десять дней. Пока летел — осталось шесть.

— Да что мы так разговариваем-то? Давайте за стол, — сказала тетя Надя.

— И то верно, — подхватил Ефим Михайлович.

Тетя Надя поставила на стол еще два стакана. Ефим Михайлович разлил водку. Себе и мне по стакану — женщинам по половинке.

— Хорошая у тебя была мамка, добрая, — как и положено в таких случаях, начал он, но где-то на полпути голос у дядьки обмяк, худой кадык завис посреди горла. — Помянем, Степа, — уже тише закончил он.

Выпили разом, закусили, потом выпили еще по одной. Ефим Михайлович откашлялся, стал рассказывать, как провожали родню.

— С ребятишками решать надо, — остановила его Фрося.

— Да, да, — заторопился Ефим Михайлович. — Тут Кутины приходили, говорят, может, отдадите Наташку. Детей-то им, сам знаешь, бог не дал. А дом без ребенка сирота. Хотели из детдома взять, да там чужие, а Наташка у них на глазах выросла.

Фрося помалкивала, но взглядом, точно кошка мышь, сторожила меня. Тетя Надя, которая после рюмки, похоже, обмякла, подняла голову. На груди натянулось платье.

— Вот что я вам скажу, люди добрые, что у них, собственной родни нет? — Она пристукнула кулаком по столу, со стола упал нож.

— Кто-то еще придет, — почему-то испуганно сказала Фрося.

— Должно быть, мужик, — деловито заявил Ефим Михайлович. Он поднял нож, вытер лезвие о рукав, положил обратно на стол.

— Неужто мы оставим им? Наш корень — наша кровь, — повела бровью тетя Надя. — Люди-то потом что про нас скажут?

— Я и говорю, решать надо, — поддержал Ефим Михайлович. — Кабы у нас с Фросей квартира побольше была, я и разговор вести не стал, забрал бы ребятишек к себе.

— Правда, Ефим, правда, — поддакнула Фрося.

— С Анной мы душа в душу жили, — поглядывая на тетю Надю, продолжил Ефим Михайлович. — Я ей то угля привезу, то дров, в прошлом году пять рулонов толя достал.

Вот так и раньше. Привезет нам известь, мама побелит себе и ему. Потом оправдывалась передо мной: «Ефим, он ничего, он хороший. Фрося, та из него веревки вьет. Ей ведь какого мужика надо? Чтоб не ел, не пил и на голове ходил. У самой руки от задницы выросли». Жили они на железнодорожной станции в переполненном бараке. Нескладная, неладная была у них семья, Фрося часто болела. Ефим Михайлович летал с одного предприятия на другое, искал длинные рубли. Хозяйства у них не было, если не считать маленького огородика, в котором ничего не росло. У соседей заводились и морковь, и огурцы, и капуста. У Ефима Михайловича ничего. «Место, место гнилое, — частенько жаловался он матери, — вот если мне ваш огород, озолотился бы».

— Я сейчас кладовщиком работаю, — доносился до меня голос Ефима Михайловича, — работа ответственная, подотчетная. Люди-то сейчас какие? Быстро под монастырь подведут, и окажешься за Ушаковкой.

Почувствовав, как во мне растет неприязнь к Ефиму Михайловичу, я поднялся из-за стола и вышел на улицу. Морозный, пахнущий сыростью воздух выбил на глазах слезу. Огороженный крышами домов кусок звездного неба напоминал приборную доску самолета. Из трубы соседнего дома, протаптывая размытую дорожку, куда-то ввысь тянулся сморенный дымок. Из-за сеней бесшумно вынырнула собака, завертелась около ног, затем бросилась на грудь, пытаясь лизнуть меня в лицо.

— Полкан, дружище, как нам теперь?

Полкан, пригнув уши, смотрел на меня, глаза у него радостно поблескивали.

Скрипнула дверь, вышел Ефим Михайлович.

— Ты чего выскочил? — дыхнул он сзади. — Один захотел побыть?

Полкан поднял уши, угрожающе заворчал. Ефим Михайлович на всякий случай отступил за меня.

— Я вчера с директором школы разговаривал, — зевнул он. — Бумаги в детдом пошлет на ребятишек. Тебе только заявление написать.

И тут у меня будто сорвалась пружина, я схватил дядьку за рубашку, рванул к себе.

— А меня ты спросил?

— Ты что, сдурел! — отшатнулся Ефим Михайлович и в следующее мгновение взвизгнул: — Убери собаку, убери, а то порешу!

Полкан вцепился дядьке в штанину. Ефим Михайлович пинал его свободной ногой.

— Полкан! — крикнул я. — Пошел вон!

Собака тотчас отскочила в сторону.

— Ты почему ее без меня похоронил? А-а? Пять рулонов толи достал! Благодетель!

Ефим Михайлович хрипло дышал. Согнувшись, он прикрыл голову рукой. Я отпустил его. Открылась дверь, высунулась Фрося. В сенях на полу легла полоска света.

— Вы чего это там? Давайте в избу, а то простынете.

— Закройся, — махнул на нее Ефим Михайлович. — Разговор тут серьезный.

Фрося скрылась, вновь стало темно.

— Узнаю, в отца. Такой же заполошный был, — отдышавшись, сказал он. — Ты пойми меня правильно, Степа. Я к себе их взять не могу, у самого двое ребятишек, а Фрося — какой из нее работник! Всю жизнь по больницам. Того и гляди вслед за твоей матерью отправится. Жизнь, она короткая, а жить хочется. Ты тут меня укорил. А знаешь ли, как они без тебя жили? На улице дождь, а в комнате тазы, кастрюли стоят — крыша протекает. Толем бы крышу покрыть, да нет его нигде. Нет, понимаешь! И в магазине не купишь.

Горячая волна неизвестной доселе жалости и стыда окатила меня.

— Прости, Ефим Михайлович, — пробормотал я.

— Да что там, это горе в тебе бродит, выхода ищет.

Я нащупал дверную ручку, вошел в дом. Снова сели вокруг стола. Все молча смотрели на меня. Галстук Ефима Михайловича сиротливо висел на боку, из-под воротника высунулась засаленная, в узлах резинка.

Мне стало противно и стыдно за себя. Они были рядом с матерью, плохо ли, хорошо ли, но что-то делали для нее и последний долг отдали, и вот сейчас не уехали, как другие, а сидят рядом со мной, хотят чем-то помочь. Спасибо и на том.

— Что молчишь, Степа? — спросил Ефим Михайлович. — Ты старший, как скажешь, так и будет.

— Ребятишки останутся со мной, — сказал я.

— Зачем тебе, молодому, такая обуза? — коротко вздохнула Фрося. — Ты сейчас герой, все можешь! А потом что запоешь? От родных детей отцы бегают, алименты платят, а ты сам в петлю лезешь.

— Помолчи, Фрося, — остановил ее Ефим Михайлович. — Еще раз узнаю в тебе отца, царство ему небесное. Но подумай хорошенько. Улетишь в рейс, кто за ребятишками смотреть будет? Может быть, их в этот… как это сейчас называется? — Ефим Михайлович с опаской посмотрел на меня, не решаясь сказать.

— Интернат, — подсказала Фрося.

— Вот, вот. Обуты будут, одеты, накормлены…

— Нет, я уже все решил. В городе у меня есть комната. Поживу пока у Зинаиды Мироновны, а там видно будет, может, аэропорт квартиру даст.

— Костя у вас крученый, ох и крученый! Трудно тебе с ним будет, — сказала Фрося, тыкая вилкой в блин.

— Вот что, Степа, — вдруг заговорила тетя Надя. — Мы тебя не принуждаем. Добра тебе все хотят. Давай так: Наташку я себе заберу. Куда ты с ней денешься, мала еще. Пусть у меня пока поживет. Где пятеро, там и для шестой место найдется. Сейчас не война, жить можно. Захочешь взять обратно — воля твоя. Федор у меня неплохо зарабатывает — три сотни выходит.

— А Вера с нами жить будет, чего уж там, потеснимся как-нибудь, — решилась Фрося.

«Чтоб она тебе полы мыла», — подумал я.

Ефим Михайлович тяжко вздохнул, покрутил головой, оглядел потолок, стены, постучал ногой по половице. Деловито нахмурился.

— С домом как порешишь?

— Продадим, зачем он мне.

— Старенький дом, за участок могут две сотни дать, а дом на дрова.

— Отремонтировать, жить можно, — возразил я.

— Конечно, все можно, — подтвердил Ефим Михайлович, — но только деньги на все нужны. Сейчас в город народ уезжает, заколачивают дома и уезжают. Помнишь, как вам этот дом достался?

Я молча кивнул головой, вспомнив все сразу.

Рядом с нашим домом был старенький бревенчатый сарай, в котором соседи хранили сено для своих коз. Возле сарая росла густая крапива. Провинившись, я скрывался там от матери. Возле стены всегда было тепло и сухо. Между бревен серыми усами высовывалось сено, где-то внизу бегали мыши. Там я мастерил игрушки, делал сабли, пистолеты и тут же пробовал их. Как-то смастерил пугач и, чтоб не напугать спящих ребятишек, пошел испытывать его за сарай. Набил трубку головками от спичек, забил отверстие ватой и выстрелил в стену. Горящая вата попала в щель, и сено тотчас вспыхнуло. Я некоторое время ошалело смотрел на синий дымок, потом схватил палку и принялся сбивать крохотный огонь, но сено разгоралось сильнее. Я заскочил в дом, схватил кружку с водой и выбежал обратно. Поздно. Сарай окутался дымом, огонь точно посмеивался надо мной, показывал красные языки пламени. Пожар перекинулся на наш дом.

Я вспомнил, что в кроватке спит Костя, бросился обратно, разбудил Веру и выбежал на улицу. Сарай превратился в костер. Горела и крыша нашего дома. По улице, охая, бегали люди. Меня с Верой оттащили в сторону, спрашивали, где Костя. Я молчал, испуганно смотрел на дом, который сухо потрескивал, точно внутри что-то жарилось на сковородке.

Прибежала мать. Она, как безумная, лезла в огонь, ее держали, кто-то из соседей, облив себя водой, бросился в дом. В это время принесли Костю. Он, как только я ушел стрелять из пугача, уполз в огород и уснул между грядками.

День был жаркий, дул ветер. Тогда сгорел бы весь поселок: пожарные машины застряли в болоте, но выручили проезжавшие мимо солдаты. Они прибежали в поселок и быстро растащили остатки дома, затушили огонь.

Бревна на склад привезли с Ангары. Когда проходили большие дожди, по реке плыло немало леса. Мужики, жившие ниже по течению, только и ждали этого момента. Добрая половина домов в поселке была из бревен с лесозавода.

Соседи организовали помощь, за два дня сколотили стены, настелили пол. Остальное отец доделал вместе Ефимом Михайловичем, но вскоре дом стал тесен, отец решил построить новый, бревенчатый. Работал он как раз на лесозаготовках, привез машину бревен, а в другой раз привезли самого…

— Здесь вот мост строить начали. Мне предлагают работу завскладом. А со станции ездить далеко. Может, поживем пока у вас, — сказал Ефим Михайлович.

— Конечно, живите.

— Вот и договорились, — обрадовалась Фрося. — Дом мы подладим, отремонтируем. Ты в гости приезжать будешь. Все память о родителях.

— А Веру мы все-таки заберем, — добавил Ефим Михайлович.

— Ну ладно, посидели, мне ехать надо, — сказала тетя Надя. — Я бы еще побыла, да дома скотина осталась. Я телеграмму получила, все бросила, ребятишек по соседям распихала. Федор в командировке, из Тулюшки до перевала зимник пробивают.

Обхватив Костю с Верой, тетя Надя прослезилась. Ребятишки, привыкшие к ней, начали было снова реветь, но она тут же их успокоила:

— Летом ко мне приедете. Молока попьете вдоволь. Только учитесь хорошо и не обижайте друг друга.

— Ну ты и характерный, весь в отца, — ластилась ко мне Фрося. — Поначалу я и не знала, как с тобой разговаривать. А в поселке что только про тебя не говорят! «Мать выучила, а он похоронить даже не приехал». Завтра всем скажу, чтоб не болтали зря.

— Ехать надо, — вздохнув, сказала тетя Надя.

— Я вас провожу, — сказал я и подошел к вешалке.

Собрали Наташку, она обрадовалась, что придется куда-то ехать, посидели на дорогу и пошли к автобусу.

Я посадил сестру к себе на плечи, она была легкой, болтала ногами, что-то пыталась говорить, но тетя Надя завязала ей рот платком, чтоб не простыла. Вместе с ними уехали Ефим Михайлович и Фрося.

* * *

Я лежал у стенки, рядом со мной причмокивал губами Костя. От стенки несло холодом, видимо, опять появились щели. В кухне на стене, подрагивая, плясали красноватые тени. «Дрова прогорят, надо трубу закрыть, — подумал я, — а то к утру все тепло вынесет».

Последний раз дом ремонтировали четыре года назад, перед моим отъездом в летное училище. Мать сходила на лесозавод, выписала машину досок. Ефим Михайлович привез опилок.

Подремывая, я вспоминал, как заменил старые полусгнившие доски новыми, покрыл крышу толем. Потом решил утеплить стены. Я забрался на сени, мать с Верой насыпали в мешок опилки и подавали мне. Даже Полкан, до этого гонявший кур, зубами хватал веревку и помогал тянуть мешок. Возле сеней сидела Наташка, она занималась стиркой, снимала с куклы одежонку и бросала в таз с водой. Я видел, как в тазу колышется синий кусочек неба. Наташка шлепала по воде ручонкой, небо расплескивалось на мелкие серебристые капельки. Неподалеку от нее стоял петух, он побаивался Полкана, выжидая момент, вертел головой.

Неожиданно почудилось, что мать сказала: «Степан, возьми Наташку к себе, ведь заклюет петух».

Я вздрогнул и проснулся. На сердце пустота, будто и нет там ничего. В доме пристыла тишина. Лишь монотонно постукивали ходики. Печь прогорела, тени исчезли. Я встал. Ступая босыми ногами по холодному полу, прошел в кухню, прикрыл трубу. В кровати заворочалась Вера. Я подошел, поправил одеяло, затем присел рядом. Она быстро поднялась и обвила меня ручонками.

— Ты что не спишь?

— Я стук услышала. Думала, ты куда-то пошел.

— Трубу прикрывал, — объяснил я.

— Ты нас не оставляй, Степа, ладно? Я все могу. И постирать и сварить. Когда мама болела, я все делала.

Вновь саднящим клубком вошла в меня боль. Чтоб не выплеснуть ее, я торопливо хватанул ртом воздух, заталкивая, удерживая ее внутри.

— Да ты что, Вера, успокойся! Будем все вместе.

Вера вздохнула и, как бы оправдываясь, сказала:

— Я восьмилетку кончу и пойду в педучилище.

— А что, десять классов не хочешь?

— В педучилище, тетя Фрося говорила, стипендию дают тем, кто хорошо учится. Выучусь, Костю воспитывать буду.

— Он к тому времени уже вырастет, — засмеялся я.

— Ну тогда Наташу, — продолжала Вера. — Она еще ничего не понимает, говорит, мама за хлебом в магазин ушла, скоро опять вернется. Здесь без тебя что было! Меня тетя Фрося жить к себе звала. Не хочу я к ней. Придет к нам, а сама от порога уже оправдываться начинает: «Хотела конфет купить, да магазин закрыт». Будто нам ее конфеты нужны!..

— Может, и правда закрыт был, — неуверенно возразил я.

— Магазин закрыт, а райисполком открыт? Она сегодня бегала туда узнавать, отдадут нас в детдом или нет.

— Откуда ты это узнала?

— Бабка Черниха сказала, она там уборщицей работает.

— Спи, Вера. Я сейчас документы разыщу. Пойду завтра в исполком. Спи.

Я подошел к комоду, выдвинул ящик. Там у нас лежали документы, бумаги, старые письма. Сверху лежал альбом с фотографиями. На первом листе альбома приклеена большая фотография — вся наша семья. Во всем новом, торжественном смотрим в одну точку. Дальше стопка старых, пожелтевших фотографий. Мать с отцом в молодости, она с короткой стрижкой, с такими сейчас ходят девчонки, отец — в косоворотке. В отдельном конверте фотографии с фронта. Отец возле «студебеккера». На нем мятый ватник, забрызганные грязью сапоги. Через сутки, раненный в ногу у озера Балатон, он уже будет в медсанбате. А вот еще одна, послевоенная. Возле дома сидит отец, у стенки видны костыли, а на коленях у него я. На голове у меня пилотка. Отец тогда только что вернулся из госпиталя. Он зашел во двор на костылях. Рядом, придерживая его, шла медсестра. Возле крыльца отец заторопился, костыли разъехались по грязи, и он, неловко хватаясь рукой за воздух, повалился на бок. Медсестра запричитала, бросилась поднимать, но он оттолкнул ее и на руках вполз на крыльцо. Здесь выбежала, заголосила мать.

— Ну будет. Перестань, мать, слава богу, живой, — бодрился отец.

В следующую минуту он шершавыми пальцами гладил меня, улыбаясь и плача одновременно, совал гостинец — горсть слипшихся шоколадных конфет.

Первое время отец работал сапожником, ремонтировал туфли, подбивал каблуки, весь дом пропитался запахом вара. Постепенно здоровье пошло на поправку, он стал ходить, и с того дня потянуло его в гараж, не мог он без машин. В избе появились болты, гайки, запахло бензином, часто приходили друзья, с которыми он воевал, они приносили водку, украдкой от матери выпивали. Ночью отцу опять становилось плохо, он кричал, дико таращил глаза, командовал. Я забивался куда-то в угол, испуганно смотрел на отца. Через некоторое время ушел из гаража в леспромхоз, возил из тайги на станцию бревна. Уже потом, когда я стал постарше, брал меня с собой. У нас в семье считали, что я пойду по стопам отца, стану шофером, но все случилось иначе.

Сейчас мне казалось, что смотрю я в свое детство с самолета и очень многое видится отчетливо, точно все это находится где-то рядом, будто поднялся я невысоко, всего на несколько метров. Я хочу заглянуть подальше, в самое начало, но мое детство затянуло облаками, и я уже вспоминаю только то, что рассказывала мать.

Рос я слабым, болезненным, едва оклемаюсь от одной болезни, уже другая караулит, в общем, как говорят, не понос, так золотуха. У матери руки опускались, но она все-таки выходила. Ушла куда-то хворь, вырос я здоровым и крепким, но, видимо, ничего не проходит даром. Мать, отдавая себя нам, сама не береглась.

А вот на фотографии Вера. Вспоминая ее маленькой, я с удивлением заметил, что не помню, как она выросла. Забьется куда-нибудь под кровать и играет там себе целый день с куклами. С ней было хорошо водиться: отгородишь скамейками, стульями, чтоб не уползла, и айда с ребятишками на реку. Прибежишь обратно, она спит в углу. Росла тихо, незаметно, ничего с ней не случалось, разве что однажды объелась белены. Вот Костю, этого запомнил сразу, едва принесли из роддома. Орал по ночам, не переставал орать и днем, прерывался только, когда ел. «Вместо радио можно слушать», — смеялся отец. Едва научился говорить, как сразу же стал командовать. Ляжет в кроватку, прищурит свои разбойничьи глаза и требует: «Качай!» В пять лет уже вовсю катался на соседской козе; петуху, который поклевал его, он все-таки свернул шею. Отец любил его и баловал. «Весь в меня, сорванец», — частенько слышали от него.

Если для многих детство уходило медленно, у меня оно оборвалось как-то враз, хотя мать постаралась, чтобы жизнь шла тем же порядком. В тот год Вера пошла в первый класс, а тут родилась Наташка. Небольшой пенсии, которую мы получали за отца, не хватало, и мать взялась после работы мыть полы в конторе. Узнав об этом, я решил бросить школу.

— Чего я здоровый буду сидеть на твоей шее, — сказал я. — Пойду работать, а десятый класс в вечерней школе закончу.

— Хватит нам денег, — ответила мать. — Живы будем, не умрем! А ты учись, Степа. Сил у тебя много, а ума на копейку. Успеешь еще наработаться…

Утром меня разбудила печь. Я приподнял голову. Рядом, свернувшись калачиком, спал Костя, Верина кровать была уже прибрана, с кухни несло запахом жареной картошки, дружно потрескивали дрова. Я тихонько, чтобы не разбудить брата, поднялся, натянул брюки.

В комнату заглянула Вера. Увидев, что я проснулся, она принесла рубашку.

— С порошком постирала. Сырую гладить пришлось, — сказала она. Мне стало неудобно перед сестрой, рубашку я не менял уже несколько дней.

— Буди его, — показала она глазами на Костю. — В школу собираться пора.

Я тронул брата за плечо, он засопел, сморщил лицо и вдруг резко натянул на голову одеяло.

— Вот всегда так, — вздохнула Вера. — Все нервы повытягивает.

— Скажешь тоже, — высунулся из-под одеяла Костя. — Я это всегда нарочно, чтоб тебя позлить. Если хочешь — с сегодняшнего дня буду вставать раньше.

Поели быстро. Вера убрала со стола, принесла на кухню портфели. Костя снял с гвоздя пальто, поискал что-то в рукавах и потом, натыкаясь на стулья, принялся лазить по комнате, заглядывая во все углы. Вера не стала дожидаться, когда он найдет шарфик, достала из шкафа свой старый платок, обмотала им шею брата. Тот вяло сопротивлялся, не желая надевать бабский платок, она шепотом ругала его.

На улицу вышли вместе. Хлопали ворота, на дорогу торопливо выходили люди и, вытягиваясь гуськом, шли в центр поселка. Некоторые тащили за собой санки, на них темными свертками, согнувшись, сидели ребятишки. Было холодно. Где-то рядом за поселком ошалело вскрикивали электровозы, ребятишки, не поворачивая головы, стригли по сторонам глазами. По этой дороге раньше мать провожала меня до школы, а потом шла вниз по улице к Ангаре, на комбикормовый завод.

— К маме когда пойдем? — повернулась ко мне Вера.

— Я сейчас в райисполком, а вот как рассветет, пойду на кладбище. Потом вместе сходим.

Вера с Костей зашли в школу, а я еще немного постоял у ворот и пошел в райисполком, В приемной у председателя увидел Галину Степановну Серикову — мать моего школьного приятеля. Она работала секретаршей. Через нее, как я знал по разговорам, шли документы.

— Осинцев, проходи, — приветливо улыбнулась она. — С чем пожаловал?

— Я насчет опекунства. Хочу взять ребятишек с собой.

Она закашлялась, худое тело задергалось резко и безостановочно. Наконец Галина Степановна справилась с собой, достала из кармана платок, вытерла покрасневшие глаза.

— Жалко Анну, молодая совсем, — отдышавшись, сказала она. — Сколько ей? Еще сорока не было?

— Осенью было бы сорок.

— Кто бы мог подумать, с виду вроде здоровая была. — Серикова сочувственно посмотрела на меня. — Здесь вот какое дело. Документы уже в детдоме. Я сама, помню, видела путевку.

— Что это так поторопились? — вырвалось у меня.

— На заседание исполкома родня приходила, Ефим Михайлович с женой. Они не возражали.

— Еще бы! Кому нужны чужие дети, легче всего запихать в детдом, государство воспитает!

— Вот что, Степан. Я тебя прекрасно понимаю. Конечно, они поторопились, но тебя-то в поселке не было, а ребятишки одни. Кроме того, было ходатайство школы и решение районо.

— Ну так я приехал, в чем же дело?

— Здесь речь не о тебе, о детях. Ты молодой, возможно, и не разрешат опекунство.

Я не хотел и думать, что мне могут отказать, не дать на воспитание ребятишек. Сгоряча показалось: Серикова имеет что-то против меня. Раньше я часто бывал у них, когда учился в школе, вместе с ее сыном поступали в летное училище. Не моя вина, что Алька не сдал экзаменов. Галину Степановну тогда это очень огорчило, некоторое время она ходила сама не своя, даже перестала здороваться.

— Галина Степановна, вы-то сами как считаете, могу я взять на воспитание брата и сестру?

— Конечно, можешь, — печально улыбнулась Серикова, — но пойми, если бы ты приехал сразу, все было бы проще, а сейчас спросят тебя: почему сначала согласились отдать в детдом, а теперь берете обратно, или, например, сможешь ли ты воспитывать ребятишек?

— Если бы я сомневался в этом, то не пришел бы сюда. Мне двадцать лет. По всем законам я имею на это право.

— Вот что я тебе посоветую. Нужна характеристика с места работы. Хорошо, если бы ваше начальство поддержало твою просьбу. Потом самому легче будет. На той неделе вновь состоится заседание. Не теряй времени, собирай документы, а я уже, со своей стороны, чем могу, постараюсь помочь тебе.

«Нет, она тут ни при чем, — успокаиваясь, подумал я. — Свои дров наломали, теперь расхлебывай».

— Жениться не надумал? — Галина Степановна вопросительно посмотрела на меня. Спрашивала она всерьез, в голосе не было обычной для такого случая смешинки, значит, в ее глазах я уже не пацан, а взрослый парень, жених, тем самым она подтверждала, что я могу быть опекуном.

— Не на ком, — отшутился я.

— Ну не скажи. В городе девушек много, уж наверное, присмотрел какую-нибудь?

— Нет.

Я говорил правду, у меня действительно никого не было.

— Мой недавно заявил: женюсь, говорит, хватит одному болтаться. Хочется ему отдельно от матери пожить, но ведь специальность надо сначала получить, а потом все остальное.

Галина Степановна оценивающе посмотрела на меня.

— Вот тебе уже можно. Раз решил опекуном стать. В таком деле без женщины не обойтись. Здесь недавно шофер с двумя детьми остался. Жена умерла, так он помыкался с ними, потом снова женился, она им сейчас как мать родная.

Галину Степановну позвали, она торопливо собрала какие-то бумаги, мельком взглянув в зеркальце, исчезла в соседней комнате.

Я отправился в детдом.

Светало. На побледневшем небе проступали алюминиевые крыши домов. Тихо и бесшумно вниз по улице отползала к воде темнота. Заросшая лесом гора на противоположном берегу напоминала зеленую шерстяную шайку, снизу обвязанную серым шарфиком ангарского тумана.

Сразу же за поселком вышел к протоке, через которую был переброшен мостик, даже не мостик, а так себе, несколько досок, приколоченных к полусгнившим сваям. Зимой по нему никто не ходил, дорога шла напрямик по льду. Дорога была узенькой, мне она чем-то напоминала парашютную лямку, брошенную на серый шелк снега, который устилал землю и вдалеке обрывался у здании детдома.

Мальчишками мы почти не ходили туда. В нашем понятии он был чем-то средним между милицией и тюрьмой. После войны детдомовцы нередко убегали, их ловили на станции, отправляли обратно. Немудрено, что он был пугалом; чуть кто провинится, тут же следовала угроза сдать в детдом, и, надо сказать, это действовало. С детдомовцами мы обычно играли в баскетбол, и, хотя я не любил эту игру, все равно ходил на площадку, потому что у них в команде играла Таня Гребеножко. Худенькая, угловатая, она как чертенок носилась по площадке, лезла в самую гущу, нам от нее доставалось больше всего. Забросит мяч в корзину, оттопырит нижнюю губу и резко, одним выдохом сдует волосы со лба.

Капитаном у нас был Алька Сериков. Схватившись за голову, он кричал на нас:

— Ребята, кому проигрываем! Степка, держи эту ведьму. — Алька играл лучше всех и для нас он был авторитетом. Я, получив персональное задание, уже не обратил внимания на мяч, следил только за Таней, и, когда они пулей проносилась мимо, мне ничего не оставалось делать, как хватать ее за косы. Она все равно умудрялись забросить мяч.

— Каши мало ел, поселковский, — презрительно щурила она зеленые, как у кошки, глаза.

Алька шипел на меня, я отмахивался:

— Попробуй сам удержи!

Потом Таня неожиданно исчезла. Детдомовские ребята сказали, что у нее нашелся отец и она уехала в Измаил. Я перестал ходить на баскетбольную площадку, без Тани игра потеряла всякий интерес. Вернулась она через полгода: то ли не ужилась с отцом, то ли не могла жить без детдома.

У директора Таня была любимицей, и он, хотя уже не было мест, взял ее обратно. Она вновь, как это бывало и раньше, приходила с подругами на площадку, но уже не играла, только смотрела. Все они были в одинаковых платьях, но я сразу же отличал ее от других. Она сильно изменилась, обрезала косы и уже не казалась угловатой, как раньше.

У детдомовцев был свой клуб, но в кино они чаще ходили к нам. Обратно мы шли всей гурьбой. Почему-то всегда получалось, что мы провожали Таню вдвоем с Алькой.

Я попытался представить, какой она стала сейчас, но ничего не получилось — прошло-то уже больше трех лет. Увидев покрашенные, как и прежде, синей краской ворота детдома, а за ним серое приземистое здание жилого корпуса, я вспомнил нашу последнюю встречу.

Дня за два до отъезда в летное училище мы договорились с Таней, что я зайду к ней попрощаться.

По дороге в детдом я встретил Альку Серикова, он затащил меня к себе домой. Там уже сидели другие ребята. Напрасно я пытался объяснить, что мне нужно идти к Тане.

— Ничего, подождет, — тараторил Алька. — С друзьями проститься — святое дело.

Вечером всей артелью они пошли провожать меня, но в детдом нас не пустили, было уже поздно. Однако это нас не остановило, мы перелезли через забор, стали барабанить в двери корпуса, где жила Таня. Из окон выглянули любопытные, подняв крик, от ворот бежала сторожиха.

— Жених к Таньке пришел, — высунувшись из форточки, объяснял кому-то большеголовый мальчишка. Вышел директор, молча выслушал меня, позвал Таню.

Не знаю, что творилось у нее на душе, ей было стыдно, она с какой-то растерянностью и болью смотрела на меня. Я что-то пытался объяснить, не помню что, наконец она тихо сказала:

— Уходи. Тебе с ними лучше. И не надо мне писать.

— Ну как знаешь, — неестественно рассмеялся я и пошел прочь.

— Жених и невеста поехали по тесто, тесто упало, невеста пропала! — заорал мне вслед мальчишка.

Кто-то из парней схватил палку, запустил ее в мальчишку. Зазвенели разбитые стекла. Что тут началось! Из всех дверей высыпали детдомовские парни, началась потасовка. Нас выгнали за ворота.

На другой день мы с Алькой раздобыли стекло, принесли в детдом. Стекло взяли, но нас туда не пустили. Лопнула последняя надежда увидеться, объясниться с Таней.

Я так и не написал ей письмо. Поначалу мешал стыд, потом уже было неловко, думал: приеду в отпуск, встречу, объясню все. Но через полгода я приехал домой, мне сказали, что Тани уже нет в детдоме, она уехала куда-то учиться…

Детдом был обсажен тополями, на них белый, точно шерстяная пряжа, куржак, казалось, деревья вычесали его из облаков.

Посредине деревянное двухэтажное здание. Рядом, словно воробьи вокруг скворечника, примостились небольшие домики. Парадное крыльцо у здания присыпано снегом. Я обошел вокруг, нашел еще одну дверь, к ней вела узенькая подметенная дорожка. В помещении тепло, утробно гудела печь. Рядом с печкой на корточках сидел истопник и сметал угольные крошки в совок. На стенках в коридоре висели портреты воспитанников; их было так много, казалось, они собрались погреться из всех комнат.

— Где директор? — спросил я.

— Нет его, контора закрыта, — простуженно сказал истопник, разгибая спину. — Вы, наверное, выступать приехали, так именины вечером будут.

Из соседней комнаты выглянул конопатый мальчишка, покрутил головой:

— Ребята, к нам летчик пришел! — закричал он, и тотчас из комнаты, точно цыплята из курятника, высыпали ребятишки, окружили меня. Мальчишка поначалу тоже бросился за ними, но неожиданно испуганно попятился и скрылся в комнате. «Что это он?» — недоуменно подумал я.

И тут, совсем неожиданно, следом за ребятишками вышла Таня Гребеножко, почти не изменившаяся, все с той же короткой стрижкой. Она растерянно посмотрела на меня, но уже в следующую секунду улыбнулась знакомой улыбкой, отдала кому-то из девчонок мяч, быстро провела рукой по волосам.

Мне стало жарко, точно истопник разом открыл у печек все дверцы.

— Команде детдома наш привет, — шутливо поднял я руку.

Она поморщила лоб, удивленно подняла брови:

— Как ты здесь очутился? Сюда ведь не пускают.

— На этот раз пустили. — Я покосился на истопника, он как ни в чем не бывало поднял ведро и пошел к другой печи.

— Значит, ты здесь работаешь? — не зная, с чего начать разговор, спросил я.

— Уже полгода. Окончила педучилище и попросилась сюда.

— А я думал, больше не увижу тебя.

Таня засмеялась и отошла к окну. К ней подбежала маленькая, восьми лет, девочка, ухватилась за руку:

— А мой папка на Севере, — сообщила она, поглядывая на меня острыми глазенками. — Он тоже на самолете летает, только я его никогда не видела. — Она совсем по-детски вздохнула.

— Ребята, давайте в группу, — сказала Таня.

