Анна Князева

Сейф за картиной Коровина

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Пролог

Женщина в красном платье мелькнула среди деревьев запекшимся сгустком крови. Осталось несколько шагов, и уже слышалось прерывистое дыхание, как вдруг за пределами сада пророкотал гром. Дайнека посмотрела вверх: непроглядные облака затянули небо. Вокруг стало темней и глуше.

Опустив глаза, она остановилась как вкопанная – мгновение назад женщина шла впереди и вдруг пропала.

Прижавшись к дереву, Дайнека огляделась. Из темноты, размахивая косматыми лапами, подступали кустарники, и не было ни малейшего сомнения в том, что стоит только войти в эти заросли – с ней непременно случится самое страшное.

Деревья испуганно зашумели, по саду пронесся зловещий гул. Все здесь было необъяснимо враждебным, от чего сделалось по-настоящему жутко.

Сквозь шум ветра и шуршание листвы она услышала недовольное бормотание и глухие, тяжелые звуки, будто дух лесной, недовольный ее вторжением, досадливо стучал по земле копытом.

Дайнека обогнула кривое дерево и застыла от ужаса. В темноте она увидела странное существо. Его силуэт был неопределенным и постоянно меняющимся – он то выпрямлялся и вытягивался, то сжимался и замирал у самой земли, издавая при этом тревожившие ее звуки.

Вглядевшись, она едва удержалась, чтобы не закричать: это был человек невыразимо мерзкий, похожий на лохматого зверя. Изогнувшись, он замер, потом хищно вывернул голову и заглянул прямо в ее душу…

Ужас сковал ее тело, не оставляя ни шанса на спасение. Теперь она знала наверняка – здесь происходит нечто противоестественное, чего не в силах вынести человеческое сознание. Но в тот момент, когда надежда была потеряна, возникшая между деревьев прогалина указала ей спасительный путь.

Дайнека бежала долго, пока не поняла, что вокруг нее решительно ничего не меняется: кривое дерево остается на том же месте, призрачная прогалина по-прежнему маячит далеко впереди. Преодолевая вязкое сопротивление воздуха, она отчаянно рванулась вперед, но вдруг поняла, что больше не владеет своим телом. В груди будто раскачивался и стучал какой-то гигантский маятник. Казалось, грудная клетка не выдерживает этих мощных ударов, раскачивается и сотрясается им в такт. Голова кружилась, и была странная уверенность в том, что сознание существует отдельно от тела, которое сделалось таким немощным, что и не претендовало на соучастие.

Земля под ней провалилась, из груди вырвался немой вопль, и Дайнека стремительно заскользила вниз. А потом полетела, широко раскинув руки, подобно парашютисту.

Издалека доносился глухой бой барабана, и она уже знала, что время пошло…

Дайнека открыла глаза и села на край кровати. Сердце бешено колотилось. Комната казалась чужой.

Ночное видение ускользало, и ей никак не удавалось его удержать. Запомнились только страх, ощущение беспомощности и предчувствие чего-то страшного, что могло случиться с нею и чего, проснувшись, она избежала.

Напольные часы в гостиной продолжили отбивать время.

– …Четыре… – прошептала Дайнека, когда последний гулкий звук, выкатившись из длинного коридора, достиг наконец ее комнаты.

В доме воцарилась тишина.

Утренний свет прибывал с каждой минутой. Ночь уходила, а вслед за ней уползали ночные страхи. В открытое окно доносилось прерывистое, по-утреннему резкое чириканье птиц.

Дайнека ощутила себя такой одинокой, словно на всем белом свете не было ни одного живого человека, кроме нее. И только настойчивый, нескончаемый гул притихшего на ночь мегаполиса, казалось, исходил из самых недр земли, где никогда не замирала неведомая ей жизнь.

В комнату залетел ветерок, прошелся по телу и рассеялся, оставив на коже зябкие пупырышки. Кружевная занавеска еще колыхалась, постукивая деревянными кольцами, когда из двора послышались шаркающие, размеренные звуки метлы дворника.

Завернувшись в одеяло, босая, она побрела по темному коридору, включая по пути все, что могло светиться. Сонная квартира нехотя оживала и без особой радости впускала ее в свою пустоту. Было немного жаль себя, маленькую, испуганно бредущую по пустым комнатам.

Нащупав на стене очередной выключатель, она щелкнула им и задержалась у зеркала. На нее удивленно смотрела заспанная физиономия. Короткие темные волосы смешно распушились над загорелым лицом.

Приблизившись к зеркалу так близко, что кожей ощутила холод стекла, Дайнека внимательно разглядывала свое лицо, пытаясь отыскать в нем отголосок ночных видений. Но тщетно: сквозь золотистую кожу пробивался яркий румянец, указывая на отменное здоровье и неплохой аппетит к жизни; изящный, слегка вздернутый нос выражал наивысшую степень любопытства…

– Не похожа ты, Дыня, на испуганную сиротку, – вслух произнесла она и пригладила пальцем брови. Каштановые волоски в них стекались, как ручейки в реку, и эти две шелковистые «речки» были безукоризненными по форме, но удивленно приподнятыми от страха, который она испытала во сне.

О чем был тот страшный сон, решительно забылось.

Дайнека отступила от зеркала и распахнула одеяло. Она, хоть и была невысокого роста, имела стройное тело, узкие бедра, немного широковатые плечи и маленькую грудь. Но это отнюдь не портило впечатления, а наоборот, делало ее похожей на подростка, вносило во внешность пикантную остроту и придавало изысканную завершенность ее облику.

– Чучело… – буркнула она, отвернулась от зеркала и проследовала на кухню.

Холодильник ничем ее не обрадовал: упаковка засохшего хлеба и молоко. Дайнека достала стакан, привычным движением опрокинула молочный пакет, ожидая, когда иссякнет тонкая струйка. И она закончилась на половине стакана.

Отхлебнув глоток, Дайнека подтянула гирьку стареньких ходиков. Кошачьи глазки беспечно перекатывались из стороны в сторону, усы показывали время – без четверти пять.

Развернувшись, она уселась на подоконник. В окне напротив стояла женщина в розовом и, прильнув к распахнутой створке, грустно смотрела вниз.

Дайнека тоже опустила глаза. Старый московский дом каменным коробом обрамлял тесный дворик. Детская площадка с песочницей и качелями да пара скамеек, свежевыкрашенных и от того вызывающе ярких, – вот и все, что могло поместиться внутри этого урбанистического колодца. Жалкие клочки зелени отчасти оживляли безрадостное пространство, но все вокруг было серым и невыразительным.

Заметив Дайнеку, женщина вздрогнула и отшатнулась. Ее хрупкая фигурка растворилась в глубине комнаты.

Глядя на исчезающий силуэт, Дайнека вдруг вспомнила ужас, который испытала во сне. Отступившие страхи вновь овладели ею. Добежав до кровати, она нырнула под одеяло. Стараясь успокоиться, снова и снова гадала, кто была та женщина, бежавшая по таинственному саду навстречу обитавшей во мраке нечисти. Кошмар возродился в памяти до мельчайших подробностей. Дайнеку осенило: это – Предостережение. Предостережение, адресованное женщине в красном, чье имя ей пока неизвестно.

Воображение искало нужный образ, уводя в глубины сокровенных переживаний. Знакомая с детства тоска наполнила душу, и было невыносимо оставаться наедине с нахлынувшим одиночеством.

Вскочив с кровати, Дайнека натянула джинсы и, бросив в пакет пару футболок, взяла ключи от машины.

Вскоре она уже ехала в сторону отцовской дачи.

Глава 1

Настя

Искаженный прямоугольник солнечного света раскинулся по кровати, накрывая собой едва ли не половину ее. Горячие лучи нагревали постель, а заодно хорошенькую розовую пятку.

Не открывая глаз, Настя поджала ногу. Она уже проснулась, но вставать не хотелось. Это были мгновения сладкой дремы, когда никуда не нужно спешить. Из кухни долетал волшебный запах горячих булок. Мать Насти, Серафима Петровна, как всегда, исправно хозяйничала на даче, которая на самом деле была двухэтажным кирпичным домом. Настя круглый год жила здесь с матерью и гражданским мужем Славиком, Вячеславом Алексеевичем Дайнекой. Он в шутку называл ее «младшей женой», а в своей городской квартире, где осталась его дочь, бывал только наездами.

Перевернувшись на бок, Настя, не открывая глаз, осторожно провела ладонью по соседней подушке, убеждая себя в том, что это ей не приснилось: Славик действительно в отъезде. Впереди – целые сутки, и она начала прикидывать, как распорядиться вожделенной свободой.

Из гостиной, с первого этажа, донеслись голоса. Разговаривали две женщины, и одной из них определенно была мама, а другой…

Так и есть, приехала дочь Славика Людмила. Или, как она любила сама себя называть, Дайнека. Это был худший момент для ее появления здесь. Теперь рухнули все планы.

Настя вскочила с кровати.

– Мерзавка… Наверняка знала, что Славик в отъезде… – Она растерянно опустилась в кресло.

Оказаться мачехой взрослой девушки, едва ли не своей ровесницы, – такой вариант судьбы никогда не рассматривался ею всерьез. Но это было одним из условий игры во взрослые отношения. И вместе с материальным благополучием, хорошим домом, машиной и дорогой одеждой, которые она получала от Вячеслава Алексеевича, ей досталась Дайнека – как неизбежное следствие неравного брака. По эгоистической привычке избавляться от всего, что мешало наслаждаться жизнью, Настя избегала даже думать о ней, но была не в силах выкинуть «падчерицу» из своей жизни.

На даче для Дайнеки всегда была приготовлена комната. Она же редко приезжала сюда. А если такое случалось, целыми днями где-то пропадала, а по вечерам уединялась у себя или шушукалась о чем-то с отцом в гостиной.

И Настя, и Серафима Петровна были чрезвычайно добры к ней. Но Дайнека в этом, как видно, не нуждалась и не слишком любезничала со своими новоиспеченными родственниками.

Однажды, рассматривая семейный альбом Вячеслава Алексеевича, Настя обнаружила в нем свою фотографию, которой не помнила. Улыбаясь, она стояла перед кустом цветущей сирени. Короткие обесцвеченные волосы, сияющая улыбка, светлые, слегка навыкате, большие глаза и прямой носик вызвали у нее стихийный порыв самолюбования. Особенно хороши были ее ноги. Она и не предполагала, что они такие стройные, по привычке считая их самым уязвимым местом своей хорошенькой фигурки. С такими данными, подумалось ей, можно было бы сделать карьеру покруче.

Однако, присмотревшись, насторожилась: что-то здесь не так. Почему фотография черно-белая? И платье на ней какое-то старомодное, хотя и такое же короткое, какие она обычно носила. Прическа тоже давно не в моде…

– Это моя жена, – услышала Настя голос Вячеслава Алексеевича.

Он забрал у нее альбом, давая понять, что не намерен продолжать объяснения.

Потрясенная таким неправдоподобным сходством, Настя все же смогла заметить его смущение. Как будто открылось тайное обстоятельство, о котором он никому не хотел рассказывать, в особенности ей.

Ее охватило чувство, похожее на злорадство, сродни ощущению власти над ставшим вдруг зависимым от нее человеком. Теперь многое прояснилось: Славик все еще любит свою жену. Легкое чувство уязвленности было ничем в сравнении с открывшимися возможностями повелевать им.

Ей не терпелось стать полновластной хозяйкой всего, чем она уже пользовалась «на птичьих правах», как говорила ее мудрая мама. Теперь переход гражданского брака в официальный был вопросом времени, но не обстоятельств. Настя настойчиво продвигалась к своей цели, была осторожна и осмотрительна, старалась не совершать ошибок, хотя у нее случались промахи. Одной из ее неудач стала Дайнека.

Их отношения все больше приобретали характер изнурительного поединка. А ведь в самом начале знакомства Насте казалось, что она сумеет подобрать ключик к этой девчонке. Предположив, что Дайнека не сможет избежать той же психологической зависимости, что была у ее отца, Настя попыталась сблизиться с нею. Но получила решительный отпор. Дайнека отгораживалась от нее, а иногда откровенно дерзила. Окончательно их отношения прояснило четверостишие, которое появилось в маленькой записной книжке.

Странная привычка Дайнеки иногда сочинять стишки раздражала Настю и одновременно вызывала любопытство. Она частенько посмеивалась, тайком заглядывая в ее записи. Но в тот раз ей было не до смеха.

Ты так умело пользуешься сходством

С единственною женщиной на свете…

Отцы не в силах распознать уродства,

На помощь в этом им даются дети…

Прочитав это, Настя вспыхнула гневом и затаилась.

Затянувшийся конфликт постепенно перешел в борьбу за внимание и любовь главы семейства. Но Вячеслава Алексеевича в эти сложные отношения ни та, ни другая сторона старались не посвящать. И у каждой имелись на то свои резоны…

Услышав голос «падчерицы», Настя резко поднялась с кресла, толкнув при этом прикроватную тумбочку, отчего чайная пара на ней обиженно задребезжала. По дороге в гостиную она придумывала, как сбежать сегодня из дома. Перебирая в уме различные предлоги и способы, не могла остановить свой выбор ни на одном. В груди поселилось неуютное чувство, которое всегда возникало перед тем, когда приходилось кого-то обманывать.

К слову сказать, делать это приходилось все чаще.

Она первой увидела Дайнеку – та, поджав ноги, в задумчивости сидела на диване. Взглянув на ее узкую спину и по-детски тонкую шею, Настя поймала себя на мысли о собственной раздвоенности. В душе происходила борьба между симпатией, которая иногда возникала к этой девчонке, и неприязнью, которую она испытывала к ней всегда.

Обозлившись на себя за непростительную слабость, она приняла окончательное решение непременно поехать куда-нибудь сегодня вечером и как следует оттянуться. Даже будучи раскрытой, она уже не проиграет. Благоприятный перелом в отношениях со Славиком произошел, а любящая дочь не станет травмировать отца, промолчит. Залогом тому – ее благородство, та самая «голубая кровь», которой нет у Насти и за которую она ненавидит «падчерицу» со всей непримиримостью своего незавидного происхождения.

– Где отец? – спросила Дайнека.

«Тварь лицемерная… – мысленно усмехнулась Настя. – Наверняка знает, что Славика нет на даче, потому и приехала – шпионить». Но вслух ответила почти ласково:

– Улетел в Нижневартовск, вернется завтра после обеда. Рада тебя видеть. Давно ты у нас не была.

– Я тоже рада, – ответила Дайнека. И, соскользнув с дивана, направилась к лестнице. – Послушай… – Она обернулась. – У тебя нет красного платья?

– Собираешься куда-то? – спросила Настя.

– Нет, просто интересуюсь…

– Именно красное? Бордовое, скажем, не подойдет?

– Нет! – Дайнека в несколько прыжков оказалась на втором этаже.

– Идиотка… – тихо ругнулась Настя. А потом тоже поднялась в свою комнату.

Их со Славиком спальня находилась на втором этаже, сразу у лестницы. Но у нее была еще одна, своя, в конце коридора. Просторная комната с косым потолком. Маленький балкон выходил в сад с торцевой стороны дома, и отсюда было хорошо видно гараж, в котором стояла «Тойота», подаренная ей недавно Славиком.

Облокотившись на перила, Настя попыталась на глаз определить расстояние до земли. Оно было не меньше четырех метров. Раньше ей казалось, что здесь не так высоко…

Она вернулась в комнату. Прореженный листвой солнечный свет веселыми пятнышками рассыпался по голубому, в цветах ковру, по миленьким обоям и дивану, на котором расположились ее любимые игрушки.

На каждый день рождения или мало-мальски заметный праздник друзья дарили Насте бессчетное количество этого необременительного зверья.

– Уж лучше бы дите родила, все было бы меньше пыли, – бурчала обычно Серафима Петровна, орудуя пылесосом, и дочь немедленно выходила из комнаты, потому что эти слова причиняли ей боль.

Настя не могла иметь детей. Вернее, уже не могла. Но матери ничего не говорила, потому что давно прошло то время, когда еще можно было что-то изменить или это имело хоть какое-то значение.

К счастью, Славик не заговаривал о детях. И она догадывалась почему: просто он не любил ее. Или любил, но как-то очень по-своему.

Настя и не желала, чтобы ее любили. Нежная привязанность мужа усложнила бы ее жизнь, ограничивая личную свободу ненужными угрызениями совести. Обман любящего или нелюбящего мужа, по убеждению Насти, были проступками разной степени тяжести. Стремясь к материальному процветанию, она наперед знала, чем собирается платить по счетам. Приносить в жертву свою молодость без остатка, жить интересами стареющего мужа – совсем не входило в ее планы. Свободное сердце жаждало романтических приключений. Идея любовного реванша неодолимо захватывала ее, лишая порой рассудка. Зов плоти в такие моменты становился сильнее врожденного прагматизма. И тогда, кто знает, что бы произошло, если бы не ее здравомыслящая мать…

Покружив по комнате, Настя снова вышла на балкон. Внимательно обвела взглядом сад, хозяйственные постройки за огородом и, заметив около них приставную лестницу, воспряла духом. Это было именно то, что могло ее выручить.

На кухне гремела посудой Серафима Петровна – приближалось время обеда. Притворив за собой дверь комнаты, Настя прокралась по коридору и спустилась в гостиную, а затем незаметно выскользнула из дома.

Потемневшая от времени лестница оказалась невероятно тяжелой. Настя с большим трудом дотащила ее до балкона, изрядно перепахав при этом любимый цветник Серафимы Петровны. Пристроив лестницу к балконному карнизу, она вернулась по ней в свою комнату. Оставалось только дождаться наступления темноты.

Обедали втроем – Дайнека тоже спустилась в столовую и при этом была очень мила.

Настя решила не посвящать мать в свои планы и, отобедав, удалилась в свою комнату. Провернув ключ в дверном замке, крутнулась на каблуках и послала воздушный поцелуй своему отражению в зеркале.

Оставшееся время было проведено с пользой. Сегодня она была готова к любому «кастингу». В белом платье с открытыми плечами – маленькое наваждение с бархатной загорелой кожей и интригующими, зовущими за собой, бессовестно-золотистыми глазами.

Стемнело. Выглянув из комнаты, Настя громко, так, чтобы услышала Дайнека, прокричала матери:

– Мама, я не буду пить чай, лягу сегодня пораньше!

– Не заболела?

– Нет, – отмахнулась она и, захлопнув дверь, двинулась на балкон.

Настя уже подтянула подол и без того короткого платья, намереваясь перелезть через балконные перила на приставленную лестницу, но, заглянув вниз, обескураженно замерла.

Лестница исчезла.

– Вот это я называю ударом ниже пояса…

Не нужно было ломать голову над тем, кто устроил этот «сюрприз». Конечно, Дайнека. Только она была способна на такое.

– Какая же ты тварь… Ненавижу… ненавижу тебя!

Настя решительно вскинула голову, вытерла проступившие от обиды слезы и кинулась к двери, забыв одернуть подол платья, поднятый выше «критической отметки».

С грохотом распахнув дверь, она столкнулась в коридоре с Дайнекой и сквозь зубы процедила:

– Слишком много на себя берешь…

Затем, печатая шаг, проследовала к выходу.

– Как же так… – встревоженно пробормотала Серафима Петровна и побежала следом за дочерью. – Юбочку-то, юбочку поправь! Куда ты… на ночь глядя…

Когда, оказавшись в своей комнате, Дайнека легла в постель, в голове сами собой сложились строчки, и она тут же произнесла их вслух:

– Когда бы ты длину носила,

Какую позволяют ноги,

О, как бы ты была красива,

При всех своих изъянах многих…

Ответом ей был звук отъезжающей «Тойоты».