Ребятишки потянулись обратно в комнату. Самые любопытные еще долго выглядывали, хлопали дверью. Из-за белых тополей выползло солнце. Резко и ярко упал в коридорчик свет. Посветлел и будто бы улыбнулся с портрета Макаренко.

— Таня, где найти мне директора?

— Павел Григорьевич уехал к шефам, — быстро, точно ожидала этого вопроса, ответила она. — Завтра у нас именины. Мы их устраиваем четыре раза в год. — Таня повернулась ко мне, посмотрела пристально: — Что, не хочешь ребятишек у нас оставлять?

— Откуда ты знаешь про ребятишек? — невольно вырвалось у меня.

— Знаю. Я со школьным хором занимаюсь, туда ходит ваша Вера.

Таня стояла спиной к окну, мочки ушей были красные, солнце пробивало их насквозь, волосы светились, точно плавились. Казалось, вот-вот она вспыхнет и сгорит бесследно.

— Ты почему на меня так смотришь? — засмеялась она. — Не веришь, сам у нее спроси.

— Верю, но она мне почему-то об этом не говорила.

— Знаешь, приходи к нам на именины, — предложила Таня. — Будет интересно. И с Павлом Григорьевичем встретишься. Сегодня он по магазинам ходит, ребятишкам подарки покупает.

— Хорошо, приду, — пообещал я.

— Я встречу. Ровно в шесть. А сейчас надо идти, меня ждут.

По пути из детдома я вспоминал, где же видел того конопатого мальчишку. И почему он так испугался, увидев меня? Перебрал в памяти всех поселковых, всех знакомых мне мальчишек, но так и не вспомнил.

Воздух потеплел, снег под ногами мягко, податливо похрустывал. Не доходя до поселка, я вышел на широкую дорогу. Слева от нее в гору поднималась еще одна, которая вела к поселковому кладбищу. Отсюда, с дороги, оно напоминало кусок подтаявшего льда. Сверху заснеженные деревья, снизу голубенькая полоска оградок. Кладбище было хорошо видно из поселка, но оно как-то примелькалось, ребятишками мы туда не ходили, вокруг него была пахота, делать там было нечего, о нем вспоминали только в родительские дни, да вот по таким горьким случаям. Едва заметив голубую полоску, я точно получил тайный приказ, не задумываясь, быстро зашагал в гору. Наверху дорога расползлась, разбежалась узенькими тропинками, они метались вокруг деревьев, оградок, обрываясь то в одном, то в другом месте. Ослепительно сверкал снег, в воздухе искрилась голубоватая ледяная пыль. Как я себя ни готовил, но, увидев свою фамилию на памятнике, вздрогнул и остановился. Не было сил идти дальше. До последней секунды во мне оставалась слабая, сумасшедшая надежда, которая наперекор всему живет, наверное, в каждом человеке. Теперь она пропала. Я дернул железную дверку оградки, она резко скрипнула, с тонким металлическим шепотом вздрогнули венки, с них посыпался иней.

Мать смотрела на меня, слегка улыбаясь. Такую фотографию, только маленькую, я видел у нее на пропуске. Вокруг было истоптано, желтыми пятнами проступала свежая глина, куски мерзлой глины. У самого заборчика каким-то чудом уцелел кусочек нетронутого снега. Я присел на корточки, зачерпнул в горсть снег, он был такой же, как и везде, — липкий. Я как-то враз погрузился и странную пустоту, вновь вошла в меня боль, будто засунул руку не в снег, а за дверь и мне по нечаянности защемили пальцы, а некому пожаловаться. В ушах стоял гул и звон, и мне было невдомек, что это звенит тишина, лишь ощущал, как туго, у самого горла стучит сердце.

Молча постоял еще немного, потом вышел из оградки, поглядел на поселок. Сверху он напоминал бабочку-капустницу: коротенькие серые тельца домов, сбоку маленькие крылья огородов. Время было обеденное, улицы оживились, по ним двигались машины. Дальше, насколько хватал глаз, лежал снег, а над ним светило солнце.

Не утерпел, оглянулся еще раз. Мать следила за мной, казалось, она не хотела отпускать, умоляла побыть еще немного с ней.

* * *

Костя не торопился домой. Во дворе школы деревянная горка, ребятишки, подстелив под себя портфели, катались с нее, а самые храбрые съезжали на ногах. Поначалу я не узнал брата; пальто у него было в снегу, мех на шапке намок, на щеках темные полосы. Он тоже пробовал съезжать на ногах, но каждый раз где-то на середине неловко валился на бок и дальше катился лежа. Я окликнул его, он подбежал ко мне, схватил на руку:

— Степ, давай вдвоем, у меня не получается.

Мы забрались на горку. Костя посмотрел вниз на ребятишек, они обступили ледяной желоб, подсказывая брату, как лучше всего удержаться на ногах.

— Эй вы там, внизу! — крикнул брат. — Не мешайте!

Я взял Костю за плечи, и мы съехали на землю. Ребятишки гурьбой тут же помчались к горке.

— Осинцев, Степан! — окликнул меня знакомый голос.

Я оглянулся. В дверях школы стояла Ирина Васильевна — моя классная руководительница. Была она все такая же полная, высокая, только волосы белые-белые. В поселке она жила давно, было ей за пятьдесят, и если в какой-то семье заходил разговор о школе, то прежде всего вспоминали Ирину Васильевну. Все учились у нее.

— Вот ты какой стал! — ласково оглядела она меня. — Ты ко мне пришел?

— Нет, — я замялся, оглянулся на горку, — за братом. Нас сегодня в детдом пригласили.

— Думаешь все-таки туда определить ребятишек?

— Нет, я их в город возьму. Вот документы только оформить не могу. В райисполкоме был. Серикова говорит: характеристику надо, а мне за ней не ближний свет ехать!

— Вот что, Степа. Если есть время, пошли со мной, я напишу характеристику.

— Так я уже четыре года как не учусь в школе!

— Ты у меня на глазах вырос, мне ли тебя не знать. Пошли, без разговоров.

Она привела меня в учительскую, в которую по своей воле мы не заходили. Обычно сюда приводили провинившихся учеников. Чаще других сюда попадал Сериков, с ним вечно приключались разные истории: то разобьет окно, то подерется с кем-нибудь. Но все сходило ему с рук, выручала мать.

Ирина Васильевна написала характеристику. Поискала что-то на столе, затем принялась выдвигать ящики, вытаскивать оттуда бумаги, тетради.

— Где-то здесь печать была, без нее никак нельзя, — сказала она.

Печать наконец-то нашлась, учительница еще раз прочитала написанное, затем протянула листок мне.

— Бери. Нелегкий путь ты избрал, может, в детдоме им было бы лучше, но родной человек детям нужен. Чужой человек что холодный ветер. И помни: ребятишки не пропадут, вырастут, только какими они будут — это зависит от тебя.

Костя все еще был на горке, я поманил его, но он сделал вид, что не замечает меня, спрятался за мальчишек. Я подошел, взял его за рукав.

— Куда? Я еще хочу, — заныл брат.

— Пошли, пошли!

Таня встретила нас у ворот детдома, выскочила из проходной, улыбаясь, поспешила навстречу.

— Ты поздоровайся с ней. — Я подтолкнул Костю, но он не понял меня, буркнул что-то и пошел уже не рядом, а чуть в стороне.

— Ой, я вас жду, жду, думала, не придете, — быстро заговорила Таня. — Замерзли, наверное.

— Автобус долго ждали, — сказал я.

— Нового ничего придумать не мог? — Она, как это бывало раньше в детстве, прищурила глаза. Костя исподлобья смотрел на нее.

— Ну что, сердитый мужчина, — сказала Таня, — пойдем в столовую имениннику уши драть, пироги есть.

Она обхватила Костю за плечи, и он, к моему удивлению, быстро согласился. В столовой она раздела его, разделась сама. На ней была вязаная кофточка, короткая юбка. Я оглядел свой костюм, унты, поправил галстук. Хорошо, что сегодня утром Вера выстирала рубашку. Таня потянула и меня в столовую, я отказался.

— Тогда подожди нас в клубе, — сказала она.

Столовая и клуб находились в одном здании. После ужина, не выходя на улицу, можно было пройти в зрительный зал. Дверь была открыта. Я видел: ребятишки что-то сооружают на сцене. Зал небольшой, теплый, уютный. Я сел на скамейку; заметив мое появление, ребятишки прекратили работу и начали шептаться.

Среди них был и тот конопатый, который почему-то испугался меня утром. Сейчас он улыбнулся мне как старому знакомому. Я взглянул на его руки, покрытые розовыми пятнами. И тут же все вспомнил.

В конце ноября мы прилетели в маленькую таежную деревеньку Бакалей. Нас там уже ждали. Над крышами домов вились тихие дымки. По улице, оставляя рваный ломаный снег, проваливаясь по самое брюхо, к самолету рывками двигалась запряженная в сани лошадь. Я выпрыгнул из самолета, подошел к саням. Там сидел мальчишка. Поверх тулупа лежали забинтованные руки. Возле саней стояла пожилая женщина, по всей вероятности, фельдшер, чуть поодаль — деревенские ребятишки.

— Надо бы носилки, — сказала женщина. — У него руки и грудь обожжены.

Я раскрыл тулуп, взял мальчишку на руки и понес в самолет. Лешка Добрецов открыл пошире дверь, принял его и положил на чехол, головой к пилотской кабине. Вслед за мальчишкой в самолет запрыгнула собака и легла рядом.

— Это еще что за пассажирка, — сердито крикнул Лешка. — А ну, пошла на улицу!

Мальчишка испуганно посмотрел на Добрецова, забинтованной культей погладил собаку.

— Она его из огня вытащила, — сказала фельдшерица. — Мать у него пила сильно, он без присмотра находился. Вечером придет из школы, чтобы не страшно в дом заходить, собаку брал. Сам растопит печку, сварит картошки, поест — и спать. А здесь дрова сырые попались, решил бензином облить. — Женщина вздохнула, принялась соскребать снег с валенок. — Мать будем лишать материнства, совесть совсем потеряла, а ребенок, можно сказать, талантливый. Вы бы послушали, как он на аккордеоне играет. Его бы кому-то показать надо. Выздоровеет, в детдом оформлять будем.

Неожиданно сзади послышался тягучий, с придыхом крик. Оттолкнув меня в сторону, в самолет проскочила растрепанная женщина. Собака приподняла голову, виновато замахала хвостом.

— Не отдам, — закричала женщина, — люди добрые, что это делается на свете?

— Раньше надо было думать, — грубо ответила фельдшерица. — Стыда у тебя нет. Уж не позорься перед людьми-то…

«Так вот ты куда попал, погорелец, — ласково подумал я. — Вот и свиделись».

Мальчишка, по всей вероятности, именинник, на нем белая рубашка, сзади она вылезла из брюк, но он не замечал, увлекшись работой. Я ждал, наблюдал за ребятишками и мысленно пытался представить среди них Веру с Костей и находил, что, пожалуй, они бы освоились здесь. Но тут же вспомнил о побегах детей из детдома. Почему они сбегали? Что их толкало? Вскоре пришла Таня, закружилась передо мной на каблучках, дурашливо взъерошила мне волосы.

— Сидит здесь бука букой, а твой младший брат молодец, уже познакомился с ребятами.

— Точно. У него живот вперед головы думает.

— Ничего-то ты не понимаешь, он же ребенок.

К нам подбежал конопатый мальчишка, почесал затылок, быстро стрельнул в меня глазенками.

— Татьяна Васильевна, скоро начало. Батя вас зовет.

— Я сегодня буду петь для ребят, а это у нас Саня — главный музыкант.

Таня заправила ему рубашку, застегнула верхнюю пуговицу. Мальчишка улыбнулся, шмыгнул носом:

— Хорошего инструмента нет, а то бы я показал!

Сзади ко мне пробрался Костя, молча устроился на соседний стул. Лицо у него довольное, на щеках крошки от пирожного, карманы пиджака предательски оттопырены, он прикрыл их руками.

— Она что, твоя невеста? — посматривая куда-то на сцену, спросил он.

— Откуда ты взял? Она воспитательница.

— Воспитатели такие не бывают, у нее юбка короткая, как у нашей Верки.

— А ты бы хотел, чтоб она носила такую, как у бабки Чернихи?

Костя впервые за последние дни тоненько рассмеялся.

— Ничего, подойдет для жизни. Добрая, — сказал он, ощупывая полный карман.

— В кого ты у нас такой уродился, — не сдержался я и щелкнул его по носу.

— Ты не дерись, а то возьму и уйду отсюда.

Сначала выступали шефы — комсомольцы с комбикормового завода. Они приехали сразу после работы, успели только переодеться. Ребятишки их знали, обращались со всеми просто, называя каждого по имени. Потом выступали воспитанники. Аккомпанировал на аккордеоне Санька. Он старался вовсю, только инструмент был расстроенный, как мне сказала Таня, его взяли специально для этого случая напрокат. Я ждал, когда будет петь Таня. Она вышла в расшитом сарафане, спела несколько детских песен. Голос у нее несильный, но в зале было тихо — муха пролетит, услышишь. Откуда-то сверху самодельными разноцветными прожекторами ребята освещали сцену. В конце вечера именинникам раздавали подарки. Дети есть дети. Санька свои конфеты отдал Косте, тот поглядел на меня и, отвернувшись в сторону, разделил конфеты пополам.

Стали собираться домой. Таня проводила меня к директору. В коридоре всего одна лампочка, светила она неярко. По стене, обгоняя нас, ползали тени, сначала порознь, затем, вытянувшись, сошлись вместе. Краем глаза я заметил, что Таня, неясно улыбаясь, следит за тенями. Я будто невзначай обнял ее, она сняла руку с плеча и погрозила пальцем.

Директор выслушал меня молча, выдвинул ящик письменного стола, подал документы.

— Сюда попасть трудно, но, если вы желаете сами воспитывать детей, мы не возражаем. Таков наш принцип, — сказал он.

Лицо у него было в морщинах, глаза тусклые, усталые.

На улице хлопьями падал снег. Снежинки появлялись из темноты, ночными мотыльками кружили по свету, а ребятишки бегали вокруг столбов, растопырив руки, прыгали вверх, стараясь поймать самую крупную снежинку. Рядом с ними, повизгивая, скакала собака.

— Санькина, — кивнула головой на собаку Таня, — их вместе приняли. Трудно он здесь приживался. Забьется в угол, зверьком на всех поглядывает, что ни спрошу — молчит. Поначалу у меня жил, потом привык, сам к ребятам попросился.

Санька украдкой поглядывал на нас. Едва мы отошли в сторону, он перестал гоняться за снежинками, встревоженно топтался около столба.

«Да он ревнует ее», — догадался я.

— Ты приходи ко мне, — подошел к нему Костя. — Твой кабыздох ничего, но мой Полкан побольше будет.

— Посмотрим, сказал слепой, — буркнул Санька.

* * *

В последующие дни я открывал для себя все то, что касалось раньше только взрослых и меня интересовало постольку-поскольку. Нужно было срочно оформить пенсию, опекунство, переписать дом на Ефима Михайловича. Пришлось просить справки, писать заявления, рыться в архивах, ходить к нотариусу. Словом, проворачивать кучу дел, о которых я раньше и не подозревал. Помогла Ирина Васильевна. Она несколько раз звонила в районо, там ее хорошо знали, обещали помочь.

Перед тем как зайти к председателю, я заглянул в зеркало, провел рукой по щеке. В эту минуту мне хотелось выглядеть постарше, посолиднее. В комнате было много народу, некоторых я знал еще с детства, других видел недавно, когда оформлял пенсию. Тут же была Ирина Васильевна, меня это обрадовало — чуть что, она не даст в обиду.

Председатель, лысый мужчина, которого за высокий рост и худобу в поселке называли жердью, глухим голосом прочитал мое заявление, отложил его в сторону, посмотрел на Ирину Васильевну. Молодая женщина, сидевшая рядом с ней, спросила:

— Как вы собираетесь воспитывать детей, если ваша работа не позволяет… — Она помахала рукой над столом, приготовленные слова пропали, женщина повернулась к председателю и, точно ища у него поддержки, сбивчиво продолжала: — Летчики постоянно находятся в командировках… К тому же, я помню, по этому вопросу было уже решение — направить детей в детдом.

За столом заспорили, говорили враз, не слушая друг друга.

— Он договорится с начальством, — поднялась Ирина Васильевна. — Давайте напишем письмо. Я знаю, у многих, сидящих здесь, есть дети, вы их любите и не собираетесь отдавать на воспитание, потому что понимаете: детдом — это не благо, это горькая необходимость. Государство доверило ему самолет, перевозить людей. Я за него ручаюсь.

Все примолкли: на миг они вновь стали теми учениками, которых она учила в школе.

— Вы же педагог, Ирина Васильевна, дети не машина, — несмело возразил кто-то.

Председатель постучал карандашом по столу, глянул на меня.

— Давайте послушаем Степана. Не нам жить с ребятишками — ему!

Когда я шел в райисполком, я знал: придется что-то говорить, но не представлял, что из-за меня разгорится такой сыр-бор. Сейчас от моего ответа зависело многое.

— Я их воспитаю, — тихо сказал я.

Все молча переглянулись.

— Хорошо. Пока выйди, мы тебя вызовем, — сказал председатель, выпрямляясь над столом.

До этого я несколько раз приходил к нему. Он обещал помочь, только попросил подождать до заседания, потому что сам, в одиночку, этот вопрос решить не мог.

Через несколько минут меня позвали. Председатель вручил три листка. Листки были отпечатаны заранее, только фамилия вписана чернилами: на каждого в отдельности — на Веру, на Костю и Наташку.

После заседания я зашел в универмаг, купил два чемодана: один для Веры, другой для Кости, несколько пар детского белья, мыло, зубные щетки и пошел домой.

Вера сложила в чемодан школьную одежду, убежала прощаться с подругами. Костя остался со мной рассматривать покупки. Он вытер рукавом пыль с чемодана, долго щелкал замками, крутил ключиком. Убедившись, что все исправно, притащил игрушки: автомат, который я купил ему в подарок, сломанный складной ножик, моток медной проволоки, какие-то гайки, болтики. Этого показалось мало, он сбегал в кладовку, принес старый бушлат, перешитый из отцовской шинели, ботинки и положил рядом с чемоданом. Ботинки были поцарапанные и без языков. «На рогатки, паршивец, вырезал». Я взял бушлат, завернул в него ботинки и забросил под кровать.

— Ты что! — крикнул Костя и, упав на колени, точно ящерица, пополз за бушлатом. — Он твой, да? Твой, да? Ты мне его покупал? Его мама сшила, а ты под кровать!

— Ладно. В городе сам выбросишь, — успокоил я его. — Место только занимать, я тебе новый куплю.

— Как бы не так! Борька мне за него щенка предлагал, а я не сменялся.

Легкий на помине прибежал Борька — сын Ефима Михайловича. Маленький, толстый как самовар, он прошмыгнул в комнату, принялся что-то искать в узлах. Они уже переехали. В углу, занимая полкомнаты, громоздились ящики, огромные, похожие на кочаны, узлы с тряпками. Дом как-то враз стал неродным. Ребятишки присмирели, как привязанные ходили за мной. В большую комнату, где лежали вещи Ефима Михайловича, заходили редко, сидели на кухне.

Ефим Михайлович пропадал на работе, старался как можно реже бывать в нашем доме. Если приходил, то через двор шел с палкой, боялся Полкана.

В обед пришла Фрося, принесла ребятишкам подарки: Вере сарафан, а Косте рубашку. Чтоб не обидеть, пришлось взять.

— Видела Ефима, — радостно затараторила она. — Он уже договорился с машиной, заедет после работы. Начальник говорит, не дам автобус, рабочих везти надо. Вот человек, зимой льда не выпросишь Но потом все-таки дал. Отца он твоего знал, вместе работали.

Я промолчал, в последнее время ее словно подменили, я не мог нарадоваться на свою родню: ласковая, обходительная…

— Вы, я гляжу, увязались. Ты хорошенько чемоданы на замки закрывай, народ разный едет. Меня, помню, после войны в поезде обчистили. Батистовую кофточку, деньги — тридцать шесть рублей, выходную юбку вытащили. А я, дура, уши развесила, — выругала она себя.

Борька, который до этого молча смотрел куда-то на шкаф, перебил мать:

— И аккордеон возьмете?

Аккордеон был трофейный, немецкий, отец привез его с фронта. Ни одна гулянка, ни один праздник на улице не обходились без него.

— Чего пристал? — закричала Фрося. — Возьмет, не возьмет, тебе какое дело?

— Тетя Аня мне его обещала, — заныл Борька.

— Мало ли что обещала! — сказала Фрося. — Ефим вам тогда дрова привез, мать сказала — возьми аккордеон. Он не взял.

— Костя подрастет, может, играть будет, — сказал я.

Борька подошел к окну, на котором стоял старенький радиоприемник «Рекорд», оценивающе поглядел на него, заглянул вовнутрь.

— Тоже заберете?

— Можешь сломать на детали.

— Ох и засиделась, на часы не гляжу, — заохала Фрося. — Мне на работу пора.

Она вскочила, обежала взглядом комнату — не оставила ли чего — и выскочила на улицу. Стукнула калитка. Напротив окон по потолку короткими вихляющими скачками пробежали тени.

Костя сбегал в кладовку, принес мороженую бруснику. Вместе с ним в дом забежал Полкан, в доме резко и остро запахло собакой. Костя воровато заглянул в большую комнату, проверил, увидел я или нет.

— Костя, выгони его на улицу!

Брат взял со стола кусок хлеба, сунул собаке.

— Костя, кому говорят!

— Он сам, я не виноват.

Полкан осторожно взял кусок, вильнул хвостом, стукая когтями о крашеный пол, пошел к двери, всем своим видом показывая, что он все понял и ругаться не нужно. Костя открыл дверь, выпустил его на улицу. Полкан исчез в клубках морозного пара.

Полкан был как бы еще одним членом нашей семьи. В письмах из дома о нем писали наравне со всеми: что он сделал, где отличился, хотя пользы от него в хозяйстве никакой. Держали его больше для порядку: все держат, а мы чем хуже. Жил он вольной, полуголодной жизнью, был честным, не пакостливым псом.

Года три назад к нам прибежала соседка и заорала, что наша собака задавила ее курицу. В подтверждение своих слов она трясла у меня перед носом мертвой курицей.

У Полкана, который лежал в тени, изнутри выкатился глухой рык. Он приподнялся на передние лапы, оскалив клыки, напружинился. Соседка взвизгнула, бросила курицу, убежала со двора.

Потом выяснилось, куриц у соседки давила собственная собака.

Борька притащил из комнаты стул, присел рядом с Костей.

— Вот скажи: два отца, два сына, три апельсина — как разделить?

— Ты не хитри, хочешь бруснику лопать, так и скажи, мне не жалко. А загадка твоя для нашей Наташки. Каждому — по одному.

«Ай да Костя! — мысленно похвалил я. — Сразу же решил, а почему по математике двойки таскаешь?»

Борька обиделся, заворочался, под ним зло заскрипел стул.

— Брат твой с деньгой приехал. Говорят, в магазине всего напокупал, — сказал он.

— Тебе-то что, — ответил Костя.

Борька не ожидал такого отпора, замолчал, но ненадолго:

— Он на «кукурузнике» летает!

— Сам ты кукуруза. На «антоне»!

— Подумаешь, — протянул Борька. — Мне мать говорила: он вас в городе в интернат отдаст.

— Не отдаст, — тихо ответил Костя и замолчал.

«Не отдам, Костя, не отдам», — как заклинание, мысленно сказал я и почувствовал, как перехватило горло. Они верят в меня — это что-то значит, теперь только бы выдержать, не споткнуться, за спиной-то никого нет.

— Степа, я пойду поиграю, — заглянул в комнату Костя.

Губы и щеки у него были вымазаны брусничным соком. Насколько я помню, он обычно чихал на мои разрешения, ходил куда вздумается сам, а сейчас после разговора с Борькой решил вести себя примерно.

— Вытри губы и можешь идти, — сказал я.

Брат сдернул с вешалки пальто, быстро оделся, сунул в карманы рукавицы, плечом толкнул дверь. Вслед за ним выбежал и Борька. Некоторое время они о чем-то спорили под окном, потом Костя вернулся в сени, загремел ведром. Я открыл шкаф, размышляя: что бы еще взять с собой, но тут неожиданно дернулась дверь, в дом заглянул Борька.

— Там, там ваш Костя в колодец упал! — вытаращив глаза, выкрикнул он и тотчас захлопнул дверь.

Я, как был в одной рубашке, выскочил на улицу. Рубашка обожгла тело, стала как металлическая.

— Мы горку водой полить хотели, а Костя поскользнулся. Он сам, я не виноват, — испуганно лопотал Борька.

Я бросился к колодцу. Сквозь легкий парок увидел голову брата. Пальто завернулось, и он как пробка торчал посредине. Стенки у колодца обмерзли, заросли льдом. В сильные морозы иногда даже ведро не проходило. Сердце леденящим куском ухнуло вниз, ноги обмякли, потеряли силу. Я опустился на колени, трясущейся рукой обхватил сруб. Брат зашевелил головой, шапка съехала ему на глаза.

— Не сжимайся, — закричал я, — иначе проскользнешь дальше!

Я свесился вниз, попытался достать рукой, пальцы проскочили по льду, до воротника было еще добрых пол-метра. Я вскочил на ноги, заметался по ограде. Неожиданно взглядом натолкнулся на багор, которым вытаскивали из колодца оборвавшиеся ведра. Он был как огромная сосулька. Я запустил багор в колодец, подцепил крючком за пальто. Пальто вспухло, из-под крючка, лохматясь, полезло темное сукно. «Не выдержит, надо зацепить побольше», — мелькнуло в голове.

Костя заорал, видимо, крюк зацепил за тело. Откуда-то из-за сеней, услышав крик, выскочил Полкан. Едва показалась голова брата, он схватил за воротник и тоже уперся в сруб. Точно рака из банки, вытянули мы Костю, он упал на коленки, пополз в сторону от сруба. Я подхватил его на руки и унес в дом, посадил к печке, снял с вешалки куртку, набросил на брата. К вечеру, когда вот-вот должен был подъехать Ефим Михайлович, у Кости поднялась температура, он стонал, жаловался на боль в руке. «Только бы не перелом», — молил я, бегая по комнате. Оставить одного брата я боялся, ждал сестру, но она почему-то не приходила. Меня самого знобило. Прогулка в одной рубашке не прошла даром.

Наконец-то пришла Вера. Она что-то хотела сказать мне, даже раскрыла рот, но тут же осеклась, увидев лежащего брата.

— Давай за врачом, — сказал я сестре. — А на обратном пути забеги в аптеку и купи аспирин.

До этого я обшарил дома все шкафы, в одном из них нашел какие-то таблетки, но не знал, можно ли их давать Косте.

Она убежала, я присел на кровать рядом с Костей, потрогал ладонью лоб. Голова была горячей. Швыркая носом, брат вяло смотрел на меня. Через несколько минут хлопнули ворота, я обрадованно бросился к двери, не понимая, однако, как это Вера быстро успела сбегать в больницу. «Полчаса туда, полчаса обратно, наверное, кто-то подвез на машине». В дом вошла бабка Черниха.

— Здравствуй, соколик, — прошамкала она и перекрестилась на передний угол. Коричневыми руками не спеша расстегнула петельки на овчинном полушубке, разделась. Сколько я себя помню, она всегда была старухой и почти всегда на ней была одна и та же одежда.

— Покажи, где малец, — требовательно сказала она.

«Откуда узнала, старая, — пронеслось у меня в голове, — живет-то в конце улицы».

Старуха прошла в комнату, высохшими пальцами потрогала лоб у Кости. Вернулась на кухню, достала из полушубка бумажный сверток, зыркнула на меня черными глазами:

— Достань картошку!

Я полез в подполье. В подполье было прохладно, пахло сыростью. Я зажег спичку, огляделся. С деревянных стен гипсовыми масками смотрела на меня плесень. Спичка обожгла пальцы, погасла, я запихал коробок в карман, на ощупь стал набирать картошку. Сверху по полу топала старуха, что-то ворчала про себя.

Черниха была знаменитостью на нашей улице. Она заговаривала грыжу, лечила от испуга, правила головы. На крыше ее дома и в сенях всегда торчали пучки трав, и очень часто бабы прибегали к ней за помощью. Старуха не отказывала, давала все, что у нее есть, иногда сама шла к больным, но была у нее странность — не брала деньги.

Я вылез из подполья, ссыпал картошку в кастрюлю, залил водой, поставил на печь. Черниха тем временем ощупывала Косте руку. Тот морщился, охал. Она вдруг неуловимо потянула ее; Костя громко, как-то по-щенячьи взвизгнул, дернулся и тут же замолк.

— Вывих у него был, теперя все, — не поворачиваясь, сердито буркнула она. — Сварится картошка, ты его над паром подержи, потом дай аспирину и попой малиной. Вон, в пакетике, — она показала глазами на стол. — Верку напугали, как заполошная бежала. — Она покосилась на вещи, сложенные в углу. — Как это ты, миленок, в колодец попал?

— С Борькой играли, — постукивая зубами, сказал Костя. — Поскользнулся.

— Нет, это он тебя толкнул, — уверенно сказала Черниха. — Бориска. Чует мое сердце, повадки у него такие. Осенью ко мне в огород залез. Яблоня у меня там рясная-рясная. Я б ему стул поставила — обрывай! Так нет, тайком забрался. Ветки пообломал. Я его схватила, а он меня, поганец, ногой и через заплот. Он тебя толкнул! Помню, и Ефимка такой был. Вот про отца твоего не скажу. Отец смиренным рос, работящим, а Ефим ворота дегтем мазал, по крышам камнями кидал, и сын в него. Не родится от свиньи бобренок, все тот же поросенок!

Старуха сжала в узел тряпичные губы, вновь перекрестилась на пустой угол:

— Седня уезжать думаешь?

— Куда же я с ним? — кивнул я на брата.

— Верно. Пусть поправляется пока. Чего торопиться.

— Мне на работу надо, — вздохнул я.

— Ничего. Ты позвони своему начальству, там тоже люди, поймут, поди.

Вера пришла — я даже рот открыл от удивления — вместе с Таней. Перешептываясь, они стали раздеваться. Вера как хозяйка показала, куда повесить пальто, а я тем временем бросился собирать разбросанные по комнате книги, тряпки. Если бы я знал, что она придет, то уж наверняка навел бы порядок.

— Я пойду. Мои скоро с работы придут, — прикрыла рот ладонью Черниха. — На ночь горчичники к ногам поставь.

— Мы врача вызвали, — сообщила Вера. — Скоро должен приехать.

С мороза щеки у нее были красные, на ресницах и бровях поблескивал иней.

— Ну тогда мне и вовсе делать нечего, — понимающе усмехнулась старуха.

Держась за поясницу, она поднялась со стула и, прихрамывая, двинулась к вешалке. Таня подала ей полушубок, помогла одеться.

— Спасибо, красавица, — пропела Черниха. — Дай бог тебе здоровья.

Черниха ушла.

— Ну и глазищи! — сказала Таня. — Колдунья какая-то.

Она села к брату на кровать, положила на одеяло конверт.

— Ты что это, Котька, болеть вздумал. Санька просил тебе марки передать про собак.

Костя покосился на меня, как бы нехотя взял конверт, вытряхнул на одеяло марки и стал рассматривать. Я поманил Веру на кухню, зашептал на ухо:

— Картошку почисти, брусники принеси, а я в магазин сбегаю, дома-то хоть шаром покати.

— Когда поедем? — коротко взглянула на меня сестра.

— Когда выздоровеет.

Вера согласно кивнула головой, достала из буфета кастрюлю, а я натянул куртку, выскочил на улицу. К дому, ослепив меня фарами, подъехал автобус. Из него боком вывалился Ефим Михайлович, вот бы кому приехать часа на два пораньше.

— Значит, остаешься? — спросил он. — Я сейчас Черниху встретил, она все рассказала.

— Остаюсь, куда сейчас с ним! Попрошу, чтоб продлили отпуск.

— Борьке я шкуру спущу, — пообещал Ефим Михайлович. — Совсем распустился. И в школе, говорят, учится плохо. Руки у меня до всего не доходят. Туда надо, сюда надо. Сегодня вот полдня к начальнику ходил — машину выпрашивал. Даже не знаю, дадут ли в следующий раз. — Он потоптался еще немного, оглянулся на шофера. — Ну что, раз такое дело, мы поедем, а завтра я утром заскочу, попроведую.

В магазине полно народу, народ с работы, очередь двигалась медленно. Все набирали помногу, чтобы потом не бегать лишний раз. Когда я уже стоял около продавца, меня хлопнули по спине. Я оглянулся. На меня, улыбаясь, смотрел Сериков. Вот его-то я не ожидал увидеть здесь. Осенью мать писала, что Алька уехал в Ленинград, плавает на кораблях.

— Ты что, своих не узнаешь? — засмеялся Алька. — Гляжу: кто это по нашему поселку топает? Ну, прямо космонавт!

— Скажешь тоже, — улыбнулся я. — Как живешь, где ребята?

Алька глянул мимо меня на разговаривающих у прилавка женщин. Они, казалось, были заняты своими делами, но по тому, как стихли разговоры, можно было догадаться: ничто не ускользнет от их внимания. Мы отошли в сторону, к обитой жестью печи.

— Разъехались вроде тебя, — прислонив ладони к печи, сказал Алька. — Вадик на Усть-Илим улетел, другие в армии служат. Я шофером работаю, может, слышал?

— Мне писали, ты в мореходку поступал.

— Ростом не вышел, — сплюнул Алька. — Два месяца в Питере пожил, слякоть, дождь, не понравилось мне, приехал обратно. Буду баранку крутить.

Что-то знакомое, школьное мелькнуло у него на лице, таким он становился, когда его вызывали в учительскую.

Разговор, точно бумага в костре, вспыхнув, тут же прогорел, и уже стало неловко, радостное возбуждение померкло. Что-то пропало, исчезло между нами. У каждого теперь свои заботы, свои дела.

Почему так происходят? Почему мы со временем так меняемся? Мы, которые были одно целое, сейчас стоим, мнемся, не знаем, что сказать, о чем спросить друг друга.

— Костя у меня в колодец упал. Сейчас дома лежит, температура тридцать девять, — перевел я разговор на свое.

— Ты сахар с водкой пережги. Говорят, помогает, — думая о чем-то, сказал Сериков. — Слышал я, не повезло тебе. Моя-то еще крепкая. Только уеду я от нее, — неожиданно озлобляясь, сказал он. — Надоело под юбкой сидеть.

Я вспомнил Галину Степановну, и мне почему-то стало жаль ее. Всю жизнь она тянулась на Альку, старалась, чтоб ее сын был не хуже других, и вот тебе на!

— Она говорила, вроде жениться собираешься, — осторожно сказал я.

Алька отвернулся в сторону, скривил в усмешке губы.

— Не жениться, а женить думает. Тут подыскала одну с образованием, с дипломом. Что я, сам найти не могу!

— Она ведь добра тебе желает.

— Материнская любовь слепа. — Алька замолчал на секунду, потом кивнул на мои унты: — Может, мне такие достанешь? У вас, я слышал, можно.

— Возьму, — пообещал я.

— Будешь уезжать, зайди ко мне. Я у шефа автобус попрошу, — прощаясь, сказал Сериков. — Он ведь когда-то с твоим отцом на фронте был, до сих пор вспоминает. Заскочил бы, конечно, к тебе, да времени нет.

— Вот что, — остановил я его, — адрес мой возьми.

Я отыскал клочок бумаги, записал. Алька, не глядя, засунул его в куртку и, косолапя, заторопился к выходу.

Я купил сыру, селедки, бутылку красного вина. Кое-как рассовал все по карманам, пошел домой. Дома было жарко, весело потрескивали дрова в печи, трещала на сковороде картошка, раскаленно алел дальний угол духовки. Таня домывала на кухне пол.

— Мужчины, как всегда, недогадливые, — смахивая рукой со лба волосы, сказала она. — Нет, чтоб сумку взять, так обязательно в карманы напихают.

Я тщательно вытер ноги, прошел к столу и стал выкладывать покупки.

— Ты что такой сердитый? — Таня снизу заглянула мне в глаза.

— Степ, а мы портфель в чемодан не положили, — подал голос Костя. — Я сейчас лежал и вспомнил.

— А где он у тебя был? — удивился я, вспомнив, что Костиного портфеля в чемодане не было.

— Под кроватью у стенки был — я вымела, — улыбнулась Таня.

Вера посмотрела на меня и, как это делала мама, сокрушенно покачала головой.

— Просто беда с ним. Два раза уже терял портфель. Один раз зацепился за машину, а когда выпрыгнул, то оставил его на крючке. А осенью сороку ловил, портфель в кустах забыл, еле-еле отыскали.

В другое время Костя не простил бы её такого предательства, но сейчас промолчал, только покосился на стоявший рядом с кроватью стул. На нем лежали бумажки, стояли бутылочки с лекарствами.

— Врач приезжал? — поймав его взгляд, спросил я.

— Был. Говорит, ничего опасного, но дня два-три дома придется побыть, — ответила Таня.

Я взял Костин портфель, заглянул вовнутрь. В нос шибануло запахом табака. Засунул руку, нащупал на дне мелкие крошки, особенно много их было по углам.

— Курил?

— Не. Мы в шпионов играли, — отвел глаза Костя. — Чтоб Полкан след не взял, я табак сыпал. Ни в жисть не возьмет.

«Обманывает», — подумал я и достал тетрадь.

Костя беспокойно задергался под одеялом, оглянулся на Веру.

— Лежи, пусть Степан посмотрит, как ты в школе занимаешься, — сказала Вера.

Отец почти никогда не проверял мои тетради, ему было достаточно, что я каждый год перехожу в следующий класс. Он любил хвастаться перед соседями, особенно когда выпьет: «Сын-то у меня ударник, можно сказать, стахановец. Из класса в класс как по лестнице». Сам он кончил семь классов и очень жалел, что не пришлось учиться дальше, и если я спрашивал его об этом, он хмурился: «Работать надо было, а сейчас близко локоть, да не укусишь».

Тетрадь была по математике. На первом листе четверка, потом тройка, потом вперемежку двойки с тройками. На последнем листе обложки лезли в гору танки, вели огонь миноносцы. Сверху пикировали два краснозвездных истребителя.

— Разве так рисуют самолеты? — не сдержался я. — Хвост как валенок, крылья будто плохо пришитые рукава!

— Здесь у меня плохо, а вот на другой тетради, по-русскому, Гагарин с Титовым на ракетах.

— Что? — опомнился я.

— У него все тетради изрисованы, — подлила масла в огонь Вера.

Костя вдруг схватился за руку и, покачнувшись как маятник, застонал.

— Артист, — насмешливо проговорила Вера, — из погорелого театра.

Таня сидела рядом с ним, улыбаясь, поглядывала то на меня, то на Костю. Она уже поставила на стол картошку, нарезала селедку, хлеб, ждала, когда мы закончим разбираться.

— Хватит, давайте за стол, а то все остынет, — наконец не выдержала она.

Я открыл вино, налил в два стакана.

— Нет, что ты, я не буду, — запротестовала Таня.

— Чтоб больше Костя не падал в колодец, — сказал я.

— Выпейте, Татьяна Васильевна, — попросила Вера. — За то, чтоб вы к нам почаще приходили.

После ужина она помогла Вере убрать со стола, засобиралась домой.

— Что, уже? — разочарованно протянул Костя. — Вы обещали мне про Маугли рассказать.

— Поздно, мне идти далеко.

— А вы у нас оставайтесь, — неожиданно предложил брат. — С Верой спать будете, только она ноги складывать любит.

Таня смутилась, быстро проговорила:

— Как-нибудь в другой раз. Мне к завтрашнему дню надо план писать.

— Ну ладно. Саньке спасибо за марки, скажите, я в долгу не останусь, — вздохнул Костя.

Он потянулся к подоконнику, включил радиоприемник. Из запыленного кругляшка ударила по комнате музыка. И странное дело, веселый перебор баяна замкнул что-то у меня внутри.

— Вот! А я-то думал, куда его девать! — воскликнул я. — Таня, у нас есть аккордеон. Давай отнесем Саньке. Ему он просто необходим, может, из него великий музыкант получится.

Я достал из шкафа аккордеон, обмахнул его первой попавшейся под руку тряпкой. Вспыхнула перламутровая отделка, весело блеснули на свету белые клавиши.

— Что ты, зачем? Может, сказать Павлу Григорьевичу, он купит, — растерянно проговорила Таня.

— Скажешь тоже! Где-то еще футляр был. — Я заглянул под кровать.

— У него замок сломался, мама вынесла в кладовку, — подсказала Вера.

Я сбегал в кладовку, принес матовый от инея и пыли футляр. Вера вытряхнула из него мусор, протерла сырой тряпкой.

Мы вышли на дорогу. Я нес аккордеон на плече, так было удобнее. Таня шла впереди, каблуки сапожек впивались в снег. Тропинка петляла между кочек. По верхушкам деревьев, переваливаясь с боку на бок, сопровождая пас, прыгала луна.

— Давай помогу, он, наверное, тяжелый. — Таня остановилась, преградила мне дорогу.

— А ну, посторонись! — шутливо двинулся я на нее.

— И не подумаю, — засмеялась она. — Ты мне лучше скажи, почему из магазина пришел сердитым.

— Тебе показалось.

— Не хочешь говорить? — обиделась Таня.

— Как тебе объяснить все? — Я замялся, не зная, что сказать. Она поняла по-своему.

— Ничего не надо объяснять. — Голос у нее дрогнул, сорвался. — Ты рассердился, что я к вам пришла.

— Таня, что ты говоришь! — взмолился я. — И как только такое пришло в голову. Ребятишки в тебе души не чают.

— А ты? — тихо, почти шепотом, спросила она.

Слова, которые я так долго носил в себе, которые были нужны именно сейчас, пропали. Я молчал, язык застыл, будто приклеился к зубам.

Сегодня, когда она появилась в нашем доме, я почувствовал, что Таня со свойственной ей прямотой пошла мне навстречу. Я боялся поверить в это. Все было так неожиданно. Меня пугало другое, может, она это сделала из-за жалости к ребятишкам.

Где-то в стороне от поселка лаяли собаки, и от их тоскливого бреха стало неспокойно на душе, точно я проскочил мимо дома близкого мне человека.

Рядом за кустами чернел забор детдома, чуть выше на меня осуждающе глядела луна. Таня закутала лицо платком, зябко поежилась.

— Пошли, чего остановились!

Я поднял аккордеон. Мне хотелось что-нибудь сказать ей, смять это молчание, сломать невесть откуда возникшую стену. Но я топал за ней следом, в душе проклиная себя.

«И в кого я такой удался! Обязательно нужно испортить все».

Миновали проходную, остановились около жилого корпуса.

— Вот и пришли, — сказала Таня.

Она поднялась на крыльцо, достала из кармана ключ, с металлическим хрустом щелкнул замок. Комната, в которой она жила, была маленькой, тихой и полупустой. У окна стол, над кроватью книжная полка, в углу тумбочка, на ней круглое зеркало.

— Раньше здесь сторожиха жила, — сказала Таня.

Я поискал глазами, куда бы поставить аккордеон.

Таня убрала со стола тетрадки. Из самой нижней выпали и разлетелись по комнате листки с рисунками. Я поставил на стол аккордеон, собрал их в стопку, стал рассматривать. Чего только там не было! Деревья, дома, самолеты, машины, собаки, зайцы. На одном из рисунков я узнал детдом. Рядом с ним крохотные человечки, круглолицая, величиной с дом, воспитательница. Почти на каждом листке старательным детским почерком было выведено: «Татьяне Васильевне в день рождения».

Я вспомнил, как после концерта ребятишки подходили к ней, смущенно совали эти самые листки.

— Что же ты не сказала? — обиженно спросил я.

— А зачем? Мне и так хорошо было.

Таня подняла залетевший под стол листок.

— Посмотри. Вот Саня нарисовал.

Я узнал, вернее, догадался, что на рисунке Санька изобразил свой поселок Бакалей. На переднем плане был нарисован клуб, от него, будто в очереди друг за другом, вниз шел ровный ряд домиков, чуть выше, под самый обрез листа, раскрашенные зеленым карандашом, бугрились гольцы.

— А самолет Наташа Горина нарисовала, — сказала Таня. — Помнишь, она говорила, что у нее отец летчик. Девочка совсем одна. Вот она и выдумала себе родителей.

Таня посмотрела на меня, печально улыбнулась.

— И я тоже когда-то придумывала.

Я заметил, как у нее дрогнули, растянулись губы, захлопали ресницы. Но она все же сдержала себя.

Когда-то у Тани был свой дом, мать. Про отца она почему-то не вспоминала, стеснялась, что ли.

По ее словам, мать была красивая, высокая, с мягкими руками. Больше ничего не помнила, разве что тот день, когда хоронили мать. Было много народу. Утонула она случайно, переправляясь на лодке через Ангару. Где-то посредине реки лодку опрокинуло ветром. Спасти ее не смогли, на роду, что ли, такая смерть написана. Тане тогда было три года. С тех пор она в детдоме.

— Видишь, какие они у меня. Весь мир подарили, — улыбнулась Таня.

И тут неожиданно для себя я понял: вся ее жизнь в этих ребятишках, в этом детдоме, в том, что она делает здесь каждый день, и недаром они так стерегут ее, следят за каждым шагом.

Таня забрала рисунки, аккуратно положила на стол.

— Раздевайся, я сейчас чай поставлю.

— Нет, нет, не надо, лучше ты приходи к нам завтра, — сказал я и замер: согласится или нет?

Таня быстро посмотрела на меня, кивнула головой.

* * *

Когда дела у Кости пошли на поправку, я уехал на вокзал покупать билеты. Вернулся вечером и застал дома Таню. Она читала вслух книгу, Костя сидел на кровати, грыз яблоко. На нем был синий в полоску свитер, такого раньше у нас не было. Вера высунулась с кухни, она гладила белье, весело сказала:

— Степа, посмотри, что нам Таня принесла!

Сестра подбежала к столу, развернула большой сверток, достала пальто, примерила на себя. Пальто было зеленое с цигейковым воротником. Точно такое же я недавно хотел купить в магазине, но там не оказалось маленьких размеров.

— Павел Григорьевич выписал два комплекта, — смущенно сказала Таня. — Нет, он не даром, за аккордеон. Говорит: этому инструменту цены нет.

Она, видимо, боялась, что я не возьму или скажу что-нибудь против.

По глазам ребятишек я видел: они довольны, брат нет-нет, да скосит глаза на свитер, погладит его рукой.

— Раз принесла, какой может быть разговор!

Одежда была кстати, особенно пальто для Кости. Старое я исполосовал багром так, что на него было страшно смотреть.

Костя соскочил с кровати, подбежал к столу:

— Куда босиком, а ну марш на место! — крикнула Вера. — Только очухался, снова заболеть хочешь?

Костя на цыпочках побежал обратно, запрыгнул на кровать.

— Я валенки хотел показать, — обиженно сказал он.

— Мы здесь разобрали чемоданы, все перегладили. Смотри, сколько свободного места осталось, — говорила Вера.

Простыни, наволочки, полотенца и все прочее белье было сложено ровными стопками, чемодан легко закрывался, а когда собирались в первый раз, я давил на него коленкой, чуть не сломал замки.

Пришла Черниха. Она молча, каждого в отдельности, осмотрела нас, будто сосчитала, все ли на месте. Но спеша разделась, достала из кармана моток шерсти со спицами, подошла к брату:

— А ну давай примерим.

Костя высунул из-под одеяла ногу, она натянула носок.

— Пожалуй, в аккурат будут. Торопилась, думала не успею. Второй осталось немного довязать.

Я ушел на кухню, поставил чайник, подбросил в печь дров. Дрова были сырые, взялись неохотно.

— Ты садись, присматривайся, — говорила Черниха Тане. — Замуж выйдешь, пригодится.

— Рано еще, бабушка, — засмеялась Таня.

— Сколько тебе?

— Осенью девятнадцать исполнилось.

— Самый раз. Мне шестнадцати еще не было, когда сосватали.

— Так то раньше было!

— А сейчас что, по-другому? Ты уже при специальности, парень он не баловный. И родители хорошие были, царство им небесное. Ребятишек, я вижу, ты любишь…

Я ждал, что ответит Таня. Но она промолчала.

Дрова наконец разгорелись, от печки потянуло теплом.

«Конечно, она может устроить себе жизнь как ей хочется, — размышлял я. — Молодая, красивая, а здесь сразу же трое ребятишек. А если еще свой появится? Нет-нет, все правильно».

На другой день мы уезжали.

С утра я сходил к Альке, он сказал, что все будет в порядке, и не подвел, приехал, как и договорились, в два часа. Глухо затарахтел мотор, хрустнул под колесами снег. Я увидел в окно маленький автобус, на нем после войны ездил мой отец. Вокруг автобуса собрались соседи, пришла Фрося, бабка Черниха, прибежал с работы Ефим Михайлович. Рядом, путаясь под ногами, крутился Борька. Должна была прийти Таня, но ее почему-то не было.

Мы присели на дорогу. Я еще раз обежал взглядом комнату, пытаясь сохранить в памяти все: и осевшую печь, и покосившуюся заборку, и серые, сотканные еще матерью из старых тряпок половики, и неожиданно понял, что уже никогда не смогу приехать сюда, как приезжал раньше, — все будет не так. Едва захлопнется за нами дверь, тотчас же оборвется, умрет нечто такое, что, пока мы еще в доме, незримо живет и связывает нас.

Ефим Михайлович унес чемоданы в автобус. Я еще раз оглянулся на свой дом. Он присмирел, сиротливо смотрел на дорогу белыми окнами, и у меня возникло ощущение, что уезжаем ненадолго. Пройдет немного времени, мы вернемся сюда, и с нами будут мать с отцом, и снова будем все вместе…

Костя задержался в ограде возле собаки. Полкан лаял, рвался с цепи, на которую его посадила Фрося. Костя совал собаке кусок хлеба, но Полкан даже не смотрел на него, он повизгивал, хватал зубами за пальто, лизал руки.

— Костя, — крикнул я, — поехали, а то на поезд опоздаем!

Костя нагнулся, ткнулся губами в собачий нос и со слезами бросился к автобусу. Я отвернулся — скорее бы уехать, не видеть всего этого. Утром брат долго уговаривал меня взять собаку с собой. Я не взял, а сейчас что-то дрогнуло во мне: все уехали, а он остается.

Едва захлопнулась дверка, как Полкан заметался по двору, потом сел и протяжно завыл — всем своим собачьим сердцем он понял, что навсегда теряет нас. Последнее, что я увидел, — Фрося дала подзатыльник Борьке, а бабка Черниха перекрестила автобус…

Таня отпросилась с работы у Павла Григорьевича, прибежала на вокзал. Вера бросилась к ней, повисла на шее. Костя потоптался, засопел и остался рядом со мной.

— Я была у вас, тетка сказала, что уехали, — дрогнувшим голосом произнесла Таня. — Думала, не успею.

Она подошла ко мне вплотную.

— Степа, почему ты не хочешь оставить их со мной? К чему это упрямство? Там все будет новое: школа, учителя. — Она умоляюще смотрела на меня, в глазах стояли слезы.

«Ты еще сама ребенок, — подумал я. — Не знаешь, куда суешь голову».

— Думаешь, я не справлюсь? Молодая? Не знаю, что такое жизнь? Помнишь, я уезжала в Измаил? Боже мой! Я была на седьмом небе — нашелся отец! У нас вообще, если у кого-нибудь находились родные или забирали чужие люди на усыновление, — целое событие. Отсюда уезжала, с этой станции. Думала, навсегда. Поначалу мне там понравилось, встретили неплохо. Кругом сады, море рядом. А потом неладное замечать стала. Мой отец живет только для себя. Чуть что поспеет в саду, он сразу же на базар, в Одессу. И меня стал приучать торговать. Как стыдно было, знал бы ты! А тут Павел Григорьевич письмо написал, спрашивает, как я живу. Что ему ответить — торгую, мол. Вспомнила, как бывало у нас летом, в детдоме, комбинат организовывали. Цех плотников, маляров, портных. Сами ремонтируем, шьем, красим. Все для детдома. И тебя вспомнила, как в баскетбол играли.

— Родители разные бывают, я бы от своих никогда не уехал, — замешкавшись, сказал я. И тут же понял, что спорол глупость.

— Конечно, разные, — потускнев, согласилась она. — Только в детдоме мы не были чужими.

Она отвернулась от меня, расцеловала ребятишек и не оглядываясь пошла на автобусную остановку.

* * *

Хозяйка жила в двухэтажном деревянном доме. Она часто рассказывала, что раньше он принадлежал купцу Сутырину, и в подтверждение своих слов показывала на дверь. Там еще болталась круглая полусгнившая жестянка, на ней замысловатый вензель и фамилия хозяина. Рядом несколько одноэтажных домов. Со всех сторон, точно бульдозеры, надвигались высокие крупнопанельные дома. Пока я летал на Севере, деревянный остров уменьшился, отступил к окраине, и на его месте строился детский комбинат.

От железнодорожного вокзала мы доехали на такси. Шофер остановился, не доезжая до дома.

— Улица перекрыта траншеей. Канализацию ведут. Дальше не проедешь, — сказал он, поворачиваясь ко мне.

— Подождите немного, мне тут нужно с хозяйкой договориться.

Навряд ли она отнесется спокойно к тому, что я привез с собой ребятишек, обязательно ругаться будет.

Таксист достал сигарету, помял ее в пальцах:

— Давай побыстрее, мне в гараж надо.

Через дыру в заборе я пролез во двор, прошел мимо кладовок, увешанных круглыми пудовыми замками, и неожиданно увидел хозяйку: она возвращалась из магазина, в руках у нее была сумка с булками. Увидев меня, она остановилась.

— Явился, наконец, не запылился, — задыхаясь, проговорила она. — Кто же так делает, мил человек? Я уж на розыск подавать хотела. Предупреждать надо, а то как в воду канул, ни слуху ни духу.

— Так вас дома не было, Зинаида Мироновна, — как можно приветливее проговорил я.

— Мог бы по телефону позвонить, на что он у меня стоит?

Месяц назад, перед вылетом в Жиганск, я на несколько минут заскочил домой, взял сменное белье, рассчитывая вернуться через несколько дней, а приехал почти через месяц. О телефоне я забыл, как-то даже не пришло на ум.

Хозяйка поправила платок, вытерла ноги о тряпку, зашла в дом. Передо мной захлопнулась дверь, несколько раз брякнула фамильная жестянка.

«Чего она, не с той ноги встала?» — подумал я.

— Ты, мил человек, не сердись на меня, — сказала хозяйка, едва я вошел в дом. — Твою комнату заняли, все равно тебя здесь не бывает. Поживешь в маленькой, за нее буду поменьше брать.

Она вынимала из сумки свертки и раскладывала на полки. Хозяйка у меня полная, щеки что булочки, блестят сыто и румяно, будто только что испеченные.

— Вот твой чемодан, перебирайся в другую комнату.

— Зинаида Мироновна, здесь вот какое дело. Со мной двое ребятишек — брат и сестра. Может, оставите за мной большую комнату, я вам вперед заплачу.

Хозяйка быстро повернулась ко мне, всплеснула руками.

— Вот так раз! Не предупредят, но спросят, и нате вам, принимай гостей! Да ко мне племянница приехала, живет в твоей комнате.

Племянницу хозяйки Валентину я видел осенью, после курорта она заезжала к Зинаиде Мироновне. Когда я бывал дома, Валентина заходила ко мне, рассказывала, как отдыхала в санатории, приглашала в Бодайбо, где вот уже два года работала продавцом. Судя по разговорам, возвращаться в Иркутск она не собиралась. Комната, в которой я жил, принадлежала ей, но после того как она завербовалась на Север, Мироновна с ее согласия пускала туда квартирантов.

— Зинаида Мироновна, у меня мать умерла, ребятишек оставить не с кем, — выдавил я из себя и замолчал.

Хлопнула дверь, вошел таксист с чемоданами, вслед за ним — Вера с Костей.

— Что за люди, — пробурчал он, — бросят детей, как будто так и надо!

— Спасибо, поставьте здесь.

Я рассчитался с таксистом, и он тотчас ушел.

— Проходите, детки, садитесь, — дрогнувшим голосом проговорила хозяйка и мелкими шажками побежала к столу, достала две булочки, протянула их ребятишкам. Вера отказалась, Костя взял, повертел в руке, засунул в карман. В этот момент он чем-то напоминал воробья, нечаянно залетевшего в комнату.

— Сиротки, за что же такая на вас напасть, — сгорбилась хозяйка, стараясь не встречаться со мной глазами. — Может, поживете пока в маленькой, а там видно будет. Комната теплая, высокая.

Я сходил, посмотрел комнату. Там стоял диван, старинный шкаф, на стене висели санки, стиральная доска. Раньше у хозяйки здесь была кладовка, снизу доверху заваленная всяким хламом, она стаскала все на чердак, комната освободилась.

«На худой конец одному жить можно, но куда же с ребятишками?» — подумал я.

— Шкаф можно убрать, сразу вон сколько места добавится. Ну как, согласен? — тыкалась в спину хозяйка.

— Нет. Мне это не подойдет, тесно.

— Что ж, хозяин-барин, — обидчиво вздохнула она.

— Ребятишкам заниматься надо, а тут негде.

— Можно и на кухне.

Она коротко вздохнула, оглядела ребятишек.

— Здесь соседка комнату сдает, двадцать квадратов, солнечная сторона, попьем чаю и сходим.

Было уже темно, когда мы пошли к соседке. Поднялся ветер, с крыш сыпался черный снег, пахло дымом. Дома бессмысленно смотрели на засыпанные снегом кладовки, на желтые поленницы дров, жалобно поскрипывали ставнями, точно устали ждать того дня, когда придет их черед на слом.

Хозяйка шла осторожно, боялась поскользнуться. Когда ветер дул особенно сильно, она останавливалась, прикрывшись рукой, концом платка вытирала глаза. Долго барабанила в ставень к соседке. Рядом, громыхая цепью, рвалась собака.

— Кто там? — тихо спросили через окно.

— Открой, Михайловна, это я, — крикнула хозяйка, — дело есть.

Женщина вышла не скоро. Мироновна показала глазами, чтоб я подождал, засеменила навстречу. Они о чем-то пошептались.

— Уже пустила, — сказала соседка, разглядывая меня. — Кабы раньше.

Мне это было знакомо. Обычно стараются пустить одиноких. С ребятишками возни много, они и спичками балуются, и стекло разбить могут.

— На нет и суда нет, — сказала Зинаида Мироновна.

Мы спустились вниз по переулку, перешли улицу, потом свернули еще куда-то. Отыскан нужный дом, хозяйка вновь забарабанила в окно. Я загадал про себя: если выйдет мужчина, то нас пустят на квартиру.

— Кого надо? — из ворот выглянул мужик.

— Семен, я слышала, студенты съехали от тебя.

— Скатертью дорога. — Мужик сплюнул, длинно выругался.

Был он какой-то взлохмаченный, помятый, наверное, мы его подняли с постели.

«Вот так угадал, — усмехнулся я. — Лучше на вокзале жить, чем у такого».

— Пойдемте! — я тронул за рукав Зинаиду Мироновну, она поняла, подтянула концы платка, запихала под него выпавшие волосы, повернула от дома на дорогу.

— Зачем приходила? — крикнул вслед мужик.

Мироновна махнула рукой. Мы свернули на другую улицу. Она, видимо, не теряла надежды найти квартиру.

— Зинаида Мироновна, я, пожалуй, пойду, ребятишки одни.

— Ага, иди, а я тут еще кое-куда забегу, старики живут, может, и пустят.

Она боком засеменила через дорогу.

Я поднялся по переулку вверх, но неожиданно для себя попал в тупик. Переулок оказался глухим. Пришлось возвращаться обратно. Я вернулся на улицу, спустился вниз и вышел на узенькую улочку, она вывела на пустырь. Ветер хлестал в лицо, обжигал щеки, здесь он чувствовал себя вольготно. Где-то рядом поскрипывал забор, через пустырь текла поземка, возле ног, прихваченная старым снегом, трепыхалась бумага. На противоположной стороне стоял дом под снос, без окон, он был как простреленная каска, уже никому не нужный, пустой.

«Вот тебе раз, потерял ориентировку», — посмеялся я над собой. У меня было ощущение пустоты, когда вокруг тебя вроде бы знакомые предметы, но ты не знаешь, что делать, куда идти. «Может, пойти постучать в дом?» Я пошел к ближайшей калитке и вдруг увидел впереди на улице женскую фигурку, обрадовался, бросился догонять.

Это была Зинаида Мироновна.

— Откуда ты? — удивленно посмотрела она на меня.

— Дорогу потерял.

— Тут надо было во второй переулок, я забыла тебе сказать.

Она взяла меня за руку, свернула за угол дома. Дорога пошла в горку, хозяйка, одолев половину, остановилась передохнуть. Я решил воспользоваться возникшей паузой.

— Ну что, нашли?

— Видишь, какие люди есть, — вздохнула она, — одного бы пустили, а с ребятишками…

У хозяйки полы пальто то разлетались на ветру, то заплетались в ногах. Я боялся, что она упадет, крепко держал ее за руку.

— Живи пока у меня, — задыхаясь, говорила она. — В тесноте, да не в обиде.

— Нет, Зинаида Мироновна. Не буду я здесь жить. Съезжу сейчас к дядьке, может, у него останусь.

— Э, мил человек, будешь ли ты там нужен, — пропела хозяйка. Она тоже расстроилась, ей вроде бы неудобно было передо мной. Я вспомнил, что у Зинаиды Мироновны никогда не было своих детей, поэтому она так старалась для меня.

— Он врачом работает, говорят, недавно квартиру получил.

— Врач, говоришь? — переспросила хозяйка. — Ну, тогда поезжай. А я еще завтра поспрашиваю, авось чего-нибудь найду. Ты мне адресок оставь, мне показаться хорошему врачу не мешало бы. В последнее время голова кружится, будто пьяная, а наши врачи разве правду скажут! Я и на пенсию ушла из-за этого.

«Поживу первое время у него, а найду квартиру — переедем», — думал я. Когда-то студентом дядя Володя каждое лето жил у нас. Мы любили его. Был он веселый, придумывал разные игры. До сих пор помню, как он подарил альбом для рисования, в поселке это была редкость. Когда он появлялся в доме, все, что было у матери в запасе, выставлялось на стол. Дядя Володя не ломался, как это делали другие, вел себя по-свойски, чем несказанно радовал мать. «Все-таки учеба, она силы тянет», — говорила мать. «Обязан я вам, — смущенно бормотал он, — до конца дней своих». — «Выучишься, нас лечить будешь», — смеялась мать.

— Пусть вещи у вас побудут, — попросил я хозяйку.

Она без всякого выражения кивнула головой.

Ребятишки собрались быстро, мы сели в трамвай и поехали через мост. Дальше пошли в гору пешком. Было холодно, дул ветер. Вера шла рядом, Костя прятался за меня от ветра, забегая то с одной, то с другой стороны.

— Вера, смотри, какой будильник! — вдруг высунулся он, показывая на электрические часы.

— Половина седьмого, дядя Володя, наверное, уже дома, — посмотрела на меня Вера. Приноравливаясь к ветру, она шла боком, из-под платка выбились волосы.

— Конечно, где же ему быть.

Мы прошли парк по узкой, обставленной деревянными двухэтажными домами улице, спустились вниз. Я достал записную книжку, нашел адрес. Дядя Володя жил в кирпичном доме. Мы зашли в подъезд и остановились. В нем было тепло, прямо на стене маленькие ящики для почты. Я заметил: эти ящики понравились Вере. Отдышавшись, поднялись на третий этаж. Мелодично звякнул звонок, точь-в-точь как у игрушки «Ванька-встанька». Я подождал некоторое время, прислушиваясь к шагам за дверью. Сзади посапывал Костя.

Дверь открыла девушка в красном халате.

— Вам кого? — недоуменно спросила она.

Я растерялся. Дяде Володе было под сорок, а передо мной стояла моя ровесница. «Наверное, ошибся адресом», — подумал я.

— Владимир Михайлович здесь живет?

— Его нет, он на работе.

Она мельком взглянула на ребятишек и хотела закрыть дверь. Видимо, застеснялась, потому что халат на животе не застегивался, только тут я разглядел, что она беременная.

— Я его племянник, Степан.

— А-а, вы из деревни, — догадалась она наконец. Немного поколебавшись, предложила: — Проходите.

Я пропустил вперед ребятишек, вошел следом. «Раз пустила, теперь не выгонит. Ничего себе дядя Володя жену отхватил!» — подумал я.

— Слышали про ваше горе. Владимир хотел съездить, да заболел как раз. Я ему говорю: тебя самого лечить надо, куда ты поедешь. — Она заметно растерялась, не знала, что говорить. — Надолго вы к нам?

Я не ответил, насупившись, сказал:

— Вы позвоните ему, скажите, что Степан приехал.

Она подошла к тумбочке, на которой стоял телефон, стала набирать номер. Рядом с телефоном я увидел флакончик с репейным маслом, еще какие-то бутылочки с жидкостями для укрепления волос. На полу стояла двухпудовая гиря, сбоку черные шарики гантелей.

— Володя, здесь к тебе гости.

«Почему к тебе, а не к нам, — мелькнуло у меня, — что она, нас за родню не считает?»

— Возьмите трубку, он сам хочет поговорить.

— Степа, привет! — ударил в ухо знакомый голос, точно дядя Володя был рядом, в соседней комнате. — Ты располагайся пока, будь как дома. Как дома, я тебе говорю. Оленька сейчас что-нибудь приготовит, я скоро подойду.

У меня словно камень свалился с плеч. Я оглянулся, чтобы поделиться радостью с ребятишками. Ольга была на кухне, гремела посудой. Вера присела на краешек стула, обвела взглядом стены, вздохнула. Я понял, что она впервые в такой квартире. Костя заглянул в комнату, округлил глаза:

— Телик во! Как в детдоме!

С валенок на пол стекала вода. Пол был ровный, покрытый линолеумом, покрашен под яичный желток.

— Сними валенки, — приказал я.

Костя вздрогнул, торопливо озираясь, стал стягивать валенки. Разулась и Вера. Они остались в серых вязаных носках, которые перед самым отъездом принесла бабка Черниха.