Ворочаясь в постели, Дайнека думала о том, что не испытывает ненависти к Насте. Старалась убедить себя в ее любви к отцу. И если ему хорошо, пусть будет, как будет. Тем более что совета у нее не спросили.

Настя-Здрастя, как прозвала «мачеху» Дайнека, была не очень умна, во всяком случае, обременительна в общении. Где бы ни появилась, она всегда оказывалась некстати и не вовремя. Однако внешне была вполне хороша. Подкачали только ноги, явно не дотягивавшие до светского стандарта.

Но, как говорится, есть места поважнее…

Дайнека готова была мириться с кем угодно, только бы не увидеть еще раз сгорбленную отцовскую спину, как в день отъезда мамы. Отъезда, который правильнее было бы назвать бегством.

Появляясь на даче, Дайнека с утра уезжала на велосипеде к реке, а по вечерам старалась не выходить из своей комнаты. Одиночество в такие моменты казалось ей меньшим из зол.

Конечно, при первой встрече Дайнека была шокирована внешним сходством Насти с мамой, наивно предположив, что за этим кроется какой-то особый промысел Судьбы. Но хватило одного совместного чаепития, чтобы от иллюзии не осталось и следа.

Дайнека утешала себя мыслью, что союз с такой женщиной обречен, надолго отца не хватит. Но время шло, и Настя оставалась в их жизни, а с ней и Серафима Петровна, ее мать. Обе стали часто появляться в их квартире. Потом как-то незаметно мать с дочерью перебрались на дачу. Сначала на лето. Но остались на осень, на зиму и на весну.

Дайнека никогда не чувствовала себя хозяйкой на даче. Эту роль самонадеянно присвоила Серафима Петровна. Улыбаясь и сладенько вздыхая, она ходила за Дайнекой по пятам и со значением выключала оставленный ею свет. На повестке дня была бережливость.

Дом и участок неузнаваемо преобразились, наполнившись уютом и целесообразностью. Во всем чувствовалась новая хозяйская рука. На мебели в гостиной появились чехлы (никому и в голову не приходило сказать, что они неуместны), на окнах – новые занавески. Часть предметов обстановки переместилась на более подходящие места. Даже в спальне Дайнеки произошли не согласованные с нею перемены, причем кое-что из ее мебели перекочевало в комнату Серафимы Петровны. А еще в доме прижилось немало занятных вещиц.

Демонстрируя произведенные усовершенствования, Серафима Петровна подолгу восхищалась сама собой и назойливо вопрошала:

– Правда же, стало лучше? Ведь правда?

Таким образом, дачный, по замыслу, дом получил статус полноценного загородного жилья. Но главным, что делало его семейным очагом, стало обилие мудреной кухонной утвари. С ее помощью Серафима Петровна творила свои кулинарные чудеса, отчего в доме всегда пахло вкусной едой и рукотворным достатком. У всякого, кто переступал его порог, радостно учащался пульс…

Серафима Петровна, располневшая от прожитых лет и часто употребляемой выпечки, сама напоминала пышный хлеб, только что вынутый из печки: румяная, большеглазая, с объемным, туго стянутым бюстом. Никто, кроме дочери, не догадывался, какое нежное женское сердце бьется в ее груди. И если бы помимо похвал в адрес ее стряпни и хозяйской сметки ей изредка говорили о том, как хороши ее глаза и ямочки на пухлых руках, она бы наверняка успевала переделать вдвое больше дел.

Неизменным атрибутом внешности Серафимы Петровны была чистая накрахмаленная косынка поверх прически. Ни один волос не смел выбиться из-под нее, дабы не оказаться в чьей-то тарелке. Она была по-немецки аккуратна и точна в действиях.

Появившийся в саду огородик год от года становился все больше. И в период летних заготовок соседи надолго лишались покоя из-за колдовских запахов солений и варений, секреты которых Серафима Петровна не открывала даже дочери. Впрочем, Настя не очень-то ими интересовалась.

Нельзя сказать, что вся энергия этой неугомонной труженицы шла на мирные цели. Значительная ее часть отдавалась тому, что отличает обычного человека от идеала. Осознавая свою значимость в доме, Серафима Петровна жаждала всеобщего признания, не забывая напоминать, как трудно все успевать и сколько сил она положила на алтарь всеобщего благополучия. Никто и не возражал ей.

Просто Дайнека перестала бывать на даче.

А папа перестал бывать в городской квартире.

Часто, возвращаясь из очередной командировки, он приезжал туда из аэропорта, но только за тем, чтобы переночевать. А утром уезжал на дачу.

Настя-Здрастя выиграла. Или, как сказала бы Серафима Петровна, вытащила счастливый билетик для себя и своей мамы.

С фактом существования Насти Дайнеку мирила только уверенность в том, что отец вполне устроен.

Именно с этой мыслью Дайнека наконец уснула.

Проснулась она от того, что услышала, как у ворот дачи одна за другой остановились две машины. С улицы раздавались негромкие голоса. Настин настойчиво приглашал гостя зайти и чего-нибудь выпить. Второй – красивый, переливчатый баритон – отнекивался, ссылаясь на позднее время.

Дайнека посмотрела на часы. Стрелки показывали, что уже наступило утро.

Она больше не могла спать, слушала голубиное воркование «мачехи». Ее все больше распирало от возмущения и обиды за отца. Понимая, что, в конце концов, мужчина зайдет в дом, Дайнека вместе с одеялом и подушкой мгновенно слетела вниз, в гостиную. Для подпитки артистизма хватила рюмку коньяку и улеглась на диван.

Стараясь никого не разбудить, двое тихо вошли в дом и у самого входа остановились. Дайнека отчетливо разглядела – они целуются.

– Доброе утро, – громко сказала она, и парочка немедленно разбежалась.

– Доброе утро, – чуть ли не хором ответили ей.

Рядом с Настей стоял высокий темноволосый парень. Рельефные руки, развитый торс и крепкая шея – словом, записной «качок». У него были правильные черты лица без излишней миловидности, что, по нынешним временам, встретишь не часто. Глаза немного раскосые, а взгляд – невероятно теплый, ласковый.

Он был очень хорош собой. Пожалуй, слишком хорош для Насти. Здесь Настя-Здрастя явно прыгнула выше своей головы.

– Простите, если разбудили вас, – торопливо проговорил «качок». – Меня зовут Вилор, я зашел попрощаться с Настенькой.

Не понимая, как Дайнека оказалась в гостиной, Настя-Здрастя растерялась, но смотрела на девушку с большим подозрением. Все шло не так, как ей хотелось, и она попыталась объясниться:

– Мы только…

Запнувшись, Настя указала на Дайнеку и неожиданно выпалила:

– Знакомься, это моя родственница!

– Настя стесняется сказать, что я ее падчерица, – пояснила веселенькая Дайнека. И улыбнулась Насте: – Правда, мамуля?

Гость скомканно попрощался и вышел. Через минуту они услышали, как его машина уехала.

Не пытаясь сдерживать ярость, Настя прошипела:

– Для чего ты выставила меня на посмешище?

– Разве? – с вызовом возразила Дайнека. – Мне кажется, ты и сама с этим прекрасно справляешься.

– Я… – хотела продолжить Настя.

Но Дайнека оборвала ее:

– Знаешь, что? Иди-ка ты… спать.

Глава 2

Отец

Из аэропорта Вячеслав Алексеевич сразу поехал на дачу. Поговорив по телефону с Серафимой Петровной, узнал – дочь там. Это улучшило его настроение и значительно упростило ситуацию. Во-первых, потому что он не любил бывать в своей городской квартире, а во-вторых, они с дочерью редко виделись, и у него постепенно выработался комплекс вины. Его не оставляло ощущение, что, забывшись в своей удобной новой жизни, он предавал ее так же, как это когда-то сделала мать.

Вячеслав Алексеевич и выглядел, и чувствовал себя сейчас далеко не лучшим образом. Бессонная ночь, проведенная в переездах с места на место, а потом утомительный перелет вряд ли могли украсить физиономию пятидесятилетнего мужчины. Мельком взглянув на спидометр, он притормозил, решив не искушать судьбу.

Несмотря на возраст и солидную внешность, в нем по-прежнему бурлила юношеская энергия. При высоком росте и крепком телосложении, Вячеслав Алексеевич был тем не менее подвижен и легок на подъем. Ему часто говорили, будто он напоминает военного в штатском, что было похоже на правду, с той лишь разницей, что Вячеслав Алексеевич умел носить деловой костюм и выглядел в нем достаточно импозантно. Добавим к этому густые с проседью волосы, четкий профиль, проницательные глаза – облик мужчины, хорошо знающего, чего он хочет, но еще лучше, как добиться в своем деле успеха.

Вячеслав Алексеевич Дайнека был финансовым директором «Евросибирского холдинга». Его огромный кабинет находился на верхнем этаже нового высотного здания в Центральном округе столицы. Он не любил праздности и все или почти все свое время посвящал работе, и та вознаграждала его материальным благополучием.

Женщины любили его. Он хорошо знал об этом, но не позволял себе обманываться и принимать желаемое за действительное.

Исключением из правила стала Настя.

Вячеслав Алексеевич был потрясен, когда увидел ее впервые: сходство с его женой Людмилой было поразительным. Правда, скоро он понял, что это всего лишь «подделка». Тем не менее женская притягательность Насти приглушала нестерпимую боль от той, давней утраты.

По-кошачьи вкрадчивая, Настя подкупала хитрым выражением беспомощности на детском лице. Наблюдая за ее ужимками и беспробудной умственной ленью, Вячеслав Алексеевич снисходительно улыбался, скрывая боль и сожаление, как будто дело касалось близкого родственника, пораженного смертельной болезнью. Чувство ответственности за нее, за ее судьбу не оставляло его, как и чувство вины – за то, что он пользуется ее молодостью, не имея на то бесспорного права.

– Кругом виноват, – признался себе Вячеслав Алексеевич и не без удовольствия вспомнил о соседке по самолету.

Затем вытащил из кармана визитку с номером ее телефона и, опустив стекло, хотел выбросить. Но передумал и снова положил в карман.

Дорога на дачу заняла полтора часа. Притормозив у дома, Вячеслав Алексеевич вышел из машины, распахнул ворота и загнал джип в гараж.

Ступая по дорожке, обсаженной невысокими деревцами, ощутил, как теплый ветерок всколыхнул листву. Несмотря на жару, здесь не было душно, и стояла такая тишина, словно в доме никого нет.

– Здравствуйте, Серафима Петровна, – сказал он, войдя внутрь и заглядывая на кухню. – А где девочки?

– Здравствуйте, – засуетилась та, отставляя в сторону кастрюлю с опарой. – Спят еще, завтракать не вставали… Чайку с дороги? Или, может, поесть чего?

– Чайку… – обронил Вячеслав Алексеевич и поднялся наверх.

Настя спала в своей комнате, и это было весьма кстати, потому что он смог принять душ и переодеться, не опасаясь ее разбудить. Облачившись в хлопчатобумажную футболку и легкие светло-серые брюки, Вячеслав Алексеевич вышел в коридор. Мягко ступая, осторожно приблизился к комнате дочери и, приоткрыв дверь, заглянул.

Разметавшись во сне, Дайнека будто с кем-то сражалась: подушка свалилась на пол, одеяло сбилось. Вид у нее был взъерошенный, и сама она была похожа на отчаянную птичку-бунтаря. Ночник у кровати горел невидимым в солнечных лучах светом: дочь с детства боялась засыпать в темноте.

Вячеслав Алексеевич почувствовал прилив сладкой боли, щемящей отцовской нежности. Для него дочь по-прежнему оставалась маленькой девочкой. Он подошел и выключил светильник.

Дайнека открыла глаза, счастливо улыбнулась:

– Па-а-апа… приехал…

– Спускайся. Посидим, чаю попьем, поговорим…

Притворив дверь, Вячеслав Алексеевич направился в гостиную.

На круглом столе, покрытом клетчатой скатертью, стоял чайник и дымились на блюде свежеиспеченные оладьи.

Не прошло трех минут, как по ступенькам сбежала Дайнека. Поцеловала отца, уселась рядом, прижавшись к его плечу.

Но они ни о чем не успели поговорить. В комнату буквально ворвалась Настя, явно переигрывая в своем стремлении выказать радость по поводу возвращения Вячеслава Алексеевича.

– Милый мой! Наконец-то приехал!

Она кинулась к дивану и, усевшись по другую сторону, обхватила его руками. Дайнеке ничего не оставалось, как пересесть в кресло.

– Привет, – едва кивнула ей Настя.

Серафима Петровна появилась в дверях кухни, держа в руках поднос. Она пребывала в хорошем настроении и, когда все расселись, наливая чай, приветливо спросила:

– У нас вчера кто-то был? Я слышала голоса…

Дайнека кивнула.

– И кто же?

– Арнольд Шварценеггер…

– А кто это? – любознательно переспросила Серафима Петровна.

– Русский народный герой, – совершенно серьезно пояснила Дайнека.

Вячеслав Алексеевич вопросительно посмотрел на дочь, но та не ответила на его взгляд. Серафима Петровна рассмеялась, догадавшись, что над ней подшутили.

Настя потянулась за сахаром, но так резко подалась вперед, что опрокинула сахарницу.

– Какая же ты безрукая, доча, – огорчилась Серафима Петровна.

– Извини, мама, – пробормотала Настя. Лицо ее запылало, и она вдруг сделалась оживленной и приветливой. – У Стрекаловых в доме с утра музыка играла. Как будто праздник какой-то.

Вячеслав Алексеевич спокойно наблюдал за ней, пытаясь определить причину такого нездорового оживления. Настя же, распахнув глаза, делала вид, будто ничего не случилось.

Возникло всеобщее замешательство – каждый пытался понять, о чем думают другие. И только Серафима Петровна, сметая со скатерти рассыпанный сахар, кивнула:

– У этих Стрекаловых что ни день, то праздник, Раиса вчера опять пьяная в беседке сидела. Потом смотрю – у нас в палисаднике цветы вытоптаны. Точно она, больше некому. Пьянь несусветная… Благородную из себя корчит, а муж уголовник. Прямо на роже написано – не убьет, так зарежет.

– Это не рожа, это у него лицо такое… строгое, – слегка усмехнувшись, сказал Вячеслав Алексеевич. – Стрекалов – юрист, адвокат, специалист по уголовному праву.

– Я и говорю, что по уголовной части. Вчера огородик поливала, вижу – у нашего дома лестница к балкончику пристроена. Видать, залезть помыслили, да я спугнула… – Серафима Петровна заговорщицки понизила голос: – Когда обратно ее к сараю тащила, от страха чуть богу душу не отдала!

Не будь Вячеслав Алексеевич так занят своими мыслями, он бы заметил, что Настины глаза раскрылись еще шире.

– Да, да… разумеется… – проговорил он безо всякой связи с тем, что услышал.

Улучив момент, Настя подхватила его под руку и потащила наверх, в спальню.

Дайнека никогда бы не решилась рассказать отцу о ночном происшествии. Не хотела огорчать. К тому же была уверена, что он и сам обо всем догадывается, но прощает Насте ее выходки. Просидев до обеда в своей комнате, она, как могла, успокаивала свою совесть, зная, что ничего не в силах изменить. Спасительные слова «пусть будет, как будет» снова пошли в ход, но чувство вины не исчезало. Она никак не могла справиться с собой, сойти вниз и поговорить с отцом, а главное – посмотреть ему в глаза. Поэтому, услышав из гостиной капризный Настин голосок, с облегчением начала собирать вещи. Она хорошо изучила «мачеху» и знала, что та наверняка что-нибудь придумает и нанесет упреждающий удар.

– Славик, ну скажи, с какой стати-и-и-и… – Настя по-детски капризно растягивала слова.

Не желая принимать участие в ее играх, Дайнека схватила собранные в дорогу вещи и вышла из комнаты.

– Я уезжаю…

Она поцеловала отца и чмокнула губами воздух над Настиным ухом, давая понять, что той не стоит беспокоиться.

– Нам так тебя будет не хвата-а-а-ать, – пропела Настя-Здрастя и улыбнулась.

– А мне-то ка-а-ак, – передразнила ее Дайнека.

Никто не совершенен. Возможно, у Насти-Здрасти есть скрытые достоинства, о которых она, Дайнека, не догадывается. Ведь за что-то отец ее любит.

И не нужно думать, что по пути домой мысли у Дайнеки были невеселые. Отец вполне счастлив, и у нее, любимой отцовской дочки, все будет хорошо.

По крайней мере, она очень на это надеялась.

Глава 3

Роковое предчувствие

Переступив порог квартиры, Дайнека швырнула сумку в угол прихожей и направилась в комнату. Непреодолимое чувство тревоги преследовало ее. Она подошла к телефону и набрала номер.

– Слушаю, – прозвучал в трубке женский голос.

– Здравствуйте, Аэлита Витальевна. Я бы хотела поговорить с Ниной.

– Здравствуй, Людочка. А ты разве не знаешь, что Нина вернулась в свою квартиру? Неужели к тебе не забегала? Поверить не могу…

– Наверняка забегала, но я на даче была. Давно она переехала?

– Позавчера… повздорила с Семен Семенычем… – Аэлита Витальевна заговорила низким голосом: – Людочка, она говорила ужасные вещи, сказала, что не вернется, обвинила меня во всех смертных грехах. – Женщина расплакалась.

Дайнека молчала. Она знала, что Нина не ладила с отчимом, но ее мать старательно укрепляла «семью», которой никогда и не существовало. Всю свою жизнь Нина прожила у бабушки, в соседней квартире, на одной лестничной площадке с Дайнекой. Когда старушка умерла, Аэлита Витальевна перевезла дочь к себе. И, как показала жизнь, ничем хорошим это не кончилось.

– Людочка, – жалобно всхлипывала Аэлита Витальевна, – поговори с ней, ты же ее подруга, Нина тебя послушает…

– И что же мне ей сказать?

– Что я ее мать и желаю только добра, что она слишком молода…

– Аэлита Витальевна, – мягко возразила Дайнека, – Нине уже двадцать четыре.

– Для меня она всегда будет ребенком… – Неожиданно голос женщины изменился, и она вскрикнула: – Сема, положи трубку! Опять подслушиваешь? Да что же это такое!

Прозвучали гудки отбоя, и Дайнека тоже положила трубку. Однако тут же перезвонила:

– Простите, Аэлита Витальевна, забыла у вас спросить…

– О чем, Людочка?

– У Нины есть красное платье?

– Красное? – переспросила Аэлита Витальевна.

– Пожалуйста, вспомните, для меня это очень важно.

– Я не знаю, может, и есть… С ней ничего не случилось?

– Нет-нет, не волнуйтесь, ничего не случилось! Я сама у нее спрошу.

Повесив трубку, Дайнека осталась недовольна собой: не следовало ее тревожить.

Она набрала другой номер. В соседней квартире никого не было. Сообразив, что Нина еще на работе, Дайнека сбегала в прихожую за сумкой и, достав записную книжку, нашла ее рабочий телефон.

– А-а-а-ало-о-о… – Женский голос ответил с типичным московским вывертом.

– Здравствуйте. Могу я услышать Карташову Нину Анатольевну?

– Она полгода у нас не работает.

– Простите…

«Интересно, – подумала Дайнека, – почему все женщины Москвы по телефону говорят одинаковыми голосами, с одной и той же интонацией?»

Несмотря на десять лет, прожитых в Москве, она категорически не чувствовала себя москвичкой. То есть по статусу – конечно, но по состоянию души – нет. Дайнека с остервенением отскребала от себя слова-липучки и московский распевный, акающий говор.