— Идите, будем ужинать, — позвала Ольга.

Я пошел первым. Сели за маленький столик. На столе дымились чашки с кофе, на тарелке лежали тоненькие ломтики белого хлеба. Ребятишки долго не притрагивались, поглядывая то на меня, то на стол. Наконец Костя сказал:

— Я кофею не люблю.

— Кофе, — поправила Ольга.

Я почувствовал, что краснею. Точно так же, когда меня поправляла Галина Семеновна Серикова, когда я бывал у них в гостях: «Вилку надо держать так, а нож вот так». После этих уроков кусок в горло не лез, хотелось поскорей вылезти из-за стола, убежать на улицу. Кое-как, обжигаясь, выпили кофе.

Дядя Володя пришел усталый, молча кивнул мне, стал снимать ботинки.

— Ну и денек, — вздохнул он, — три с половиной часа в операционной.

Пока он раздевался, я разглядывал его. Раньше дядя Володя не следил за собой, носил длинные волосы, костюм болтался точно на жерди. Когда приезжал к нам, мать частенько пришивала пуговицы, чистила и гладила брюки. «Пока доберешься, на черта походить будешь», — оправдывался он. Сейчас он располнел, в голосе я услышал незнакомую мне уверенность и почувствовал — это уже другой человек.

— Это хорошо, что ты прямо ко мне. Вместе обдумаем, что делать дальше. Где ты остановился?

— В Чкаловском предместье. На квартире у одной женщины.

— Вот как! Значит, живем в одном городе и не знаем. Ты что это, брат лихой, в гости не заглядываешь? Зазнался или много зарабатываешь?!

Дядя Володя рассмеялся, оглянулся на жену, скользнул взглядом по животу, вновь посмотрел на меня.

— Оленька, вот встретил бы его в городе, ей-богу, не узнал. Вымахал-то как, я его пацаном помню, а здесь, пожалуйста, взрослый человек. У нас в родне врачи, строители, учителя есть. Теперь вот летчик появился.

Ольга стояла в двери, вытирала полотенцем тарелку, рассеянно улыбалась.

— Куда летаешь? — спросил дядя Володя.

— На Север.

— Я недавно в Казачинске семинар проводил. Туда летел на маленьком, болтало страшно, света божьего не видел. Может, с тобой летел, кто его знает.

— Все может быть, — рассеянно ответил я.

Дядя Володя согнал с лица улыбку:

— Да, жизнь летит. Сейчас вроде бы жить да жить, а тут то одно, то другое. Можешь представить, не нашел отца, — сказал он. — Помню, где-то с краю был, а сейчас там столько нахоронено.

«Так часто бываешь, — обиженно подумал я. — Уж на своей машине мог бы заехать к матери, она бы показала».

Дядя сходил к вешалке, достал из кармана шоколадку, протянул Косте.

— Держи. Ну ты, брат лихой, прямо совсем парень. Уже, наверное, и на танцы ходишь?

Дядя Володя, по-видимому, забыл, как звать Костю, наморщил лоб, по лицу скользнула виноватая улыбка. Я пришел на помощь:

— Костя, что нужно сказать?

— Спасибо, — механически отозвался Костя.

— Да что мы сидим, давайте ужинать будем, — воскликнул дядя Володя. — Оленька, накрывай на стол.

— Мы уже поели, — сказал я.

Он, не зная, куда себя деть, чем заняться, вернулся в комнату, сел на стул. Помолчали.

— Да, жалко Анну, — вздохнул дядя Володя.

Мать, конечно, было жалко, но я чувствовал, дядя Володя думает о другом, мы ему были как снег на голову, и он мается, не зная, что сказать, сделать для нас. Ясно было и другое. Он уже далеко ушел от нас, многое забыл, чувствовалось: родственная связь его тяготит. Тем более скоро появится ребенок, хватит своих забот. Нет, надо ехать обратно к хозяйке. Там хоть все определенно: плати деньги и живи себе как знаешь, никто тебе не советчик, не судья.

— Ты их в какую школу устроил? — спросил дядя Володя.

— Еще не знаю, мы только сегодня приехали.

— На какой улице живет хозяйка?

— На Советской.

— Это в старых деревянных домах? — оживился дядя Володя. — Там рядом сорок восьмая школа. Директора я два года назад оперировал. Язва желудка. Тяжелый случай. Мы ему сейчас позвоним.

Он бросился к вешалке, стал шарить в карманах, разыскивая записную книжку. Наконец нашел, наморщил лоб, полистал ее.

Ребятишки, не дожидаясь моей команды, стали одеваться, вернее, первой подошла к вешалке Вера, а следом потянулся и Костя. И тут я впервые поверил: между нами существует какая-то интуитивная связь, мы думали и чувствовали одинаково, хотя никто из нас не подозревал об этом.

— Куда вы на ночь, — сказала Ольга, — может, останетесь, места хватит, я раскладушку с балкона принесу.

— И то верно. Переночуйте, а то и так редко видимся, приехали и сразу обратно, — поддержал дядя Володя. — На улице ветер поднялся, с ног сшибает.

— Нет, мы поедем, сказала Вера.

Она застегивала верхнюю пуговицу пальто, тонкие пальцы никак не могли справиться, срывались, она упрямо щурила глаза и вновь пихала пуговицу в петельку.

— Ух ты, хозяюшка! В строгости мужиков держишь, — засмеялся дядя Володя. — Тогда я вас на машине отвезу.

Пока мы собирались, дядя Володя дозвонился до директора школы, тот пообещал принять ребятишек.

— Ну вот, видел, — торжествующе сказал дядя Володя. — Он мне сказал, у них там продленка есть. Так что ты можешь быть спокоен.

Он сходил в гараж, и через полчаса мы вновь были в Чкаловском предместье. Дядя Володя подвез нас к траншее. Едва мы вылезли из машины, в лицо шибанул ветер со снегом. Согнувшись, мы пролезли через дыру, бросились к крыльцу. Возле двери незаметно, чтобы не видели ребятишки, дядька сунул мне деньги.

— Нет, у меня есть, — отдернул я руку. — Спасибо.

Дядя Володя спрятал голову от ветра под воротник и смущенно проговорил:

— Может быть, что-нибудь надо. Ты не стесняйся, говори. Я завтра директору еще раз позвоню. — Он дождался, когда мы войдем в дом, помахал нам рукой, лишь после этого пошел к машине.

Хозяйка не удивилась, она будто знала, что мы вернемся. Только глянула в окно, проводила машину взглядом.

— Я подмела в комнате. Ты слазь на чердак, там у меня раскладушка старая, — прикрыв ладонью рот, сказала она.

Вера разделась, попросила у хозяйки таз.

Перед тем как мыть в комнате, мы с Костей устроили охоту на тараканов, горячей водой поливали щели между стеной и плинтусами. Комната действительно оказалась теплой. Я принес с чердака старых тряпок, порвал их тонкими лентами и на всякий случай заткнул все щели в окне.

Ребятишки повеселели, и хотя комнатка была не ахти какая, враз как-то все стало на свое место, якорь брошен и уже не надо было идти куда-то, кого-то просить.

Когда распаковали вещи, я понял, что мы многое не взяли, не хватало кой-какой посуды, матраца и других незаметных на первый взгляд вещей, без которых невозможна нормальная жизнь. В спешке разве все упомнишь.

Хозяйка зашла в комнату, посмотрела наши вещи, потом позвала меня на кухню, достала из буфета кастрюлю, чайник, выставила на стол.

— Спасибо, не надо, я завтра куплю.

— Вот когда купишь, отдашь, — держась за поясницу, сказала она. — Погоди, не уходи. Я тебе матрац отдам. Мне его женщины подарили, когда на пенсию уходила. Только привыкла я к перине, она вроде как подружка. Пойдем, он у меня в шкафу лежит.

Я сходил за матрацем, постелил его на раскладушку.

— Хорошая комната, жить можно, — поделилась со мной Вера, выжимая над тазом тряпку.

— Поживем — увидим, — явно подражая бабке Чернихе, сказал Костя. Он сидел на краю дивана, раскладывая на подоконнике свои вещи. Подоконник был высоким, штукатурка под ним потрескалась, кое-где были видны потемневшие от времени доски.

— Завтра с утра в школу пойдем, — сообщил я, застилая простыней матрац.

— Ой, чуть совсем не забыла, — всполошилась сестра, — Костю постричь надо. Посмотри, как оброс. Мне и в нашей школе за него стыдно было, здесь и подавно будет.

— Ничего, — бодро ответил Костя, — сойдет!

— Давай подстригу, смотреть тошно, — рассердилась сестра.

Она подождала, когда Костя закончит свои дела, достала из сумки ножницы, обмотала шею полотенцем и принялась кромсать волосы. Костя брыкался, мученически смотрел в зеркало.

— Не вертись, — прикрикнула на него Вера и смахнула на пол волосы.

Неожиданно Костя вскрикнул и, зажав рукой ухо, бросился к окну. Увидел на руке кровь, заревел на весь дом. Из своей комнаты выглянула хозяйка.

— Что случилось? — спросила она.

— Ухо ему прихватила, — сквозь слезы ответила Вера.

Я посмотрел Костино ухо. Ранка была пустяковая. Вера чуть-чуть прихватила кожу. Хозяйка принесла йод, обмазала брату ухо, оно почернело, точно обмороженное.

— Эх ты, а еще солдатом хочешь быть!

— Она специально, — ныл Костя.

— Давай я тебя достригу, — предложил я.

Костя послушно сел, показал Вере кулак.

Спать легли поздно. Мы с Костей на диване, Вера на раскладушке. Ребятишки уснули сразу, а я еще долго ворочался, потом встал, подошел к окну. Погода испортилась окончательно. Сердито постукивало стекло, на столбе напротив окна болтался фонарь, белые лохматые языки снега бешено крутились возле кладовок и через поваленный забор уносились в ночь.

* * *

Утром мы встали пораньше, чтоб собраться как следует, все-таки первый день в городской школе. Дверь с улицы была присыпана снегом. Прямо от крыльца пробрались через кособокий сугроб, вышли на заледенелую дорогу. Утро было холодное, ветер лениво срывал с труб белый дым, катил вниз по крыше к земле. Солнце еще не взошло, но на улице было светло, точно в комнате после побелки.

Школа находилась недалеко, в двухэтажном здании. Парадное крыльцо украшали огромные каменные шары.

Кабинет директора был пуст — кто-то из ребятишек сказал, что он в учительской.

По коридору, в сторону гардероба катились шумливые человечки, вешали одежду на крючки и, не задерживаясь, неслись дальше по своим классам. Вера с Костей остались ждать меня в коридоре. Они прижались к стене, с настороженным любопытством посматривали на школьников.

Директор оказался моложе, чем я предполагал, на вид ему было лет тридцать. Он без лишних слов забрал документы, тут же при мне распределил ребятишек по классам. Я подождал, когда начнутся уроки, и пошел домой — нужно было приводить в порядок комнату. Перво-наперво решил избавиться от дивана. Огромный, пузатый, чем-то похожий на старого кабана, он занимал полкомнаты. Обивка давно протерлась, острые пружины выпирали наружу. Диван начал разваливаться, едва я стронул его с места, отвалилась спинка, сухо затрещали пружины. За дверью я нашел ведро с известью, тут же лежал перевязанный бинтом огрызок кисти.

В обед, когда я уже закончил уборку, пришли ребятишки.

— А я пятерку получил по математике, — сияя, прямо с порога сообщил Костя.

— Сам напросился. Они эти задачи с Таней решали, — подчеркнула Вера.

«Первая пятерка за последнее время. Ты скажи, сумела подойти, заинтересовать его», — подумал я о Тане. Со мной Костя занимался спустя рукава, торопился, чувствовалось, ему хотелось поскорее ускользнуть на улицу. Его притворная покорность меня бесила. Наши занятия закапчивались тем, что я решал задачи сам, ему оставалось только переписать.

— Ну, как в новой школе?

— Мальчишки воображалы, а девчонки ничего, с некоторыми я уже подружилась.

Вера быстро сняла школьную форму, принялась помогать мне.

Солнце наконец-то заглянуло к нам в комнату, осветило темную, еще не высохшую стену, кусок некрашеного пола, веселым слепящим огоньком засветился на подоконнике никелированный чайник. Костя подошел к окну, медленно повернул чайник — по стенке пробежали яркие зайчики.

После обеда мы с братом поехали в мебельный магазин покупать кровать, а Веру отправили за продуктами в гастроном.

В центральном мебельном магазине кроватей не оказалось, нам посоветовали съездить в Заречье. Но и там не повезло, мы опоздали, все кровати были уже проданы. Правда, в углу магазина стояли софы, стоили они двести тридцать рублей, мне это было не по карману. Я уже собрался уходить, но неожиданно около кассы увидел Валентину, она тоже заметила меня, помахала рукой.

— Софу купила, — улыбаясь, сказала Валентина. — Решила наконец-то обзавестись мебелью.

Она повернулась к шифоньеру, посмотрела в зеркало, быстрым движением поправила платок, прикрыла полные, как у тетки, щеки. Одевалась Валентина модно, любила меха. Рукава пальто оторочены соболем, на ногах расшитые бисером оленьи унты.

Я заметил, что в магазине рассматривают ее с какой-то тайной завистью; она это чувствовала, по лицу сквозила довольная улыбка.

— Мы тоже хотели кровать купить, только их уже разобрали, — вздохнул Костя.

Он поднял с пола гвоздь, который выпал из упаковки, засунул в карман. В этот момент брат чем-то напоминал мне отца — он не любил разбросанных гвоздей, всегда подбирал их.

— Ты, Степан, прости, заняла я комнату, — смущенно сказала Валентина. — Тетя Зина говорит, что тебя уже больше месяца нет, а тут вещи мои пришли, на улице их не оставишь.

— Да мы устроились, — сказал я, наблюдая за Костей. — Сегодня вот комнату побелили, только спать не на чем.

— А что софу не возьмете? Очень удобно: раздвигается, смотрится. Сейчас все покупают, модно. — В ее голосе послышались профессиональные нотки.

— Куда ее, сломаем. Нам что-нибудь попроще.

Мне не хотелось говорить, что у нас не хватает денег, но она каким-то своим женским чутьем поняла и быстро, не меняя интонации, сказала:

— Конечно, не все сразу, поработаешь, потом хорошую мебель возьмешь. Я вот в Бодайбо вертолетчиков знаю, богато живут.

Валентина взглянула на брата, деловито нахмурилась, затем попросила минутку подождать, ушла куда-то. Через некоторое время вернулась обратно.

— У меня здесь знакомая работает, она говорит: есть одна, недорого стоит, но у нее ножка сломана.

— Посмотреть можно?

Валентина провела меня к заведующей. Та открыла склад, показала кровать. Ножка была не сломана, она слегка треснула, видимо, задели при разгрузке. «Пустяки, посажу на клей». Кровать стоила восемьдесят шесть рублей, это меня устраивало, к тому же еще остались деньги, заодно решил купить и письменный стол. Валентина нашла машину, договорились с шофером.

Когда вернулись домой, увидели — сестра вколачивает в стену гвоздь. На полу, рядом с табуреткой, картина, раньше я ее видел в хозяйственном магазине, что находится недалеко от булочной. Она висела прямо напротив входа, бросалась в глаза. Синее-пресинее небо, темный покосившийся домик и черная пасть собачьей будки. Картина висела давно, никто ее не покупал.

— Ты зачем ее взяла?

— С нею как-то веселее, а то стена голая, жутко даже, — рассудительно ответила сестра. — А тумбочку — под цветы.

Тут только я заметил в углу прикрытую белой тряпкой тумбочку.

— Сколько стоит? — тут же спросил Костя, бросая на стул пальто.

— Тебе-то что, уж помалкивал бы. Повесь пальто на вешалку и не разбрасывай, — накинулась на него Вера. — Двадцать пять рублей.

«Сколько дал, столько истратила». Я прикинул в уме — до получки оставалась еще неделя, а денег у меня только-только. Перед тем как лететь домой на похороны, я занял у Добрецова сто рублей, рассчитывая отдать с получки, но не ожидал, что появятся непредвиденные расходы.

— Ну да ладно. Мы кровать привезли. Пойдем, ты дверь придержи, заносить буду.

— А мы еще стол купили письменный, — похвастался Костя. — Мой будет, а ты на своей тумбочке пиши.

Вера что-то хотела ответить, но неожиданно схватилась за горло, закашлялась.

— Что случилось?

— Коктейлю напилась, — призналась она.

Это меня не на шутку напугало, и тотчас же после того, как мы занесли вещи в дом, и пошел на кухню, разжег керогаз. Молоко вскипело быстро, я налил его в кружку, бросил туда немного соды.

Сестра маленькими глотками, морщась, стала пить молоко. На лбу выступили капельки нота.

— Добралась до бесплатного, — пробурчал Костя, выгребая из кармана на подоконник изогнутые гвозди.

Покончив с гвоздями, брат хотел залезть на кровать, но потом, покосившись на поврежденную ножку, передумал, сел за письменный стол, выдрал из тетради листок, нарисовал собаку, отдаленно напоминающую Полкана, вырезал ее и, поплевав с обратной стороны, прилепил к картине, рядом с собачьей будкой.

Вера умоляюще посмотрела на меня, но я показал глазами, чтобы она молчала, похвалил рисунок, затем покосил картину на крючок.

— На наш дом походит, правда? — заглядывал мне в глаза Костя.

— Походит, походит, — улыбнулся я.

Но ощущение того, что теперь все наладится, пойдет как по маслу, пропало, едва к нам в комнату вошла хозяйка. Она осмотрела покупки, спросила о цене, но, выслушав рассеянно, думала о чем-то своем, потому что даже не присела на табуретку, которую ей пододвинула Вера. Хмуро поглядывая в окно, сказала:

— Вот тут какое дело. Приходил управдом. Он уже два года ходит, переписывает жильцов, нас сносить скоро будут. Я к нему насчет прописки. Какой там!! Строго-настрого запретил пускать на квартиру. Я ему объяснять стала, так он и слушать не захотел. «Пусть, говорит, подыскивают в другом месте, мало ли у кого что случится».

На миг мне показалось, что стою не на полу, а на проволоке, она качается подо мной, вокруг нет опоры. Но минутная растерянность быстро прошла.

— Что, прямо сейчас собираться?

Хозяйка сначала удивленно, а потом испуганно посмотрела на меня. Глаза округлились, стали походить на пуговицы.

— Могут неприятности быть. С ними только свяжись, с милицией выселят.

— Пусть выселяют, — отрубил я. — Хуже того, что есть, не будет.

— Бог с тобой, — пробормотала хозяйка. — Я тебя не гоню, только предупредить хотела, он ведь это дело не оставит.

Долгая была ночь, сон не шел, донимали невеселые мысли, и никуда от них не уйти, не укрыться. Зло на хозяйку прошло, не умел я обижаться долго. Собственно, в чем ее вина, кто я ей? Квартирант. Мало ли таких! Хорошо, что еще пустила, не выгнала сразу. Вот управдома не мог, не хотел понять. Еще осенью он не разрешил мне прописку, но тогда я не очень-то и настаивал — один день здесь, неделю в рейсе. К тому же всегда вольный человек: собрал чемодан и ушел. Сейчас же был связан по рукам и ногам. Что-то нужно было делать. Но что? В душе я понимал, что поступил опрометчиво, взяв ребятишек с собой, но не мог же я в те дни отказаться, отречься от них, с ними тяжело, без них еще тяжелее. Отдать их сейчас куда-то! Нет, я не мог перешагнуть через себя, не мог перешагнуть через свою вину перед матерью. Был еще один выход — поехать к друзьям, но, покопавшись в памяти, не нашел хотя бы одного, у кого можно было остановиться. У одного маленькая квартира, другой сам на птичьих правах, третий — в общежитии.

— Если управдом придет, закроемся на крючок, — пыхтел рядом Костя. — А после я Полкана привезу. Пусть тогда попробует зайдет!

«Собака здесь не поможет, — думал я, обнимая брата. — Нужно ехать к Сорокину, объяснить что к чему».

* * *

Чтобы застать командира отряда в аэропорту, приехал с утра пораньше. По деревянной лестнице, пристроенной сбоку к зданию, поднялся на третий этаж.

Из комнаты Сорокина выскочил Лешка Добрецов, пронесся по коридору. На полдороге оглянулся, подошел ко мне:

— Фу, черт, а ты откуда здесь? — удивленно спросил он. — Тысячу лет проживешь! Только что о тебе вспоминали. — Добрецов весело хлопнул меня по плечу.

Я пошел к Сорокину. Лешка направился было к выходу, но потом передумал, махнул рукой, затопал следом.

Командир разговаривал с кем-то по телефону. Увидев меня, показал глазами на стул. Рядом плюхнулся Лешка. Сорокин покосился на него.

— В понедельник утром полетите с Добрецовым в Холодные Ключи, — сказал он, прикрыв ладонью трубку.

Чего-чего, а вот этого я не ожидал. Только что приехал, еще не устроился как следует, и вот тебе на — опять командировка! Мне не хотелось именно теперь оставлять ребятишек одних. А тут еще с комнатой неясно. Просить я не любил, для меня это было как нож острый.

— Может, пока здесь полетаем?

— Ты в своем уме? — торопливо зашептал Лешка. — И так почти месяц зря пропал. — Он расстроился, губы обидчиво оттопырились.

— Хоть бы ты помолчал, — тихо ответил я.

Сорокин положил трубку, молча посмотрел на меня.

Был он широкий, мощный. Черные густые брови, маленькие медвежьи глазки делали лицо угрюмым и неприветливым.

— Тебе, Степан, сейчас как можно быстрее за штурвал — беда скорее забудется. Как говорится, не ты первый, не ты последний, — неожиданно мягко сказал он.

— Держи нос по горизонту, — поддакнул Добрецов и хлопнул меня по плечу. Почувствовал, стервец, попутный ветер.

— Я-то держу, да ребятишки со мной. Брат и сестра.

— Как с тобой, где они? — быстро спросил Сорокин и даже привстал, заглянул за дверь.

— Они у хозяйки. Я хотел квартиру подыскать, но не могу пока.

Сорокин на некоторое время замолчал, хмурясь, барабанил пальцами по столу.

— А что хозяйка, гонит?

— Нет. Но стесняю я ее. К ней племянница приехала, а тут еще управдом грозится нас выселить.

Командир выдвинул ящик стола, достал синюю папку, развязал тесемки. Молча вынул листок бумаги, пробежал глазами сверху вниз.

— Тебя здесь нет! — удивленно проговорил он. — Ты что, не писал заявление на квартиру?

— Нет.

Оформляясь на работу, многие, в основном женатые летчики, первым делом написали заявление на квартиру, а мне это казалось лишним, мысли были заняты другим, хотелось поскорей сесть за штурвал.

— Давай пиши. — Он протянул мне чистый лист бумаги. — Тут у нас очередь на квартиры — тридцать шесть человек. Осенью дом сдавать будут. Что-нибудь выкроим, а пока поживешь у этой женщины. Она работает?

— Нет, на пенсии.

— Так ты договорись, чтоб за ребятишками присматривала, заплати ей за это. — Сорокин достал из кармана ручку, что-то написал на листе.

— Не родись красивой, а родись с квартирой, — пошутил Лешка. — Я вот уже шесть лет летаю, и ничего нет.

— Вот ему дам, а тебе нет, — отрезал Сорокин. — Ты у нас точно кукушка, откладываешь яйца в чужие гнезда.

Лешка промычал что-то нечленораздельное, но дальше мычания дело не пошло — Сорокина он боялся.

Сорокин поднял голову, посмотрел на меня.

— Нет у нас другой работы. Авиация спецприменения! На базе много не налетаешь. Тебе часы нужны, осенью введем командиром. Послал бы в Ключи других, да некого. Почти все отлетали санитарную норму. Я сам сегодня лечу в рейс.

— А как же с ребятишками?

— Ну обложись ими и сиди, — не вытерпел, встрял в разговор Добрецов. — У всех дети, но никто не бросает работу. Устрой в интернат, а летом возьмешь с собой в Ключи, пусть в водохранилище купаются, загорают.

— Вот когда у тебя будут дети, ты их и купай в холодной воде, — сказал я.

Сорокин достал из кармана потертый конверт. Неловко повертел в руках, протянул мне.

— Здесь летчики деньги собрали и местком выделил, возьми.

— Как-нибудь проживу, — буркнул я, вставая.

— А ну садись, — приказал он. — Ты что, миллионер? Пока еще ходишь во всем государственном. Не для тебя, для ребятишек. Я сам без родителей и знаю, нужны они тебе или нет.

Тут он был кругом прав. Полгода прошло, как я закончил училище, сразу же после прибытия в подразделение нас, по давней традиции, отправили в колхоз, где мы пробыли до глубокой осени. Когда стал летать, деньги посылал матери.

— Квартира благоустроенная? — спросил командир, думая о чем-то своем.

— Нет, дома старой постройки. Есть, правда, телефон.

— Не о телефоне. Чем топите?

— Дровами. — Я недоуменно пожал плечами.

— Углем лучше. Дрова прогорят быстро, и снова холодно, — убежденно сказал Сорокин. — По собственному опыту знаю. Я в детдоме когда-то за истопника был. Уголь со станции таскали. Бывало, подбросишь, печка раскалится, мы на плиту картошку пластинками. Вкусно!

Лицо Сорокина сделалось грустным и добрым — это было так же непривычно, как если бы вдруг улыбнулась каменная глыба.

— Вы были в детдоме? — растерянно спросил и.

— Было дело…

Он помедлил немного, затем достал фотографию, протянул мне. С фотографии смотрела пожилая женщина в сером платке. Обыкновенное лицо, таких я видел тысячи.

— Мать? — вежливо поинтересовался я.

— От родной, к сожалению, ничего не осталось, — ответил Сорокин. — В сорок первом эшелон, в котором мы эвакуировались, попал под бомбежку. Страшно вспомнить. Горела станция, вагоны, все кругом трещало, рвалось. Меня вытащили из-под шпалы. Потом узнал: в вагон было прямое попадание. Говорили, чудом уцелел. Собрали нас, переписали фамилии и повезли дальше на машинах. Потом снова на поезде. Привезли нас в Иркутск, там меня и еще одну девочку взяла добрая женщина. У нее у самой трое ребятишек. Помню, овсяную кашу ели. Летом лучше было, огород кормил. Вот так и жили: не хуже и не лучше других. В сорок четвертом мужа у нее убили, нас забрали в детдом. Эта женщина для меня сейчас мать родная.

Сорокин бережно положил фотографию в карман, лицо вновь стало хмурым и отчужденным.

— У нас на стоянке уголь есть, техдомик отапливаем. Ты скажи адрес, завтра с утра подбросим пару тонн, я думаю, хозяйка возражать не станет.

Он быстро глянул на меня, улыбнулся одними глазами.

— Она тогда у тебя вот где будет. — Добрецов крепко сжал кулак.

Сорокин тяжело посмотрел на него, будто пригвоздил к стулу. Лешка замолчал на полуслове, отвернулся к окну, на пиджаке скупо блеснули пуговицы.

— Это, к сожалению, все, что я сейчас могу для тебя сделать.

Ничего такого Сорокин не сказал, но с меня он точно половину ноши снял, и хотя с квартирой все оставалось по-прежнему, управдом уже не казался страшным. Теперь я был не один, а это сейчас значило многое.

В коридоре увидел второго пилота Игоря Бумажкина, с которым вместе заканчивали летное училище. Он прикреплял к стене лист бумаги. На листе нарисованы хоккейные ворота и чем-то похожая на самолетное колесо шайба. В конце зимы в аэропорту проводилось первенство по хоккею, у нас подобралась неплохая команда. Мы надеялись выиграть главный приз. «Теперь, пожалуй, не придется поиграть».

С Игорем мы познакомились на медицинской комиссии и с тех пор не расставались. Вместе ходили на каток, играли в хоккей, наши кровати стояли рядом. Мы не могли друг без друга, и при распределении Игорь попросился в Иркутск, хотя у него было направление в Белоруссию.

— Иди сюда, — махнул рукой Игорь, — вот кстати. Завтра играем с технарями.

Бумажкин улыбнулся, протянул мне широкую ладонь. От него пахло рыбой, он только что прилетел с Байкала. Лицо у Игоря было красное: солнце, еще несильное у земли, на высоте, через стекло кабины, успело опалить кожу. Игорь выше меня на целую голову, комбинезон на нем, шутили летчики, сшит меркой на индийского слона.

— Не могу, — вздохнул я. — Нет времени.

— Ты что! Без тебя обязательно проиграем.

— Я ребятишек привез с собой.

— А-а, — сочувственно протянул Игорь. — Куда ты их, в интернат?

Мне стало даже забавно. Оказывается, мысли у многих работают одинаково, на короткое замыкание, и, наверное, случись такое с другим, я бы сказал то же самое.

— Нет, будут жить со мной. Без меня они, как цыплята без курицы.

— Что верно, то верно, — глубокомысленно протянул Бумажкин. — Пусть Сорокин квартиру выделяет. Я с ним сейчас же поговорю.

— Уже без тебя решили, кому дать, кому нет, — сказал подошедший Добрецов.

Игорь не ответил, только прищурился, молча достал из портфеля гигиенический пакет, набитый омулем, протянул мне.

— Возьми ребятишкам. А вечером я заскочу к тебе. Ты все там же, у Мироновны?

— Пока у нее.

— Ожогин прописку дал?

Осенью мы ходили к управдому вместе, жил он с Бумажкиным в одном доме, но ничего у нас не получилось.

— Какой там! Жить не разрешает, дом-то под снос.

— Чего он, не понимает? — воскликнул Бумажкин. — На дворе зима.

— Ты как пустая бочка — шуму много, а толку мало, — едко сказал Добрецов. — Орать все мастера, а вот помочь — никого не найдешь. — Он повернулся ко мне, спросил деловито:

— Ты с управдомом разговаривал?

— Его я не видел. Передала хозяйка. Сегодня сам к нему пойду, мне терять нечего.

— Конечно, надо его тряхнуть, — сказал Добрецов. — Нет такого закона, чтоб зимой выселяли. И я с тобой схожу.

— Давай прямо сейчас, — повеселел я, — пока он на работе.

В предместье мы приехали поздно. Быстро темнело. Редкие прохожие торопливо пробегали мимо темных кладовок, глухо брякая щеколдами, ныряли в узкие ворота. Где-то за каменными домами устало бренчал трамвай, и я знал, что уже через полчаса, точно в фойе кинотеатра после третьего звонка, на улицах будет тихо и пустынно.

Вера с Костей сидели в комнате, не зажигая света. Мне даже показалось, пока я ездил в аэропорт, они не стронулись с места. Так обычно сидят на вокзале в ожидании поезда.

Лешка зашел следом, включил свет. Ребятишки испуганно посмотрели на него, но затем, разглядев на шапке летную кокарду, повеселели, точно кто-то сдернул с лиц занавеску.

— Вы хоть поели? — спросил я, снимая куртку.

— Нет. Тебя ждали, — ответила Вера. — Я керогаз включать не умею.

Она поднялась и, торопливо поправив платье, выскользнула на кухню, загремела там кастрюлями.

«Вот и оставь одних, — подумал я, — будете здесь по углам жаться. — Мне стало горько и обидно. — Почему они такие: с голоду помирать будут, не попросят. Вот Борька, так тот нигде не пропадет, не дадут, так сам возьмет». Я разжег керогаз, Вера тотчас же поставила кастрюлю с картошкой.

— Степан, а Степан! — с какой-то особой, еще неизвестной досель интонацией позвала из своей комнаты Зинаида Мироновна. — Разговор есть.

Сияя лицом, она появилась на пороге и неожиданно резко осеклась, увидев Добрецова. Еще некоторое время губы у нее продолжали шевелиться. Костя быстро подставил табуретку, но хозяйка не села, взгляд ее торопливо перебегал с Добрецова на меня и обратно.

— Ну как съездил, что сказали? — полюбопытствовала она.

Щеки у нее напряглись, застыли в ожидании, хотя чувствовалось, она уже знает: квартиру мне не дали, а спрашивает так, чтобы подтвердить свою догадку.

— Осенью дом сдавать будут, пообещали…

Зинаиду Мироновну мой ответ чем-то удовлетворил, она успокоилась, коротко вздохнула:

— Плохо сейчас с квартирами. Строят, строят, а все не хватает. Сейчас каждый хочет жить отдельно. Это раньше было, где родители, там и дети.

Хозяйка вопросительно посмотрела на Добрецова. Еще не определив, с какой целью он здесь, она не знала, как вести себя дальше. Лешка понял ее, важно сдвинул брови:

— Я командир Степана. Вот пришел посмотреть, как он тут у вас устроился.

— Смотрите! — Хозяйка глазами поманила меня на кухню, но не остановилась, прошла к себе в комнату.

— Зинаида Мироновна, мы будем платить больше. Нам только до лета протянуть. Вы сами понимаете, ребятишки уже ходят в школу…

— Да погоди ты, куда торопиться! — остановила меня Мироновна и, понизив голос, доверительно зашептала. — Тут Валентина приходила, у нее сегодня день рождения. Приглашала тебя. Хочет с тобой насчет квартиры поговорить. И товарища можешь с собой взять.

Она хотела сказать что-то еще, даже открыла рот, но все-таки пересилила себя, торопливо прикрыла рот рукой, затем, что-то вспомнив, рысью побежала к шкафу.

— Вот дура старая, совсем без памяти. Ну, прямо как вышибло, — выругала себя.

Шкаф был обклеен дубом, кое-где фанера вспучилась, точно волдыри на коже. По всей вероятности, он был ровесником своей хозяйки. Зинаида Мироновна достала коробку с игрушечной машиной, стала совать мне:

— Валентина Косте купила. Сама-то постеснялась, попросила меня. Бери, бери, от дареного не отказываются.

Хозяйка сунула мне коробку, лицо ее расплылось в улыбке.

— Зачем она тебя звала? — спросил Костя, едва я вошел в комнату. — Что, опять гонит?

— В гости приглашала. У Валентины день рождения.

Лешка, который скучал в углу комнаты, тотчас же оживился, прицелился в меня глазом, подковкой изогнул бровь:

— О, это уже интересно.

— Так мы же к управдому собрались.

— Завтра с утра пойдем. Как говорят, утро вечера мудренее, — засмеялся он. — Племянница молодая?

— Что-то около тридцати, — рассеянно сказал я.

«Какой тут день рождения, когда живешь как на вокзале — не знаешь, где будешь ночевать завтра».

Мне не хотелось идти к управдому, не хотелось унижаться перед ним. Ожогин — мужик вредный, уговорить его — пуд соли съесть.

Костя рассмотрел машину, покрутил колесо, глянул в кабину, затем ссыпал с подоконника в нее изогнутые гвозди, их он берег для ремонта заброшенной будки, которая находилась недалеко от хозяйской кладовки.

В комнату вновь заглянула Зинаида Мироновна. Она уже успела переодеться, причесаться, синяя шерстяная кофта плотно облегала тело.

— Я уже собралась, — сообщила она. — Ребятишки пусть ко мне идут, телевизор посмотрят.

— Мы сейчас подойдем, — сказал Лешка. — Пусть племянница готовится.

— Ой, я побегу, — засуетилась хозяйка. — Мне Валентине помочь надо.

Картошка тем временем поспела. Вера слила воду, высыпала в глубокую тарелку. Я достал омуля, почистил его, нарезал крупными кусками.

— Давай парочку с собой возьмем, — предложил Лешка, — неудобно идти пустыми.

Я выбрал несколько штук, самых крупных. Добрецов аккуратно завернул их в газету, отложил в сторону, затем достал из кармана расческу, долго взбивал свои светлые прямые волосы.

— Готов, — сказал он, щелчком загоняя расческу обратно в карман. — Могу еще за жениха сойти.

Мироновна была одна, она доставала из темного полированного буфета хрустальные рюмки, протирала их, выставляла на стол — они слабо позвякивали. Добрецов заглянул в комнату.

— Валя в магазин побежала, должна скоро вернуться, — поймав его взгляд, сказала Мироновна. — Вы пока присаживайтесь, слушайте музыку. Я эту холеру включать не умею. — Она показала глазами на магнитофон.

Леша подал хозяйке омуля, прошел в комнату, сел в кресло рядом с магнитофоном, огляделся. В углу поблескивало пианино, стену напротив закрывал красивый ковер, слабый свет торшера делал комнату теплой и уютной.

— Сразу видно человека со вкусом, — громко сказал он.

— Уж чего не отнимешь, того не отнимешь, — просияла Мироновна. Она смахнула тряпкой невидимую пыль с буфета, затем достала из тумбочки альбом с фотографиями, протянула Добрецову.

Альбом был тяжелый, в бархатной обложке. Лешка осторожно взял его, но посмотреть не успел. В комнату быстро вошла Валя, приветливо поздоровалась, сняла платок, подула на пальцы, отогревая руки.

Лешка бросился помогать, на лице появилась жениховская улыбка.

— Что вы, сидите, сидите, — пыталась остановить его Валентина, но Лешка все-таки помог ей раздеться, повесил пальто на крючок.

Она подошла к зеркалу, поправила прическу, волосы у нее были покрыты лаком, видно было, она только что из парикмахерской.

— Тетя Зина, я там консервы рыбные принесла, достань из сумки.

— Ты где их брала, в гастрономе? — полюбопытствовала Мироновна.

— Нет, мне знакомая оставила.

— А-а, вон что, а ребята здесь омуль принесли. Малосольный.

— Ой, как я его люблю! — воскликнула Валентина.

— Так мы вам привезем. Вы только скажите, — заворковал Добрецов, обшаривая племянницу глазами.

— Все, ловлю на слове! — засмеялась Валентина. — Степан, привези мне омуля. Ну что ж, давайте за стол, — скомандовала она, подхватила, усадила меня за стол рядом с собой. Под тонким платьем угадывалось крепкое сильное тело. Я даже взмок от ее прикосновения, горячей волной в голову ударила кровь.

— Вы чего ребятишек не взяли? — спросила она.

— Им еще уроки делать надо.

— Я и отмечать-то не хотела, да потом думаю, как не отметить, решила среди своих. Должна была подружка прийти, да не идет что-то.

Зинаида Мироновна примостилась сбоку, но уже через минуту выскочила на кухню, опрокинула там железную кружку, испуганно оглянулась на племянницу. Разливал водку Лешка. Получилось у него здорово — всем поровну.

Некоторое время каждый молча смотрел на свою рюмку, затем Валентина решительно поднялась.

— Помирать, так с музыкой.

Водка обожгла горло, Мироновна предусмотрительно пододвинула тарелку с огурцами.

— Сейчас другая жизнь пошла, — между тем говорила Валентина. — Мало кто хочет жить в таких домах. То ли дело, пришел с работы, отвернул кран: тут тебе и горячая вода, и холодная, дрова рубить не надо. А если ребятишки маленькие!

— Детей сейчас помногу не имеют, — сказал Лешка. — Больше всего один, два.

— Раньше по шесть и даже по восемь человек семьи были, и ничего, вырастали, — сказал я.

— Так то раньше, — поблескивая водянистыми глазами, вмешалась в разговор Мироновна. — Что есть — на печи слопают, а сейчас ничем не удивишь. Купишь им одно, другое — повертят, сломают и выбросят. А кто вырастает? — продолжила она. — Вон у Раи Колотовой чем не воспитание! Отец — инженер, она — врач, а сын в кого такой. Первый раз машину угнал, второй раз в магазин залез. Чего бы, казалось, не хватало — сыты, обуты, одеты. Сейчас живи да радуйся, не то что мы.

— Так то война была, сейчас другое время, — сказала Валентина. — Вот у меня, казалось бы, все есть, чего уж еще, а посмотрю на других: покупают одежонку — платьица разные, аж завидки берут. Уж я-то бы ребятишек одевала, как куколки бы они у меня ходили!

Глаза у Валентины смотрели не мигая в одну точку, голос был жестким, но где-то в глубине чувствовался надлом, что-то сорвалось у нее внутри со стопора, выплеснулось затаенное.

Мироновна как-то рассказывала: Валентина выходила замуж, прожила три или четыре года, но детей почему-то не было. Хотела взять ребенка из детдома, но в это время муж ушел к другой.

Пришла подруга, высокая, с худым лицом. Она оценивающе осмотрела нас, чмокнула Валентину в щеку и, точно заранее зная, где ей отведено место, села рядом с Добрецовым. Лешка, поморщившись, посмотрел на Валентину, она не выдержала, рассмеялась:

— Вот видишь, вовремя пришла, а то кавалер один скучает.

Лешка скупо улыбнулся, вновь наполнил рюмки. Мироновна пить отказалась, что-то завернув в газету, засобиралась к себе.

— Посмотрю, как там ребятишки, — сказала она, прикрывая за собой дверь.

После ее ухода Валентина включила магнитофон, повернулась ко мне. Я взглянул на свои унты, но она опередила меня, потянула за руку:

— Ничего, здесь все свои.

От нее пахло крепкими духами и лаком. Она, прищурившись, смотрела на меня. Чувствуя, что пьянею, я как слон топтался на одном месте, бестолково улыбался, смотрел то на Валентину, то на Лешку, который оживленно разговаривал с соседкой. Мне было хорошо и неловко одновременно, на миг я забыл все: и сегодняшние неприятности, и зачем, собственно, пришел сюда.

— Пойдем, поможешь мне банку открыть, — неожиданно попросила меня Валентина.

Проходя мимо подруги, она что-то шепнула ей, та посмотрела в мою сторону, понимающе улыбнулась.

На кухне было жарко, меня развезло окончательно.

— Ты насчет квартиры не беспокойся, — ласково сказала Валентина, — я постараюсь вписать тебя в ордер. Ожогин еще ничего не решает. Ему сказали, он сделал.

«Все-таки хорошая она, — подумал я. — Мало сейчас таких».

— Спасибо, Валентина, — пробормотал я.

— Фу, не люблю, когда меня так называют, точно я уже директор магазина. Лучше, когда просто Валя.

Она протянула мне нож, я открыл банку, но сделал это неумело, чуть не порезал руку, брызнул соусом на пиджак. Валентина отобрала нож, полотенцем стала вытирать пятно. В порыве пьяной благодарности я, как слепой щенок в блюдце, ткнулся ей губами в щеку, она тут же повернулась и с какой-то жадной готовностью принялась целовать меня.

Протрезвел я от скрипа двери, вернулась Мироновна, она сделала вид, что не заметила нас, мышью прошмыгнула в комнату.

Валентина тихонько рассмеялась, поправила платье, взяла мою руку и потянула в комнату. Тут же ее пригласил танцевать Лешка, а я, все еще глупо улыбаясь, сел рядом с Мироновной. За столом своим чередом лился разговор, обсуждали последние новости. Подруга Валентины костерила какую-то Нинку, которую, по ее мнению, надо давно посадить. Валентина тоже принимала участие в обсуждении, нет-нет да вставит слово. Я слушал рассеянно, из головы не выходил случай на кухне: «Вот так открыл банку!» Но это чувство стыдливой растерянности быстро прошло, не знаю отчего, может быть, вид сытого стола был тому причиной, может быть, что-то другое, я еще не мог понять эту перемену. Во мне родилось слабое чувство вины и недовольства собой.

Хозяйка заметила эту перемену и, морщась как от микстуры, выпила водку, затем повернулась и доверительно зашептала:

— Приглянулся ты ей, вот что я тебе скажу. Она и раньше в каждом письме про тебя спрашивала, приветы передавала, а я-то грешным делом и не догадывалась. Парень, я вижу, ты серьезный не по годам, сходитесь… Бери ее и живите. Зарабатывает она хорошо. Дом снесут — квартиру трехкомнатную получите, будешь как сыр в масле кататься.

Хозяйка ошарашила меня, не дала рта открыть. Теперь все прояснилось, зачем, собственно, позвали на именины, но представить Валентину своей женой я не мог… Нет, надо сказать все как есть, даже если после этого они попросят нас с квартиры.

— Зинаида Мироновна, у меня есть девушка.

Хозяйка вопросительно вскинула брови. Вот, мол, чудак-человек, прочитал я у нее в глазах, ему одно, а он другое, — но она быстро подмяла взгляд. Как ни в чем не бывало пододвинула мне тарелку.

— Ты ешь, ешь. Чего стесняешься? Ты думаешь, я вот так с бухты-барахты тебе сказала. Ухажеров у нее много было, только она разборчивая. Недавно ее один сватал, прорабом на стройке работает. Только не понравился он ей. «С ним и поговорить-то не о чем», — сказала она. Умница. Умеет работать, недостачи ни разу не было.

Я посмотрел на часы. Время уже было позднее. Краем глаза заметил: Валентина следит за нами, видимо, догадывается, о чем мы разговариваем.

— Пойду, пожалуй, завтра рано вставать.

— Товарищ твой, я вижу, не торопится. Женат он? Нет? — спросила Мироновна.

— А вы сами у него спросите.

Валентина, увидев, что я собрался к себе, выключила магнитофон, подошла к нам.

— Степан, ты куда? Мы так с тобой и не поговорили. — Она замялась, взглянула на Зинаиду Мироновну. — Тебе, наверное, плохо, я сейчас провожу тебя.

— Нет, нет, все в порядке, дойду.

Я схватил куртку и почти бегом выскочил на крыльцо.

— Совсем опьянел, — полетел вслед голос Мироновны.

Я не сразу пошел к себе, постоял на крыльце. На улице прогромыхала бочка, кто-то из соседей поехал за водой, колонка находилась недалеко от строящегося детского комбината. Затем из клуба, посмеиваясь, прошли девчонки. Только сейчас понял, как мне не хватает Тани. Увидеть ее хотя бы на час, на минуту! Если бы можно было что-то изменить, поправить. Задним числом мы все умные.

Я спустился с крыльца, зашел за угол дома, посмотрел на свое окно. Ребятишки не спали, ждали меня.

Над городом медленно ползла красная точка. Я по привычке проводил взглядом самолет. Сверху летела снежная пыль, и нельзя было понять, откуда она берется и зачем, ведь все равно скоро весна. На улице еще светились окна, за каждым из них своя семья, свои заботы: кто-то делает уроки, кто-то укладывается спать.

И тут я вспомнил: завтра воскресенье, и к управдому идти бесполезно, а в понедельник утром лететь в командировку.

Вновь я ощутил невидимую ношу, точно весь дом с крышей и людьми навалился, придавил меня к земле.

Дома я застал Бумажкина. Он сидел на полу с Костей, выправлял гвозди.

— Можете жить, пока дом не снесут, — сказал он, весело постукивая молотком. — Был у Ожогина. Он поначалу и разговаривать не хотел, как и в прошлый раз, достал бумаги, мол, не положено. Я бумаги читать не стал, отложил их в сторону и пообещал в случае чего написать в газету. Мне перед этим соседи кое-что про него рассказали. Он понял, что меня просто так не вытолкаешь, потихоньку стал сдаваться. Эх, жаль времени нет, я бы его вывел на чистую воду.

Игорь покосился на Костю, подмигнул ему, знай, мол, наших. Брат в ответ улыбнулся, ладошкой ожесточенно потер пос.

— Чего ты, я бы сам, — сказал я.

— Всего сам не сделаешь, — засмеялся Игорь.

Он повертел в руках гвоздь, прищурившись, посмотрел на свет.

Не так уж много человеку надо. Пьянящая радость обожгла меня, и даже не от того, что нас уже не выгонят отсюда, а что у меня есть такой друг. Сейчас он мне казался самым родным человеком на свете.

Вскоре пришла Зинаида Мироновна, осторожно приоткрыла дверь, что-то бормоча себе под нос, прошла в свою комнату.

* * *

В командировку на этот раз собирала меня Вера. Она пришила к пиджаку оторвавшуюся пуговицу, выгладила рубашки, аккуратно сложила их в чемоданчик. Там уже была электробритва, мыло, зубная щетка. Раньше я обязательно что-нибудь забывал. Провожали меня вместе с Костей. Брат порывался нести чемоданчик, но я не дал ему. Костя обиделся, надул губы.

— Ты слушайся Веру и не дерись в школе, — сказал я, обхватив его за плечи, ощутив даже через пальто острые лопатки.

Костя помолчал немного, потом неохотно буркнул:

— А чего они сами лезут!

В первый же день он подрался в школе. Сидевший рядом мальчишка, увидев залитое йодом ухо, обозвал его обмороженным петухом. Костя, недолго думая, огрел мальчишку портфелем. Завязалась потасовка. Учительница рассадила их, но Костя заявил, что в школу больше не пойдет. Дома он верховодил в классе, думал, так же будет и тут. Нет, так дело дальше не пойдет: как только прилечу из командировки, обязательно запишу его в боксерскую секцию, а Веру — в музыкальную школу. Таня говорила, что ей надо заниматься — слух есть. Потом можно и пианино купить. Без инструмента нельзя. А может, сначала на Черное море? Никто из нас никогда не был на море. Знали о нем только по рассказам отца, лечился он там в госпитале в конце сорок пятого. Лучше всего в августе, перед школой. Вода будет теплой, и фрукты поспеют. А на обратном пути заехать в деревню к тете Наде. Вот обрадуется. Эта мысль мне понравилась, от нее даже стало теплее, захотелось тут же поделиться с братом.

Но Кости уже не было рядом. Он подлез под дерево, стукнул по стволу ногой, с веток на землю посыпался снег. Брат отскочил в сторону, задрав голову, смотрел вверх. «Вот и потолкуй с ним, — думал я. — Ему говоришь одно, а у него на уме другое». С Верой было легко, а с ним я не знал, что делать, не знал, что он выкинет в следующую минуту. Все равно что ежик — пока не прикасаешься, он бегает сам по себе, а чуть задень — иголки.

На остановке, когда вот-вот должен был подойти автобус, сестра тронула меня за рукав:

— Степа, мне надо двадцать три рубля.

Я недоуменно посмотрел на нее. Перед отъездом мы договорились с хозяйкой, она согласилась готовить для ребятишек, деньги я отдал ей. Наверное, опять что-то присмотрела.

— Да это не мне, — заторопилась Вера. — Я сегодня в магазине была, там на Наташку платья есть и валенки тете Наде надо послать, в деревне, она говорила, их нет.

Я достал деньги и быстро, точно они обжигали мне руку, отдал Вере. «Умница. Все помнит, а я тут забегался и ничего не помню».

— Вот получу квартиру, привезу Наташку, будем жить все вместе, — смущенно сказал я.

— Хорошо бы, — мечтательно протянула Вера.

— Мне отдельную комнату, — предупредил Костя. — Я Полкана привезу.

Он снял с головы шапку, хлопнул ею о колено, стряхивая снег.

— За тобой убирать надо, а там еще и за собакой, — прищурилась на брата Вера.

Они еще долго стояли на остановке, ждали, пока автобус не свернет за угол. Раньше в командировку я уезжал легко, будто так и надо, а тут ехал с тяжелым сердцем: «Вдруг со мной что-нибудь случится, как они без меня?»

* * *

Вот уже неделю, как мы были в Холодных Ключах.

Аэропорт примостился на широкой косе, уходящей далеко в водохранилище. С утра, едва взойдет солнце, мы улетаем вниз по водохранилищу, затем делаем несколько рейсов на противоположный берег в Заплескино, оттуда на железнодорожную станцию следует автобус. Вместе с пассажирами возим почту, иногда летаем за больными в глухие таежные деревушки.

К обеду аэропорт обычно пустеет, мы сидим на вышке, ждем, когда подойдут вечерние пассажиры. Если они не появляются за час до захода солнца, техник зачехляет самолет, и мы через залив идем в поселок, там у нас гостиница и столовая.

Через несколько дней нам должна быть замена. Я высчитывал дни, по вечерам ходил к начальнику аэропорта, звонил в город Зинаиде Мироновне, интересовался — все ли в порядке дома.

После моего отъезда почти каждый день к Зинаиде Мироновне приходил Игорь Бумажкин с летчиками из нашего подразделения. Они сделали ремонт в квартире, привезли уголь. Обо всем мне сообщала Вера. В перерыве между полетами я съездил в Тулюшку к тете Наде. Начальнику аэропорта Елисееву как раз надо было получить на железнодорожной станции оборудование для пилотской. Нам было по пути. Перед поездкой я заскочил к нему домой, попросил заехать в магазин:

— Мне бы конфет хороших, там ребятишек полный дом, неудобно как-то без подарка.

— В магазине нет свежих конфет, ты подожди, я что-нибудь соображу.

Он ушел на кухню, но тотчас же вернулся обратно, взял газету, свернул из нее кулек и, что-то мурлыкая себе под нос, затопал к буфету.

— Шофер сегодня со станции привез ящик, — объяснил он, наполняя кулек апельсинами. — Для ребятишек это первое дело.

Мы выехали из поселка, поднялись на хребет. Внизу, в распадке, виднелись огоньки Холодных Ключей, они слабо, точно затухающий костер, пробивались сквозь темноту. С каждой минутой их становилось все меньше и меньше, наползал туман. Фары выхватывали небольшой кусок дороги, упирались в заснеженные деревья. Казалось, деревья клонятся к машине, пристально всматриваются, а потом, резко отпрянув, исчезают где-то сзади. В одном месте на дорогу выскочил заяц, заметался по дороге и, оцепенев от страха, бросился вперед. Елисеев выключил свет. Когда включил снова, зайца на дороге не было.

Раньше мы почти каждое лето ездили к тете Наде. Старались подгадать, когда потеплеет вода в реке, поспеет ягода. Вечером около дома останавливался трактор, дядя Федя выпрыгивал из него, нетвердой походкой шел во двор, забрасывая назад рыжие кудлатые волосы. Тетя Надя, казалось, чуяла его за версту, спускалась с крыльца, толкала мужа к бочке и окунала в воду. Дядя Федя не сопротивлялся. Он вздергивал уже похожую на мочалку голову, бодал тетю Надю в живот, хватал за плечи крепкими, как грабли, пальцами.

— Старый дуралей, нализался и рад, — беззлобно ругалась тетка. — Детей бы постеснялся.

— Кто, в конце концов, хозяин! — вскрикивал дядя Федя и дико таращил глаза, но никто его не боялся. Ребятишки были уже рядом, лезли к отцу в карманы, они знали, он обязательно что-нибудь принес для них.

Он отталкивал тетю Надю и, широко растопырив руки, будто загоняя цыплят, шел на ребятишек. Ребятишки весело повизгивали, разбегались во все стороны. Обычно он целился в нашу Веру. Поймав, подхватывал на руки, целовал куда попало. «Уронишь, Федор, отпусти», — охала тетя Надя.

В Тулюшку приехали поздно. В поселке стоял туман. Я вылез на перекрестке, машина тронулась дальше, на станцию. По улице шел, едва угадывая дорогу. Было тихо, даже собаки не лаяли. Раньше мы в поселок приезжали с другой стороны — от железной дороги, тут и немудрено было заблудиться.

Дом был темный, там уже спали. Я осторожно постучал в ставень. Через несколько секунд услышал в доме шаги, загорелся свет в кухне. Кто-то вышел во двор, открыл калитку:

— Степан, ты откуда? — удивленно воскликнула тетя Надя.

— Долго рассказывать, — засмеялся я.

— Пошли скорее в дом.

Она пропустила меня вперед, я видел, что валенки у нее надеты на босу ногу.

— Наташка спит. Набегались они, сегодня ее ребятишки в кино водили. Разговоров!

У тети Нади голос дрожал от радости, рвался, она забежала вперед, открыла в сенях дверь.

— Я думаю, кто это? Федор, так он не стучит, сам открывает.

В избе сбросила тулуп, заметалась по кухне, выставляя с печи на стол кастрюли.

Я подошел к столу, положил сверток, развернул его.

— А у нас были такие, — мельком взглянула она на апельсины. — Федор целую сумку покупал. Ребятишки съели, а корочки я собрала и настойку поставила. Хочешь настойки?

Она полезла на печь, вытащила завернутую тряпкой бутыль. Я шепотом попросил подождать и прошел в спальню. Наташка спала в качалке, прижимая куклу. На широкой кровати рядом другие ребятишки. На полу разбросаны игрушки, книги. Наташка заворочалась во сне, кукла проскочила сквозь решетку, упала. Я посмотрел на сестренку, она не проснулась. Но через несколько секунд лицо у нее обиженно сморщилось, она стала торопливо шарить вокруг ручонкой. Я поднял куклу, положил рядом, она нащупала ее и снова задышала ровно, спокойно.

Тетя Надя уже налила настойки, нарезала сала, огурцов.

— Ой, совсем забыла, — заглянула она в детскую комнату, — Вера посылку прислала: платье Наташе, валеночки, куклу. Та с ней теперь не расстается. Все описала: как вы к Владимиру ходили и как квартиру искали. Просто молодец девочка. От тебя письма не дождешься. Наташа поначалу плакала. Забьется в угол и сидит молча, а когда посылку принесли, она выхватила куклу, гладит по волосам — это, говорит, мне мама послала. Я уж разубеждать не стала.

Тетя Надя отвернулась от меня, ладонью утерла глаза.

— Через два дня сорок дней будет, надо помянуть. Ты останешься?

— Нет, я сегодня же обратно. Завтра утром у нас полеты.

— Ты не беспокойся, — снова заговорила тетя Надя. — Федор любит ее, балует, он в последнее время и выпивать перестал.

* * *

В субботу, когда мы по обыкновению сидели на вышке и ждали вечерних пассажиров, к нам заглянул начальник аэропорта, поманил меня пальцем.

— Сейчас из города звонили, — тревожно поблескивая темными птичьими глазами, сообщил он. — Говорят, твой брат утром ушел в школу и не вернулся.

— Как, когда ушел?

— Вроде сегодня, — наморщил лоб Елисеев. — Хозяйка звонила, но я не разобрал, плохо слышно было.

— Опять где-то загулял, — скрывая возникшее беспокойство, буркнул я.

— Верно, я тоже так подумал, — согласился со мной Елисеев. — Из мухи слона делают.

Он еще немного потоптался на вышке, мы поговорили о том о сем, затем он ушел к себе.

«Может, забрел куда-нибудь», — вновь подумал я о брате. Такое у него замечалось и раньше. Не сказав никому ни слова, не предупредив, уйдет куда-нибудь, заиграется, а дома мать с ума сходит. А мы в это время ищем его по всему поселку. Дальше — больше: к розыску присоединяются друзья, знакомые, брата ищут в овраге, на речке. К вечеру, когда розыски достигают тупика, когда мать начинает рвать на себе волосы, Костя появляется сам, смотрит на всех непонимающими глазами. «В чем дело, из-за чего шум?» — написано у него на лице.

«Приеду домой, выдеру, — решил я. — Будет знать, как шататься».

Некоторое время спустя пришла радиограмма от Сорокина. Он приказал нам оставить самолет в Холодных Ключах, а самим вылетать на базу пассажирами.

— Значит, дело серьезное, — сказал Добрецов. — Придется лететь.

Мы сходили в гостиницу, собрали вещи, после чего вновь поднялись на вышку и стали ждать рейсовый самолет. В это время зазвонил телефон, поступило санитарное задание из Дальней Муи.

— Не раньше и не позже, — раздраженно сказал Добрецов.

Добрецов посмотрел на часы, выглянул в окно. Сквозь обмерзшую с разводьями стеклину виднелась стоянка, на ней копошился техник, зачехлял наш самолет — до захода солнца оставалось чуть больше часа.

— Поздно лететь, да и погода портится, — ткнул в стекло Добрецов.

Облака, неподвижно висевшие над аэродромом, наконец-то собрались с силами, начали сыпать на землю белую крупу. На вышке стало темно, поселок, еще полчаса назад хорошо различимый на косогоре, пропал, расширился в снеге.

— Нет, не полечу, — вновь сказал Добрецов. — Пусть на машине вывозят.

Честно говоря, мне тоже не хотелось лететь, не тот был настрой, в мыслях я был уже дома. Но где-то в глубине души появилось чувство, если не полетим — быть беде. Я знал, дорога с Дальней Муи в районный центр нелегкая, в обход заливов, по хребтам, что-то около ста километров. На самолете ближе, проще.

— Ребята, слетайте. Я попрошу, чтоб летчики вас подождали, — умоляюще сказал начальник аэропорта. Он-то понимал, что здесь все зависит от командира, светлого времени в обрез, погода нелетная. Лешке было нелегко в эти минуты, я это чувствовал, лететь ему не хотелось, для этого были железные основания. Он ждал, когда я выложу свой козырь.

— Леша, давай слетаем, пятнадцать минут туда, пятнадцать обратно, — негромко сказал я.

Добрецов недоуменно посмотрел на меня, усмехнулся:

— Нет, ты посмотри, ему брата искать надо, а он лететь куда-то собрался.

— Ты же знаешь, лететь надо.

— Хорошо, — насупившись, сдался Лешка. — Пусть техник готовит машину.

После взлета мы прижались к берегу водохранилища, черная обрывистая черта уходила на север, где-то там, за пеленой снега, она должна была привести нас в Дальнюю Мую. Мы старательно повторяли все изгибы, и хотя путь удлинялся — это была единственная возможность попасть в пункт назначения. Снег, полого падающий с неба, перед носом самолета круто изгибался, мчался навстречу, буравил лобовое стекло. Лешка несколько раз с тревогой оглянулся на крыло. На расчалках и на передней кромке появился лед. Вскоре под самолетом мелькнули темные, обросшие снегом домики.

— Дальняя Муя, — облегченно сказал Добрецов.

Нас уже ждали. Возле полосы стояло несколько лесовозов. Среди самодельных носилок угрюмо копошились мужики, приглушенно всхлипывали женщины, неслышно, как призраки, бродили собаки. Оказывается, по дороге в поселок перевернулась машина с ребятишками, которых везли из школы в леспромхоз. Пострадало пять человек, среди них шофер, у него были переломаны ноги.

Ребятишек уложили поближе к пилотской кабине, шофера пристроили сзади на ватный чехол. Лешка сбегал в лес, выломал палку, обколотил с крыльев лед, он посыпался на снег прозрачными пластинами.

На обратном пути снег стал еще гуще, крылья вновь обросли льдом, самолет начал терять скорость. Впереди за лобовым стеклом было чисто и бело, снег, точно резинка с бумаги, стер береговую черту, лес, повязал на глаза тугую повязку. Мы ослепли, казалось, природа предложила нам поиграть в жмурки. Я пробовал настроиться на приводную радиостанцию Холодных Ключей, в наушниках слышался шорох, треск — все, кроме спасательного колокольчика позывных сигналов маяка.

В кабине потемнело, солнце уже зашло. Некоторое время мы кружили на одном месте, не зная, куда лететь. Самолет продолжал обрастать льдом. Сначала это была тонкая белая пленка, которая на глазах распухала, утолщалась, жадно лизала обшивку, затекала в углубления. Мы знали: нужно было садиться. Но куда? И тут неожиданно снизу, как на фотобумаге, проявилось темное рябое пятно. Это были деревья, засыпанный снегом распадок.

— Земля! Вижу землю! — заорал я.

Лешка крутанул штурвал, самолет глубокой спиралью, точно штопор в пробку, ввинтился в спасательное окно. Через несколько секунд под лыжами мягко сжался снег, захрустел мелкий кустарник. Самолет остановился недалеко от деревьев.

— Что, прилетели? — приподнял голову шофер.

— Лежите. Пока Холодные Ключи закрыты, — хмуро сказал Лешка и, прикрыв дверь, тихо зашептал: — Из огня, да в полымя. Вот тебе и пятнадцать минут. Что будем делать?

— Я схожу вниз по распадку, может, рядом есть жилье. А если не найдем, придется ждать утра.

— Замерзнут ребятишки, посадят нас. — Лешка тоскливо посмотрел куда-то вперед, сжал губы.

Я промолчал. Случилось непредвиденное, мы сели на вынужденную, не зная, где находимся. Самое неприятное было в том, что нам не могли помочь. У нас не было связи с аэродромом.

Впереди целая ночь, мороз. Я не представлял, что мы скажем людям, как оправдаемся, если что случится с больными. Где, в какую минуту мы просчитались, в чем наша ошибка, спрашивал я себя. Почему все стекается, сходится в один день, в одну минуту. В жизни зачастую бывает так: опоздай или поторопись, и ничего не случится. И даже подозревать не будешь, какой избежал беды. Зачем я толкнул Лешку лететь? Что теперь будет? Тяжело отвечать за своих детей, еще тяжелее за чужих.

Я вылез из кабины, перешагнул через ребятишек, они настороженно смотрели на меня, и было в их глазах что-то такое, отчего я как ошпаренный выскочил из самолета.

Мы сели на заброшенную пашню, которая полого сползала к реке, она угадывалась по темной густой шерсти прибрежного тальника. Противоположная сторона распадка была скрыта наступившими сумерками, хлопьями падающего снега.

Проваливаясь по пояс, я пошел вниз по речке, она путалась, терялась среди зарослей, иногда гладкой наледью раздвигая в стороны берега, выпирала наружу. Здесь идти было легче, я только боялся провалиться под лед. Рядом шумели деревья, с веток падали комья снега.

Метров через триста распадок расширился, впереди был белый занавес. Я понял, что вышел на водохранилище. Слева проступал темный козырек берега, он круто лез вверх, в ненастное небо.

Березовый хребет, тотчас же угадал я. — До Холодных Ключей двадцать пять километров. Пешком, по такому снегу, едва ли к утру дойдешь. А это ближайший поселок. Нужно было что-то делать. Но что?

Я знал, нас будут искать, может быть, уже ищут, но это мало успокаивало. В такую погоду из дома выходить опасно, не то что лезть куда-то в тайгу. Может быть, Лешка был прав, когда не соглашался лететь в Дальнюю Мую, пострадавших могли отвезти в райцентр на машине. Я представил переметенную снегом дорогу, наледи, тряску по кочкам, всего этого ребятишки могли не вынести. Нет, нет, все правильно. Нужно было лететь. Кто знал, что все обернется так скверно.

«Надо слушать по рации эфир… Может, нас вызывают, может быть, уже летает поисковый самолет». Прикрывая лицо от снега воротником, я повернул обратно.

Возле самолета лежала куча сушняка, от самолета в сторону леса рваной канавой шел след.

Я поискал глазами Лешку, затем забрался в кабину, зажег спичку. Побелевшие от холода и боли, со всех сторон на меня смотрели ребятишки. Тонкая металлическая обшивка самолета была плохой защитой от мороза.