Жаркий августовский день сменился не менее душным вечером. Дайнека остановилась у окна и бесцельно обвела взглядом двор, затем фасад дома напротив. Двор был безлюден. Сквозь тюль окна во втором этаже было видно, как в комнату вошла уже знакомая женщина в розовом и приблизилась к плечистому здоровяку, сидящему за компьютером. Тот не сразу заметил ее, а когда понял, что она стоит за его спиной, в бешенстве смахнул со стола бумаги и вскочил на ноги.

Белые листы закружили по комнате, падая каждый сам по себе ломаными, фантастическими траекториями. Метнувшись, женщина начала хватать листы в воздухе, потом опустилась на колени и стала подбирать их с ковра. Мужчина что-то крикнул. Не поднимаясь с колен, женщина сжалась, словно в ожидании удара, потом встала и покорно ушла.

– Свинья, – сказала Дайнека, глядя на мужчину. Отвернулась от окна и опять повторила: – Свинья…

Потом легла на диван. Чувство отрешенности овладело сознанием, и она с удовольствием погрузилась в полное забвение…

Женщина возникла в дверном проеме неожиданно, как будто материализовалась из воздуха. На ней было облегающее красное платье. Каштановые волосы, убранные в замысловатый пучок, гладко зачесаны у висков. Лица ее было не разглядеть.

Что-то все время ускользало от взгляда, и Дайнека никак не могла определить, что именно. Пыталась и не могла.

Позади женщины появился мужской силуэт.

– Дыня, – тихо сказала незнакомка, – мне страшно…

Силуэт за ее спиной растаял в вечернем свете.

Дайнека перевернулась на другой бок и неожиданно скатилась на пол. Сама не заметила, как уснула, уткнувшись носом в складчатую подушку дивана.

И тут раздался дверной звонок.

Потом залился снова, еще настойчивей, дольше. Дайнека рванулась в прихожую и распахнула дверь, даже не заглянув в глазок. При виде Нины застыла.

Та удивленно смотрела на подругу, пытаясь угадать причину ее потрясения. Наконец спросила:

– Тебе не нравится мое платье?

Она угадала, что именно занимало Дайнекины мысли. На Нине было красное облегающее платье. Каштановые волосы, зачесанные назад, свивались в замысловатый пучок на ее затылке. Она выглядела старше своего возраста и была похожа на женщину из другой жизни.

Несколько секунд Дайнека не могла выдавить из себя ни звука. Затем отступила в сторону, пропуская подругу в дом. Прошла в гостиную, уселась на диван и подняла глаза. Нина остановилась в центре комнаты.

– Гуляем!

Широким жестом она вынула из-за спины руку, в которой держала бутылку красного вина. Еще один взмах – и на стол упала коробка конфет. Доставая из серванта синие с позолотой фужеры, сказала:

– Смотри-ка, только два и осталось. Господи, сколько же мы их перебили!

Увидев сияющее лицо подруги, Дайнека прогнала тревожные мысли прочь.

Нина была высокой стройной девушкой. Каштановые волосы подчеркивали нежный цвет лица и бездонную синеву глаз. На мужчин ее роковая красота действовала сокрушительно. А на женщин… У большинства из них резко портилось настроение.

– Что-то случилось?

– Нет. – Дайнека встряхнула головой.

– Мне показалось, ты как-то странно на меня смотрела.

Спустив ноги на пол, Дайнека протянула руку к коробке. Взяла конфету и надкусила ее скорее для того, чтобы чем-то себя занять.

– За что гуляем?

– А разве нужен повод? – Нина улыбнулась. – Лето, солнце. Я – в этой комнате, рядом с тобой. Видишь, сколько у нас причин?

Она откупорила бутылку и налила в фужеры вина.

– Где ты была эти два дня?

– На даче.

– Как там Настена?

– Как корова на лугу. Пасется.

– Понятно. Ты уже успокоилась на ее счет.

– Давным-давно, – усмехнулась Дайнека. – Просто мы с тобой долго не виделись. В последний раз – полгода назад, после смерти Эльзы Тимофеевны. Потом ты уехала к матери.

– Недолго я продержалась. Поначалу было ничего, но вскоре стало невыносимо. Только бы попозже вернуться с работы и побыстрее заснуть. Понимаю, мать хочет, как лучше. Семья и все такое… Но какая он мне семья, Дыня? Папа Сема, он и есть папа Сема… Буду жить в своей квартире. В конце концов, я совершеннолетняя, если не сказать больше.

– Перестарок, – поддакнула Дайнека.

– Умеешь ты меня поддержать, – улыбнулась Нина и протянула Дайнеке мобильник: – Дай-ка ты мне номер твоего телефончика, сохраню его в памяти под нежным именем Дыня.

– Аппаратик-то новенький… Откуда такие деньги? Он ведь не меньше тридцати тысяч стоит.

– Догадайся.

– Подарок?

Нина кивнула.

– Леха? – спросила Дайнека.

– Я тебя умоляю…

– Расстались?

Нина снова кивнула.

– Наконец-то… – Дайнека покрутила в руках телефон: – Я такой в рекламе сегодня видела.

– А у меня уже свой есть. Иди сюда, мой сладенький…

Нина протянула руки. Склоняясь над столом, она случайно задела бутылку и от неожиданности выронила аппарат.

Потом они наблюдали за тем, как падает телефон, как криво катится по столу бутылка, как, пульсируя, выплескивается на пол вино, образуя кровавую лужу. Фужеры падали медленно, и было ясно – они обречены. Все случилось за считаные секунды, но казалось, зрелище длилось и длилось…

Очнувшись первой, Дайнека одной рукой схватила бутылку, из которой все еще вытекало вино, а другой подняла телефон. По его наружной панели пролегла извилистая трещинка, напоминающая латинскую букву «V».

Нина сидела на корточках, и вид у нее был такой, будто она вот-вот зарыдает во весь голос. Глядя на синие осколки, Нина пробормотала:

– Последние были… Видно, не пить нам с тобой больше, Дыня…

Выражение обреченности на лице подруги вернуло Дайнеку в состояние тревоги, но она не была готова к разговору на неприятную тему.

– Брось, всего-то фужеры, – сказала Дайнека и сама поверила в это.

Нина будто очнулась.

– Надеюсь, – сказала она и села в кресло. – Не буду пока рассказывать, не хочу сглазить, но скоро, очень скоро у меня все переменится. Ты даже не представляешь, насколько. Только не обижайся, но сейчас правда ничего не могу сказать. Есть одна проблемка. Но как только все образуется, обещаю, ты узнаешь первой. Кстати, я завела собаку. Привязалась дворняга у метро, я ее покормила, а уходить она отказалась. Вот и живет теперь у меня Тишотка.

– Кто? – переспросила Дайнека.

– Тишоткой ее назвала. Смешная очень.

– Хорошо, решай свои проблемки, стратег. Нужно достать другие фужеры…

Она пошла к серванту. По пути кинула на стол сигареты.

– Кури…

– Я больше не ку-рю-ю-ю, – пропела Нина.

Дайнека остановилась и спиной почувствовала: за этим что-то последует.

– У меня будет ребенок.

– Как ты могла забеременеть?

– Как все.

Дайнека повернулась и посмотрела в глаза подруге:

– От всех тебя отличает одно печальное обстоятельство – ты не умеешь выбирать мужчин, – раздельно, почти по слогам, проговорила она.

Нина неловко поднялась с кресла.

– Господи, Дыня, уже восемь! Я побежала, прости. Заскочу позже, после двенадцати. О’кей?

Последние слова она выкрикивала уже из коридора.

– О’кей.

Дайнека закрыла дверь и побрела в ванную за тряпкой.

Пока вытирала пол, ощущение беспокойства усилилось.

– Тишотка, – тихо прошептала Дайнека. И повторила: – Тишоточка…

Выбросила осколки в мусорную корзину и вернулась в комнату. Раздраженная, хлопнулась на диван, стараясь не думать о том, что, ощущая себя маленькой старушонкой, на самом деле она изнывала без приключений, без опасных глупостей, без романтики. Она изнывала без любви.

– Если сегодня вечером останусь дома – задницей врасту в этот диван.

Выбора не было. Дайнека пошла рисовать глаза – ее ожидал вечерний город.

Москва замерла в ожидании сча-а-а-стья-я-я!

Глава 4

Крик

– Де-вуш-ка, – по слогам произнес мужчина за ее спиной. – Де-вуш-ка.

Дайнека быстрым шагом пересекала двор, направляясь к стоянке, где была припаркована машина. Ходить пешком на большие расстояния было выше ее сил, она была развращена удобством личного транспорта. Между прочим, в свои двадцать два имела четыре года водительской практики, и очень этим гордилась.

– Де-вуш-ка. – Негромкий голос раздался совсем рядом, нависающая арка придавала ему особенную интимность.

– Заело? – Дайнека развернулась на каблуках, намереваясь ответить поехидней.

Едва не задев мужчину, она сначала растерялась, а потом неожиданно радостно выкрикнула ему в лицо:

– Свинья!

И расплылась в глупой улыбке.

Ситуация складывалась хуже некуда. Чтобы так мастерски ее спровоцировать, Дайнеке не понадобились месяцы тренировок. Она достигла этого одним только простодушием и непосредственностью, граничащей с идиотизмом.

Со стороны можно было подумать, что встретились двое добрых друзей. Одутловатое лицо мужчины обвисло. Не веря своим ушам, он судорожно пробормотал:

– Не понял…

– Свинья, – механически повторила Дайнека и удивилась, что все это происходит на самом деле.

Она и сама не знала, почему произнесла грубое слово, да еще дважды. Может быть, оттого, что перед ней стоял тот самый здоровяк, из окна напротив. Единственное слово, с которым ассоциировался его образ, было как раз то, которое прозвучало. Два раза.

Дайнека смотрела ему в глаза и невинно улыбалась, не зная, что делать дальше. Свинья отступил и сплюнул. Минуту он раздумывал и, видимо, не найдя что ответить, сплюнул еще раз. Затем помотал головой и матерно выругался.

– Я же говорила – свинья, – успокоила себя Дайнека и зашагала дальше.

На свете оставалось мало людей, способных ее удивить.

Машина завелась с полоборота, и Дайнека энергично тронулась с места. Она хорошо чувствовала автомобиль и ездить любила.

До восемнадцати лет отец не разрешал ей садиться за руль, но, едва отметив день рождения, она быстро научилась вождению и теперь лихо выруливала в безнадежных московских пробках.

Сначала отец купил ей старенький «жигуленок», который спустя год угнали. Следующая машина оказалась долгожительницей и уже три года служила хозяйке верой и правдой.

На приличной скорости Дайнека пересекла все Тверские-Ямские и через три поворота выехала на широкий проспект. Это были самые лучшие минуты ее жизни – за рулем жизнь чувствовалась острее.

Вечерняя заря угасала в огнях рекламы. Из окна автомобиля Москва казалась маленькой и родной, Дайнека чувствовала, что этот город – то самое место на земле, где ей хочется жить. Но так же хорошо она знала, как легко этот город меняет правила.

Блеск и волнующий шум вечернего мегаполиса нарастали, Дайнека плыла в потоке машин, наслаждаясь своей причастностью к этому вечному движению. Вдруг, пренебрегая всеми правилами, ее нагло обогнал и подрезал черный «Сааб» и помчался к следующему светофору.

– Там и встретимся, – пообещала Дайнека.

Ей хотелось посмотреть на лихача. Наверняка за рулем сидит лощеный мажор, решивший прокатиться на папиной тачке. Дайнека подъехала ближе, заранее предвкушая, какой презрительный взгляд отвесит нахальному недоумку. С высоты своего возраста и водительского стажа она могла себе это позволить.

Вытянув шею, девушка подалась вперед и увидела на месте водителя… старушку лет семидесяти с седыми волосами, зачесанными назад и собранными в скудный пучок. Видимо, пенсионерка была невысокого роста, потому что едва возвышалась над рулем. Бабушка покосилась на Дайнеку и беззвучно зашевелила губами, явно не сказав ничего лестного. С высоты своего возраста и водительского стажа она могла себе это позволить.

Дайнека вспомнила сегодняшний разговор с подругой и свою фразу, после которой Нина ушла. На самом деле никакого особенного опыта, позволяющего рассуждать на эту тему, у нее не было. Если не считать две-три интрижки, которые так ничем и не закончились, кроме постели.

Одним словом, Дайнека была теоретиком взаимоотношений полов. Нина же обладала удивительной способностью притягивать к себе людей неадекватных, склонных к богемным крайностям или негодяев. И каждого она пыталась понять.

Конечно, Дайнека не должна была так говорить. Тем более не имела права быть ей судьей. Да и кто может с первого взгляда разгадать истинную сущность человека? Никто.

А правды о себе никто никогда не скажет.

Хотя, если подумать…

Дайнека вдруг вспомнила заплывшую рожу мужчины, сегодняшнего знакомца. И «нарисовала» себе картинку. Он по-гусарски щелкнул каблуками и представился:

– Свинья, мерзкое и похотливое животное.

Затем кивнул головой и отошел в сторону. Но слова прозвучали так, как если бы он сказал:

– Бонд. Джеймс Бонд.

Это страшно развеселило Дайнеку, и она представила себе Фредди Крюгера, который заговорил застенчиво, тихо и начистоту:

– Очень приятно познакомиться: маньяк, серийный убийца. Вчера убил троих. Сегодня по плану – двое. Вот, знаете, хожу, присматриваюсь.

Дайнека веселилась вовсю. Следующим, кого она представила, был забулдыга из соседнего подъезда.

– А чем вы занимаетесь, сэр?

– Я – пьяница, – просто ответил тот и виновато вздохнул.

Было видно, что он говорит чистую правду.

Дайнека уже подъезжала к своему дому, когда, притормозив на светофоре, увидела стоящий справа «Мерседес». Женский голос негодовал:

– Да кто будет трахаться с тобой? У тебя же ни черта не работает! – Девушка выкрикнула эти слова в открытую дверь автомобиля и в сердцах захлопнула ее.

Светофор показывал желтый свет, но тот, у кого ничего не работало, предпочел ударить по газам и скрыться за поворотом.

Дайнека улыбнулась и сочувствующе посмотрела вслед «Мерседесу». А потом вынула из сумки зазвонивший телефон:

– Слушаю.

– Людочка, извини ради бога, звоню, чтобы спросить: Нина не забегала? Что-то у меня на сердце неспокойно.

– Не волнуйтесь, Аэлита Витальевна, забегала. У нее все хорошо.

– До свидания, Людочка.

Аэлита Витальевна положила трубку, вздохнула и остановилась у окна.

Вопреки ожиданиям, разговор с подругой дочери не успокоил ее. Наоборот, появилась полная уверенность в том, что сегодня именно тот день, когда все, решительно все шиворот-навыворот. И тем обиднее это было, чем яснее осознавалась собственная непричастность к подобному безобразию.

Не слишком ли часто стали выпадать подобные дни на долю бедной Аэлиты Витальевны? Об этом и еще многом другом думала женщина, стоя у темного окна, опершись локтями о подоконник.

Заслышав звук подъезжающей машины, она вставала на цыпочки и заглядывала в глубину двора, высматривая белую «Волгу» Семен Семеныча. Семейные проблемы, которые всегда существовали, но долгое время оставались в состоянии покоя, прорвались и зафонтанировали. Не прошло и двух дней после ухода из дома Нины, как неожиданно задурил Семен Семеныч. Нельзя сказать, что ничего такого он себе не позволял раньше, но отчего-то именно сейчас Аэлите Витальевне стало особенно горько.

Много лет назад, познакомившись с ним, она вполне отдавала себе отчет в том, что, будучи старше на пятнадцать лет, не может в полной мере рассчитывать на его взаимность. И все же после нескольких встреч поверила, что невозможное возможно.

Нине тогда пошел седьмой год, и минуло шесть месяцев с той поры, как Аэлита Витальевна схоронила первого мужа. Но она не привыкла быть одна, и очень скоро Семен Семеныч с вещами перебрался в ее дом, а Нина временно переехала к бабушке.

Соседи и знакомые посудачили – да и дело с концом. Аэлита Витальевна была счастлива, а любит ли ее Семен Семеныч или нет, для нее особого значения не имело. Как и то, собирается ли он на ней жениться.

Со стороны разница в их возрасте не была уж очень заметна. Аэлита Витальевна выглядела моложе своих лет, а Семен Семеныч – старше.

В момент их знакомства Аэлита Витальевна еще цвела, ее крупная фигура была округлой и подтянутой, как у молодой дородной женщины. Здоровый цвет лица и пышные каштановые волосы усиливали это впечатление молодости. Привычка следить за своей внешностью, красиво укладывать прическу и ярко красить губы делала ее неуязвимой в любое время суток.

Некогда моложавая, она с завидным опозданием перешла в категорию молодящихся. Однако и увядающая красота привлекала к ней внимание мужчин. Свою неизменно яркую губную помаду Аэлита Витальевна наносила на губы с той же обязательностью, с какой пожилые люди надевают по утрам съемные зубные протезы.

Семен Семеныч, напротив, смолоду не казался полным жизненных сил. Он производил впечатление человека, который из непродолжительного детства шагнул в пору зрелости, минуя юность. Долговязая, расслабленная фигура, чиновничья сутулость, редкие волосы и вкрадчивый говор никак не обнаруживали его возраста и при знакомстве вводили в заблуждение. Истинный возраст этого человека могли определить лишь две категории граждан: ясновидящие и работники правоохранительных органов. Чем он пленил одинокую женщину, было известно только ей одной. И этот секрет, по-видимому, до сих пор не утратил своей силы.

Аэлита Витальевна подошла к дивану и, усевшись поближе к торшеру, взяла в руки вышивку. Ведущий одиннадцатичасовых новостей быстро проговаривал свой текст, чтобы через минуту рассказать самую важную новость:

– Чемпион мира в гонках «Формулы-один» Михаэль Шумахер на время сменил свой автомобиль на луноход. Что заставило его это сделать?.. Такой вопрос задавали себе тысячи болельщиков, которые сопровождали его по улицам…

Пальцы не слушались, розовая нитка не хотела укладываться в крестик на лице пастушка, который красовался посреди уже вышитого луга. Раздражаясь все больше, Аэлита Витальевна отбросила вышивку. Она поднялась с дивана и снова пошла к окну. Встала на цыпочки, выглянула во двор.

Машины Семен Семеныча все еще не было.

– Шумахер хренов… Вернешься, уж я тебя… и твой луноход… – Аэлита Витальевна всхлипнула и разрыдалась.

Утирая слезы, она уже составляла в уме небольшую, но убедительную проповедь относительно мерзавцев, которые изменяют своим женам, как вдруг зазвонил телефон. Звонок прозвучал неожиданно и поэтому страшно.

– Алло! Сема, ты?

– Это я, мама…

Что-то в голосе дочери заставило Аэлиту Витальевну вздрогнуть.

– Нина, доченька, что случилось?

– Я сейчас приеду к тебе, мама…

– Что случилось, я тебя спрашиваю?! – Аэлита Витальевна кричала в телефонную трубку и уже понимала: происходит что-то ужасное.

В ответ на другом конце провода страшно кричала Нина.

Глава 5

Сны начинают сбываться

– Гони! Быстро! – скомандовал ей прямо в ухо незнакомый голос.

Рядом с Дайнекой сидел парень и, не вынимая правой руки из кармана, жестко смотрел в глаза.

Она с силой вдавила педаль. Машина рванулась вперед. В зеркале заднего вида виднелся светофор, который все еще мигал желтым глазом. Не зная, куда ехать, она боялась спросить незваного пассажира. Тот же сидел молча.

Дайнека лихорадочно перебирала в уме все возможные варианты спасения, а заодно пыталась сообразить, откуда он взялся. Хотя что тут соображать? Пока она пялилась на «Мерседес» застенчивого импотента, а потом разговаривала по телефону, парень и заскочил в машину.