«Что же вы наделали», — угадывалось в каждом их взгляде.

— Дяденька, холодно, — пожаловался кто-то из темноты.

Сзади зашевелился шофер, приподняв голову, сказал:

— Старший в лесу. Костер разводить хочет. Он тут без тебя по радио хотел поговорить, да аккумуляторы у нас сели.

Снаружи затрещали ветки, Лешка приволок огромную сушину. Он бросил ее на кучу, сухо хрустнули нижние ветки. Лешка стал топтать снег, подготавливать место для костра.

«А что, если порулить по водохранилищу, — резанула меня шальная мысль, — через двадцать минут будем в Холодных Ключах». В другое время, если бы кто сказал об этом, я бы, наверное, только посмеялся. Но сейчас схватился за нее как за соломинку.

Лешка выслушал меня молча, загорелся глазами, быстро спросил:

— Винт не забьем?

— По склону вдоль реки идет заброшенная дорога. Кустарник там мелкий, снегом замело.

— Рискнем, другого выхода нет, — сказал Лешка и добавил тихо: — Аккумуляторы у нас слабые, придется ручкой запускать.

Добрецов забрался в кабину, я на ощупь нашел на передней стенке рядом с дверью в пилотскую кабину ручку, вставил ее в храповик, опустился на колени, стал потихоньку раскручивать стартер. Медленно, очень медленно стронулось с места железное нутро стартера, надсадно завывая, винт стал набирать скорость. Я весь превратился в сгибающийся и разгибающийся механизм. Но двигатель чихнул несколько раз и смолк. Выждав немного, мы повторили запуск. На этот раз даже не было вспышки. Не везло нам в этот день — хоть плачь.

— Дай-ка я попробую, — вылез из кабины Добрецов. Мы поменялись местами, Лешка раскрутил стартер, я включил сцепления, пошуровал сектором газа. Лопасти покрутились немного, дернулись, и все стало на прежнее место.

— Вот сволочь, — выругался Лешка. Он снял шапку, вытер вспотевший лоб. — Наверное, топливо перезалили.

Я выбрался наружу, подошел к носу самолета. Подлез под нижнюю лопасть, стал толкать ее против хода. Лопасть врезалась в плечо, хрустнуло в позвоночнике.

В училище, курсантами, мы крутили винт группой. Здесь же пришлось одному.

— Давай в кабину, раскручивай. Я аккумулятором помогу, — высунулся из форточки Лешка.

Я оставил винт, забрался в самолет, отыскал в темноте злополучную ручку, стиснув зубы, толкнул ее от себя. Руки заломило от боли, на губах появился металлический привкус.

— На тебе, на, на, — хрипло выдавливал я из себя скопившиеся отчаяние, злость, боль.

Лешка выждал некоторое мгновение, включил сцепление. Самолет дернулся, мелкой дрожью заходил под коленями пол, тугим потоком хлынул в железную кабину дробный стук мотора.

— Ну, миленький, не останавливайся. Давай запускайся, — хватая ртом холодный воздух, молил я.

Мы осторожно стронулись с места, сползли к речушке, отыскали фарами заброшенную дорогу и, объезжая деревья, кусты, заскользили вниз по распадку. В одном месте самолет не удержался на дороге, стал боком сползать к речке. Лешка вывел мотор на взлетную мощность, хвост самолета прошел над обрывом.

«Пронесло», — мелькнуло в голове. Что и говорить, мы рисковали самолетом, но у нас не было иного выхода. Несколько раз мы останавливались, я выскакивал наружу, рубил деревья.

Вскоре вырулили на водохранилище, самолет пошел ровно, слегка покачиваясь на застругах.

Я видел — Лешка повеселел, расслабился, обернувшись в грузовую кабину, крикнул:

— Потерпите, скоро будем на месте!

Впереди проступило слабое пятно, в свете фар показался вмерзший в лед катер. Я узнал залив, через который ходили в поселок. Мы взяли немного правее, выползли на бугорок и мимо елок, которые на аэродроме воткнули вместо бакенов, зарулили на стоянку. Прибежал начальник аэропорта. Вытаращив глаза, он посмотрел на нас, начал почему-то оправдываться.

— После вашего взлета отключили электроэнергию. На подстанции авария случилась. Рейсовый самолет сраму же улетел. Мы здесь думали, вы в Муе остались ночевать, дозвониться тоже не могли. Потом смотрю, самолет по полосе рулит. И как вы только сели в такую погоду!

Лешка усмехнулся, достал папиросы, жадно затянулся.

— Из города звонили? — спросил я начальника.

— Нет, ничего не было. Я же вам сказал. В потемках сидели, связи никакой.

Вскоре из поселка приехала «Скорая помощь». Мы помогли снять больных, зачехлили самолет и пошли в гостиницу.

Уснул я не сразу. Из темноты проглядывали белые, как халаты врачей, занавески, где-то за стеной постукивал дизель, питающий аэропорт электроэнергией. Он-то и убаюкал меня. Ночью снилось, будто у нашего самолета отказал двигатель. Сквозь сон услышал, как громко заскрипела дверь. В комнате появился Сережка — сын начальника аэропорта Елисеева. Придерживая рукой наползавшую на глаза шапку, он торопливо крикнул:

— Вам там из города звонят.

Я вскочил с кровати, бросился к стулу, торопливо натянул комбинезон, рванул язычок «молнии» и не удержал ее в пальцах. Руки вдруг ослабли, сердце не поспевало за мной — рывками набирало обороты.

На соседней кровати заворочался Добрецов, высунул из-под одеяла сонное лицо.

— Что случилось?

— Звонят, — шмыгнув носом, солидно объяснил Сережка, — Осинцева к телефону.

— Говорил я тебе, отдал бы в детдом и забот не знал.

Лешка помолчал немного, по лицу скользнула и пропала затаенная тревога.

— Насчет вчерашнего полета не распространяйся, — глухо, через силу выдавил он. — Прилетим домой, я сам доложу. Авось обойдется. — Он глянул в окно пустыми глазами, размял отекшую руку и снова натянул на голову одеяло.

На улице был туман, над крышей аэровокзала, запутавшись в паутине антенн, висело оранжевое пятно.

Сережка семенил впереди, загребая отцовскими валенками снег, тонкие ноги мелькали как спицы. Со всего размаху он ткнул плечом в калитку, но она едва поддалась. Он приподнял ее, протолкал вперед, она нижним краем выцарапала на снегу полукруг.

Телефонная трубка лежала на стуле, я схватил ее, прижал к уху.

— Ну что там у вас? Почему не вылетаете? — раздался далекий голос Сорокина.

— Туман, туман проклятый, — закричал я в трубку, — под утро затянуло!

— Ничего, к обеду должно прояснить, — спокойно проговорил Сорокин. — У тебя кто в деревне остался?

— Дядька.

Я почувствовал, что вспотел, трубка прилипла к ладони.

— Ребятишки из его класса говорят: он после уроков сел в автобус, который шел на железнодорожный вокзал. Может, он в деревню уехал? На всякий случай мы сообщили в милицию.

От Кости можно было ожидать все, но зачем ему понадобилось в деревню? К Ефиму Михайловичу он не поедет. К Тане? Но кто она ему? Один он к ней не поедет, не из того теста сделан. Что-то произошло, но что?

Я не знал, что ответить Сорокину.

— Разойдется туман, вылетайте. Если что узнаю, позвоню. — Командир положил трубку.

Я вытер рукавом лоб, присел на стул. Мне стало легче. Костю уже ищут, главное то, что он жив. «Все-таки хорошо, что он позвонил», — подумал я о Сорокине.

В соседней комнате послышалась возня, затрещала заборка, раздался плач.

У начальника аэропорта было четверо ребятишек — трое мальчишек и одна девочка. Когда я впервые зашел и дом, мне показалось, что их гораздо больше: были они громкоголосые, непоседливые, носились по комнате, прыгали со стульев.

Я заглянул к ребятишкам. Комната небольшая, возле стены три кровати. В углу между печкой и столом девочка лет четырех. Она исподлобья поглядела на меня, спрятала руки за спину.

— А что она такая обиженная? — кивнул я на девочку.

— Она всю книжку изрисовала, — бойко ответил один из мальчишек.

Девочка всхлипнула, ладошкой провела по лицу.

Из кухни пришел другой мальчишка, в руках у него кусок бельевой веревки:

— Ты где ее взял? — навел на него отцовы глазки Сережка.

Мальчишка быстро засунул ее в штаны, Сережка выскочил из-за стола, схватил брата за рубаху, тот закрутился на месте, пытаясь вырваться.

— Мне немного, на ремешок для ружья, тебе можно, да, — пыхтел мальчишка. — Я видел, как ты у папки пистоны таскал. Сам бабахал, а мне не дал. Вот мама из города приедет — все расскажу.

— Маленький, а уже ябедничаешь. — Сережка выпустил брата. — Папка узнает, всыплет тебе. Давай развяжу.

— Ты не сможешь, они тугие. — Мальчишка достал из штанов веревку, протянул мне. Была она вся в узлах, некоторые из них мокрые от слюны. Ребятишки окружили меня, тихонько посапывая носами. Я поймал себя на том, что все мои мысли все-таки не здесь, а дома.

«Где же все-таки он? Куда уехал? Зачем? Может, разругался с Верой? Или чем-то обидела хозяйка, сказала что-нибудь неосторожно? Завязывается все легко, а вот распускать приходится зубами, а иногда и это не помогает».

Вошел Елисеев. Лицо у него побурело, точно налилось свекольным соком.

— Ты здесь! — приветливо кивнул он. — А я там с техником у самолета был. Двигатель только что прогоняли. Надо сказать, вовремя вы привезли больных. Шоферу и еще двоим ребятишкам уже сделали операции. Врачи говорят — были в тяжелом состоянии.

Глаза у Елисеева смотрят чудно, один вроде бы на меня, другой — куда-то мимо. Желтые нашивки на пиджаке выцвели, загнулись по краям, точно прошлогодние листья. Он не спеша разделся и потом, что-то вспомнив, засуетился на кухне.

— Сейчас позавтракаем, а потом и поесть не успеешь.

Он полез в буфет, чтоб я успел спрятать веревку.

Я быстро смотал ее, засунул за штору — все-таки нехорошо подводить мальчика. За эту неделю мы сдружились с ним. После полетов Сережка первым встречал нас на стоянке. Я открывал дверку, он залезал в кабину, садился в пилотское кресло. Мне нравилось смотреть на него в эти минуты; единственно жалел, что нет рядом Кости.

Елисеев, разливая в тарелки суп, приговаривал:

— В прошлом году тридцать кулей картошки накопали, тайга кормит: ягоды, грибы, орехи.

Он смахнул со стола хлебные крошки, как бы извиняясь, добавил:

— Намусорили, черти. Без матери замотался я с ними. Ну ничего, приедет, наведет порядок. Ты давай присаживайся, в ногах правды нет.

Сережка позвал ребятишек, они расположились напротив. За столом сразу же стало шумно и тесно, но едва из-под пола показалась голова отца, как они примолкли, дружно заработали ложками.

Мне нравилось бывать в этой семье. Чем-то она напоминала мое детство. Вот так же мы все вместе собирались за столом, шумели. Я ловлю себя на том, что сейчас смотрю на семью начальника аэропорта уже с другим интересом. В их скоротечных радостях и бедах ищу свое, точно примеряя, что бы в том или ином случае сказал, сделал я.

— Ты не стесняйся, будь как дома, и не думай почем зря, — гудел Елисеев. — Я тоже из дому убегал. Раньше жили мы на станции. Так вот, однажды забрался в вагон и уехал. Под Красноярском сняли. Ну дома, естественно, выдрали. Или вот, помню, тетка привезла из города ежа. Так я двадцать километров топал, чтобы посмотреть на это чудо.

Ребятишки перестали есть, открыв рты, смотрели на отца.

В комнату ввалился Добрецов, отыскал меня взглядом, улыбнулся:

— Ты, я вижу, не торопишься домой. Пошли на самолет, туман расходится.

Мы выскочили на улицу, следом за нами вышел Елисеев, он торопливо попрощался и полез к диспетчеру на вышку. Туман расходился, будто кто-то сливал мутноватый отстой. Уже хорошо виднелись дома в поселке, на ними проступил темный склон горы. Возле самолета дымился аэродромный подогреватель, к капоту тянулся брезентовый рукав. В самолете холодно, обшитое дерматином сиденье точно каменное. Вслед за мной протиснулся Лешка. В кабине стало тесно и даже как будто теплее.

— Смотри, что-то забыли, — сказал Лешка. Наперерез к самолету, проваливаясь в снег, бежал Сережка. Он принес унты, которые я купил в Заплескине для Альки Серикова. Я выскочил из кабины, взял у него унты. Он еще долго стоял на стоянке. Когда самолет отделился от земли, он сорвал с головы шапку, помахал ею вслед. Тайга, присыпанная снегом, напоминала тертую наждачную бумагу, холодное солнце низко висело над горизонтом.

Сорокин ждал нас на стоянке. Рядом о ним стояла Зинаида Мироновна. Она крутила головой, поворачиваясь то к Сорокину, то в сторону нашего самолета. Я пытался по внешнему виду определить, с какой вестью они ждут меня, — уже то, что хозяйка пришла сюда, не предвещало ничего доброго. Сорокин подошел к плоскости самолета, показал рукой, чтобы я открыл форточку.

— Ты поезжай в Релку, — громко сказал он. — По всей вероятности, он там. Даю тебе пять дней. Найдешь брата, позвони, я сейчас улетаю — срочное санзадание.

Сорокин загнул рукав, посмотрел на часы и, тяжело ступая, пошел к соседнему самолету. Через минуту они уже рулили на взлетную полосу.

— Дождались наконец, — сказала Зинаида Мироновна. — Звонили Владимиру Михайловичу, Кости у него нет. Жена в больнице, вот-вот родить должна, а то бы он тоже сюда приехал.

— Я сейчас сразу же поеду, — заторопился я.

— Ты поезжай, поезжай! За Верой я присмотрю, она сейчас в школе. Переволновалась, всю ночь не спала.

Хозяйка повернулась к Добрецову и масляно, точно загоняя петушка в курятник, сказала:

— Валюша просила вас зайти, она уж наказывала, наказывала. Ждет.

Добрецов покосился на меня, принужденно рассмеялся:

— Вечером заскочу.

И вот снова Релка. Будто месяц назад я и не уезжал отсюда. Снег потемнел, южная сторона сугробов вдоль насыпи была уже изъедена солнцем, крыши домов обросли сосульками, кое-где с них уже убрали снег. За домами узкой дымчатой полоской пламенел березняк, дальше вразброс темными корявыми клубками скакали по полю кусты боярышника, казалось, они тоже кого-то разыскивают и никак не могут найти. Воздух был свеж и звонок, небо высокое, мягкое, и хотя на улице все еще холодно, по всему чувствовалось — скоро весна.

Автобуса, как всегда, не было, но рядом с вокзалом стоял самосвал, рабочие забрасывали в кузов снег. Я обошел машину, нос к носу столкнулся с Алькой Сериковым.

— Как ты здесь очутился? — удивленно спросил он.

— Тебя искал, унты отдать.

Алька глянул на сверток в моих руках, лицо у него дрогнуло, поплыло растерянной улыбкой.

— Неужели привез? Ну, Степан, ну, молодец. Вот не ожидал.

— Ты сейчас куда?

— На протоку. Садись, подвезу. Мне как раз в поселок за папиросами съездить надо.

Алька открыл дверку, убрал с сиденья игрушечный автомат.

— Сыну везу, — поймав мой взгляд, объяснил он.

— Вот как, — опешил я, — когда успел?

Машина тронулась, я удивленно смотрел на Серикова, переваривая новость.

— Шиловых знаешь? Ну те, что за школой жили. Отец у них еще в пожарке работал?

— Это младшую, что ли?

— Нет, старшую, Тамару.

— Так она вроде замужем была.

— Была. Теперь моя жена. На прошлой неделе зарегистрировались.

Больше я спрашивать не стал.

Алька взял себе жену с ребенком. Кто бы мог подумать! Молодец, не испугался. Я представил лицо Галины Степановны, как она перенесла все это.

Дорога за станцией пошла под уклон к реке, машину то и дело подбрасывало на бугорках.

— С матерью живете? — поглядывая через стекло, спросил я.

— Нет, — коротко ответил Алька. Он достал папиросы, закурил. — В квартире Ефима Михайловича живем. Как только он к вам переехал, мне отдали его комнату. Ничего, жить можно.

Алька покосился на меня и, что-то вспомнив, засмеялся.

— Здесь с вашей собакой потеха. Ефим с работы приходит, а она его в дом не пускает. Он мне ее предложил. Я поначалу отказывался, зачем она мне? Но потом все же взял. Жалко пса. Так он сбежал обратно. Вчера мимо проезжал, вроде перестал лаять. Не знаю, чем он его приручил.

Мы подъехали к свалке, над ней тучей кружили вороны, казалось, недавно здесь был пожар и ветром носит по воздуху сгоревшую бумагу. Алька вывалил на берег снег. Он был какой-то изношенный, измятый, жить ему оставалось немного — до первого тепла. Спрессованные за зиму сотнями ног, во все стороны из куч торчали полосатые куски. Я поднял маленький кусочек, посмотрел на излом, колупнул ногтем. Снизу от темной земляной корочки снег шел толстым слоем. Выпало его с осени много. Может быть, по нему ходила мать? Кто знает! Где-то должны быть и наши следы. Я вздохнул.

А нам еще топать да топать, только уже не здесь, в другом месте. Длинна жизнь, долог путь.

— Слушай, ты брата моего случаем не встречал? — спросил я.

— Нет. — Сериков недоуменно посмотрел на меня. — Что-нибудь случилось?

— Потерялся. Сказали, что сюда уехал.

— Нет, не видел.

— Давай в детдом заскочим. Может, он у Тани.

Мы выехали на дорогу, помчались в сторону детдома. На лобовое стекло налег, туго зашелестел воздух.

— Слышал новость? — повернувшись ко мне, сказал Алька. — Детдом закрывают. В город переводят. На его месте санаторий какой-то будет.

Тани в детдоме не оказалось. Об этом мне сообщил Санька. Он гонял с ребятишками возле ворот консервную банку. Я спросил у него про Костю.

— Его здесь не было, — удивленно протянул Санька. — Он же с вами в город уехал! А Татьяна Васильевна, кажись, в отпуске. Нас скоро отсюда перевезут.

Санька хотел еще что-то сказать, но тут мимо ног его пролетела банка, он махнул рукой, дескать, видите, некогда.

— Давай я тебя до дома подброшу, — предложил мне Сериков. — А сам съезжу в гараж, отпрошусь у начальства. Вдвоем на машине быстрей найдем.

Через десять минут остановились около нашего дома. Я заметил, что дядька не терял времени даром, начал делать капитальный ремонт. Вместо старых ворот уже стояли новые, двухстворчатые. Ворота в поселке что вывеска, по ним можно судить о достатке хозяина.

Как будто поджидая меня, на улицу вышли Фрося с Сериковой. В окне колыхнулась штора, прижавшись к стеклу, на дорогу глядел Борька. Алька не ожидал увидеть мать, торопливо хлопнул меня по плечу.

— Я сейчас мигом. Ты не беспокойся, найдем брата.

Я выскочил из машины, за спиной взревел мотор, машина круто развернулась, помчалась по улице.

— Вот у него все и узнаете, — сказала Фрося, показав на меня глазами.

— Ты это что, Степан, делаешь! — воскликнула Серикова. — Я за тебя ручалась, а сейчас краснеть приходится. Сегодня из города звонит твой начальник: узнайте, говорит, где Осинцев Костя. Вот тебе раз, думаю, почему меня-то спрашивают. Выходит, рано доверили опекунство.

— Где он? — спросил я у Фроси.

— У Чернихи, Ефим туда пошел.

Разговаривать с ними не хотелось. У меня камень с плеч свалился — наконец-то нашелся, живой, все остальное — разговоры, пересуды — для меня сейчас не имело значения.

Галина Степановна говорила еще что-то, но я, махнув рукой, побежал к дому Чернихи. Через двор пролетел быстро, даже собака не успела залаять. В сенях было темно, я искал дверь, натыкаясь на пучки трав, чуть было не уронил со стены коромысло. Дверь оказалась сбоку, открыла сама Черниха.

— А я-то, грешным делом, думаю, кто это там гремит, — радостно проговорила она. — Проходи!

Я, нагнувшись, шагнул в дом, запнулся за обшитый войлоком порог. Прямо напротив двери сидел в полушубке, мял в руках шапку Ефим Михайлович. Увидев меня, вскочил, оглянулся на Черниху.

— Где Костя? — спросил я.

— В комнате, — кивнул головой Ефим Михайлович.

Я быстро прошел в комнату: на кровати сидел брат и тер кулаком заплаканные глаза.

— Костя, что случилось?

— Зачем Полкана застрелили? — тоненько выкрикнул он, содрогаясь всем худеньким телом. — Ведь он ко мне хотел, потому и выл!

Только сейчас я разглядел в руках у брата собачий ошейник. Он был новый, кожаный, фабричной работы, такого у нас никогда не было, обычно для Полкана мы вырезали из старых ремней.

— Тут вот какое дело, — смущенно зачастил Ефим Михайлович, — собака, Полкан значит, как вы уехали, выть стала. Ну, прямо невмоготу. Воет и воет, точно нового покойника чует. Пришлось пристрелить.

Теперь мне все стало ясно. Костя решил забрать Полкана, уехал, почти не зная дороги. Но опоздал.

Бедный Полкан. Кому здесь было до твоих собачьих огорчений, тебе бы сидеть спокойно, делать то, что положено собаке, лаять на чужих людей, а ты на хозяев, да еще выть.

Хорошо привязали, не поскупились купить новый ошейник, старый бы он порвал, что уже делал раньше не однажды, но не учли одного — даже собака не может жить без близких людей.

За окном заурчала машина, хлопнула дверь, в дом вбежала Таня. Следом за ней вошел Алька. Минуту спустя появилась Фрося, она, не раздеваясь, прошла в комнату, присела рядом с Ефимом Михайловичем.

— Ну вот, кажется, все собрались, — обрадованно вздохнула Черниха и засеменила на кухню, стала собирать на стол.

Таня быстро разделась, подошла к брату, присела рядом. Костя вдруг икнул, ткнулся ей в колени и, уже не сдерживаясь, заревел во весь голос.

— Котька, ты чего, ну перестань, — начала успокаивать его Таня, а у самой на глазах появились слезы.

— Говорила я ему, не верил, не послушался, — вздохнула Фрося.

— Ты, девка, зря не наговаривай на парня, — подала голос Черниха. — Что тяжело ему одному, то это верно, но ничего, перемелется мука. — Старуха замолчала, грустно посмотрела на меня, на Таню и добавила: — Теперь, я думаю, легче будет.

Она налила в тарелки щей, поставила хлеб.

— Садитесь, гости дорогие, — нараспев сказала она.

Ефим Михайлович хотел было сесть за стол, но его остановила жена:

— И не думай, Ефим. Что у них, родни нет! Мимо родного дома как оглашенные пролетели. Собирайтесь, пошли к нам.

— Ты это чего раскомандовалась, — сверкнула глазами Черниха, — ну, прямо генерал. Ребятки, садитесь. Алька, а ты что свою не привез? Показал бы нам ее или боишься — сглажу?

Алька хитровато улыбнулся:

— Кого надо, я привез, верно, Степа?

«Верно, Алька, верно», — я благодарно взглянул на Серикова.

Нас посадили рядом с Таней. Я догадываюсь, сделали это специально.

Таня смущенно посмотрела на меня, нагнувшись, что-то шепнула Косте. Он, слабо улыбаясь, согласно кивнул головой.

Что-то обмякло у меня внутри, теплой волной разошлось по всему телу. Я понимаю, с этой минуты многое должно измениться в моей жизни. Я боюсь поверить в это, боюсь даже пошевелиться.

Под столом играют маленькие котята, гоняют по полу клубок с шерстью. С печи, там, где у Чернихи лежат смолевые поленья на растопку, настороженными глазами следит за ними рыжая лохматая кошка.

Рассказы

Аэропорт Шевыкан

В конце июня аэропорт Шевыкан осиротел: вертолетчик Вася Косычев увез в Усть-Кутский родильный дом Марию Федоровну Бутакову — жену начальника аэропорта. Шевыкан — поселок небольшой, домов пятьдесят наберется, а весь аэропорт и того меньше: три дома, аэровокзал, на крыше которого размещалась похожая на голубятню вышка для диспетчера, пилотская гостиница и домик, где жили парашютисты. Обслуживали это хозяйство всего два человека — Иван Гаврилович Бутаков да его жена. Она подменяла на вышке мужа, информировала о погоде, давала разрешение на посадку самолета. Зимой самолет прилетал раз в день, так что в эту пору для нее работы немного. А вот летом, когда приезжали парашютисты-пожарники и в Шевыкане постоянно базировался вертолет с патрульным самолетом, тут хоть караул кричи… К тому же Марии Федоровне приходилось стирать белье в пилотской гостинице, готовить для летчиков обед.

Бутаков, оставшись один, разрывался на части: дома четверо ребятишек, за ними глаз да глаз нужен, а тут, как назло, забарахлила радиостанция.

Лето стояло жаркое, тайга плодилась желтыми грибками дымков, особенно часто они появлялись рядом с просекой, которую рубили для будущей железной дороги. Патрульный самолет весь день в воздухе и едва успевал выбрасывать парашютистов. Без связи — хоть тут же закрывай полеты. То нужен свежий прогноз погоды, то какая-нибудь срочная радиограмма.

Подлетая к Шевыкану, летчики едва разбирали голос Бутакова, связь была отвратительной.

— Сделайте кружок над аэродромом, — кричал он, — кружок, скотина на полосе, черт бы ее побрал! — Он выскакивал на полосу, стрелял из ракетницы. Коровы, подняв хвост, шарахались в лес, но уже через полчаса выплывали вновь и, точно серые валуны, рассыпались по аэродрому.

Когда обрывалась связь, летчики сами снижались и на малой высоте пролетали над коровами, распугивая их.

Иногда в аэропорт прибегали женщины — жаловаться, что коровы перестают давать молоко. Бутаков вдобавок штрафовал их, но это мало помогало.

— Нет, с меня хватит, — сказал он как-то летчикам, — пусть начальство кого-нибудь присылает. Не могу я один. Так и до беды недалеко.

— Завтра я лечу в Усть-Кут. Зайду к командиру, — успокаивал его вертолетчик Вася Косачев, открывая ножом банку с тушенкой. Раньше, когда была Мария Федоровна, летчики с воздуха заказывали что-нибудь повкуснее, чаще всего пельмени, а в последнее время обходились сухим пайком.

— Ты, Васька, балаболка, каких свет не видел, — раздраженно заметил Бутаков. — Твой язык, как ветряк на крыше, молотит почем зря. Из-за тебя только одна неприятность.

Васька поморщился. Весной летал он по санзаданию к эвенкам и на обратном пути остался ночевать в Шевыкане, придумал какую-то неисправность в вертолете. Сделал это для того, чтоб побыть с врачихой, которая впервые полетела с ним. Об этом каким-то образом узнало начальство. Косачеву и начальнику аэропорта влепили по выговору.

— Зайди к командиру, — попросил вертолетчика Николай Хохлов, пилот лесопатрульного самолета. — А будет время, съезди в роддом, узнай, как там Мария Федоровна.

— Так я ему про то и говорю, — ответил Васька и бросил пустую банку в угол.

Бутаков поднял банку, покачал головой:

— В кого ты такой непутевый? К порядку не приученный…

— А-а… И так сойдет, — отмахнулся Васька. — Тебе, наверное, хочется, чтобы мы еще здесь грядки разводили. Скучно это. Огородик, семья, ребятишки.

— Ты молодой и поэтому глупый, — обиделся начальник.

Бутаков приехал сюда лет десять назад. Аэропорта здесь не было. Самому пришлось ровнять пашню под взлетную полосу, вырубать деревья. Здесь же, в поселке, он нашел Марию Федоровну, или тогда просто Машу, девушку с почты. Через пять лет у них уже было четверо детей. Так и жили при аэропорте, считали его своим и уже не мыслили жизни без самолета.

Косачев прилетел под вечер. Вертолет прострекотал над лесом, завис над площадкой, мягко опустился на траву. Двигатель стих, винты стали вращаться медленнее, и вмиг вертолет напомнил паука, шевелящего усами.

Прибежали дети Бутакова, наверное, узнать, не прилетела ли их мать. Все в отца, рыжеволосые, худые, они окружили вертолет, ожидая, когда остановится винт. Открылась дверка. Выскочил Косачев, и вслед за ним появилась девушка.

В руках у нее был портфель, с какими обычно летают медики.

— Вроде бы как опять свою врачиху привез, — сказал Хохлов, разглядывая девушку. Он сегодня не летал весь день, просидел на вышке, помогал Бутакову налаживать радиостанцию.

— Нет, та покрупнее. Наверное, студентка в гости приехала, — равнодушно определил Бутаков, — видишь, туфли на копытах.

— На платформе, — поправил Хохлов и высунулся в окно.

Справа из домика высыпали парашютисты, они что-то весело кричали Ваське. Появление нового человека в Шевыкане не проходит незамеченным. Это вроде нового кино в деревенском клубе.

Васька с девушкой остановились около пилотской. Он что-то начал объяснять, показывал на крышу.

Пилотская в старом доме, в одной половине живут Бутаковы, напротив окон — огородик, где у них растут огурцы, горох и прочая зелень. А в другой, собственно, и размещается пилотская. Там, возле окон, кроме травы, ничего не увидишь. На крыше бродят голуби, стены дома и карнизы забрызганы пометом, точно здесь идут известковые дожди. Над крышей зеленым аэростатом взметнулась береза.

— Кого привез, Вася? — не выдержал Хохлов.

— Вот, принимайте радистку.

Бутаков тотчас отошел от окна, принялся натягивать пиджак.

— Встретить надо в форме. Судят-то по одежде, — вслух бормотал он, разыскивая глазами фуражку. Она лежала под столом, он согнулся, точно перочинный ножик, поднял ее, с сожалением посмотрел на вылинявший верх. Эту фуражку он носил уже лет пятнадцать. Как-то летчики привезли ему из города новую мичманку, но он положил ее дома в шкаф.

— Буду беречь для выхода, — объяснил он, но почему-то так и не надевал, а ходил в старой.

И вот сейчас, по-видимому, пожалел, что под рукой нет той новой, чтоб выглядеть при полном параде. Все-таки не каждый день в аэропорт приезжают новые работники.

По шаткой деревянной лестнице девушка поднялась на вышку. Косачев не стал заходить, остался покурить на улице.

— Маркова Галя, — бойко представилась она Бутакову, признав в нем старшего. На вид ей было лет восемнадцать-двадцать, чуть-чуть подкрашены ресницы, на руках маникюр.

— Очень рад. Проходите, — засуетился Бутаков, освобождая стул от инструментов. — Как долетели?

Галя не ответила, она с интересом осматривала вышку, остановила взгляд на разобранной радиостанции.

— Или, может быть, аппаратуру осмотреть желаете? — продолжал Бутаков. — Так я не против. Даже наоборот. Старенькая, правда, она у меня. Часто из строя выходит.

Он хотел выругаться, как, бывало, привык это делать раньше, но вовремя сдержался.

— Скоро здесь большой аэропорт будет. Из стекла и бетона, как пишут в газетах. Потому что рядом железную дорогу прокладывают. Может, слыхали — БАМ называется?

— Слышала, — ответил за нее Косачев. Никто не заметил, как он вошел. — Ты думаешь, люди газет не читают. Ей отдохнуть надо. Почти час летели.

Бутаков недовольно посмотрел на Косачева. Опять этот болтун влез.

— Знаешь, чем похож вертолет на корову? — спросил Бутаков, прищурив глаза. — Чем выше хвост, тем больше скорость.

Галя засмеялась, на щеках появились крохотные ямочки.

— Совсем перегрелся, — шутливо заметил Косачев, — тебе, товарищ Бутаков, беречься надо. Дочь родилась. Вот записка от жены. — Васька порылся в кармане, достал серый клочок бумаги.

— Ой, поздравляю! — воскликнула Галя. Она была рада, что попала в такой приятный для начальника аэропорта день.

— Так и должно быть, — невозмутимо ответил Бутаков. — Я ей наказал: «Без девочки можешь не прилетать».

Васька обиделся, ушел.

— Другой бы за поллитрой побежал, пока магазин открыт, а этот хоть бы что, — вслух бормотал он, направляясь в пилотскую.

Над поселком низко проносились стрижи. Дома чем-то напоминали сонных старух, собравшихся у реки, было тихо, лишь где-то рядом, за полосой, брякали колокольчики, там опять бродило стадо коров.

Через полчаса Бутаков ввалился в пилотскую.

— Нет, ты кого привез? Кого привез? — накинулся он на Косачева.

Тот смотрел в окно, ожидая, когда с вышки спустится девушка.

— Человека. Вы же сами просили.

— Вы видели, каков гусь! Да она матчасть абсолютно не знает, — махнул рукой Бутаков. На пиджаке зло вздрогнули медные пуговицы.

Васька даже не повернулся, обронил:

— Научим. Тут большого ума не надо, твой старший Петька справится, если показать.

— Мне специалист нужен, а она воспитатель детского сада. Ты что понимаешь?! — кричал Бутаков.

— А что, разве плохо? Тебе сейчас одному можно детский сад открывать.

Бутаков побледнел, лицо напоминало перкаль, на которую брызнули маслом. Когда он злился, на лице резко проступали веснушки.

— Успокойся, Иван Гаврилович, — сказал Хохлов. — Вспомни, кто радистками в других аэропортах работает. Такие же девчонки. Сами пораньше вставать будем и научим.

Бутаков успокоился. С Хохловым он не хотел ссориться. Радиостанция была разобрана, а без летчика он наверняка бы не справился.

— Я знаю, зачем ты ее привез, — уже спокойно проговорил Бутаков. — Шашни думаешь здесь разводить.

Косачев сладко потянулся, во рту блеснула золотая коронка. Эта коронка появилась недавно. Месяц назад Вася привез Бутакову козу. Чтоб было молоко у ребятишек. Прилетел в Шевыкан, открыл дверку, но коза заупрямилась. Васька дернул ее за ногу, она — на него и рогами — раз в зубы.

— Вот прилетит Мария Федоровна, она еще мне спасибо скажет, — сказал Косачев.

— Надо тебя разок оштрафовать. За незаконно привезенную пассажирку.

— А Мария Федоровна говорит, женить надо, а разве здесь найдешь кого?

— Ты, Васька, как кот. Тебя мордой об пол, а ты все равно лезешь на стол. Жениться надо человеку самостоятельному, — стыдил его Бутаков. — Ты, кроме вертолета, ничего не знаешь. Тебя вон даже коза обидела, на всю жизнь отметину оставила.

— Что девушке сказать?

— Пусть остается. Только она сама через два дня сбежит. Потому что привыкла к городу. Ей асфальт, театры нужны. Видели, в каких туфлях приехала?

— Мы тоже городские и не сбегаем, — ответил Косачев.

— Вы — другое дело. Работа у вас такая. А ее только от соски оторвали.

Бутаков хотел сказать еще что-то, но неожиданно увидел повисшего на березе младшего сына Борьку, он извивался как червяк, ловил руками ствол, под ногами ломались тонкие ветки.

— Вот она недалеко от него ушла, — выкрикнул он и бросился к выходу.

Летчики поднялись на вышку. Галя сидела на чемодане и размазывала по щекам чернильные слезы. Зло взглянула на Ваську, отвернулась.

Васька сделал участливое лицо, виноватым голосом позвал:

— Пойдем, Галя. Чего тут сидеть…

— Никуда я не пойду, — дернула она плечами, — зачем вы меня сюда привезли? Это нечестно. Если б я знала! Если б я знала! — Она вновь заплакала.

— Ты успокойся, — сказал Хохлов, — все уже улажено. Мы с начальником договорились. Мы тебе все покажем. Здесь делов-то пара пустяков. Смотри, вот тумблер. — Хохлов потянулся, щелкнул на панели радиостанции выключателем. Тусклым красноватым огоньком вспыхнула шкала настройки. — Рация погреется, и готово. А записывать радиограмму ты сможешь.

Галя молча смотрела на Хохлова. Глаза у нее были как у ребенка, когда ему показывают новую игрушку.

— Сложно очень, — засомневалась она. — Азбуку Морзе знать надо.

— Не сложнее, чем сюда добраться…

Хохлов засмеялся, заулыбалась и Галя, вытерла глаза платком, стала рассказывать:

— Сама я из Омска. Семья у нас обыкновенная, как у всех. Два брата старших. Один на целину ездил, другой штурманом на сейнере плавает. Только я нигде не была. А тут такое началось! Включишь радио — БАМ, газету возьмешь — то же самое. Я как раз в детском садике работала, каждый день одно и то же. «Должна же я где-нибудь себя попробовать», — решила я. Уволилась, взяла билет до Усть-Кута. Дома, конечно, не отпускали. А тут брат, что на сейнере плавает, приехал. «Пусть, — говорит, — съездит, мир посмотрит, с людьми пообщается». Приехала, отыскала штаб стройки. Меня там спрашивает строгий такой дяденька: «Что умеете делать?» Я ему говорю: «В садике работала, вот к вам приехала».

Тут кто-то засмеялся: «У нас, говорит, только недавно первая свадьба была. Вот годика через полтора приезжайте».

— Сильно молодой она показалась. Таких обратно отправляют, — уверенно заявил Вася.

— А что, мне теперь обратно возвращаться? — Галя тонкими пальцами сжала носовой платок. В окне возникла голова Петьки Бутакова, и тотчас в других окнах, точно подсолнухи, выросли другие ребятишки.

— Тетя Галя, — позвал Петька. — Пойдемте, я вашу комнату покажу, папка велел.

Утром Бутаков сходил на аэродром, осмотрел полосу и на обратном пути заглянул в пилотскую. Летчики завтракали, Васька жестом предложил присоединиться к ним. Бутаков, помахивая тальниковым прутом, которым отгонял скотину со взлетной полосы, прошел мимо.

Галя была уже одета. Она вскочила, едва начальник аэропорта зашел в комнату. Лицо залилось краской, точно Бутаков нечаянно включил внутри у нее лампу.

— Ну, не раздумала уезжать?

— Нет, — с вызовом ответила Галя. — Я буду работать здесь. Назло всем.

— Хорошо, — усмехнулся Бутаков. — Я вас оформлю аэродромным рабочим. — Он протянул ей прут. — Будете пока скотину с полосы выгонять.

— Я боюсь быков, — замахала Галя руками.

— Тогда езжайте обратно!

Как гадюку, взяла она прут, склонив голову, вышла из пилотской.

После обеда на стене объявлений Бутаков собственноручно вывесил приказ. Галя осталась на аэродроме. Днем она отгоняла коров, ей охотно помогали дети Бутакова. С ними она становилась веселой, рассказывала разные истории.

Пилотская преобразилась: исчезла грязная посуда, летчики ходили наглаженные, как на празднике.

Бутаков смотрел на все молча, лишь однажды признался Хохлову:

— Женщина, она как бензин, мигом выводит грязные пятна.

С Косачевым Галя не разговаривала. Пройдет мимо, лишь головой кивнет. Васька делал вид, что его это мало беспокоит. С утра он улетал в Усть-Кут. Оттуда делал несколько рейсов в Звездный, возил для строителей продукты, инструменты, обувь. После обеда летал на пожары, вывозил в Шевыкан парашютистов. Каждый раз, подлетая к аэродрому, он отыскивал на полосе Галю. Старался зайти на посадку прямо над ней. И не просто так пролетит, а зависнет неподалеку. Как-то после очередного полета Бутаков вызвал его к себе.

— Вы почему хулиганите? — строго спросил он.

Васька непонимающе улыбнулся, прищурил один глаз, другим, как коршун, сторожил Бутакова:

— Проверял, нет ли на полосе коров. А то попадет какая-нибудь под винт.

— Вы же знаете, у нас теперь есть аэродромный рабочий. Еще раз такое повторится, будете сами коров выгонять.

— Согласен. Пиши приказ, — заговорил Васька. Немного погодя он вырубил в лесу огромный прут и пошел на полосу.

— Косачев! — крикнул в окно начальник аэропорта. — Тебе письмо пришло. От врачихи.

— Оставьте его себе, — махнул рукой Васька. Через несколько минут возле пилотской появилась Галя.

— Иван Гаврилович! — крикнула она. — Я пойду загорать. Сменщик пришел. — Она забрала ребятишек и ушла на речку.

Бутаков достал из стола письмо, понюхал его. От него пахло духами.

— Одна уже попала под винт. Каков стервец! — выругался он.

Вечером, когда закапчивались полеты, летчики собирались у Гали. Хохлов приносил магнитофон, сам уходил в другую комнату и читал в микрофон. Она записывала текст на бумагу, он поправлял, и тренировка повторялась снова. Труднее было с аппаратурой. Бутаков не пускал их на вышку, а на пальцах разве многое объяснишь? Туго было и с азбукой Морзе. Пробовали перестукиваться через стенку. Ваську на занятия не пускали. Галя, едва он входил в комнату, путалась, сбивалась с ритма. Хохлов выпроваживал его обратно.

Косачев волком смотрел на Хохлова, покусывал губы, выходил в коридор.

«Зачем все это ей? — раздраженно думал он, — неужели она собирается радисткой работать? Чепуха! Такая долго здесь не засидится, первым же самолетом увезут». Мысль его прерывал торопливый стук в стенку. Тотчас из своей комнаты барабанил Хохлов. «Достукаются так, пожалуй», — злился Васька. По правде говоря, он взял Галю шутки ради, сомневаясь, что из нее получится толк. Увидел в аэропорту симпатичную девчонку с заплаканными глазами. Узнав, в чем дело, решил привезти ее в Шевыкан. «Все веселее будет, а не понравится, увезу обратно». Короткая, как жизнь бабочки-однодневки, была тогда у Васьки мысль. Не думал и не гадал он, что попадет в такое дурацкое положение.

В аэропорту над ним откровенно смеялись, даже Петька Бутаков скалил редкие, как у выломанной расчески, зубы:

— Дядя Вася, пошли коров гонять.

Через несколько дней Косачев привез Марию Федоровну домой. Не стал садиться на вертолетную площадку, а подвез прямо к аэровокзалу. Первыми вертолет окружили ребятишки. Впереди всех Петька. В руках у него букетик красных саранок. Цветы нарвала Галя и наказала ему отдать матери, когда она выйдет из вертолета.

Бутаков принарядился по такому случаю, надел новую фуражку.

Осторожно взял у жены белый сверток, заглянул вовнутрь… Весело блеснул на солнце лакированный козырек фуражки.

— Что-то в последнее время Васька одних девок возит, — смущенно пошутил он, и все заулыбались. К Марии Федоровне подошел Петька, неловко сунул ей цветы. Она присела, расцеловала его, но он вырвался и убежал домой. Вслед за ним двинулись остальные.

— В Усть-Куте командира встретила, — говорила Мария Федоровна, отгоняя цветами назойливых паутов. — Обещал прислать диспетчера. Аэропорт расширять будут.

— Тут Васька уже привез. Из этих, комсомольцев-добровольцев. С характером попалась. Жалко, что специальность у нее не авиационная. Детки к ней льнут. Директор леспромхоза узнал про нее, приглашал к себе. Отказалась. Ждет, когда дорога сюда придет. Совсем недавно сидела она у меня на вышке. С рацией знакомилась. И ты можешь представить, отличилась. Васька на вынужденную сел. Его два дня искали. Он с земли передает в эфир свои координаты, но никто его не слышит. А она услышала. Музыкальный слух. Жаль, что специальность не авиационная, — еще раз пожалел Бутаков.

— Вася мне по дороге рассказывал, — нахмурилась Мария Федоровна. — Ты это чего, старый дуралей, народ смешишь? Молоденькую девчонку на полосу гоняешь. Вася, сам того не ведая, сделал доброе дело, а ты на корню губишь. Надо дать ей окрепнуть на новом месте, врасти в землю. Засохнет, сорвется, и будет кататься с места на место, как перекати-поле. Держать надо таких людей.

— С завтрашнего дня пусть едет на учебу в Иркутск.

…Снова прилетела Галя в Шевыкан осенью, когда выпал первый снег. Аэропорт оброс белой шубкой снега, стоянка опустела, летчики разлетелись по домам. Галя оглянулась, посмотрела в бледное, точно застиранная косынка, небо, там, уменьшаясь с каждой секундой, уплывал крохотный самолетик, на котором она прилетела сюда.

На крыльцо выскочил Петька, что-то крикнул в дверь и, скатившись со ступенек, побежал к Гале. В окнах замелькали чьи-то лица, тотчас же на улицу высыпала вся семья Бутаковых. Сам Иван Гаврилович, улыбаясь, стоял на вышке.

И вновь потянулись тягучие, однообразные дни: прилетит самолет, выгрузит почту, и снова затихнет, замрет аэропорт. Одна радость — ребятишки, они не дают скучать, днями пропадают у Гали. Иван Гаврилович теперь, когда появилась замена, занимался в основном по хозяйству, помогал Марии Федоровне.

К ноябрьским праздникам прилетел Вася Косачев, привез летное начальство. Они долго ходили по взлетной полосе, что-то записывали на бумаге. Затем поднялись на вышку к Бутакову.

— Через три дня десант высаживать у вас будем, справитесь? Или прислать кого-нибудь поопытней?

Бутаков замялся, все-таки не шутка — больше двадцати вертолетов и самолетов за полчаса. Тут у кого угодно голова закружится.

— Справимся сами, — сказала Галя.

Вертолеты прилетели к обеду, сначала послышался глухой гул многих моторов, и вскоре из-за леса показались десятки винтокрылых машин. Они шли клином, точно перелетные птицы. Галя дала команду выстроиться вертолетам в круг, стала один за другим заводить их на полосу. И как только она успевала разобраться в этом скопище машин! Впрочем, летчики были бывалые, дисциплинированные, они не мешали друг другу, соблюдая очередность, кружили по коробочке над Шевыканом. Вскоре вдоль полосы выстроились вертолеты, между ними засуетились люди в зеленых робах, появились ящики с оборудованием, мешки с одеждой.

Все это строители потащили через полосу к аэровокзалу. Галя передала микрофон Бутакову, накинула дубленку, бросилась на улицу.

— Куда вы тащите? Сюда нельзя. Сейчас прилетят другие, куда они садиться будут?! — напустилась она на мужчину в собачьих унтах, который, проваливаясь в снегу, нес туго набитый рюкзак.

Тот быстро обернулся, удивленно поднял брови, пошевелил черными усами:

— А ты откуда взялась, воспитательница?

Галя на некоторое мгновение растерялась, она узнала того самого начальника строительно-монтажного поезда, который не принял ее на стройку, но быстро справилась с собой.

— Давайте перетаскивайте к лесу. Туда сейчас лошади с леспромхоза подъедут, освобождайте полосу. Ну чего уставились?

В это время к начальнику строительно-монтажного поезда подошел Вася Косачев, что-то сказал ему, тот рассмеялся, показал строителям, чтобы они перетаскивали вещи к лесу.

Потом, когда начали подниматься вертолеты, усатый отвел в сторону Бутакова, долго разговаривал с ним, Бутаков отрицательно качал головой.

— Нет, не отдам. Она нам самим вот так нужна, — хитро улыбаясь, гудел он.

Васька Косачев забрался в свой вертолет последним. Он уже не видел девушки, Галя вновь была на вышке, но он знал: сейчас включит радиостанцию и снова услышит ее голос, и неожиданно подумал, что уже не представляет Шевыкан без Гали.

Оленьи камусы

Стадо оленей бежало вдоль узкого озера, сверху похожего на большой нож.

— Наконец-то, вот они! — перекрывая шум двигателя, крикнул командир вертолета Юрий Поротов, показывая рукой вперед. — Считайте, пока не разбежались!

Он облегченно рассмеялся и перевел вертолет на снижение. Уже несколько часов они искали это стадо, обшарили тундру от Саргантаха до Курейки, нужно было установить численность диких оленей, которые с наступлением холодов двигались от Ледовитого океана в глубь материка.

Все лето экипаж Поротова работал с геологами, возили на буровые цемент, одежду, продукты. И вот сегодня, когда прилетела замена, поступила заявка от охотоведов. Выполнив ее, они должны были сесть в Саргантахе, сдать вертолет прибывшему экипажу и отправляться рейсовым в Иркутск. После обеда, забрав на борт егеря, они вылетели на поиски, рассчитывая быстро выполнить задание…

Была еще одна причина торопиться в поселок. Перед отлетом домой нужно найти Чирка — шофера геологической партии, купить у него камус, или, проще говоря, заготовки для оленьих унтов. Договаривался с Чирковым второй пилот Димка Огурцов, когда тот привозил бочки с горючим. За камус Чирок драл безбожно, по десятке за шкурку. Вертолетчики согласились, каждому хотелось привезти домой подарок с Севера. Особенно упрашивал Чирка бортмеханик Сергей Хлебников, самый молодой из экипажа, в прошлом году только закончивший училище. В Иркутске у него девушка, после этой командировки у них должна быть свадьба. Сергей долго размышлял, что бы подарить ей. Вспомнилось: как-то Маринка говорила, что мечтает иметь расшитые бисером оленьи унты, многие девушки в городе носили их. Но даже здесь, в Заполярье, найти унты оказалось не простым делом, в магазинах их не продавали. И вот сейчас Сергею, как и всем, хотелось поскорее закончить полет, и если повезет, то уж завтра к вечеру попасть домой.

Стадо вело себя странно, оно было чем-то напугано: впереди несся крупный вожак, за ним следом врассыпную катились серые, издали напоминающие перекати-поле маленькие оленята. Поротов чуть-чуть накренил вертолет, чтобы получше рассмотреть, что же так напугало животных. Там, где только что пробежало стадо, лежало несколько оленей, казалось, кто-то растерял по дороге цементные мешки.

— Волки, — предположил бортмеханик, заглядывая через плечо егеря.

— Что-то непохоже, — хмуро протянул егерь. — Давай, командир, подсядем. Посмотреть надо.

Они приземлились неподалеку от лежащих оленей. Хлебников по металлической лестнице спустился в грузовую кабину, открыл входную дверь.

— Сережа, — крикнул Поротов, — сходи с егерем, а я двигатель выключать не буду.

Придерживая рукой фуражку, Хлебников выпрыгнул на землю, отбежал от вертолета. Трава, прихваченная холодом, с хрустом, точно пережженная проволока, подминалась под ногами. Олень лежал, уткнувшись головой в болотную кочку, мох вокруг был усыпан красными точками. Поначалу Сережка подумал, что это брусника, которой было полно в тундре, но, приглядевшись повнимательней, понял — это кровь.

— Браконьеры, — высказал общую мысль егерь. — Видишь, что наделали.

Зеленые глаза у него вспыхнули, на щеках перекатывались желваки. Тяжело ступая, он подошел к маленькому олененку, который еще дышал. Пуля пробила ему шею, на выходе сделала рваную рапу, откуда слабыми толчками стекала кровь и тут же впитывалась в мох. В темных блестящих глазах сумасшедшей красной точкой плясало заходящее солнце.

Сережку стошнило, он присел на корточки, ухватился рукой за куст карликовой березы.

«Кто устроил это побоище, зачем? — промелькнуло в голове. — Ведь на оленей сейчас запрещено охотиться». Если бы ему еще несколько минут назад сказали, что такое возможно, он бы не поверил.

Вырос он в городе, оленей видел только один раз, да и то в зоопарке. Но тогда они произвели на него тягостное впечатление, мутными безразличными глазами смотрели они через решетку, посетители почти не задерживались около них. Но, как видно, и здесь им жилось несладко.

— Для чего они их? — спросил он у егеря.

— Кто их знает, может, кому-то рога понадобились, камус, а может, просто пострелять захотелось. Есть здесь и такие.

Егерь, согнувшись, ходил по берегу, высматривал следы, но тех, которые он искал, не было.

— А сколько нужно на унты? — поинтересовался Хлебников.

— В зависимости от размера, двух-трех оленей хватает.

Вдруг чуткое ухо бортмеханика, привыкшего моментально отличать посторонние звуки, уловило шум мотора, пробившийся сквозь свист вращающегося винта. Он шел откуда-то из-за озера. Сережка приподнялся.

Прикрываясь чахлым лесом, все дальше в тундру на большой скорости уходил вездеход.

— Вон они! — воскликнул Сережка.

— Не слепой, вижу, — буркнул егерь и крупными прыжками бросился к вертолету.

Поротов тоже заметил вездеход. Прикрыв ладонью глаза, он следил за ним взглядом охотника.

— Давай догоним, я номер запишу, — крикнул егерь, на ходу доставая из кармана блокнот. Командир подождал, когда Сергей захлопнет дверь, затем приподнял вертолет над землей. Выждав, когда мотор выйдет на взлетную мощность, он резко, почти винтом вперед, бросил вертолет за вездеходом. Через несколько минут они догнали машину. Поротов подвел вертолет вплотную, но на том месте, где обычно находился номер, виднелось желтое глинистое пятно. Это был известный браконьерский прием.

— Соображают — замазали, — протянул Огурцов. — Чья бы это могла быть машина?

— Таких здесь много, — отозвался егерь. — У нас в хозяйстве две, у геодезистов, геологов есть, да мало ли у кого. Попробуй потом разберись.

— Не пойман — не вор, — согласился Огурцов.

— Уж это точно, — насмешливо заметил Поротов. — Скоро тундра без оленей останется.

Он замолчал, разглядывая вездеход. Вездеход шел быстро, слегка покачиваясь на неровностях, сверху он напоминал паука, разматывающего за собой тонкую паутину. Поротов уже не первый год летал на Север. Раньше, до того как в Заполярье нашли газ, оленей можно было увидеть в любом селении, теперь же только на картинках, украшающих магазины и столовые. Поселки здесь разбросаны друг от друга на сотни километров, егерей не хватает, браконьерам живется вольготно.

— Ничего, мы их заставим остановиться, — улыбнулся Поротов.

Обогнав вездеход, вертолет завис в метре от земли, преграждая ему путь. Вездеход круто развернулся, прибавил скорость и, не разбирая дороги, помчался в сторону леса, едва заметного на горизонте. Поротов вновь догнал машину, снова преградил ей дорогу. Вездеход мчался на них, не сворачивая. Он шел на таран. Через стекло были видны наполовину прикрытые фуражками бледные лица. Поротов рванул шаг-газ на себя, едва успев убрать вертолет из-под удара. Случись такое летом — быть беде. Поротов невольно перезатяжелил винт, но сейчас было холодно — винт врезался в воздух, как в густые сливки.

— Пьяные гады, — зло выдохнул он.

— Командир, давай на базу, — сказал Огурцов. — Гоняться сейчас за ними — пустое дело. Да и поздно, горючее на пределе. Чуть ли не весь день летаем. Сколько там еще осталось?

— Что, так и отпустим? — недоуменно спросил Сережка.

— А что сделаешь? У нас, кстати, такие гонки не предусмотрены заданием. Поломаем вертолет, кто отвечать будет?

Он ткнул пальцем в уходящий вездеход:

— С них как с гуся вода. Зачем нам под колеса лезть? Пусть едут.

Хлебников не ответил, опустился в грузовую кабину, заглянул в горловину дополнительной пятисотлитровой бочки:

— Бензина еще на час полета.

— Хорошо, — сузил глаза Поротов. — Еще можно пару заходов сделать.

Его захватил азарт погони, командир чувствовал себя уязвленным. Нет, пора остановить этих разбойников, пора! Хотя второй пилот в некоторой степени был прав: за такую самодеятельность могли и наказать.

— Командир, поздно уже, не успеем в поселок, — попытался остудить Поротова второй пилот.

— Перестань. Никуда не денутся твои унты.

Вездеход вновь стал приближаться. Он шел к лесу, там для него было спасение. Сидевшие в машине это прекрасно понимали. К тому же скоро должно было стемнеть: солнце уже цепляло макушки деревьев, небо было бесцветным, точно вылинявшим.

Поротов догнал вездеход, уравнял скорость и резко, словно молотом, ударил несколько раз колесом по кабине вездехода. Тот притормозил. Браконьеры растерялись, они не ожидали такого от вертолетчиков. Затем машина чуть-чуть отвернула в сторону, приоткрылась дверка, высунулся тонкий, как жало змеи, ствол. В ту же секунду по днищу вертолета точно вытянули бичом. Вертолет накренился, едва не зацепил несущим винтом за землю. Поротов выровнял вертолет, набрал высоту.

— Я же говорил, — забубнил Огурцов. — Они же ни перед чем не остановятся. — Глаза у него округлились, стали походить на медные пуговицы, тусклым зеленоватым налетом в них ползал страх.

— Эх, жаль ружья нет, — вздохнул егерь. — Я бы их, как волков, сверху перещелкал.

— Ружье есть, да толку-то от этого. — Поротов длинно выругался.

В прошлом году на Таймыр завезли мускусных быков из Канады, выпустили в тундру. Через некоторое время появились волки. Охотовед, который летал с пилотами на отстрел, говорил, что волки для быков не самое страшное, основная опасность для них — браконьеры. «Было бы во что стрелять, а желающие найдутся. Ружья-то почти у каждого», — с горечью ронял охотовед.

Выстрел из кабины не был случайным. Эти люди в самом деле пострашней волков.

Из грузовой кабины поднялся Хлебников; он осматривал днище вертолета; лицо у него было хмурое, злое.

— Четыре пробоины, они картечью саданули, — доложил он, — вот смотри!

На ладони бортмеханика блеснули мятые свинцовые жилки, казалось, еще немного, и они вопьются в тело.

— В рамке компаса нашел, — объяснил Сергей.

— Сережа, слей в ведро бензин. Мы их сверху обольем, а потом из ракетницы, — сказал командир.

Сергей встретился взглядом с командиром, еще не до конца веря тому, что услышал.

— Давай побыстрей, а то уйдут. Лес рядом.

Хлебников спустился обратно в грузовую кабину, нашел ведро, слил в него бензин из бочки. Вдвоем с егерем они приоткрыли дверь, и, когда под вертолетом оказалась брезентовая крыша машины, Сережка вылил из нее бензин. Егерь тут же выстрелил из ракетницы. Между вертолетом и машиной, казалось, произошло короткое замыкание; ракета ударилась о брезент, отскочила в сторону. Машина вспыхнула как факел. Еще некоторое время она продолжала двигаться к спасательному лесу, он был недалеко, в какой-то сотне метров, но потом резко затормозила. Из нее, точно бешеные тараканы, врассыпную бросились люди. Впереди всех бежал Чирок, его длинную нескладную фигуру они узнали сразу же.

— Вот чудаки, — рассмеялся Поротов, — дальше тундры не убежите, а отвечать все равно придется.

Вертолет приземлился неподалеку. Хлебников снял бортовой огнетушитель, загасил пламя на машине.

В кабине нашли около сотни обрубленных ног оленей; валялись ружья, бутылки из-под водки. Пахло бензином, паленой шерстью.

— Камус добывали. Может быть, для нас, — шепотом, чтобы не услышал егерь, сказал Огурцов Сергею. — Придется невесте валенки носить.

— Такие унты мне не нужны, — буркнул Хлебников.

Не в силах больше оставаться около вездехода, он поднял огнетушитель и зашагал к вертолету.

Совсем неожиданно там, где невысокий лес узкой полоской сбегал в болото, Сергей увидел олененка. Отбившийся от стада олененок бестолково смотрел на вертолет, наверное, принимая его за большого оленя. Низкое солнце насквозь просвечивало его. Казалось, он вот-вот расплавится, сгорит бесследно. Но вот олененок вздрогнул, что-то напугало его. Как из катапульты, он взвился вверх и быстро, легко помчался по тундре.

Непредвиденная посадка[2]

Сегодня наш бортмеханик Николай Григорьевич Зверев, или проще дядя Коля, летит со мной в последний раз. Через два дня он, уходит на пенсию. На вылет дядя Коля пришел раньше обычного, в коридоре долго разговаривал с диспетчерами о зимней рыбалке, «бормаше», крючках, прежде чем отправился на стоянку.

На стартовом медпункте, который летчики называют между собой «будь здоров», врач посчитала мне пульс, осторожно, точно совершая ритуальный обряд, поставила на полетное задание штамп. Сверху — моя фамилия, чуть ниже — второго пилота Вадика Куликова, затем — штурмана Барабанова, бортмеханика дяди Коли и самая последняя — бортпроводницы Ольги Рыжиковой. Внизу номер рейса — сегодня мы летим в Якутск — и минимум метеорологических условий, при котором нам разрешаются полеты.

Подписав задание у диспетчера, мы втроем — штурман, я и второй пилот — пошли на стоянку. На улице было холодно, ветрено, через дорогу текла поземка. Из трубы котельной черными охапками срывался дым, рассыпался между аэродромными постройками.

Дядю Колю мы заметили издали. Едва мы подошли к самолету, он захлопнул створку, заспешил нам навстречу.

— Матчасть исправна, замечаний нет. Бортмеханик к полету готов, — проговорил скороговоркой.

Дядя Коля невелик ростом, глаза смотрят чудно: один вроде бы на меня, другой куда-то мимо — прищурился от ветра. На бортмеханике старая, видавшая виды собачья куртка, швы на рукавах потерлись, побелели, цигейковый воротник выцвел, порыжел от солнца. Мы обходим вокруг машины, делаем так называемый круг почета: самолет к полету готов. Дядя Коля достал очки, оглядел шариковую ручку, в которой замерзла паста, зыркнул на стоящего рядом шофера топливозаправщика, ожидавшего, когда ему выпишут требование на керосин, и мрачно пошутил:

— Вот долетался, даже паста вся кончилась. Как говорил мой дед: «Вроде бы недавно в бане парился, а уже три года прошло».

Дядя Коля грустно улыбнулся, подышал на шарик авторучки. Я протянул ему свою… Требование выписано, шофер захлопнул дверцу кабины, серый топливозаправщик тяжело двинулся с места.

— Может быть, еще полетаешь, дядя Коля, — тронул я бортмеханика за плечо.

Он рассмеялся и, как о давно решенном, сказал:

— Купил бы себе самолет, но не имею возможностей. Могу купить козу, но не хочу. Буду в огороде копаться, а то жена говорит: меня домовой не любит. Все время на аэродроме.

Это он точно сказал. Мы редко бываем дома. Весной и летом у людей, как и у птиц, начинается массовый перелет, только успевай перевози их, зимой — командировки на Север. Многие рейсы выполняются эстафетой: сутки летишь в одну сторону, сутки обратно. Среди летчиков нередко можно услышать: вот, мол, хорошо быть рабочим на заводе. Уходишь к восьми, а вечером в пять часов уже дома. Но, насколько я помню, еще никто из моих знакомых авиаторов не сменил профессию.

Из багажника выглянула бортпроводница Ольга Рыжикова, приветливо помахала нам рукой, а затем улыбнулась одному Вадику. Он поймал эту улыбку, смущенно потоптался на месте и направился к Ольге. Вадик летает со мной недавно, а познакомился я с ним два года назад при любопытных обстоятельствах.

Мы прилетели под Новый год в Ленск спецрейсом, привезли яблоки и елочные гирлянды. Там совсем некстати случилась задержка: аэропорты на трассе закрылись из-за снегопадов. Ожидая погоду, мы с дядей Колей сидели на метеостанции. Синоптик — пожилая якутка — сочувственно поглядывала на нас, время от времени ходила в радиобюро, приносила оттуда бланки и, как бы оправдываясь, читала:

— «В Киренске видимость тысяча, в Витиме снегопад, восемьсот…»

До Нового года оставалось десять часов. Где-то рядом беспрерывно звонили телефоны, люди приглашали друг друга в гости — праздничная суета выходила на последнюю прямую. В другой раз мы бы перенесли вылет на следующий день, но Новый год всегда хочется встретить дома. Мы сидели грустные, поглядывали на часы. Неожиданно взвизгнула дверь. В комнату ввалился молодой летчик. И куртка, и собачьи унты на нем были новехонькими — видимо, совсем недавно вылупился парень из курсантской одежды. Од повертел головой, определяя, кто же из нас старший, и робко спросил ломающимся баском:

— Скажите, сегодня улетим?

— Если откроются аэропорты, — ответил дядя Коля.

— Третий день сижу здесь. А мне вот как в Иркутск надо, — с отчаянием зачастил парень. — Девчонка у меня там бортпроводницей летает. Полгода не видел.

Для большей убедительности он достал фотографию.

Я мельком взглянул на нее и чуть не рассмеялся. Бывает же такое: на меня смотрела соседка по квартире Ольга. Я часто ходил к Рыжиковым звонить по телефону. Я еще раз взглянул на фотографию, повернул обратной стороной. И надпись, как полагается: «Вадику от Оли».

— Жди, — сказал я. — Если Витим до захода солнца не откроется, то пойдем пролетом до Иркутска.

— Я буду в соседней комнате, — повеселел Вадик и тотчас принес нам полный пакет крупных желтоватых яблок. — Берите, берите, у меня целый ящик.

Вадик ушел, а в комнате остался тонкий, душистый запах, напоминавший об осени, о том, что где-то есть тепло…

Ко мне подошла синоптик и сказала, что в Витиме снегопад прекратился. Я заглянул в соседнюю комнату. За столом сидел пожилой летчик. Повернувшись ко мне серым, задубевшим от морозов лицом, он приветливо произнес:

— Заходи, друг.

— Спасибо, сейчас вылетаем.

Я вышел на улицу и чуть не задохнулся. Холодный, пахнущий сыростью воздух тугой обжигающей пробкой влез в легкие, выбил слезы. Возле аэровокзала меня догнал Вадик. На нем была потертая куртка с меховым капюшоном, совсем как у видавшего виды воздушного волка.

В Витиме, где мы совершили посадку, Вадик неожиданно исчез. Пассажиры уже сидели в самолете, дядя Коля беззлобно ругался у трапа.

— Двигатели стынут, а этот чертушка упорол куда-то!

— Может, он здесь остался, а мы ждем.