Она вовремя вспомнила, что специалисты по заложникам рекомендуют завязывать с похитителями доверительные отношения. Говорят, это помогает обозначить себя как личность, а не как объект для насилия. «Спокойно», – сказала сама себе и, собравшись с духом, спросила:

– Как тебя зовут?

– Джамиль, – ответил парень, не глядя на нее.

«Мама дорогая! Вот я попала!» – запаниковала она, но вслух сказала:

– А я – Дайнека.

Стараясь незаметно рассмотреть пассажира, она все же встретилась с ним взглядом. Сразу же запомнились не сами серо-голубые глаза, а взгляд: сначала острый, как укол, а потом мгновенно отстраняющийся и безвозвратно уходящий в себя.

Парень стащил с головы бейсболку, и Дайнека увидела светлые волосы. «Джамиль? Что-то не похоже, – мелькнула у нее мысль. – Но уже обнадеживает».

Они проезжали мимо узорчатых ворот Ботанического сада, когда он сказал ей:

– Не бойся, я сейчас выйду.

Почувствовав, как отступает страх, Дайнека почти непринужденно спросила:

– От кого бежал?

– Расскажу в другой раз.

На душе у нее окончательно полегчало. Было видно, зла странный пассажир не замышляет. Скорее, очень устал. Какое-то время они оба молчали.

– Где остановить? – наконец не выдержала Дайнека.

– Все равно, – ответил парень не слишком любезно. – Да вот хоть здесь…

Он вышел. На сиденье осталась лежать тысячная бумажка. Дайнека улыбнулась, затем подняла глаза, пытаясь определить, куда их занесло. Настроение мгновенно испортилось: совсем рядом чернели ворота Владыкинского кладбища.

Машина, казалось, сама тронулась с места и закружила по улочкам в поисках нужного направления. Неожиданно впереди обозначилась фигура ее недавнего пассажира. Парень брел по улице, словно не зная, куда податься. Дайнека притормозила:

– Садись, довезу до дому.

– Не надо, я сам.

– Садись, за все «уплочено», – пошутила она.

Джамиль открыл дверцу и сел на прежнее место. Девушка уже сориентировалась и направилась в сторону Останкинского центра.

– Ну, говори, куда ехать.

– Не знаю.

Дайнека остановилась, прижалась лбом к рулю.

«Господи, ну за что мне все это…»

Потом она выпрямилась – и огни ночного города весело побежали навстречу автомобилю. Полагаясь на естественный ход событий, Дайнека больше не гадала, чем закончится ночное приключение. Вернее, не боялась его продолжения.

Она напомнила о незаконченном разговоре:

– От кого ты убегал?

– Так… Ничего особенного, – ответил Джамиль.

– Тогда почему бежал?

– Пожить еще захотелось.

– А-а-а… Слушай, откуда такое имя? Вроде ты русский.

– Родился в Алма-Ате, у родителей было полно друзей казахов. Вот папа с мамой и сообразили… – Помолчав немного, он добавил: – Это уже потом все стали врагами.

– И давно ты в Москве?

– Недавно.

– Так и жил в Алма-Ате? – спросила Дайнека.

– Нет. Оттуда мы уехали сразу, когда все началось. – Джамиль отвечал нехотя.

– Что началось?

– Ну, знаешь, когда идешь по улице, а в спину тебе могут камень бросить. Или морду набить ни за что. Или приходишь на тренировку, а для тебя места в зале не находится.

– Ты спортом занимался?

– Было дело.

– А теперь?

– А теперь нет.

– Не получилось?

Джамиль развернулся к ней всем телом, как будто что-то его сильно задело:

– «Не получилось» – это не про меня. Я чемпионом Европы был. – И, помолчав, добавил: – Чего-то добиться в спорте – это в обмен на жизнь, как сделка с дьяволом. Только все равно он тебя обманет…

Дайнека поежилась – уж очень мрачно прозвучали его слова. За разговором она не заметила, как снова подкатила к своему дому. Остановилась в арке, едва не ткнула бампером мужчину, вывернувшего из-за угла.

– Пошли ко мне, что ли, – вдруг предложила она в надежде, что парень откажется.

– Пошли. Но я хочу, чтобы ты знала: я никогда не плачу… за это. – Джамиль прямо посмотрел ей в глаза.

– Да пошел ты!

– Ладно, не парься. Я ж не знал. Меня не каждый день просто так в гости зовут.

Поставив машину на сигнализацию, она пошла к подъезду. Джамиль направился следом. У забора мелькнула тень. Дайнека напряглась, однако, разглядев маленькую собачку, зачем-то подняла голову – у Нины светились все окна.

Открывая свою дверь, она подумала, что скоро придет Нина, и хорошо бы к тому времени распрощаться с нежданным гостем. Недоброе предчувствие заставило ее развернуться и шагнуть к соседней двери, оказавшейся почему-то приоткрытой.

Сквозь зияющую щель на лестничную площадку выплескивался яркий свет из прихожей. Дайнека распахнула створку и увидела лежащую у порога Нину. Вокруг нее растекалась красная лужа, похожая на вино…

– Эй, ты как? Давай, вставай! – Голос Джамиля доносился издалека.

Дайнека открыла глаза, осознавая, что ничего не отменяется – Нина мертва.

– Не пугай меня. Ну и что мне тут делать с вами, с двумя? – Джамиль поднял Дайнеку и прислонил к стене. – Стоишь?

– Стою.

Он наклонился к Нине, приложил пальцы к ее шее и замер.

– Вызывай полицию, а мне здесь оставаться нельзя.

В следующую минуту она услышала его удаляющиеся шаги, а в приоткрытую входную дверь просунулась настороженная собачья морда.

– Тишотка… – прошептала Дайнека. – Тишоточка-а-а…

Она заплакала навзрыд. В эту минуту собака показалась ей единственным существом, способным оказать хоть какую-нибудь поддержку.

Дворняжка нерешительно вошла в прихожую. Медленно переставляя худые лапы, подошла к Дайнеке и ткнулась холодным носом в ее ногу. Потом подняла голову и, глядя в глаза, дружелюбно замотала хвостом.

Нина лежала у самого входа. Одна рука, сжимая мобильник, была вытянута вперед, а другая неестественно вывернута. Открытые глаза, казалось, грустно смотрели на собаку.

Дайнека не могла преодолеть себя и подойти ближе. Она видела все как будто со стороны: лежащую у двери мертвую Нину, ее собаку и себя, онемевшую от ужаса. Было невыносимо бездействовать, но сил сдвинуться с места не находилось.

Когда оцепенение наконец прошло, Дайнека, готовая броситься вон из квартиры, безотчетно направилась сначала в гостиную, потом, не останавливаясь, в смежную с ней спальню. Интуиция явно подсказывала ей эти действия. Тишотка потрусила за ней.

Дайнека села на кровать и осмотрелась. Увидев включенный компьютер, сама не понимая зачем, подошла и пошевелила мышку. Темный экран немедленно ожил. Электронный почтовый ящик был открыт. Она щелкнула по надписи «Входящие» и внимательно просмотрела имена респондентов. Среди последних особенно часто повторялось имя Virgilius. Верхнее сообщение, датированное сегодняшним числом, было прочитано. Дайнека уже собиралась открыть его, как вдруг Тишотка сорвалась с места и с воем выскочила из комнаты, увлекая ее за собой.

В прихожей собаку словно отбросило в сторону, она испуганно поджала хвост и юркнула в приоткрытую дверь.

Поначалу рванувшись за собакой, Дайнека замерла, не осмеливаясь переступить порог гостиной. Ей неожиданно пришло в голову, что здесь, совсем рядом, за стеной, затаился человек, убивший Нину. Теперь он ждет ее…

Каждой клеточкой своего дрожащего от испуга тела девушка ощутила его близость и неожиданно поймала себя на мысли: все, что сейчас происходит, уже было.

Было? Но когда?

«Во сне», – пришел четкий ответ.

Это открытие потрясло ее, и она уже знала, что будет дальше, но не была уверена, хватит ли у нее мужества пережить весь тот ужас еще раз.

Дайнека понимала, что сама загнала себя в западню. Бежать отсюда было некуда. Единственный путь к спасению – приоткрытая входная дверь, манившая ее, как та призрачная прогалина из страшного сна. Тогда ей так и не удалось до нее добежать.

При виде мертвой подруги Дайнека судорожно всхлипнула:

– Вот оно…

И обреченно шагнула вперед.

Уставившись на дверь, Дайнека стремилась к этой желанной цели, но тело не повиновалось ей. Хотелось бежать, да сил хватило только на то, чтобы оторвать от пола отяжелевшую ногу и сделать замедленный шаг. Исчезли краски, все вокруг показалось смазанной картинкой на черно-белом экране телевизора. Холод прошелся по пальцам рук и онемевшему лицу.

Теперь наяву повторялся ее ночной кошмар. Задержавшись на этой мысли, она вспомнила страшного человека и его проникающий в душу взгляд. Решив, что лучше умереть, чем увидеть его еще раз, Дайнека из последних сил рванулась вперед, с трудом преодолевая собственную немощь.

«Как муха на липучке…» – сострило ее второе «я». Первое было поглощено борьбой за выживание.

Опасаясь повернуть голову или хотя бы скосить глаза, она все же боковым зрением увидела в зеркале силуэт мужчины. Тот стоял в тени коридора, ведущего в кухню. Едва Дайнека заметила его, силуэт, как призрак, растаял в темноте. Мысль, что и это она однажды видела, снова пронзила ее сознание.

Она не помнила, как оказалась у себя дома. Спаслась ли она? Ведь убийца видел ее, и то, что он дал ей уйти сегодня, могло означать лишь отсрочку расправы. Несколько секунд Дайнека переводила дыхание. Потом бросилась к телефону – вызывать полицию.

Очень скоро в дверь позвонили. Полицейский пригласил ее пройти в соседнюю квартиру, и Дайнека удивилась тому, что наряд приехал так скоро. Позднее этому нашлось страшное объяснение.

Женщина-следователь по фамилии Песковец, прибывшая в составе оперативно-следственной группы, с привычной неторопливостью записывала ее показания. Вокруг ходили занятые делом люди, раздавались телефонные звонки, переставлялись стулья. Происходило все то, что Дайнека много раз видела в кино.

Была поздняя ночь. Она чувствовала себя совершенно разбитой.

Стол, за которым составлялся протокол, стоял у самого окна. Дайнека изредка останавливала взгляд на стене дома напротив. В знакомом окне, несмотря на темноту, угадывался чей-то силуэт. Похоже, человек давно наблюдал за страшной круговертью в квартире Нины.

– Когда вы обнаружили тело? – Женщина задавала вопросы, не отрывая глаз от листка.

– Сегодня…

– Я спрашиваю о времени, – с раздражением пояснила следователь.

– Простите. Около одиннадцати.

– Точнее не припомните?

– Ну, может быть, минут двадцать двенадцатого.

– С вами еще кто-нибудь был?

Дайнека на секунду замешкалась, представляя, как рассказывает следователю: «Да, со мной был неизвестный мужчина… Я подцепила его на улице и привезла к себе домой… Нет, фамилию узнать не успела и не знаю, где он живет…»

– Нет. Я была одна.

Из прихожей раздался голос Аэлиты Витальевны:

– Я знала, что все так и закончится! – Рыдания заглушали ее слова.

Дайнека слышала обрывки разговоров:

– Мать разговаривала с потерпевшей по телефону перед самым убийством, в момент, когда все случилось… Она и вызвала полицию…

– Удар по голове тупым тяжелым предметом…

Забывшись, Дайнека не сразу сообразила, что следователь обращается к ней. Она перевела взгляд на худую белесую особу, сидевшую за столом.

– Чего? – Ее голос прозвучал непривычно грубо и неинтеллигентно.

– Распишитесь, говорю, пожалуйста. Вот здесь. И здесь. Вам придется к нам подойти.

– Да, да… – пробормотала Дайнека.

Аэлита Витальевна сидела на кухне одна. Она плакала, горестно раскачиваясь из стороны в сторону. Увидав Дайнеку, протянула руки и, когда та подошла, прижалась к ней, оставаясь сидеть на стуле. Девушка обнимала ее за плечи, ощущая, как вздрагивает под руками полное тело.

– Людочка, ты видела? Ты видела ее?

Дайнека прислушивалась к себе, страшась переступить ту грань, за которой начинается фальшивое участие в чужом горе. Но скоро забыла про опасения, потому что горе было не чужое, а ее собственное…

На лестнице сидел папа Сема, сутулый и лысоватый. Скучая, он разгадывал кроссворд. Дайнека подошла к нему:

– Послушай меня! – Дайнека впервые назвала отчима Нины на «ты». – Иди к жене и позаботься о ней. Хотя бы сделай вид, что сочувствуешь.

Она едва не влепила ему пощечину. Почувствовав это, Семен Семеныч отшатнулся.

Дома Дайнека сначала бесцельно слонялась по комнатам, подолгу стояла у раскрытого окна. Потом подошла к портрету Нины, висевшему на стене в гостиной, и застыла, вглядываясь в ее лицо.

Рисунок будто угасал вместе с жизнью Нины. «Наверное, именно так экстрасенсы определяют по фотографии, жив человек или нет… – Эта мысль неожиданно пришла ей в голову. – А ведь и в самом деле, зеркало души пустеет…»

Дайнека ощутила, как тяжесть на сердце становится невыносимой. До этого момента боль утраты не затрагивала совести и вдруг вонзилась именно в нее. Это комплекс вины – неожиданно осенило ее. Возникшая догадка означала, что трагедию можно было предотвратить. Но как?

– Абсурд! Я не могла остановить время.

Однако воспоминание о вещих снах усилило ощущение вины. Она получила Предупреждение и должна была выполнить свою миссию. Но не выполнила.

Отныне жизнь разделилась на две части: одна – до смерти Нины, другая – после. Была, правда, еще одна жизнь: когда мама была рядом…

Дайнека подошла к телефону и набрала номер. Голос отца был заспанным и растерянным:

– Людмила, что-нибудь случилось?

– Спи, папа. Извини, что разбудила. Я позвоню тебе завтра.

Не в силах заснуть, она пошла на кухню. Увидев вчерашнюю бутылку вина, заплакала. Достала начатую бутылку водки, налила в кружку и выпила.

А потом, лежа в кровати, долго еще всхлипывала, перебирая в памяти события последних дней и те давние, о которых обычно старалась не думать.

Ночь выдалась сумрачная и душная, как перед грозой.

Глава 6

Профессор-педофил и другие учителя жизни

Говорят, что с детьми не разводятся, но их семья, видимо, была исключением. Когда Дайнеке было двенадцать лет, от нее ушла мама. В то время они жили в Красноярске. Мама просто исчезла, не простившись и ничего не объяснив, и Дайнека долго не могла понять, почему эта беда случилась именно в их семье, где все так нуждались друг в друге.

Отец объяснил ей, что мама полюбила другого человека. Именно так, осторожно и неопределенно, он и сказал. Почему, Дайнека поняла намного позже. Еще папа добавил, что по-прежнему любит маму, но пока им придется пожить вдвоем, без нее.

Оглушенная и потерянная, бродила она по опустевшей квартире. Открывала родительский шкаф, в котором теперь висели одни только папины вещи, заглядывала под кровать, где уже не было знакомых тапочек. И ей никак не удавалось найти что-то, принадлежавшее маме, и только ей.

Когда Дайнека вошла в кладовую, она наткнулась на старенькую мамину сумочку и с волнением заглянула внутрь. На дне, затертые и пожелтевшие, лежали три билетика. Дайнека вспомнила тот давний поход в цирк и разразилась оглушительным ревом, похожим на вой тревожной сирены. Горе было слишком большим, несоизмеримым с ее маленькой, никому не нужной теперь жизнью. Она причитала и всхлипывала от обиды на несправедливость, которая предназначалась кому-то другому, а выпала почему-то ей.

Но длилось это недолго. Ровно до того момента, когда Дайнека, зайдя в спальню родителей, увидела там отца, сидящего на кровати лицом к окну. Она увидела его со спины. Казалось, что оконный свет «съел» его силуэт. Ее обычно веселый сильный папа был похож на сломанную игрушку. И это еще больше потрясло Дайнеку. Она затихла и немедленно приняла решение: во что бы то ни стало вернуть маму.

Составляя тайные планы по ее возвращению домой, Дайнека представляла сцены их будущего семейного благополучия и видела отца – снова уверенного в себе и бесконечно счастливого. С каждым днем ее решимость крепла, и она уже знала, что нужно делать.

Замысел был таков. Сначала Дайнека узнает адрес, где живут мама и тот мужчина. Потом неожиданно придет к ним в гости. И будет приходить все чаще, до тех пор, пока не убедит маму вернуться. Уж это она сумеет. В том, что мама все еще любит ее, она и не сомневалась.

Когда план был составлен и проработан в деталях, дело было за малым – разузнать мамин адрес.

И вот тут-то начали происходить странные вещи. Едва она заводила речь о том, где сейчас живет мама, как сразу упиралась в невидимую стену. Препятствие казалось непреодолимым. Отец под разными предлогами уходил от разговора и в конце концов твердо заявил, что не желает больше говорить на эту тему. Однако добавил: придет время, и они вместе пойдут в гости к маме. Но не теперь.

Дайнека была смышленой девочкой и нашла другой выход из положения – отправилась к маме на службу. В технологическом институте, где она работала на кафедре экономики, сказали, что Людмила Николаевна уволилась.

Дайнека в отчаянии заметалась по знакомым и подругам матери, но никаких результатов и это не принесло. Мать разорвала все связи, которые соединяли ее с прошлой жизнью. Так жалкая ниточка, на которой «болталась» Дайнека, тоже была оборвана, и девочка заскользила в никуда.

По прошествии времени, после жестоких терзаний и помыслов о самоубийстве, все решилось само собой. Однажды зимой Дайнека встретила маму на улице, и та привела ее в свой новый дом.

Дом как дом, обычная сталинка, и даже не в центре. Поднимаясь по лестнице, мама смущенно щурилась, несколько раз открывала и закрывала сумочку, словно пытаясь что-то найти. Сердце дочери разрывалось от любви и жалости. Дайнека решила про себя: каким бы ни оказался тот «другой человек», она будет сдержанной и даже поздоровается с ним.

Дверь распахнулась немедленно, после первого же звонка. На пороге стояла невысокая женщина, коротко стриженная и не очень красивая. Мужская рубашка, заправленная в темно-синие брюки, пузырем вздувалась на ее спине.

Дайнека вежливо поздоровалась, заглядывая в темноту коридора. «Он» был дома. Меховая шапка, какие обычно носят зимой мужчины, лежала на стуле в прихожей.

– Знакомься, это Лариса, – сказала мама и замерла в ожидании ответа дочери.

– Очень приятно, меня зовут Людмила, – вежливо отозвалась Дайнека, назвав свое настоящее, такое же, как у мамы, имя (Дайнекой, или Дыней, ее, любя, называли близкие).

Втроем, они прошли на кухню, и Лариса засуетилась, согревая чай и накладывая варенье в вазочку. Мама накрывала на стол, а Дайнека вглядывалась в дверной проем, ожидая, когда придет человек, который разрушил ее жизнь.

Разговор за чаем не складывался. Лариса все время шутила, но никто не смеялся, а мама все больше терялась и наконец заплакала, прижав ладони к лицу.

Лариса резко встала, обронив:

– Думаю, вам надо поговорить.

И решительно направилась к выходу. Отняв руки от лица, мама с тревогой смотрела ей в спину.

– Подожди, ладно? Я провожу, – сказала она дочери и устремилась вслед за Ларисой в прихожую.

Лариса надела куртку и, протянув руку, взяла шапку, лежавшую на стуле. Она как-то по-особенному обняла маму и вышла, закрыв за собой дверь.

Дайнека ощутила, как под ней закачался пол этой ненавистной квартиры. Она почувствовала себя уничтоженной и одураченной одновременно. Теперь стало ясно, почему отец выразился так дипломатично. Тот другой никогда не выйдет из соседней комнаты.

«Другой человек» – это Лариса.

Их переезд в Москву тоже был бегством. Они с отцом бежали от своего одиночества и от прошлого, которое навсегда осталось в Красноярске. Спустя много лет Дайнека признала, что это было единственно верное решение, которое устраивало всех. В одном городе с мамой, пусть даже таком большом, как Красноярск, ей было трудно удержаться от того, чтобы не бегать к ее дому.

В чужом дворе под мамиными окнами Дайнека прожила целую жизнь, страдая от ревности и одиночества, но никогда больше не переступала порога ее квартиры. Много раз она тайком наблюдала за матерью. Иногда та проходила мимо вместе с Ларисой. Но чаще видела ее в окне, и было больно мириться с тем, что маме так хорошо в этих чужих стенах.

Однажды Дайнека столкнулась в этом дворе с отцом, который стоял за деревом и глядел в те же окна. Заметив ее, он растерялся. Потом крепко прижал к себе и прошептал:

– Милая моя… Мы уедем отсюда. Мы уедем…

Первый вопрос, который задали в московской школе: «Как там на Колыме?» – навсегда запомнился Дайнеке.

Не было ничего удивительного в том, что местные острословы знали о ее родине не больше, чем школьники из Нью-Йорка. Она быстро поняла, ей не обязательно объяснять, что Красноярск – вовсе не Колыма. На это всем было наплевать, как наплевать на все, что дальше Урала. Она гордилась тем, что родилась и выросла в Сибири.

Но гордилась молча.

Привыкание к новой школе осложнялось необходимостью касаться больной темы. Отвечая на вопросы о семье и стараясь выглядеть невозмутимой, Дайнека коротко излагала легенду о банальном разводе родителей. Правда, с каждым разом делать это становилось все легче. Труднее было примириться с колкостями сверстниц по поводу ее сибирского диалекта.

– Ты только послушай, – говорила девочка из ее класса, – как она «окает» и «чёкает»!

– А чего ты хотела? – отвечала другая. – Ты же знаешь, откуда она приехала…

Репутация безнадежной провинциалки, казалось, приклеилась к ней намертво.

В первые годы Дайнека много путешествовала вместе с отцом. Места, где они мечтали побывать, живя в Сибири, теперь оказались удивительно доступны и близки. Проехав чуть больше суток, можно было купаться в море, а на выходные уехать в Питер.

Поначалу это было удивительным, и они вовсю пользовались новыми возможностями. Но постепенно у отца появились свои, не связанные с дочерью, интересы, и они стали реже бывать вместе. Потом он купил дачу, и в их жизнь вошла Настя.

По паспорту Настя-Здрастя была немкой, что было предметом ее особенной гордости и предъявлялось повсюду, как если бы это являлось личной заслугой или чем-то, подтверждающим ее исключительность.

Отец Насти, Николай Иванович Грэмб, был поволжским немцем, одним из тех, кто уже ни языка предков не знал, ни традиций. Но как только появилась возможность, Николай Иванович вслед за уехавшим братом засобирался в Германию, по настоянию и под руководством своей жены Серафимы Петровны, которая казалась большей немкой, чем ее муж.

Оформление документов затягивалось, и Серафима Петровна, поддавшись чемоданному настроению, приняла решение перебраться в Москву – поближе к долгожданному Дойчланду. В арендованной столичной квартире, где временно обосновалась их семья, проснувшись как-то утром, Николай Иванович закурил последнюю папиросу и упал замертво.

Все планы Серафимы Петровны были разрушены. Они уже никуда не уезжали, поскольку сама Серафима Петровна не могла претендовать на обретение новой родины. Отпускать дочь одну несостоявшаяся фрау Грэмб категорически отказалась.

На деньги, которые должны были поддержать экономику Германии, купили комнату в коммуналке неподалеку от Белорусского вокзала. Комната была большая, но на первом этаже старого дома. Одна из стен соседствовала с мусоропроводом, и потому постоянными жителями комнаты (помимо Серафимы Петровны и Насти) по праву могли считаться откормленные на дармовщине крысы. По ночам было слышно, как они возятся под сухой штукатуркой стены или бессовестно перебегают по полу к дыре, ведущей на кухню.

В квартире обитали еще три семьи. Одной из них была «чистоплотная семья из Таджикистана». В общем коридоре целыми днями бегала орава детей – примерно одного роста, возраста и одной национальности. Кроме них были еще мама Лола и папа Фарид. Вся эта семья ютилась в одной комнате.

Рассматривая данные обстоятельства в совокупности, можно было бы предположить, что у Серафимы Петровны опустятся руки. Но подобный расклад был не по ней. Крушение надежд на переселение в Германию Серафима Петровна приняла мужественно. Она вообще хорошо усваивала уроки, которые преподавала действительность, и знала, что все зависит от умения влиться в хоровод жизни, по возможности попадая в такт. И если ты, случайно или намеренно, наступаешь на чьи-то ноги, твое собственное пространство значительно расширяется…

Серафима Петровна взялась за дело. Как она и хотела, постепенно все обустроилось. Сначала дети исчезли из коридора, а потом вместе с мамой Лолой и папой Фаридом отбыли на историческую родину, в Таджикистан. Каким-то необъяснимым образом выяснилось, что проживали они в Москве без соответствующего оформления.

Серафима Петровна безутешно повторяла, прощаясь с отъезжающими:

– Нам так вас будет не хватать…

Крысы, по ночам выходившие на водопой, тоже исчезли. Им трудно было противостоять напору Серафимы Петровны.

В комнате появилась добротная мебель. Настя поступила в колледж (попросту говоря, в ПТУ). Жизнь продолжалась.

Именно сюда, в эту комнату, однажды пришла Дайнека вместе с отцом в гости к его невесте. Они сидели за круглым столом, накрытым льняной скатертью и уставленным угощением. Настя и ее мама рекламировали свою стряпню, о чем-то рассказывали и смеялись. Дайнека с отцом ели, слушали и молчали.

– Я всегда говорю Настене, учи немецкий язык, – с достоинством рассуждала Серафима Петровна. – Я ей говорю: зитцен, пусть привыкает. Или, например, шпрехен, говорю я ей…

Видимо, их уроки немецкого языка так и проходили, и Серафиму Петровну не смущал тот факт, что сама она немецкого языка не знала. Ей мечталось, что когда-нибудь с помощью этого немолодого человека, сидящего за ее столом, они вместе с дочерью обустроят свою жизнь подобающим образом.

Так и случилось.

– Я хотел поговорить с тобой… – С этими словами однажды Вячеслав Алексеевич вошел в комнату дочери.

– Ты уходишь к ней? – не оборачиваясь, спросила Дайнека.

– Это серьезный разговор, прошу тебя, отвлекись…

– Я делаю уроки.

– Людмила!

Она поднялась со стула и встала напротив него:

– Ну?

И тут произошло то, чего Дайнека совсем не ожидала: отец растерялся. Он вдруг обнял ее за плечи, подвел назад к письменному столу, едва ли не силой усаживая на место:

– Прости меня. Не стану тебе мешать.

– Папа, – заговорила Дайнека, сдерживая слезы жалости к себе и к нему, – никто ни в чем не виноват. Я все понимаю… Только боюсь, что ты тоже бросишь меня. Скажи, что этого не случится – и тогда можешь уходить к ней.

Вячеслав Алексеевич склонился к дочери и, прижав ее голову к себе, горячо зашептал:

– Девочка моя, что ты говоришь?! Как я могу оставить тебя?! Речь совсем не о том. Я все обдумал: ты переедешь на дачу, и мы будем жить все вместе. Или, если хочешь, Настя с Серафимой Петровной переберутся сюда, и у нас снова будет семья. Я хочу, чтобы мы все были счастливы! Тебе трудно меня понять… Мне пятьдесят, годы уходят – и мне страшно. А рядом с Настей я чувствую, что живу. Понимаешь? Да что я… – Отец махнул рукой и вышел из комнаты.

– Я понимаю, папа! Я все понимаю! – закричала Дайнека и побежала за ним.

Догнав его в коридоре, она крепко прижалась и быстро заговорила:

– Делай, как решил. Только позволь мне пожить здесь, пока не закончатся выпускные экзамены.

Вслед за выпускными экзаменами начались вступительные, и переезд снова отложили. А когда Дайнека поступила в университет, о ее переезде на дачу уже никто и не заводил речи.

С Ниной Дайнека познакомилась задолго до появления в ее жизни Насти-Здрасти – сразу, как только они с отцом переехали из Красноярска в московскую квартиру.

В первый же день Вячеслав Алексеевич отпустил дочь гулять с новой подругой, и Нина стала для Дайнеки проводником в новый мир, кем-то вроде столичного жителя, который помог растерянному провинциалу перейти через улицу. Благодаря ей Дайнека узнала и полюбила Москву. Она навсегда запомнила, как, широко распахнув руки, Нина прокричала:

– Дарю тебе Арбат!

Подруги стояли посреди шумной улицы, похожей на маленький базар. Где-то рядом, в толпе, звучала живая музыка, какой Дайнека никогда не слышала раньше. Отныне все казалось праздником. Она была уверена, что теперь-то и начинается ее главная и настоящая жизнь. Наконец отступила тоска, исчезли обида и растерянность, и больше не было ощущения, что ты чему-то изменил или кого-то предал…

Потом обе девушки сидели на стульчиках посреди мостовой. Художник, рисовавший портрет Дайнеки, оказался халтурщиком. А вот другой, хотя и был пьян, рисовал мастерски. Он был красив особенной, туберкулезной, красотой, которая быстро исчезает, превращая своего обладателя в иссохшую мумию. Его рука уверенно и красиво порхала из одного угла бумажного листа в другой. Под обычный алкогольный треп художник изобразил Нину с такой точностью, что та, увидев портрет, замешкалась, а потом наклонилась и поцеловала его в голову. «Туберкулезник» поднял глаза… и не взял денег.

С тех пор прошло восемь лет, а Нинин портрет, подаренный ею, до сих пор висел в Дайнекиной комнате.

Нина была старше на два года и уже училась в университете, когда пришла пора определяться Дайнеке. На последнем родительском собрании учительница английского языка сказала Вячеславу Алексеевичу, что его дочери ни за что не поступить в университет без репетитора. Обладая бесспорными способностями к языку, Дайнека говорила на неопределенном диалекте, затрудняющем перевод. Английский в красноярской школе преподавала учительница по фамилии Золотая, но ее преподавание было «деревянным».

Очень скоро нашелся репетитор – заслуженный, пожилой, с профессорским званием, имеющий к тому же фамилию Натансон.

Вячеслав Алексеевич был доволен. Ему казалось, что и звания, и фамилия послужат гарантией поступления дочери в университет.

Оказавшись в профессорском доме, Дайнека тут же была усажена на кожаный диван в гостиной. Она осмотрелась и потыкала пальцем в светлую диванную обивку, проверяя ее на подлинность.

– Деточка, уберите пальчик, вы можете разорвать кожу, – пропела елейным голосом хозяйка дома с седыми букольками.

Она принесла чай, который должен был скрасить минуты ожидания. Проникнувшись глубочайшим уважением к профессору, Дайнека с наивным рвением явилась на пятнадцать минут раньше, несмотря на строжайшее наставление приходить точно в назначенное время. И это была еще одна провинциальная привычка, от которой ей предстояло избавиться.

Дайнека сидела в просторной комнате, уставленной дорогой мебелью, со множеством красивых антикварных вещиц. Паркетный пол был застлан огромным ковром с кистями. По углам стояли высокие китайские вазы.

Как только хозяин дома освободился, они прошли в его кабинет. Для начала Яков Абрамович въедливо проэкзаменовал Дайнеку, потом с жалостью посмотрел на нее и вынес приговор, грассируя:

– Дело дрянь!

То, как он объяснял, учил и натаскивал, не поддавалось никакому описанию. Понимая, что поступление в университет теперь неизбежно, Дайнека усердно занималась.

И все было бы хорошо, если бы не одно тревожное обстоятельство.

На первом же занятии Яков Абрамович, проверяя диктант, склонился и как бы невзначай прижался к ней. Дайнека поежилась, но не придала этому значения. Уже через три занятия педагог, опять-таки совершенно случайно, жестикулируя, коснулся ее груди.

Девушка была в смятении. Не смея подумать, что профессор делал это умышленно, пыталась всему найти объяснение и не находила его.

Окончательную жирную точку в сомнениях поставила рука преподавателя, запущенная под ее юбку. С ровесником она бы, не задумываясь, рассчиталась за хамство. Но с профессором, стариком…

– Яков Абрамович, пожалуйста, не надо, – жалобно попросила Дайнека.

– Деточка, миленькая, а я ничего особенного и не делаю. Вы такая хорошенькая, что выше моих сил не обращать на это внимания.

Дайнека не знала, как ей быть и к кому обратиться за помощью. Рассказать обо всем отцу было стыдно. Не хотелось его провоцировать на расправу с профессором-педофилом. Получалось, что и посоветоваться-то не с кем.

С каждым последующим уроком профессорские домогательства набирали силу, а фантазии заходили все дальше. Девушка молча сопротивлялась, а когда выходила из кабинета, профессорская жена в седых букольках понимающе улыбалась.

В конце концов действия репетитора стали еще решительней: он попытался завалить ученицу на кушетку. С трудом отбившись, Дайнека решила, что дальше так продолжаться не может. Ощущение безысходности перерастало в депрессию.

Однажды, стоя на балконе, Дайнека смотрела вниз и думала: «Шагнуть – и все закончится». Нина схватила подругу за шиворот.

– Что с тобой? – испуганно спросила она. – Случилось что-нибудь? Я же вижу, случилось… Колись!

Дайнека разрыдалась. Захлебываясь и глотая слова, открыла ей страшную тайну. Никогда больше она не видела Нину такой разъяренной.

В тот же вечер подруги подкараулили Якова Абрамовича во дворе и применили к нему воспитательные меры. Профессор, как мог, прикрывался руками, а Нина била его сумкой по плечам и по спине, приговаривая:

– Будешь еще приставать, хрен старый, будешь? Молоденькую тебе захотелось… Вот тебе, вот тебе молоденькая, козел!

Назавтра, когда Дайнека пришла на занятия, Яков Абрамович, не глядя в глаза, сказал:

– Знаете ли, деточка, боюсь, что нам с вами придется расстаться. Я что-то неважно чувствую себя… в последнее время. Надеюсь, вы достаточно хорошо подготовлены. Мое почтение батюшке.

В университет Дайнека поступила.

Светало.

«Нина была лучшей подругой на свете, красивой и доброй. Однако и лучших настигает злая судьба…» – Дайнека горько всхлипнула и, повернувшись на другой бок, забылась наконец глубоким сном, похожим на беспамятство.

Глава 7

Что случилось, того не воротишь

Прощание получилось недолгим. То ли график ритуального зала был напряженным, то ли сознание Дайнеки погрузилось в режим нереального времени. Она не хотела мириться с происходящим и потому видела только живые цветы и слышала абсолютную тишину.

В полупустом катафалке, где кроме матери Нины и Семена Семеновича были еще несколько незнакомых ей людей, Дайнека хотела только одного: чтобы все это скорее закончилось.

Нину похоронили на старом московском кладбище, рядом с давно умершими родственниками. Среди старинных надгробий для нее нашелся маленький клочок кладбищенской земли, выкупленный много лет назад бабушкой Эльзой Тимофеевной, которая тоже уже лежала здесь.

Когда Дайнека вернулась домой, она уснула, и ей ничего не снилось.

Сон был прерван шумом, похожим на грохот водопада.

С подоконника во все стороны разлетались холодные брызги, до самой кровати растеклась огромная лужа. Вскочив с постели, Дайнека закрыла окно и замерла, ощутив гипнотическое воздействие ливня.

После затяжной изнуряющей жары небо щедро отдавало долги, обрушив на Москву неистраченные запасы воды. Из водосточных труб вырывались мощные потоки, словно стремясь до краев наполнить гигантский каменный колодец. Воображение просчитывало скорость его наполнения, рождая фантазии, от которых удушьем сдавило горло.

Тропический ливень казался стихийным ответом на катастрофу в жизни самой Дайнеки, созвучным ее внутреннему состоянию.

Она долго стояла у окна, с тоской внимая гулкой пустоте квартиры. А когда тишину разорвал дверной звонок, вздрогнула и устремилась в прихожую.

В квартиру бодренько вбежала Тишотка, за ней вошла Аэлита Витальевна. Наглотавшаяся лекарств, мать Нины казалась заторможенной, почти равнодушной, однако и теперь не давала себе послабления – ее губы, как всегда, алели яркой помадой.

– Здравствуй, Людочка. Ты прекрасно выглядишь, и черный цвет тебе к лицу.

Дайнеку передернуло от этих слов. Слишком спокойно они были сказаны. Аэлита Витальевна опустилась в кресло, где еще недавно сидела Нина.

– Я хотела посоветоваться с тобой, Людочка. Что мне делать с собакой? Я нашла ее в квартире. – Аэлита Витальевна посмотрела на Тишотку. – Она не твоя?

– Моя, – неожиданно для себя сказала Дайнека. – Иди сюда, Тишотка…

Собака уверенно запрыгнула на диван и улеглась рядом с ней, свернувшись калачиком.

Аэлита Витальевна задумалась и, как бы вторя своим мыслям, проговорила:

– Я не знала, как живет моя дочь. Давно уже не знала… – Женщина обвела комнату глазами и, увидав карандашный портрет Нины, заплакала:

– Никогда не видела этот рисунок. Откуда он у тебя?

– Много лет назад его нарисовал один пьяный художник.

– Нина боялась жизни… – Аэлита Витальевна не отрывала взгляда от портрета дочери.

– Нина любила жизнь, – возразила Дайнека.

– Бедная моя девочка… – прошептала Аэлита Витальевна. – Я стояла у окна и ждала Семен Семеныча, когда она позвонила и сказала, что приедет. А потом вдруг закричала. Людочка, как она кричала!

Вглядываясь в плачущую Аэлиту Витальевну и пытаясь понять, что происходит, Тишотка удивленно крутила головой. Потом спрыгнула с дивана, хлопнулась на коврик и принялась чесать задней лапой за ухом.

Дайнека не знала, что сказать. Слова утешения не находились, их просто не могло быть. Аэлита Витальевна больше не смотрела ей в глаза, а, потупившись, ушла в свои мысли. Шум за стеной вернул ее в реальность. Она ожила и, видимо, вспомнила о цели своего прихода:

– Людочка, я оставлю тебе ключи. Присмотри, пожалуйста, за квартирой.

Не найдя, что еще сказать, она попрощалась. Дайнека закрыла за ней дверь.

Аэлита Витальевна вошла в квартиру Нины.

– Литочка, детка, где ты была? – спросил Семен Семеныч.

– К соседям ходила, отдала Людочке ключи. Попросила приглядывать за квартирой.

– Глупо отдавать ключи чужому человеку, – сказал Семен Семеныч.

– Людочка не чужая, – ответила Аэлита Витальевна тусклым голосом. – Сема, а что ты делаешь?

Семен Семеныч, стоя на стремянке, рылся в антресолях.

– Ничего особенного, как видишь. Квартира старая, вдруг чего завалялось? Здесь столько всего накопилось… Квартиру нужно продавать.

– О чем ты, Сема-а-а-а-а… – Аэлита Витальевна опустилась на стул. – Нину убили, ты понимаешь? Нину уби-и-и-ли-и! – Она заплакала, почти завыла.

– Что случилось, того не воротишь, – деловито проговорил Семен Семеныч. – Не плачь, Литочка, не плачь.