Наконец из-под самолета, засыпанный снегом, вынырнул Вадик. В руках он держал две елки: одну огромную, пушистую, другую маленькую, ровненькую, как ежик. Он протянул малютку дяде Коле и, едва разжав замерзшие губы, проговорил:

— Не сердитесь. Вот, возьмите на память.

«Другую ей везет», — догадался я, и мне тоже захотелось сделать что-нибудь для него. Сюрпризы — так уж всем!

В Киренске я позвонил в Иркутск Рыжиковым. К телефону подошла Ольгина бабушка. Слышимость была плохая: бабушка то и дело переспрашивала меня.

— Пусть Ольга встретит самолет, везем елку, — кричал я в трубку. — Да, да, ровненькую, высокую, под самый потолок.

Когда я вернулся в самолет, Вадик нетерпеливо спросил:

— Когда прилетим?

— Не переживай, успеешь.

— Да я боюсь, что ее дома не застану.

В Иркутске перрон был пуст. Пассажиры заторопились к выходу. «Неужели не пришла?» — волновался я, оглядывая привокзальную площадь. И тут вынырнула из зала ожидания, заспешила к нам навстречу… Ольгина бабушка.

Через некоторое время Вадик перевелся в Иркутск, я взял его к себе в экипаж. Ольга частенько летала с нами, по-моему, ее ставили в эти рейсы специально.

Пассажиров сегодня много — целый автобус, они сразу же делятся на два потока: те, кто летит налегке, спешат к входной двери, с чемоданами — идут к переднему багажнику. В салоне становится шумно, перед глазами мелькают дубленки, плащи, куртки. В дубленках и летних куртках летят до Усть-Кута. В основном это вертолетчики и строители Байкало-Амурской магистрали. Вертолетчики синей кучкой располагаются впереди, чуть сзади них в рыжих меховых шапках — пассажиры, летящие до Якутска. Эти ведут себя спокойно, добравшись до кресла, закрывают глаза.

По проходу, тычась в спины людей, мечется толстощекий пассажир, раздраженно выговаривая бортпроводнице:

— Почему вы садите меня вперед? Это места для женщин с детьми. Вот летит женщина в положении. Это ее законное место.

Он подтолкнул вперед молоденькую женщину. Та, пряча глаза, боком села на переднее кресло. Ольга опустила подлокотник, помогла ей пристегнуть ремень.

А толстощекий, пройдя в задний ряд, еще долго возился там, проверяя крепость привязных ремней.

Последним в самолет поднялся Вадик с сопроводительной ведомостью в руках. Ольга начала разносить конфеты. Один, из вертолетчиков, улыбаясь, взял у нее карамельку, а взамен насыпал горсть шоколадных конфет. Ольга смущена; я вижу, как у нее заалели уши, она оглянулась на нас. Вадик, нахмурившись, ушел в пилотскую кабину.

Ольга с подносом двинулась дальше, и толстощекий пассажир, что-то пробормотав про шутки Аэрофлота, сгреб шоколадные конфеты себе. Вертолетчик, приподнявшись, покрутил около виска пальцем. Толстощекий ритмично задвигал челюстью, лицо у него было холодное, как амбарный замок. Сидящая рядом с ним голубоглазая, с ласковым лицом женщина насмешливо покосилась на соседа. На вид ей лет сорок, не больше. Я скользнул взглядом по пассажирке и вдруг почувствовал смутное беспокойство: знакомые глаза. Я попытался вспомнить, где же встречал эту женщину, но память работала вхолостую, не выдав даже крохотной зацепки. Когда Ольга вернулась в кабину, я попросил ее:

— Узнай, пожалуйста, фамилию пассажирки. Она сидит рядом с толстощеким.

Оторвавшись от бетона Иркутского аэропорта, мы в развороте разрезали крылом белую ленту реки Ушаковки и взяли курс на север. Самолет вошел в облачность, в кабине стало темно, подсвеченные красным светом приборы напоминали глаза человека, страдающего бессонницей. Через несколько минут впереди посветлело, и вдруг вязкая ветошь облаков разом ухнула куда-то вниз — казалось, самолет выскочил в безвоздушное пространство.

В кабину вновь протиснулась Ольга, улыбаясь, сообщила:

— Гамаюнова Наталья Семеновна.

«Вот как! Моя учительница», — едва не вырвалось у меня.

Я включил автопилот, вышел из кабины. В переднем багажнике было шумно. Я причесал волосы, поправил галстук и только после этого открыл дверь в пассажирский салон. На меня настороженно посмотрела беременная женщина, сидевшая на переднем кресле. Остальных пассажиров сморил сон. Откинувшись на спинку сиденья, спала и Наталья Семеновна. За годы, что мы не виделись, она сильно располнела, тугие темные косы сменила осветленная перекисью короткая стрижка. И вместе с тем это была она, моя учительница. И было светло и радостно видеть ее в моем самолете. Постояв немного в проходе, я вернулся обратно.

Локатор начал барахлить. На экране веером побежали крохотные светлячки. Штурман попробовал настроить прибор, чтобы определить, когда начинать снижение.

— Сто двадцать, пора вниз, — неожиданно произнес дядя Коля. Штурман недоверчиво посмотрел на него и запросил у диспетчера удаление. Ответ пришел тотчас:

— Сто двадцать один километр.

— Ты что, Николай Григорьевич, на плоскогубцах подсчитал? — от удивления открыл рот Барабанов.

Для дяди Коли эта трасса что дом родной — тысячу раз пролетал над этими местами.

Летать с дядей Колей — одно удовольствие, и мне жаль расставаться с ним. Вообще-то он, возможно, полетал бы еще, но, говорят, подтолкнула это решение неудачная шутка. Летел он с другим экипажем и после набора высоты, когда самолет шел уже на автопилоте, дядя Коля задремал. Сидевший сзади штурман прилепил к очкам бортмеханика красную бумагу, а потом нажал кнопку «Сигнал пожара на самолете». Дядя Коля, обычно сам любивший пошутить, очень расстроился, показалось, что это дали сигнал ему: пора, мол, тебе на землю.

С тем экипажем он больше не летал, попросился обратно ко мне.

Усть-Кутский аэропорт встретил нас ревом моторов, на стоянке виднелось больше десятка самолетов. Пассажиры поднялись с кресел, потянулись к выходу.

Я подождал у трапа, когда сойдет Наталья Семеновна. Увидев меня, она рассмеялась, поставила чемоданчик на снег.

— Я вспоминала, вспоминала, где же слышала вашу фамилию, а потом мне бортпроводница сказала.

— Здравствуйте, Наталья Семеновна. Куда вы сейчас?

— На БАМ, в Звездный, муж там прорабом работает. До этого мы в Абакане жили, а потом мостопоезд перевели сюда. Вот не думала, что с тобой полечу.

— Где, как не в дороге, встретиться, — улыбнулся я. — Иногда выпадает такой день, ну, думаешь, нарочно подстроил кто-то — встретишь всех. Вот и сегодня, по-моему, такое…

К нам подошел осанистый мужчина, по всей вероятности, муж моей учительницы, приветливо поздоровался, поднял чемоданчик, и они направились вдвоем к ожидавшей их машине.

Последними выходили вертолетчики. Тот, кто угощал конфетами, остановился около Ольги.

— Девушка, давайте к нам. Такие места покажем: тайгу, горы. Это же не техника, — кивнул он на наш самолет, — шумит, да и только.

Ольга улыбнулась, покачала головой.

Диспетчер разрешил нам вылет до Ленска. Погода там была хорошая, видимость — десять километров, запасной — Мирный.

В Усть-Кут тем временем один за одним прилетали самолеты. И на аэродромах бывают часы «пик», когда в воздухе возникает «пробка», — обычно после ненастья.

Наконец-то нам разрешили выруливать на старт. Сыпал мелкий снег, фары выхватили вертолет, похожий на гигантскую черепаху. Отвернув в сторону по узкой, чем-то напоминающей трассу для бобслея, рулежной дорожке мы тихонько стали выкатываться к взлетной полосе. Самолет, что строптивая лошадь, взбрыкивал, порывался вильнуть к снежному брустверу, за которым, нахохлившись, мерцали стеклами винтокрылые работяги, возле них — бочки, ящики, стремянки и прочее аэродромное имущество. Поодаль, над высоким осинником, точно заградительные аэростаты, скорее угадывались, чем виднелись, залепленные куржаком сосны.

Взлетели. Справа мелькнули тонкие гусиные шеи кранов Осетровского речного порта, ажурная скобка железнодорожного моста через Лену. Дальше, белой лентой петляя по косогорам, потянулась Байкало-Амурская магистраль. Буквально перед Новым годом по ней прошел первый рабочий поезд.

…Мы летели вдоль Лены на север, оставляя чуть слева Полярную звезду. На экране локатора уже появился Витим, после него мы должны начать снижение. В кабину пришла Ольга Рыжикова, озабоченно сказала:

— Там нашей пассажирке плохо. Ну, этой самой, — Ольга неопределенно помахала рукой, — которая должна родить. Вы, пожалуйста, вызовите «Скорую помощь».

Я согласно кивнул головой. Ольга постояла еще немного и ушла обратно, озабоченная и строгая. Может быть, ей показалось, что я недооценил ситуацию, отнесся к сказанному чересчур спокойно.

Я смотрел на приборы и мысленно вспоминал лето семидесятого года. Мы прилетели тогда в Карам за больной, которую должны были привезти из Юхты. Стояла жара, прибрежный тальник выглядел увядшим, солнце помяло листья, испачкав их серебристо-белой пудрой. Неподалеку, за поскотиной, дремал поселок — посеревшие от времени избы на берегу реки. С аэродрома доносило пряные запахи скошенной травы.

Вскоре по деревенской улице, распугивая кур, проехала санитарная машина, свернула с дороги и, переваливаясь из стороны в сторону, покатила к самолету.

Больная оказалась роженицей. Пассажирка заметно трусила, с опаской посматривала на нас: уж очень молодые, небось неопытные летчики. Несмело подошла к трапу, тяжело ступая опухшими ступнями. Вслед за ней из кабины «Скорой помощи» выпрыгнула девчонка, неловко взмахнула руками и, смущенно улыбаясь, помогла женщине сесть в самолет. Я занял свое место. Даже сквозь брюки дерматиновое кресло обожгло тело — жара.

Я привык к этой кабине, как привыкают к своему дому, кровати, любимому стулу. Ноги легли на педали, словно в домашние тапочки, и шум мотора был так же привычен, как стук собственного сердца. Глаза не путались в массе приборов, тумблеров, а сразу находили необходимое в данный момент.

Подрулив к поскотине, мы взлетели против ветра в гору, стараясь держать максимальную скорость набора высоты, но все равно через несколько секунд поросший деревьями склон надвинулся едва не вплотную. Макушки сосен, казалось, вот-вот начнут цеплять крылья, и я невольно потянул штурвал еще на себя. Самолет, задрав капот, лез в гору, мелко подрагивая. Но вот и вершина.

Едва перетянув гору, мы неожиданно попали в дождь; лобовое стекло начало сухо потрескивать, словно кто-то сыпал жменями просо, в кабине резко запахло паром. Потом самолет вновь выскочил на чистое место. С крыльев, истончаясь, срывались последние капли дождя, но справа к Киренге надвигалась огромная, вполнеба, фронтальная грозовая туча. Белоснежная макушка ее вознеслась километров на двенадцать, а угольно-черное брюхо осело на гольцы. Было что-то зловещее в этой громаде. Изредка ее освещали вспышки, точно между гольцами возникало короткое замыкание. Справа путь на озеро Тырка был свободным.

Самолет побалтывало, хотя я изо всех сил старался хоть немного умерить его «кивки», чтобы пассажирам было легче.

Через полчаса пролетали Мурынью, слева осталась крохотная деревушка со звучным названием Чининга. Впереди уже замаячило оловянное зеркало озера. Стали попадаться облака, из которых серой пряжей до самой земли тянулся дождь. Некоторое время мы еще находили между ними свободные коридоры, пока не натолкнулись на черную стену. По крыльям и стеклу опять поползли нитки дождя. Я развернул самолет в сторону. По стеклу вдруг, вспыхнув, побежал огненный «бесенок», в наушниках раздался сильный треск. В следующий миг я уже не видел ничего, словно у меня расплавились глаза. Только через некоторое время смог различить приборы, но по зрачкам вновь резанула огненная полоса…

Оставалось еще полчаса полета. Вдруг сзади раздался тягучий стон, переходящий в крик. Я оглянулся и увидел, что роженица, закрывшись синим плащом, безумными глазами смотрит вверх:

— Ох, смертушка! Погибели нет на мужиков! Ой, умираю!

— Боже мой, что делать? — запричитала сопровождающая ее девчонка.

За время работы в санавиации я привык иметь дело с подобными пассажирами. У Володи Поживалова, говорят, одна женщина родила прямо в самолете. Это легко сказать, но упаси бог, чтоб такое случилось у тебя.

«До ближайшего аэродрома еще сто километров, — лихорадочно соображал я. — Нужно что-то делать. Но что?»

Роженица продолжала глухо стонать, и тогда я, повернувшись к девушке, крикнул:

— Если начнутся роды, принимай здесь; под нами тайга, сесть негде, через двадцать минут будем дома, я вызову «Скорую».

— Я… я чемоданчик в машине оставила, — тонким плачущим голосом проговорила девушка, — там у меня все инструменты… ножницы пуповину перерезать.

«Хотел бы посмотреть на нее, если сейчас сказать, что забыл заправить самолет бензином», — подумал я. Затем достал из кармана складной нож:

— Вот тебе вместо ножниц.

Женщина перестала стонать. Вцепившись в кресло, она испуганно поглядывала то в окно, за которым свирепствовала гроза, то на нас. Очевидно, страх не столько за себя, сколько за жизнь будущего ребенка сковал ее на время. «Не было бы счастья, да несчастье помогло», — думал я, выбирая между облаками свободные коридоры.

Мы сели в Качуге, где нас уже ждала «Скорая помощь». Больше я не видел той женщины, хотя мне передавали, что у нее родился мальчик и она назвала его моим именем…

…Земля погрузилась в сон. Эфир стих и вскоре почувствовалось, как давят на голову наушники. Они уже казались ненужными, хотелось снять их и повесить на крючок. В монотонном гуле двигателей, в мягком подсвете приборов ощущалось спокойствие. На экране локатора медленно ползла зеленоватая картинка земли. Скоро должен был показаться Ленск. Штурман рассчитал данные для захода, мы начали подготовку к посадке, но уже на снижении ленский диспетчер встревоженным голосом сообщил:

— У нас погода ухудшается, туман откуда-то наносит.

Дядя Коля насторожился, посмотрел на топливомер. В Усть-Куте мы на земле израсходовали триста килограммов керосина, а тут еще закон бутерброда — ветер на высоте оказался не боковым, а дул строго в лоб. На полет до Ленска мы затратили на пятнадцать минут больше, чем рассчитывали. Когда подлетели к аэродрому, там был сплошной туман, видимость — пятьдесят метров. Я взял курс на Мирный. Перед этим Барабанов принял погоду других аэропортов. В Нюрбе — туман, в Олекминске — туман, в Мирном — высота нижней границы облаков сто десять метров. Нечего сказать, подложила нам погодка свинью.

Подобные ситуации, когда вдруг закрывается аэропорт назначения, в авиации случаются довольно часто. Меня взволновало другое: туман появился неожиданно, синоптики его не прогнозировали, и захватил огромное пространство. А топлива у нас оставалось только-только. Если закроется Мирный, лететь будет некуда. Я чувствовал, как в меня входит щемящее чувство пустоты, когда все совершается помимо твоей воли: нельзя даже увеличить скорость, иначе сожжем весь керосин. У нас в любом полете предусмотрен так называемый запас топлива, предназначенный для подобных случаев, но кто знал, что все обернется столь скверно. Внизу ползла редкая тайга, пустынная, мертвая, точно мы летели над незнакомой планетой. В низинах серой слизью растекался туман.

— Мирный закрылся, — словно еще не до конца веря тому, что услышал, выдохнул Барабанов.

Я оглянулся: в глазах у штурмана плясала растерянность. Барабанов делал всего третий самостоятельный рейс, в такой переплет попадал впервые.

— Пойдем в Нюрбу. Там погода улучшается, — решил я. — Видимость семьсот метров, уточни курс.

Барабанов торопливо зашуршал картой.

— До Нюрбы двести пятьдесят километров, — определил он через несколько секунд.

— Еще двести пятьдесят километров на север, — как-то вскользь отметил я. — Главное, чтобы каждый сейчас делал свое дело без паники, тогда все будет нормально.

Вадик быстро перестроил радиокомпас на приводную станцию Нюрбы. Дядя Коля пощелкал переключателем топливомера.

— Командир, горючки еще на пятьдесят минут, — громко сказал он и уже тише добавил: — Я в Усть-Куте плеснул лишних двести литров. Чувство у меня было. — Он ткнул себя в грудь коричневатым от въевшихся масел пальцем.

Я благодарно посмотрел на бортмеханика. Расчет топлива расчетом, а когда есть запас, как мы иногда говорим, заначка, то дышать все-таки легче.

В эфире чувствовался переполох. Кроме нас, в воздухе находилось еще несколько самолетов: одни взяли курс на Усть-Кут, другие, как и мы, шли в Нюрбу. И, судя по всему, топливо у них тоже было на пределе.

Вновь пришла Ольга, постояла немного, привыкая к полутьме кабины.

— Пассажиры спрашивают, когда будет посадка, — быстро проговорила она. — Этот толстощекий мне надоел. Говорит, уже сорок минут лишних летим.

— А ты будто в первый раз: не знаешь, что ему ответить, — раздраженно сказал Вадик.

Ольга обиженно заморгала глазами: от кого другого, а от него-то она такого не ожидала. Я поспешил исправить оплошность второго пилота; бортпроводница в любой ситуации должна быть спокойной, иначе ее нервозность тотчас передается пассажирам:

— Через тридцать минут сядем в Нюрбе, Ленск закрылся, — как можно хладнокровнее сказал я.

Ольга не уходила, она еще чего-то ждала. В сторону Вадика не смотрела.

— Как твоя пассажирка? — спросил я.

— Я ее на заднее кресло пересадила, — улыбнулась Ольга. — Там с нами женщина летит, врач, она с ней рядом.

— Если что случится, нож не понадобится?

— Нож?.. Зачем? — Ольга недоуменно посмотрела на меня, потом, видимо, догадалась: — У меня в аптечке ножницы есть.

Мы вновь остались наедине со своими мыслями, своими заботами. Я еще раз, по частям, прокрутил в памяти нюрбинскую схему захода на посадку.

Барабанов через каждую минуту давал удаление от аэродрома: «Сто тридцать… Сто двадцать пять!» Но как долго тянулось время между этими словами! На широком лбу Вадика выступили капли пота, он то и дело поглядывал на топливомер. Дядя Коля, наоборот, сидел спокойно и даже, мне казалось, улыбался чему-то. На локаторе, как на ладони, тонкие линии. Посредине крохотный светлячок — это Нюрба, сейчас все линии нашей жизни пересекались в этой точке.

Некоторые из наших пассажиров спали, вовсе не представляя, что происходит у нас в кабине, какие задачки подбрасывает нам погода. Быть может, там, в салоне, вот-вот появится на свет новый человек. Кто в те минуты поручился бы, что этого не произойдет? Однако я верил: пассажиры останутся спокойными до тех пор, пока работает мотор, пока светит в плафонах свет, — сработает удивительное чувство, которое может быть только у людей, целиком доверивших свою жизнь другому человеку.

Наконец Нюрба рядом. Выполнив четвертый разворот, мы пошли на снижение. «Высота сто пятьдесят, земли нет». Я-то знал, что все ждут ее, но пока впереди — серая пелена. Скорее угадывал, чем видел наволочь краем глаза, — все внимание приборам.

«Сто двадцать, земли нет».

Нужно попасть на полосу с первого захода, ведь за нами еще несколько самолетов. Только с первого!

— Сто метров, земля… есть земля! — не выдержав, воскликнул штурман.

Прямо под нами рубиновая строчка огоньков. Идем точно по курсу. Ух! Теперь можно вздохнуть… Мягко ложится под колеса полоса, и все становится на свои места, вроде бы ничего особенного и не происходило. Потом вдруг вспомнилось, что случалось и похуже: заходили при высоте облачности шестьдесят метров, а здесь-то были все сто. Правда, Вадик Куликов, посмеиваясь, сказал тогда: «Все как в кино», да штурман, собирая свое снаряжение, долго не мог попасть линейкой в портфель, затем не выдержал, обнял дядю Колю.

— Ты беги в пилотскую, занимай место, а то сейчас там столько народу будет, не продохнешь, — смущенно пробормотал бортмеханик.

Мне нравится дяди Колина предусмотрительность. Она у него проглядывает во всем, когда я только начал летать с ним, меня всегда поражало: я еще только думаю, как бы да что предпринять, а он уже сделал именно то, что следовало. Нет, откровенно жаль, что дядя Коля уходит на землю. Он и там будет нужен, несомненно, но это уже там, а не рядом.

Из самолета вышли заспанные пассажиры, «Скорая помощь» увезла роженицу. Последним по трапу спустился толстощекий, повертел по сторонам головой, поднял каракулевый воротник.

— Летчики опять заблудились, привезли не туда, куда надо, — едко сказал он с таким расчетом, чтобы это слышали все.

Было холодно — минус сорок шесть. Мороз, которого я вначале не заметил, пробрался под пальто, обжигающе щипал колени. Возле самолета столпились пассажиры. Ольга что-то сказала им, и они гуськом потянулись за ней в гостиницу. Следом, из соседнего Ан-2, прошли якутские летчики, все в собачьих куртках с капюшоном, на ногах — рыжие оленьи торбаса. Я постучал ботинком о ботинок и подумал: интересно, кто это распорядился не выдавать нам меховые унты, делая расчет на то, что самолет достаточно теплый? Сюда бы его погреться. К утру в Нюрбе будет не меньше пятидесяти. А ведь такая температура, ну, может быть, градусов на десять поменьше, частенько устанавливается и у нас в Иркутске, на юге области.

Сейчас в Нюрбе не видно соседних домов, по дороге ползут машины, окутанные морозным туманом, таким плотным, что его не в силах пробить специальные желтые подфарники. Все это натягивается на аэропорт, и он замолкает, будто ему затыкают рот сырой тряпкой. Так продолжается до тех пор, пока температура воздуха не поднимается до минус сорока или же пока туман не снесет ветром, пусть даже небольшим.

Я невольно ловлю себя на мысли, что в одни аэропорты летаю с удовольствием, в другие — по необходимости, в третьи — совсем бы не хотелось летать. Пытаясь разобраться, почему это происходит, я начинаю разбрасывать свои симпатии и антипатии по каким-то невидимым весам. Тут и погода, и качество взлетных полос, и оборудование, и даже — как выглядит сам аэропорт. Но все-таки главное — как к тебе относятся.

Очень хорошо принимают в Маме; буквально за двадцать минут разгрузят и загрузят самолет, в отличной столовой быстро на заказ сварят пельмени или пожарят отбивную, что в общем-то не последнее дело. Шоферы останавливаются, едва ты поднимаешь руку, и отвезут в любое место. Для местных жителей авиация — единственный способ добраться до Большой земли. Хорош Киренский аэропорт с его тенистыми аллеями, бетонными дорожками и старинными постройками. В аэропорту Олекминска некоторые домики мастеровито покрыты железными днищами от бочек, строения окружены ровненькими елками и радуют глаз. Приходится только сожалеть, что летом, в жаркую погоду, на этих аэродромах страшная пыль, а после сильных дождей взлетные полосы превращаются в настоящее болото.

Каким-то безалаберным кажется аэропорт в Бодайбо. Пассажиры, в основном это народ с приисков, добравшись до винных и пивных точек, в ожидании рейса успевают изрядно затяжелеть, а потом штурмуют самолеты. Плохо и в Якутске. Если сядешь в Магадане, к самолету никто не подходит, пассажиры часами ждут автобуса, а самые предприимчивые из них добираются до города на попутных машинах…

Задержки, задержки. Они порой выматывают сильнее полетов, а в общем-то их могло и не быть.

Как-то я раскрыл свою рабочую книжку и, к своему удивлению, обнаружил, что за месяц произошло семь задержек. Одни из-за поздней загрузки, другие по неисправности матчасти, но чаще всего — из-за нерасторопности наземных служб. Как говорится, где тонко, там и рвется. В более обжитых районах пассажиры в случае задержки могут уехать на автобусе или по железной дороге. Здесь же им деваться некуда: сиди в переполненном холодном аэропорту и жди. Может быть, именно эта закоренелая уверенность, что пассажир все вытерпит, и расхолаживает иных работников наземных служб.

Слева, сквозь дымку, проглядывало темное здание вокзала. Зачехленное снегом, оно напоминало присевшего покурить дворника. Рядом, в березовой роще, — пилотская гостиница. Деревья вокруг невысокие, тонкие, будто им не хватило сил расти дальше. На ветках и сучках белыми куропатками прилепились комки снега.

Сзади ко мне подошел дядя Коля, он только что закончил заправку самолета.

— Надо бы чехольчики накинуть. Якутск может открыться всего на несколько часов. Самолетов здесь много, а подогреватель один. Пока подойдет наша очередь, опять туман будет.

Я согласно кивнул головой.

Бортмеханик выбросил из самолета два ватных чехла. Мы с Вадиком подтащили к двигателю стремянку, но чехол не хотел ложиться, заворачивался, цеплялся за выступы капота. Дядя Коля снизу подсказывал нам, как действовать, но потом не выдержал, забрался на стремянку, сдернул укрытие на снег.

— У вас, по-моему, руки от задницы выросли, — поддел он нас.

Бортмеханик расстелил чехол, свернул его двойным рулоном, потом сложил пополам в аккуратный тюк и закинул его на двигатель. Чехол, развернувшись, плотно облег капот. Нам осталось только затянуть снизу лямки.

— Ну чего мерзнете, — буркнул дядя Коля. — Дуйте в гостиницу, я без вас справлюсь.

В пилотской шумно, тесно. Барабанов с Вадиком заняли четыре кровати. В комнате у окна сидит Егорыч — бывший командир Вадика Куликова. Заметив меня, он широко улыбнулся.

— Привет, старина! Кажется, вся авиация Сибири сегодня собралась в Нюрбе.

— Мы-то ладно, рейсом, а как вы здесь очутились?

— Взрывчатку геологам везем. Как мой птенец осваивает новую технику? — кивнул Егорыч на Вадика.

— Как учили, — улыбнулся я.

В комнату ввалился дядя Коля. По полу от двери серым клубком покатился холодный воздух. Лицо у бортмеханика побурело, точно налилось свекольным соком, на бровях и ресницах пристыл иней. Он не спеша стянул с себя куртку, негнущимися пальцами повесил на вешалку. Вадик тут же протянул ему кружку с горячим чаем.

— Ты бы мне чего покрепче дал. Эх, раньше, бывало, спирт свой был, — вздохнул дядя Коля, присаживаясь за стол. — Ну, теперь начнут заливать, только слушай.

— Так его выдавали, чтоб бороться с обледенением, — сказал штурман.

— Верно, — усмехнулся дядя Коля. — Помню: взял я у командира требование на спирт, пошел получать. Навстречу мне другой бортмеханик по этому же делу. «Сколько выписали?» — спрашивает. «Десять литров», — отвечаю. Он к командиру. Тот что-то посчитал в уме и выписал ему семь литров. Бортмеханик взревел: «Товарищ командир, вы Звереву десять литров выписали, хоть их всего четверо, а у нас экипаж шесть человек…» Командира чуть инфаркт не хватил.

— Традиции были. Прилетим, бывало, в Олекминск, там нам печку топят, комнату нагревают. Кровати занимали по порядку: справа первая — для командира, следующая — для второго пилота, бортмеханик — обычно ближе к двери, ему утром первому вставать. И попробуй ляг не на свое место…

— В приметы, значит, верили?

— Вроде этого. Зюбр, так тот всю жизнь с подковой пролетал. Приходит на самолет и первым делом проверяет, на месте ли она. Только после этого вылетал. Однажды кто-то из техников решил пошутить, вытащил из самолета подкову и приколотил к столбу гвоздями. И можете представить, Зюбр не полетел. Разозлился страшно, сорвал с пожарной доски топор и давай столб рубить.

В комнате раздался смех. Дядя Коля вздернул белесые брови и, любовно поглядывая на нас, продолжал:

— С чудинкой был, что-нибудь да выдумает. Во время войны с приисков золото возил, а обратно деньги. Рассказывают, даст телеграмму, что сядет на ночевку там-то, а сам улетит в другое место. «Охотятся, — говорит, — за мной бандиты, но я их за нос вожу».

Техника была старенькая. Болтнет как следует, моторчик чих-чих. А если в обледенение попадут, то уж совсем плохо дело… Да, раньше летать в тысячу раз сложнее было, — вздохнул дядя Коля. — Приводных станций не было, одни маяки. А они всего-то брали на тридцать километров. Это нынче можно журнальчики почитывать.

Все правильно. Сейчас уже никого не удивишь тем, что пролетел самолет, размышлял я. А помню, в детстве соседка наша, тетя Паша Роднина, слетала однажды в Бодайбо к дочери, так потом целый год ходила по домам и рассказывала о своих переживаниях. Бабы охали и ахали, мужики смущенно откашливались, вспоминали, что вот-де во время войны они тоже бывали на аэродромах. Но это так, для авторитета…

Постепенно усталость сделала свое дело, все разошлись по своим кроватям. Погас свет. За окном, сквозь березовые ветки, в комнату безучастно смотрела луна. Рядом на кровати ворочался Вадик. «Переживает, что понапрасну обидел Ольгу. Вот чудаки, мучают друг друга». Я знаю, он настаивает, чтобы она бросила летать и шла работать в больницу — у нее медицинское образование. Но Ольга и слушать не хочет об этом, понимая, что тогда-то и начнется самое неприятное: сиди и жди, когда он прилетит. А так хоть иногда, но вместе. И свадьба из-за этого откладывается уже в который раз.

Я лежал около стенки, обитой фанерой. Шляпки от гвоздиков, покрытые наледью, белыми пунктирами бежали вверх, к потолку, напоминая огни посадочной полосы.

Куда бы я ни попадал, где бы я ни находился, что-нибудь да напомнит вдруг об авиации, это уже профессиональное и никуда от этого не уйти. Иногда ошалеешь от грохота двигателей, возьмешь отпуск, но уже через неделю-другую внезапно ощутишь: чего-то не хватает, собственный дом становится скучным, кажется, ты задержался в нем из-за непогоды и вновь с каким-то нетерпением смотришь на автобусы, идущие в аэропорт. А как будет отвыкать от своих привычек Николай Григорьевич, пролетавший всю жизнь? Мне иногда кажется, что он родился-то около самолета. Но что сделаешь, отлетал, отработал положенный срок. Раньше летную жизнь измеряли километрами, теперь часами, проведенными в воздухе, все равно это какая-то мифическая цифра, она не дает представления о том, что ты сделал, что видел и пережил в воздухе.

Я люблю даже вот такие задержки, когда мы собираемся вместе и начинаются разговоры, у кого что было в полетах; нравится встречать знакомых и незнакомых людей. А потом вновь, сидя в кабине самолета, следить, как устало светят приборы, как ползет под нами земля, на которой я знаю каждую деревушку, каждый ручеек, жаль только сверху, и порою обидно, что я так и не побывал там, не услышал, как скрипят двери, о чем говорят люди…

По коридору пробежала дежурная медсестра, сонно пробормотала:

— Кто на Мирный? Открылся Мирный.

Я вздрогнул и открыл глаза. В соседней комнате закопошились летчики, глухо затопали к выходу. В авиации такое в порядке вещей: сейчас ты в кровати, а через несколько минут в воздухе. Погода не дает времени для раскачки. Пока есть «окно» — лети, а то упустишь момент и можешь просидеть на месте несколько дней. «Скоро, наверное, и нас поднимут», — подумал я. Завтра приземлимся в Иркутске, послезавтра полетим в Барнаул, и так пока не кончится месячная санитарная норма.

Интересно, кто же будет летать вместо Зверева? Мне стало грустно. Сегодня мы с дядей Колей спим под одной крышей в последний раз. Через два дня рядом окажется другой человек, наверняка молодой, которого надо еще многому учить, ходить за ним, проверять, и я уже заранее невольно ощутил ту тяжесть, которую до сих пор нес старый бортмеханик.

Примечания

1

Издательство «Современник», 1980.

2

Восточно-Сибирское книжное издательство, 1979.

Content

Валерий Хайрюзов
Почтовый круг

Обыкновенная романтика

Повести

Почтовый круг

Отцовский штурвал

I. Посадка в тайге

II. Гидросамолет не взлетел

III. Наводнение в тайге

IV. Посылка

V. Пробитое крыло

VI. Наводнение в городе

VII. Сын Жигунова в семье Погодиных

VIII. Из жизни Федьки Сапрыкина

IX. Васькина тайна

X. Пилот Худоревский

XI. Ягодники

XII. Сергей Жигунов

XIII. Отъезд

XIV. Второй прыжок

XV. Медицинская комиссия

XVI. В училище

XVII. Лесные пожары

Последнее письмо Сушкова

Опекун

Рассказы

Аэропорт Шевыкан

Оленьи камусы

Непредвиденная посадка

Примечания