Пол дрогнул от упавшего свертка, по коридору разлетелась пыль. Семен Семеныч прицелился и с невероятной ловкостью кинул пакет. Потом коробку и снова пакет.

Всякий раз, когда Семен Семеныч что-то сбрасывал с антресолей, Аэлита Витальевна испуганно вздрагивала. Из комнаты сквозь шум послышался телефонный звонок. Она подошла к аппарату, медленно подняла трубку:

– Да…

– Пригласите, пожалуйста, Нину.

– Ее больше нет.

– Простите, кажется, я ошибся номером.

– Вы не ошиблись, Нины больше нет…

Сзади и сбоку незаметно вынырнул Семен Семеныч:

– Ты должна довериться мне, я обо всем позабочусь.

Он поцеловал ее в висок и мягко прошелся по комнате. Прильнув к буфетному стеклу, спросил:

– Литочка, как ты думаешь, сколько вон та статуэточка стоит?

Не услышав ответа, мечтательно прошептал:

– Не де-е-ешево, однако.

И улыбнулся счастливой улыбкой.

Тишотка ела вареники. Ела, как в последний раз, волнуясь и вздрагивая. Дайнека сидела на корточках и приговаривала:

– Не торопись, не торопись. Ты, оказывается, тоже любишь вареники. У нас много общего.

Она поглаживала собаку по голове, а та недоверчиво ворчала, подкидывала очередной кусок, тут же его заглатывала и хваталась за другой. Худая слабая шейка трогательно вытягивалась. Вареники на тарелке таяли.

На душе у Дайнеки стало теплее от того, что это нелепое существо цокает коготками по квартире. Тишотка очень быстро почувствовала себя как дома, но рамок приличий не нарушала. И когда природа взяла свое, подошла к двери, молча села, пристально вглядываясь в дверную ручку.

Дайнека, разумеется, расценила это как приглашение к прогулке.

Сначала из подъезда выбежала Тишотка, потом Дайнека. Дождь закончился. Собака подбежала к кусту и подняла лапу.

Вот тебе и раз! Дайнека смекнула, что имя придется менять. Но у нее не было никаких идей, ничего нового не приходило в голову.

– Хоть ты и оказался Тишотом, но придется тебе остаться Тишоткой, – сказала она и, вспомнив о своей машине, оглянулась.

Автомобиль стоял на прежнем месте, но к нему плотно прижался джип, похожий на бульдога.

«Бульдог» принадлежал Свинье. Дайнека представила, с каким злорадством он выкручивал руль, пристраиваясь поближе.

Она нащупала в кармане ключи и ринулась к машине, решив убрать ее от греха подальше. Не дожидаясь приглашения, Тишотка деловито проскочила… нет, проскочил мимо нее в открытую дверь и устроился на заднем сиденье.

Дайнека долго «вытанцовывала», выкручивая руль, и слегка задела джип. Пришлось выйти из машины. И тут она нос к носу столкнулась со Свиньей. По его виду легко было догадаться, что он караулил не один час, поджидая, когда она попадется.

– Я не повредила вашу машину?

– Если повредила – заплатишь, будь спокойна, – ухмыльнулся он.

В тот же момент за спиной Дайнеки раздался голос:

– У тебя есть претензии к девушке?

Не видя того, кто это сказал, она могла наблюдать, что творилось с лицом Свиньи. Как и в прошлый раз, наглая улыбка сошла, и оно безнадежно обвисло.

– Нет. Никаких претензий. – Свинья отступил назад, и через мгновение дверь его подъезда захлопнулась.

Дайнека обернулась и удивленно присвистнула.

– Не свисти, денег не будет.

– А у тебя их, я вижу, куры не клюют.

Перед ней стоял Джамиль. Но не тот, что прежде – серый, замкнутый и злой, а шикарный денди, позади которого стоял новенький «Бентли».

Дайнека не спеша обошла машину, придирчиво оглядывая со всех сторон, с видом человека, который при желании мог бы ее купить, но опасается, как бы его не надули. На шаг позади озабоченно трусил Тишотка. Он подбежал к колесу, принюхался и поднял заднюю лапу. Дайнека не успела цыкнуть, как дело было сделано.

Джамиль присел на корточки, дожидаясь, пока Тишотка подбежит к нему и сядет напротив. Они долго смотрели друг другу в глаза, затем пес опустил уши и наклонил голову.

– По крайней мере, совесть у тебя есть, – усмехнулся Джамиль и потрепал его за ухо.

– Ты проезжал тут случайно? – спросила Дайнека.

– Что верно, то верно, – подтвердил Джамиль.

– И вдруг увидел меня?

– Точно. Понял, что тебе нужна помощь, и решил помочь. Так что там случилось…

– Ее убили, – перебила его Дайнека.

– Это я заметил еще тогда, – мрачно пошутил Джамиль. – Кто она?

– Подруга. Нина была моей единственной подругой.

Неожиданно для себя Дайнека уткнулась носом в его грудь и заплакала. Она плакала и не понимала, почему открылась именно ему.

– Я не уеду, пока не буду уверен, что ты в порядке, – сказал Джамиль.

Она разрыдалась еще сильней – это была ее обычная реакция на сочувствие.

– Разрешите пригласить вас на чашечку чаю, – заговорил он ненастоящим голосом, желая рассмешить ее.

Дайнека опешила:

– Нас?

Джамиль молча перевел взгляд на смирно сидящего пса.

А уж Тишотка знал точно, что речь идет о нем. Дверца «Бентли» распахнулась, и он первым заскочил в машину.

Глава 8

На одну проблему больше

– Если не возражаешь, я заеду в пару мест, – сказал Джамиль.

Дайнека не возражала. Казалось, на время ушли все проблемы. Она просто сидит в красивой машине с классным парнем.

День клонился к вечеру. Автомобиль выехал на проспект Мира. Джамиль свернул вправо, затем влево и заехал в тесный дворик. Дайнека прижалась к стеклу, рассматривая нелепое здание чужеродной архитектуры. Зеленые балконы, как наросты, облепили его «тело». Вплотную к странному дому прилепилось сооружение поменьше и поскромней.

– Ги-Бэ-Дэ-Дэ… – прочитала она.

– Подожди пять минут, – попросил Джамиль, – я быстро.

Он взбежал по лестнице и скрылся за дверью учреждения. Через пять минут, как и обещал, вернулся, но вышел вместе с плотным мужчиной. Разговаривая, они медленно продвигались к машине. До ушей Дайнеки донеслись слова, сказанные мужчиной:

– Я сделаю все возможное.

Джамиль что-то ответил. Собеседники преувеличенно дружелюбно пожимали друг другу руки и, не разнимая ладоней, долго ими трясли.

Когда Джамиль сел в машину, он чертыхнулся.

– Почему? – тихо спросила Дайнека.

– Потому что не люблю, когда говорят «да», а это значит «нет».

– Разве так честно? – удивилась она.

– А я о чем…

– Не про него речь. Ты сейчас жал тому человеку руку, улыбался…

– Тебе сколько лет?

Дайнека поняла, что вопрос риторический и Джамиль не ждет на него ответа, но все же ответила:

– Двадцать два.

– В какой стране ты живешь?

Она повторила:

– Разве так честно?

Джамиль долго смотрел на нее, а потом обронил:

– Я об этом не думал.

Заехали еще в два места. Джамиль уходил и быстро возвращался. Каждый раз его кто-нибудь сопровождал до машины. Последней была девушка, при виде которой проходившие мимо мужчины выворачивали голову и не сразу потом находили дорогу. Почти двухметровый рост, распущенные до пояса волосы, потрясающая фигура. Казалось, ее огромным синим глазам тесно на узком лице.

Дайнека буквально прилипла к стеклу. Потом отшатнулась и сама себе показалась смешной.

Красавица явно пыталась сосредоточиться. По всему было видно: не в ее привычках размышлять, если вопрос не касается жизни и смерти. Дайнека отметила это с женским злорадством и сказала Тишотке доверительным тоном:

– Было бы некстати, если бы у них что-то было…

Тишотка честно отработал доверие – подскочил к стеклу и тявкнул.

Джамиль сел в машину, и они поехали дальше. По дороге он включил радио, заиграла тихая музыка. Вдруг автомобиль резко затормозил. Джамиль выбежал. Дайнека с тревогой смотрела ему вслед. Спустя несколько минут он вернулся с букетом крупных садовых ромашек.

– Людей, убегающих, чтобы купить цветы, понять трудно, – усмехнулась Дайнека.

Уже через полчаса они сидели за столиком самого известного бара. Сделали заказ и, ожидая, разглядывали интерьер заведения. Обстановка была стильной, но стиль им был незнаком, потому что в семидесятых, когда так выглядело каждое заведение общепита, ни тот, ни другая еще не родились.

Принесли заказанный чай. Как и подразумевала стилистика зала – в граненых стаканах.

Внезапно Дайнека вздрогнула и удивленно посмотрела в глаза Джамиля. Потом всем телом навалилась на стол и молча затряслась от смеха.

– Как ты сюда его протащил? – спросила она, подняв смеющееся лицо.

Джамиль оттопырил льняную рубашку.

– Под рубашкой? – Она снова упала на стол, плечи ее вздрагивали, а под столом Тишотка старательно вылизывал ей ноги.

В бар вошел строгий мужчина и напряженным взглядом обвел зал. У выхода стоял еще один внимательный человек. Потом они быстро сменили диспозицию, в результате чего в поле зрения посетителей бара возник знаменитый певец. Огромного роста, с закинутыми назад черными волосами, он, казалось, заглянул сюда только полюбопытствовать. Окинув публику беглым взглядом и заметив Джамиля, двинулся к нему. Джамиль встал, они поздоровались, перекинулись несколькими словами и так же коротко попрощались.

Дайнека притихла. Она смотрела на Джамиля, пытаясь определить его место на этой арене амбиций. Перемена в настроении была настолько заметной, что он накрыл ее руку своей и тихо сказал:

– Все будет хорошо.

Спустя час они были в его доме. Джамиль обнял ее у порога, едва захлопнул входную дверь. Дайнека, как сумасшедшая, отвечала на его быстрые поцелуи и знала, что все, что ей нужно сейчас, – это он.

Но вдруг Джамиль резко отстранился и, глубоко вздохнув, сказал чужим голосом:

– Если хочешь себе добра, беги отсюда…

Он отвернулся и вошел в комнату. Дайнека приблизилась и обняла его.

– Я не шучу, – произнес Джамиль. – Не хочу, чтобы у тебя стало на одну проблему больше.

– Я знаю, что ты никогда не платишь… за это, – грустно пошутила Дайнека.

– Серьезно говорю, уходи.

– Не уйду. И если у тебя есть жена и дети, пусть даже в Тамбове, я не желаю об этом знать.

– Никого у меня, кроме тебя, нет. Вот, может быть, только Тишотка.

Дайнека хотелось плакать, но грустно не было. Ей хотелось плакать от того, что было хорошо.

Она редко не ночевала дома – не любила чужие постели в чужих домах. Вглядываясь в лицо Джамиля, Дайнека испытывала сильное желание погладить его по щеке, но боялась разбудить.

– Ты не спишь? – спросил он, не открывая глаз.

– Не сплю.

– Тогда и я не буду. У тебя красивые глаза и детский взгляд. Я знал, что мне нужно бежать от тебя, а ты меня подобрала, там, у кладбища.

Дайнека замерла, не веря, что все это о ней.

– Мне тебя послал Бог. – Джамиль гладил ее по волосам.

– Не говори таких слов, я заплачу…

– Глупая.

Ей не нужно было слов, она уже твердо знала, что встреча была предрешена, и будущее уже не зависело от них.

Зазвонил мобильник Джамиля. Он слушал молча, прижав его к уху, не отвечая и не задавая вопросов. Потом отложил трубку и сказал:

– Я отвезу тебя домой. У нас двадцать минут. Есть хочешь?

– Нет, – покачала головой Дайнека.

Джамиль вышел. Тишотка послушно проследовал за ним, а спустя минуту вернулся в комнату с куском колбасы в зубах.

– Тебя здесь хорошо кормят, – хмыкнула Дайнека и оглядела комнату.

Громадное пространство почти без мебели. Ничего особенного, только яркие ультрамариновые стены. Окна без штор и жалюзи.

Ее охватило неуютное чувство. Казалось, тот, кто живет в этой комнате, существует отдельно от нее. И сделал все возможное, чтобы не оставить здесь и следа от своей индивидуальности. Сколько она ни всматривалась, ничего интересного не заметила. Даже пыли. Квартира выглядела декорацией к спектаклю. Комната словно ждала событий, и Дайнека пыталась определить жанр грядущего действия. Ничего, кроме драмы, на ум не пришло.

– Ты еще не одета?

– Одну минуту.

Машина выехала из подземного гаража. Джамиль молчал. Но Дайнека чувствовала, что назревает серьезный разговор, и со смиренной грустью ждала обычной развязки, какую пережила каждая женщина хотя бы один раз в жизни. И она за свою недлинную жизнь слышала подобные объяснения. Что сейчас скажет Джамиль? Что все было прекрасно, но в ближайшие дни он будет занят. Наверное, что-то вроде того.

Дайнека ненавидела тягостные минуты, предшествующие этому маленькому предательству.

– Я хотел поговорить с тобой…

«Господи…» – Она затаила дыхание.

– О том, что случилось в тот вечер.

Дайнека откинулась назад. Это было совсем не то, чего ожидала.

– Хочу объяснить, почему я ушел и оставил тебя одну. Я вовсе не собирался уходить по-английски. – Джамиль говорил, и было видно, что тема ему неприятна. – Когда я понял, что твоя подруга убита, единственное, что я мог сделать, как можно быстрей убраться. Ты уж поверь.

Дайнеке захотелось прижаться к нему.

– Там кто-то был…

Джамиль резко повернул голову, и она увидела, что его глаза потемнели.

– Рассказывай.

– Мне было страшно, и я прошла в спальню. Там был включен компьютер и открыта электронная почта. Я просмотрела список респондентов и обратила внимание на то, что очень часто встречается имя Виргилиус. Последнее письмо было датировано тем же днем.

– Ты его прочитала?

– Нет, не успела.

– Почему?

– Поняла, что в квартире кто-то есть.

– Ты видела его?

– Кажется, да. Я почти ничего не соображала от страха. Его почуял Тишотка.

– Бедная девочка…

Дайнека горько вздохнула:

– Меня нельзя жалеть.

– Почему?

– Я начинаю плакать.

– Тогда не буду.

Джамиль улыбнулся и, наклонившись, поцеловал ее.

– Мне нужно знать, кто такой Виргилиус, – тихо сказала Дайнека.

– Это опасно.

– Мне нужно знать, – упрямо повторила она.

Джамиль молча смотрел на дорогу. Потом спросил:

– Логин знаешь?

– Нина, один, девять, ноль.

Джамиль достал телефон, нажал пару кнопок и, подождав немного, заговорил:

– Стас, это я. Нужно взломать почтовый ящик…

Потом он вновь повернулся к Дайнеке.

– У тебя есть подключение к Сети?

– Сейчас нет. Забыла заплатить за Интернет. – Дайнека смущенно пожала плечами. – Прости, всегда со мной так. В самый неподходящий момент. У меня есть ключи от квартиры Нины, только ее компьютер забрали в полицию.

– Тогда я отвезу тебя в интернет-кафе.

В это время раздался звонок телефона.

– Да, записываю, – ответил Джамиль. Но, взявшись за лежащую на панели ручку, писать не стал, а встревоженно посмотрел на Дайнеку. – Так… И что? Хорошо, спасибо.

– Что случилось?

Джамиль угрюмо молчал.

– Что случилось? – почти прокричала Дайнека.

– Он действительно был там, – ответил Джамиль.

– Кто? – спросила она.

– Тот, на кого лаял Тишотка. Мне сейчас дали пароль почтового ящика. А еще сказали, что там кто-то хорошо все почистил.

– Может быть, этот кто-то пришел позже? – предположила Дайнека.

– Если бы… Во сколько ты ушла из квартиры?

– В одиннадцать двадцать…

– А письма убрали в одиннадцать двадцать две.

– Может быть… – попыталась предположить Дайнека.

– Нет, – отрезал Джамиль, – с того же компьютера.

У нее похолодела спина.

Вместе с Тишоткой Дайнека вышла из машины у дверей интернет-кафе совсем рядом со своим домом.

– Прошу тебя, не делай глупостей. – Джамиль посмотрел на нее долгим взглядом. – Почему ты не спрашиваешь пароль почтового ящика?

Девушка молча подняла глаза.

Не дожидаясь вопроса, он сказал:

– Дайнека. У нее был пароль Дайнека. Стасу удалось восстановить несколько писем из тех, что были уничтожены в тот день. Найдешь их в папке «Удаленные». И прошу тебя… – Джамиль не договорил, в надежде, что ей и так все ясно.

Глава 9

Рубикон перейден

Тишотка вбежал в интернет-кафе первый и улегся под стол. Спустя минуту Дайнека устроилась поблизости за одним из компьютеров.

В зале царило необычайное оживление. Почти все машины были заняты мальчишками разного возраста. Шла сетевая игра. Мочиловка. Играли с шумными возгласами и матерщиной. На столах валялись пакетики из-под чипсов, стояли жестяные банки.

Неподалеку сидела бабуля с внуком лет шести. На голове у мальчика были наушники, он стучал по клавиатуре и громко выкрикивал:

– Тысь! Тысь-тысь! Сука… Ах, ты… Получи!

Бабушка наблюдала за внуком и была наготове.

– Бабуля, код на оружие! – командовал тот.

Она быстро набивала код, и мальчик играл дальше.

– Бабуля, код на здоровье! – следовала новая команда, и бабушка снова стучала по клавишам.

Рядом с Дайнекой сидели двое мужчин. Придвинувшись друг к другу, они напряженно всматривались в экран. Вытянутые сухие лица с лошадиными зубами и ухоженные волосы выдавали иностранцев. «Немцы», – предположила Дайнека, и тут же услышала гаркающую немецкую речь.

Она открыла главную страницу, набрала логин и пароль. Ящик открылся, папка «Входящие» действительно оказалась пуста. Дайнека щелкнула мышкой на графе «Удаленные». Там был совсем небольшой список. Было заметно, что писем от Виргилиуса поубавилось. Их осталось всего три. Опасаясь, что они могут исчезнуть, Дайнека одно за другим открыла все.

«Буду в одиннадцать вечера. Люблю».

«Я не могу решить этот вопрос так быстро. Прошу тебя, береги себя, и все образуется. Я тоже тебя люблю.

Прошу, улыбайся, когда проходишь мимо меня».

«Нам необходимо срочно поговорить. Буду в девять вечера».

Последнее письмо было датировано тем днем, когда произошло убийство.

– Значит, именно Виргилиуса ждала Нина. Подлец… – процедила Дайнека.

Перечитав письма еще раз, она сделала вывод, что Виргилиус работает или живет рядом с Ниной. Он написал: «Прошу, улыбайся, когда проходишь мимо меня».

Дайнека не знала, где в последнее время работала Нина, и ей не хотелось об этом расспрашивать Аэлиту Витальевну. Должен существовать другой способ… Она стала просматривать почту и вскоре, не сдержавшись, воскликнула:

– Есть!

Среди писем нашлось одно с прикрепленным файлом от некой Ольги. По всему было видно, что они с Ниной работали над одним документом.

Тогда Дайнека написала письмо:

«Здравствуйте, Ольга! Нужно встретиться. Позвоните мне по указанному номеру. Я – подруга Нины. Это очень важно».

Не отводя взгляда от монитора, она вдруг почувствовала: в зале что-то переменилось. Сначала ей показалось, что угомонились мальчишки, но их громкие возгласы дали понять, что с сетевой игрой по-прежнему все в порядке.

Тревожно выпрямив спину, она огляделась. У окна сидел странный субъект и сердито стучал пальцем по клавиатуре. Прежде его здесь не было.

Дайнека отвернулась, но спустя несколько минут уже не могла не обращать на него внимания – слишком очевидно он себя предъявлял. Она посмотрела на старуху и, встретившись с ней взглядом, поняла, что та недовольна беспокойным соседством.

Выглядел незнакомец действительно странно. Растрепанные немытые волосы, вконец изношенная одежда, пропитанная какой-то гадостью. Дайнеке показалось, что она чувствует, как дурно пахнет надетое на него тряпье.

Он сидел за компьютером, полностью поглощенный своей работой. По залу разносилось клацанье клавиатуры и время от времени раздраженный возглас: «Ха!» Похоже, ему было плевать на всех. Годы унижений и нищеты сделали его равнодушным к презрению окружающих.

Неожиданно он вскочил на ноги, повел вокруг свирепым взглядом, а затем быстро вышел из зала.

Это произвело сильное впечатление на тех, кто был в интернет-кафе, но постепенно все снова вернулись к своим делам. Старуха оставила внука и направилась к Дайнеке.

– Не бойтесь, он не опасен. Его все здесь зовут Удавом. Из жалости пускают за компьютер на полчаса. Он приходит каждый день, и мы привыкли. Говорят – бывший ученый.

Старухе хотелось поговорить.

– Вы видели его ноги?

– А что у него с ногами?

– Они си-и-иние и опухшие. Он много пьет, почки отказывают…

Дайнека склонилась над столом, не желая продолжения разговора.

– Бабуля, код на оружие! – воскликнул внук.

Старуха метнулась к нему и вознесла руки над клавиатурой, словно пианист, исполняющий вдохновенный пассаж.

Облегченно вздохнув, Дайнека взглянула на экран и заметила, что, пока разговаривала, во входящих появилось новое непрочитанное письмо. Имя отправителя ни о чем ей не говорило.

«Если хочешь себе помочь, оставь это дело, и чем скорей, тем лучше».

И тогда Дайнека написала:

«Живи и бойся. Я все равно тебя отыщу».

Дайнека почувствовала беспокойное движение под столом – Тишотка явно хотел на улицу.

– Ладно, пойдем.

Они вышли. Пес поднял заднюю лапу, примостившись к урне у самого входа.

– И откуда только в тебе столько воды взялось? – удивилась Дайнека, глядя на ручеек, устремившийся к ее ногам.

Потом перешагнула через него и провозгласила:

– Рубикон перейден.

Неподалеку, у самой дороги, запустив руки в карманы, стоял Удав. Покачиваясь, он внимательно смотрел ей вслед. Дайнека его не видела.

Она прошла мимо «Стекляшки». В холодильнике – шаром покати, но зайти в магазин с псом не решилась. Они миновали арку и направились к подъезду.

– Мама, смотри, какая смешная собачка! Тетя, как ее зовут? Она ваша? Можно ее погладить? – Пухленькая девочка спрыгнула с качелей и, не разбирая дороги, бежала к Тишотке.

Тишотка остановился и вопросительно посмотрел на Дайнеку. Та одобрительно кивнула. Пес послушно подставился под навалившуюся на него «пышечку».

– Тетя, как зовут вашу собачку? – снова спросила девочка.

– Тишотка, – ответила Дайнека. – Это пес, мальчик.

– А разве так бывает? – снова спросила малышка.

– Как?

– Тишотка – это де-е-евочка. А если он мальчик, то должен быть Тишотком… или Тишкой… или Тишонком… или… – она перебирала смешные и нелепые имена.

Дайнека обзавидовалась. Ей и в голову не приходило ничего подобного.

Девочка вцепилась в бедного Тишотку, но тот мужественно держал себя «в лапах».

– Собачка не кусается? – раздался рядом вкрадчивый женский голос.

«А я откуда знаю…» – подумала Дайнека и увидела перед собой ту – из окна напротив, жену Свиньи.

В ее голосе звучали кошачьи, заискивающие интонации. На ней было розовое трикотажное платье, которое делало ее похожей на куклу Барби. Дайнека, не сдержавшись, спросила:

– Вы всегда в розовом?

Женщина ответила:

– Васе нравится…

Дайнека была потрясена. Свинью звали Васей.

«Прелестно, Свинья Вася…»

– Меня зовут Роза, – представилась женщина.

Дайнека тут же присвоила ей полное имя – Розовая Роза.

– А меня – Людмила, хотя можете называть Дайнекой.

– Дайнека?

– Это моя фамилия, она мне нравится больше имени.

– Хорошо, – ответила Розовая Роза.

Было в ней что-то ясное и притягательное. Говорила она просто, легко со всем соглашаясь.

– Я давно не работаю, все время дома с Юлечкой и часто наблюдаю за вами. Вы такая забавная.

– Знаете, где мои окна?

Розовая Роза засмеялась и простодушно заметила:

– Я знаю всех соседей, знаю, кто где живет. У меня много времени, я часто смотрю в окно.

Она определенно нравилась Дайнеке.

– Скажите, почему вы все время одна? – продолжала Розовая Роза.

Дайнека насторожилась, она вспомнила, что во время беседы со следователем заметила в свинском окне силуэт.

– У меня была подруга, – медленно проговорила Дайнека.

Розовая Роза опустила глаза.

– Да, я знаю, ее убили. Окна ее квартиры рядом с вашими. Тоже три.

– Я кого-то видела в вашем окне. Это вы стояли у окна той ночью?

– Да, ожидала Васю. Он задерживается… иногда. Та девушка тоже кого-то ждала. В гостиной был накрыт стол. На двоих. Ромашки в вазе. Она долго стояла у окна, а потом побежала в коридор, наверное, открывать дверь. Но больше не появилась.

– А дальше? – осторожно спросила Дайнека.

– Через какое-то время я увидела вас. Вы прошли через гостиную. Затем убежали. Потом… – Женщина сделала паузу. – А потом прошел мужчина. Но я его не рассмотрела. И никогда раньше не видела.

«Все сходится», – пронеслось в голове Дайнеки.

– Роза, – она перевела дух, – какой он был – старый, молодой, коренастый или высокий? Опишите его, пожалуйста.

– Ну, не знаю… Скорее высокий… Я все рассказала следователю. Ко мне уже приходили.

– Вы говорите, что долго стояли…

– В полночь вернулся Вася, дальше я ничего не видела. Про убийство услышала только утром, когда к нам пришли.

Дайнека заволновалась и, протянув руку, торопливо забормотала:

– Подождите, подождите…

Розовая Роза, казалось, прониклась значимостью повисшей паузы.

– Да, конечно, спрашивайте.

– Понимаете, я видела вас в окне позже, около часа ночи, когда разговаривала со следователем.

Женщина покачала головой:

– Нет, я уже легла спать.

Дайнека недоуменно пожала плечами.

– А во дворе вы никого не видели перед тем, как все это случилось?

Роза опустила глаза и помолчала. Потом, решившись, тихо заговорила:

– Было темно, я ни в чем не уверена, поэтому не сказала следователю. – Она подняла глаза, будто ища одобрения своему поступку. – Не хотелось возводить напраслину… В общем, когда ваша подруга стояла у окна, во дворе был тот бродяга, которого все здесь кормят. Но она больше всех с ним возилась, даже домой к себе приводила. Я сама видела.

– Удав?

– Да. Вы его знаете? – Роза удивленно посмотрела на Дайнеку.

Та мрачно кивнула, давая понять, что о многом знает, но помалкивает.

– Роза!

Они обернулись на голос.

– Папа! Папочка! – закричала Юлечка и поспешила к отцу, смешно перебирая ножками.

Свинья стоял у машины. Задняя дверца была открыта, и он доставал из багажника пакеты с продуктами.

– Роза!

– Сейчас, сейчас… – Женщина повернулась к Дайнеке для того, чтобы попрощаться.

– Я сказал, иди сюда, – процедил Свинья.

– Вася… – Розовая Роза растерялась.

– Быстро! – рявкнул на нее муж, и она побрела к нему с опущенной головой.

– Чтобы с этой шалавой…

– Вася! – умоляюще воскликнула Роза.

– Заткнись. Чтобы я больше не видел тебя с этой тварью. Напряги свои бараньи мозги и постарайся запомнить.

Сдерживая рыдания, женщина кивнула, взяла в руки пакеты и, не глядя на Дайнеку, забежала в подъезд.

– Ты мне что-нибудь купил, папочка? – канючила Юлечка.

– Купил-купил, иди сюда, моя детка. – Отец вручил ей пакет чипсов, «сникерс» и бутылку газировки. – Кушай, мое солнышко.

Затем, отвернувшись от дочери, высокомерно взглянул на Дайнеку.

– Чего вылупилась? Чтобы я тебя возле моей жены близко не видел! Не дай бог…

– А то что?

Свинья грозно пошел к Дайнеке.

– Смелая?

– Да, смелая, – с вызовом ответила та.

Мужчина придвинул к ней лицо так близко, что, когда заговорил, Дайнека почувствовала на коже брызги его слюны:

– Ты забыла, что сейчас здесь нет твоего хахаля. Я могу с тобой сделать все, что хочу…

– Папа, папа, купи мороженое! – заорала вдруг Юлечка.

– Я тебе потом куплю мороженое, детка, – отозвался Свинья, не отрывая от Дайнеки злобного взгляда.

– Пап, – Юлечка обежала вокруг них и уже трясла отца за руку, – а чего ты хочешь сделать с Дайнекой? Дайнека, что он хочет с тобой сделать?

– Ничего. Папа пошутил, Юлечка. Иди домой, к маме.

– Паскуда… – прошептал Свинья и сплюнул девушке под ноги.

Дайнека окликнула Тишотку и направилась в свой подъезд. Дома она прошла на кухню, налила молока себе и собаке. Стоя у окна, вспомнила, как всего несколько дней назад так же смотрела во двор. Но от того момента ее отделяла целая жизнь, в которой, как и в любой другой жизни, были не только потери.

Накопившаяся усталость создавала иллюзию одного бесконечно долгого и трудного дня. Обращаясь к Тишотке, она констатировала:

– Я сошла с дистанции…

И потом отправилась в спальню.

Глава 10

Почему тебя убили?

Это был очень ветхий дом. Открыв потемневшую от времени дверь и увидев ступени, ведущие наверх, Дайнека подумала, что подниматься по ним небезопасно. И все же, подавив страх, взялась за перила и начала восхождение.

Сколько лет простоял этот дом? Сто, сто пятьдесят?

– Больше… значительно больше… – ответили ей ступени.

Поющая лестница привела ее в коридор, который был слабо освещен лучами, пробивающимися сквозь щелястый пол.

Коридор казался бесконечно длинным, таким, что Дайнека испугалась, хватит ли у нее сил пройти весь путь до конца. На мгновение замешкавшись, она все же решилась…

Взглянув под ноги, прикрыла глаза ладонью: сквозь щели был виден нестерпимо яркий свет, но он странным образом оставался по ту сторону пола. Здесь же, в коридоре, было темно и страшно.

Под ней проезжали машины. Люди сидели, согнувшись над бумагами, которые громоздились лохматыми кипами на конторских столах.

Дайнека ничему не удивлялась, она продолжала свой путь. Подойдя к первой двери, знала, что ей непременно нужно в нее войти. Впрочем, как и во все другие. Таковым было условие.

И она вошла.

В кресле сидела худенькая старушка. Она вязала шарф, такой длинный, что противоположный конец был похоронен под его же нескончаемым телом. Дайнека узнала в старушке Эльзу Тимофеевну, умершую бабушку Нины. Она была одета в старинный капор и выглядела намного дряхлее, чем при жизни.

– Разве вы живы? – изумилась Дайнека.

– Нет, – коротко ответила та.

– Тогда почему вы здесь?

– Это не я здесь, а ты… – ответила старушка, не поднимая глаз от вязания.

Дайнека вернулась в коридор. Ее ожидала следующая дверь, ведущая в темную комнату. В самом углу, спиной к ней, стоял высокий мужчина. Он тотчас оглянулся. Это был Джамиль.

– Ты ждал меня?

– Нет, – ответил он. – Потому что никогда нельзя быть уверенным в другом человеке.

В следующей комнате было много людей. Одной из них была старушка из «Сааба». На этот раз она так же энергично разъезжала в инвалидной коляске и непременно пыталась ударить кого-нибудь высохшим кулачком. Никто не обращал на нее внимания.

Здесь была и Лариса, подруга мамы, и Серафима Петровна. Неподалеку беззвучно пел знаменитый певец из бара. Все занимались только собой, и только неугомонная бабка, водитель инвалидного кресла, колотила всех сухим кулачком.

Наконец третья дверь. Дайнека чувствовала, за ней кроется что-то очень важное для нее. Это была самая темная комната. Она едва разглядела скорчившуюся в углу фигурку. Приблизилась, и сердце сжала тоска…

Там была Нина. Она подняла голову и прошептала:

– Мне холодно…

Дайнека напряглась, ей предстояло узнать истину.

– Он обманул меня…

– Почему тебя убили? – спросила Дайнека.

– Мой ребенок был лучшей моей частью… – не слушая ее, продолжала Нина.

Дверь захлопнулась сразу, как только Дайнека выбежала в коридор. Звук был похож на глухой раскат грома, а может, это и был гром. И он прогремел снова, потом еще и еще раз… Громовые раскаты извергались с такой силой, что подумалось – теперь точно пойдет дождь. Но вместо дождя крупными хлопьями повалил снег. Он падал и падал на голову, плечи и грудь, на дощатый пол коридора. Все вокруг сделалось белым.

Дайнека удивленно подняла глаза, ожидая увидеть потолок. Над ней же простиралось сумрачное, свинцовое небо…

«Этого не может быть», – изумилась она.

А снег все падал и падал.

Протянув руку, Дайнека выждала, пока на ладонь упадут несколько снежинок, потом приблизила их к лицу и с удивлением обнаружила на ладони… маленькие белые цветы.

Обернувшись, она оглядела коридор. Заваленный цветочными сугробами, он неузнаваемо переменился, стал короче, и все двери были плотно притворены. Та, в которую Дайнека вошла с лестницы, захлопнулась у нее на глазах, издав при этом грохот, самый сильный из тех, которые она слышала.

Сугробы доходили ей уже до пояса, а с неба все падали белоснежные хлопья. Понимая, что нужно выбираться, чтобы не утонуть в цветочной лавине, Дайнека, загребая руками, устремилась к еще открытой двери в противоположном конце коридора. Выбиваясь из сил, добралась до нее, когда цветы уже мешали дышать.

Попытавшись выйти, неожиданно уперлась плечом в шершавое дерево.

Дверь была заперта.

«Па-а-ама-а-агите!!!» – закричала она.

И проснулась.

Звонил телефон.

Еще не придя в себя, Дайнека подняла трубку.

– Я получила ваше послание. Вы, кажется, хотели встретиться? Меня зовут Ольга.

– Да! – задыхаясь, прокричала Дайнека. – Нам нужно поговорить. Если можно, не по телефону.

– Через тридцать минут жду вас в кафе рядом с офисом. Я буду в вышитой белой блузке. Столик – в углу. Записывайте, куда ехать…

Дайнека захлопнула дверь перед самым носом обиженного Тишотки и выскочила на улицу. И через десять минут уже неслась к месту встречи.

В кафе она сразу отыскала глазами Ольгу – та сидела за столиком в дальнем углу, там, где условились.

Они были примерно ровесницы, но Ольга, в отличие от не очень высокой Дайнеки, была рослой и выглядела старше. Похоже, она не знала, как себя вести. Не поднимая глаз, Ольга заговорила:

– Было жутко получить сообщение с почты Нины после ее смерти… Потом, сообразив, что письмо от вас, я успокоилась.

– Простите, – сказала Дайнека, – я не подумала…

Типично русское, милое лицо девушки нравилось ей и вызывало доверие.

– Вы о чем-то хотели меня спросить, – напомнила Ольга.

– Может быть, это неуместно, но Нина была моей подругой, и я…

– Не нужно ничего объяснять. Что вас интересует?

И Дайнека стала расспрашивать коллегу подруги обо всем, что хотела знать. И та все рассказала.

Нина работала в крупной аудиторской фирме, куда поступила полгода назад. Ни о каких ее отношениях с кем-то из сотрудников Ольга не слышала, хотя, естественно, Нина всегда нравилась мужчинам.

И это все. Ни намека на какие-нибудь особенные обстоятельства. Но, похоже, Ольга была готова помочь новой знакомой:

– Вы где-нибудь работаете? – спросила она у Дайнеки.

– Сейчас каникулы, я учусь в университете.

– Хотите поработать у нас? Сможете временно заменить секретаря на ресепшене?

Даже если бы Дайнеку спросили, хочет ли она счастья, безбрежного, как океан, ее ответ не был бы таким страстным:

– Да!

Тут же было решено, что на следующей неделе она придет на собеседование. По мнению Ольги, существовала большая вероятность получить эту работу. Объясняя, как разыскать офис, она рассказала о правилах, которые были заведены там. Например, не приветствовалось курение.

– Ты куришь? – спросила она Дайнеку, переходя на дружеский тон.

– Уже нет! – с готовностью отозвалась та.

Не рекомендовалось также приходить на службу в брюках. Вот тут Дайнека заволновалась. Ей было невыносимо даже подумать об этом. Она забыла, когда в последний раз надевала юбку, и содрогнулась при одном лишь воспоминании, как та путается в ногах. А если к этому добавить еще и туфли на каблуках…

– Другой очень важный момент – никакой косметики, – продолжила Ольга. – Общение сдержанное, по делу. Говори только о том, о чем он сам тебя спросит.

– Кто?

– Владимир Николаевич, наш шеф. Между собой мы его называем Воландом. Самодур, каких мало…

– Здравствуйте, Оля, – прозвучало совсем рядом.

Из-за соседнего столика, отделенного от них лишь тонкой матерчатой ширмой, поднялся высокий немолодой мужчина и, поздоровавшись, прошел мимо.

– Здравствуйте, Владимир Николаевич… – упавшим голосом пролепетала Ольга.

– Кто это?

– Воланд… Мне кажется, он все слышал…

– Определенно, – кивнула Дайнека.

Ей подумалось, что если прозвище отражает сущность, то именно в этом офисе нужно искать убийцу.

Глава 11

Обещать – не значит жениться

Вячеслав Алексеевич Дайнека сидел в своем кабинете, поглащенный изучением документов. Телефонный звонок не сразу привлек его внимание, он долго звучал в тишине кабинета. Наконец финансовый директор поднял трубку:

– Слушаю.

– Вячеслав… простите, не знаю вашего отчества…

– Алексеевич, – подсказал господин Дайнеко, пытаясь понять, кто говорит.

– Мне необходимо сообщить вам одну информацию…

– Давайте, выкладывайте побыстрее свои мерзости… И покончим с этим.

В трубке раздался щелчок, а потом пошли короткие гудки. По какой-то причине у «доброжелателя» исчезло желание гадить.

Подобные звонки давно не удивляли Вячеслава Алексеевича, и он никогда не сообщал о них в службу безопасности. Тем более что они носили личный характер и, как правило, касались только его самого и Насти.

В офисе работало много женщин, и невозможно было угадать, кто из них звонит. Впрочем, понимая, что к расследованиям такого рода он не пригоден, Вячеслав Алексеевич решил занять выжидательную позицию. Всякий раз терпеливо выслушивал того, кто позвонил, зная, что пресекать доносительство бесполезно.

Он не был женат, по крайней мере, официально. Поэтому для большинства незамужних женщин было логичным считать его выгодным женихом. Среди служащих управления распространялись слухи о том, что его окрутила ушлая малолетка и что он не совсем счастлив. Вячеслав Алексеевич знал о таких разговорах, но внешне на них не реагировал, как и на звонки доброжелательниц, которые обычно активировались сразу после его командировок. И это было не слабостью, наоборот, было его убеждением, не допускающим чужого вмешательства в личную жизнь.

Последние десять лет во многом изменили Вячеслава Алексеевича Дайнеку. И дело было не только в том, что из семьи ушла жена.

Однажды в Красноярске, сидя за своим столом на службе, он вдруг отчетливо понял, что уже больше половины жизни прожито, а он все еще не знает, своей ли жизнью живет. Сделав это простое открытие, начал крепко выпивать, заглушая тяжелые раздумья. Но тот период его жизни закончился очень быстро. Вячеслав Алексеевич безбоязненно позволял себе ошибаться, но так же твердо умел остановиться.

С точки зрения единой системы случайного и закономерного то, что он встретил в баре своего старого друга по институту – Добрынина, было указующим знаком судьбы и предполагало решение многих его проблем. Только тогда он этого еще не знал.

На обычный вопрос «Как дела?» Вячеслав Алексеевич ответил неопределенно:

– Как тебе сказать…

– Та-а-ак, – понятливо прогудел Добрынин и, основательно усаживаясь на стул, приготовился слушать.

А Вячеслав Алексеевич понял, что именно здесь и сейчас хочет поговорить о своей катившейся под откос жизни.

– В общем, один с дочкой остался. Жена ушла.

– Как ушла?

– Утром разбудила и сказала, что уходит. Сумки уже собрала. Простилась и ушла.

– К другому мужику или как?

– Или как…

– Ну, это, брат, ерунда. Никуда не денется, вернется. Накосорезил чего-нибудь? Бабы или выпивка?

– Ты не понял, это у нее баба. – Вячеслав Алексеевич пьяно покачал головой и пафосно заключил: – Женская душа – потемки.

Добрынин застыл с оскорбленным выражением лица:

– Да ну… не до такой же степени…

– Дочери до сих пор не могу объяснить, – тихо проговорил Вячеслав Алексеевич.

– А сколько ей лет?

– Тринадцать почти.

– Так она уже и сама все знает, – заверил его Добрынин и быстро наказал подошедшему официанту: – Бутылочку коньяку и чего-нибудь закусить. Давай! Мы здесь надолго…

– Ну и чего дальше будешь делать? – спросил Добрынин через пару минут, разливая коньяк по рюмкам.

– А хрен его знает, – весело ответил Вячеслав Алексеевич.

– Хочешь сказать, что можешь начать с чистого листа?

– А то!

– Ну, тогда за твой переезд в столицу! – сказал Добрынин и поднял рюмку.

Они чокнулись и выпили. Вячеслав Алексеевич закусил.

– Рассказывай…

– Мне нужен свой человек, чтобы верить ему, как себе. Дело стоящее – уголь, нефть, древесина… Будешь моим замом и советником по финансам. Деньгами не обижу. Квартира для тебя тоже есть – на Третьей Тверской-Ямской. Моя, прежняя, я в другую переезжаю. Потом посчитаемся… Ну?

Огорошенный Вячеслав Алексеевич мгновенно протрезвел. Стало ясно: чтобы переменить жизнь, нужно действовать резко, а для этого требовалось сильно разозлиться.

– С-с-сука… – произнес он наконец слово, которое давно вертелось на языке. – С-сука, твою мать… – Потом повернулся к Добрынину. – Поехали!

Теперь, спустя десять лет, он все еще был полон сил и интереса к своей работе. И ни разу за это время не пожалел о том скоропалительно принятом решении.

Прерывая его раздумья, снова зазвонил телефон.

– Да.

– Вячеслав Алексеевич… И все же мне необходимо с вами поговорить об очень важном для вас деле.

Вячеслав Алексеевич прикрыл рукой глаза и вдруг вспомнил, что и в прошлый раз слышал в трубке мужской голос. Именно мужской, и это насторожило. Продолжая сидеть неподвижно, он ловил каждый звук, вылетавший из телефонной трубки.

– Не хотелось бы вас пугать, но ваша дочь попала в очень неприятную, я бы сказал, опасную ситуацию. Мой вам совет, поговорите с ней. Пускай она съездит куда-нибудь, отвлечется. Это не угроза, поймите меня правильно, это дружеский совет.

– Подождите! – закричал Вячеслав Алексеевич.

Но трубку уже положили.

Вскочив с кресла, он добежал до двери и, распахнув ее, прокричал секретарше:

– Быстро свяжись со службой безопасности, пускай определят, откуда сейчас звонили!

Вернувшись домой, Дайнека обнаружила там отца. Он сидел на кухне. Просто сидел, ожидая ее только для того, чтобы увидеть и сразу уйти. Так ей показалось.

Она знала, что здесь отец не чувствует себя дома. И квартира отвечала ему взаимностью. А заодно и ей тоже. Их дом был чужим и холодным. В этих стенах не было места, где можно было почувствовать себя защищенным.

По тому, как резко отец поднялся со стула, Дайнека поняла: что-то случилось. Он обнял ее и заговорил:

– Почему ты не рассказала мне обо всем по телефону? Ты ведь для того звонила той ночью?

– Ты бы сразу примчался сюда. Я за тебя боялась.

– Как ты не понимаешь, с тобой тоже могло что-нибудь случиться!

– Но ведь не случилось. К тому же я больше не одна.

– Что ты имеешь в виду? Ты… – начал отец.

Но она его перебила:

– Нет. У меня есть защитник. Тишотка.

– Этот щенок? – спросил отец.

– Да, теперь я не одна, – твердо заявила Дайнека.

Отец молчал. Затем, с трудом подбирая слова, заговорил снова:

– Я понимаю, что очень перед тобой виноват… Я не смог удержать маму… Потом отдалился от тебя. Но я думал, ты уже взрослая, что я не нужен тебе, как это было раньше. У тебя появились друзья, своя личная жизнь…

Дайнеке хотелось кричать: «Но ты мне нужен больше всего на свете, папа!» Слова «Кроме тебя, у меня никого нет» готовы были сорваться с ее губ, когда она поняла, что это уже не так, поэтому просто сказала:

– Все будет хорошо.

Вячеслав Алексеевич снова помолчал и наконец решил поговорить начистоту:

– Следует ли мне напомнить тебе, что…

– Прошу тебя, па-а-а-па-а-а! – умоляюще заголосила Дайнека.

– Замолчи, – он оборвал ее. – И дослушай! Сегодня мне позвонили на службу. Какой-то мужчина угрожает тебе. Насколько я понимаю, дело в убийстве твоей подруги. Ты не должна даже приближаться… даже говорить об этом. И еще, ты должна уехать на дачу. Слышишь?

– Слышу.

– Ты обещаешь мне? – грозно спросил отец.

Дайнека молчала.

– Я только хочу знать, обещаешь ли ты мне, – уже мягче, с умоляющими нотками в голосе попросил он.

– Обещаю, – согласилась Дайнека, адресуя свои слова кухонному окну за его спиной.

– Посмотри мне в глаза…

– Обещаю, – снова повторила она, глядя ему в глаза.

– И еще… – Отец замялся. – Настя просила… В общем, она сама тебе позвонит.

Отец с видимым облегчением простился и уехал.

Дайнека подумала, что хорошо было бы съездить на дачу. Но при воспоминании о Насте-Здрасте желание ехать улетучилось.

Спустя два часа та позвонила сама:

– Людми-и-ил, мне нужна твоя помощь. Я заказала костюм… в том ателье, ну ты знаешь… Мне что-то не нравится, а сама сказать не решаюсь… Можешь съездить со мной на примерку сегодня вечером, часов в восемь?

Дайнека без особого энтузиазма ответила:

– Хорошо.

Сама была не рада, что согласилась, и ругала себя за дурацкое великодушие. Повсюду, куда бы она ни привела Настю, возникали проблемы. До этого уже были маникюрша, стилист и врач-гинеколог.

Опустив трубку, Настя скорчила забавную гримаску, она хорошо представляла себе, как не хотелось Дайнеке ехать с ней в ателье.

– Ничего, никуда ты не денешься… – произнесла она вслух и уже повернулась, чтобы уйти к себе в комнату, как вдруг за спиной раздался телефонный звонок.

«Неужели откажется?» – встревожилась Настя, схватила трубку и, не дожидаясь того, что скажет Дайнека, выпалила:

– Но ведь ты обещала!

– Обещать – не значит жениться. К тому же «обещал», а не «обещала», – проговорил мужской голос на другом конце провода.

– Кто это? – испуганно спросила она.

– Ты напрашиваешься на банальность вроде фразы о «короткой девичьей памяти»… Вспоминай.

– Вот еще! Серега, ты, что ли?

– Можешь называть меня так. Хотя вообще-то меня зовут Вилор.

– Прости, не узнала. – Припомнив обстоятельства, при которых они расстались, Настя покраснела. – Не подумай, что…

– Я и не думаю.

– Тогда ночью в гостиной была Дайнека, дочь моего мужа, – решив не тянуть, она выпалила: – Надеюсь, ты не откажешься встретиться со мной сегодня вечером только потому, что я замужем?

Молчание несколько затянулось, и Насте показалось, что, проявив нетерпение, она совершила тактический промах. Теперь необходимо искать пути отступления. Ей не хотелось оказаться в смешном положении во второй раз.

– Нет, – последовал наконец короткий ответ.

– Нет? Что ты имеешь в виду? – заволновалась Настя.

– Нет, мы не будем ждать вечера. Я хочу видеть тебя сейчас.

Такой ответ она мечтала услышать всю свою жизнь. Поэтому немедленно решила, что откладывать свидание на вечер не стоит. Упустить такого красавчика… Этого она не простила бы себе никогда.

– Где встречаемся? – отчего-то шепотом спросила Настя.

– Приезжай ко мне.

– А это удобно?

– Ты серьезно? – спросил Вилор, разражаясь смехом.

– Говори, куда ехать!

– Записывай…

Настя осмотрелась и, схватив карандаш, записала адрес на обложке журнала.

В тот момент в комнату заглянул Вячеслав Алексеевич.

– Прости, что я говорю об этом. Но ты сама знаешь, я не люблю вмешиваться в ваши женские дела… Насчет ателье поговори с Людмилой сама.

Сгорбившись при первых звуках его голоса, Настя постепенно выпрямлялась и, наконец обернувшись, соврала, не задумываясь:

– Я как раз с ней говорила. – И положила трубку. – Не заметила, как ты приехал. Обедал?

– Да, спасибо, не беспокойся.

«А я и не беспокоюсь…» – усмехнулась про себя Настя.

– Куда-то собралась? – Вячеслав Алексеевич оглядел ее.

– И все-то ты во мне подмечаешь, и ничего-то от тебя не утаишь… – продолжила Настя и подошла к нему и прижалась всем телом. – Не буду больше скрывать…

Вячеслав Алексеевич выжидающе молчал.

– Хочу на работу устроиться. В четыре у меня собеседование. – Она сама удивилась тому, как легко опять соврала. Разумеется, ничего подобного ей и в голову не приходило.

– Молодец… – Вячеслав Алексеевич поцеловал ее и вышел из комнаты.

А Настя аккуратненько оторвала кусок журнальной обложки, на которой записала адрес Вилора, и выскользнула из дома.

Глава 12

Когда клиент не прав

В восемь тридцать вечера у двери раздался сигнал домофона.

– Я уже здесь, жду в машине. Только не удивляйся, я не одна.

Услыхав голос Насти, Дайнека подцепила рукой сумку и вышла из квартиры. Закрывая дверь, подумала, что необходимо настроить себя на доброжелательность. Ей не хотелось, чтобы эта поездка превратилась в мучение.

Стоял прохладный августовский вечер. Выйдя из подъезда, Дайнека посмотрела на затянутое облаками небо и подумала: хорошо бы пошел дождь.

Настя сидела в своей машине, выставив в открытую дверь ногу. В салоне играла музыка.

– Садись. Ты сегодня прекрасно выглядишь.

На заднем сиденье расположился мужчина. Не обратив на него внимания, Дайнека села вперед, рядом с Настей.

– Здравствуйте, Людмила, – за ее спиной раздался красивый переливчатый баритон.

– Здравствуйте. Мы с вами знакомы?

– Виделись однажды… – В голосе мужчины прозвучала интригующая недоговоренность.

Дайнека обернулась:

– Вилор?

– Запомнила…

– У тебя редкое имя.

– Я попросил Настеньку подвезти меня. Если ты не возражаешь, – поторопился объясниться молодой человек.

– Вилор хотел познакомиться с тобой! – выпалила вдруг Настя.

– Зачем? – Дайнека задала вопрос по существу.

– Прости, – Вилор снова вступил в разговор, чтобы сгладить бестактность «мачехи». – Настенька пошутила. Но мне действительно приятно увидеться с тобой еще раз. Понимаешь, вчера вечером оставил машину во дворе, а сегодня из четырех имевшихся колес у нее осталось два. Только те, что видны из окна моей квартиры. Весь день я пребывал в полной уверенности, что с машиной все в порядке, пока не позвонил сосед…

Вилор рассказывал не самую интересную историю из тех, что доводилось слышать Дайнеке, но она поймала себя на мысли, что он очень симпатичный парень. В нем было какое-то обаяние. Его хотелось дослушать.

– На удачу позвонил Насте, она как раз была в городе. Попросил подвезти. Мне нужно за город, в сторону вашей дачи.

Проезжая под аркой, Настя задела бампером жестяную урну. С облегчением Дайнека вздохнула лишь тогда, когда выехали на магистраль. Но не надолго: автомобиль юлил и дергался, и она едва сдерживала себя, чтобы не вцепиться в руль обеими руками. «Спокойно, так нельзя», – сказала себе Дайнека и, откинувшись на спинку сиденья, пожалела, что не села назад.

Машина неожиданно дернулась и едва не стукнула проезжавший справа белый лимузин.

– Срань с мотором! – нервно хрюкнула Настя и вывернула руль в другую сторону.

Дайнека прикрыла глаза и дала себе генеральную установку думать о чем-нибудь приятном. Вот только о приятном не думалось.

Наконец они заехали во двор старого дома, припарковали машину и вошли в солидную дверь с надписью на металлической табличке: «Ателье Надежды Раух».

Вилор остался в машине.

Их встретила администратор Ираида Самсоновна – красивая интеллигентная женщина, которая когда-то работала манекенщицей. В салоне висели увеличенные фотографии из модных журналов шестидесятых, на которых Ираида Самсоновна была еще молодой.

Дайнека хорошо знала, что попасть сюда с улицы – дело практически нереальное. Сама она пришла в ателье по рекомендации Елены Петровны Кузнецовой – сотрудницы отца, женщины, обладающей абсолютным вкусом и хорошими связями. Забирая сшитое здесь платье, Дайнека впервые поняла, что и в родном отечестве есть свои «Страдивариусы».

Однажды вместе с ней увязалась Настя-Здрастя, которую пришлось познакомить с Ираидой Самсоновной и с ее дочерью Надеждой – хозяйкой ателье, а заодно модельером, художником и центром этой маленькой вселенной. Именно благодаря ей небольшое помещение салона приобрело очарование, под воздействием которого рождалось абсолютное доверие к мастерству. Особую власть над посетительницами имела витрина с натуральными именными тканями, производившими впечатление раритетной экспозиции. Устойчивая зависимость возникала у искушенных дам с первого взгляда.

От заказчицы здесь требовалось только желание сшить красивую вещь. Остальное на себя брала Надежда Раух. Она практически не знала поражений, даже в случаях, когда дамские грезы существенно расходились с внешними возможностями. К тому же она была прекрасно информирована обо всем, что происходит в мире моды – дважды в год бывала на престижных показах в Милане, сама выбирала в Италии ткани и образцы откутюр, по которым училась вместе со своими мастерами. Придирчиво разбирая каждую деталь, она радовалась новым знаниям. Радовалась и… находила огрехи. И тогда с гордостью обращалась к своим закройщикам:

– Видите? Мы то же самое делаем лучше.

Надежда Раух жила жизнью своего ателье. И все об этом знали.

Ираида Самсоновна проводила гостей в салон. Она любезно поддерживала беседу, но Дайнека почувствовала напряжение и принужденность в ее словах. Раньше такого не замечала.

Когда в примерочную вошла Надежда, все прояснилось.

В ателье существовало правило, согласно которому хозяйка присутствовала только на приеме заказа. Промежуточные примерки проводили закройщики. И только в исключительных случаях Надежда выходила к клиенту в процессе пошива: когда клиент являлся личностью выдающейся или когда клиент был полное дерьмо. Именно в эту, вторую категорию и попала Настя-Здрастя.

Дайнеку бросило в холодный пот.

– Здравствуйте, Людочка, – сдержанно поздоровалась Надежда. – Давно вы к нам не заглядывали.

Дайнека промямлила что-то в ответ, понимая, в какое неблагодарное дело ввязалась – ей предстояло быть контролером во время примерки Настиного костюма.

Надежда Раух хорошо понимала, что происходит и для чего в примерочной третий человек. Но была сдержанна и доброжелательна.

Настя-Здрастя стояла перед зеркалом и оглядывала себя. На ней сейчас был элегантный шерстяной костюм темно-розового цвета. Какими-то невероятными усилиями портных из Насти удалось сделать женщину, имевшую вкус.

Дайнека расслабилась. Кажется, все хорошо, остается только одобрительно высказаться.

– Надеждочка Алексеевна, а вот здесь что-то… Вам не кажется?

Раух взглянула на спину, куда указывала Настя, вывернувшись всем телом назад, и пояснила:

– Эти заломы возникли от того, что вы сейчас повернулись. Встаньте прямо, и ничего не будет.

– А-а-а… – Чувствовалось, что Настя хочет сказать что-то еще.

Надежда испытующе заглянула ей в глаза:

– Вам что-то не нравится? Говорите, мы все поправим, как вы хотите.

– Ну, я не зна-а-аю. Что-то не так. Знаете, чего-то не хвата-а-а-ет… Скучно как-то. Я в нем как старуха. И юбку короче нужно. Вот так.

Дайнека опустила глаза и, не сдержавшись, съязвила:

– До лобка?

Надежда вздрогнула и улыбнулась. Настя серьезно посмотрела на «падчерицу» и переспросила:

– Ты думаешь, коротковато? – Затем, оглядев себя в зеркале, сказала: – Тогда сделайте на два сантиметра длиннее.

На том и остановились.

Снимая с себя костюм, Настя-Здрастя спросила:

– Надеждочка Алексеевна, а кусочков не осталось? Знаете, вдруг порву или еще чего случится…

Удивленно вперившись взглядом в Настино лицо, Раух выдохнула:

– Я спрошу.

И, попрощавшись, вышла.

– Я-а-а спро-о-о-шу-у-у… – передразнила ее Настя. – Почти три метра материи, а она поищет… Хоть на жилетку да сперла. Мымра!

Дайнека выскочила из примерочной и, попрощавшись с Ираидой Самсоновной, рванула к выходу. Ей был нужен воздух.

Выйдя на крыльцо, остановилась:

– Что ты делаешь?!

Вилор стоял посреди безлюдного двора, запрокинув назад голову, закрыв глаза и раскинув руки.

– Медитирую.

– И давно это у тебя? – с легкой иронией спросила Дайнека.

– Сама попробуй. Понравится, – не открывая глаз, ответил Вилор.

Дайнека послушно встала рядом и, закрыв глаза, запрокинула голову.

– Успокойся и ни о чем не думай… Представь, что взлетаешь вверх… и паришь…

Успокоиться – именно то, что ей сейчас нужно. Прохладный ветерок подхватил ее… И она ощутила блаженство – она летела.

– Полетели…

– Куда? – раздался с земли голос Насти-Здрасти.

– Домой, – с сожалением проговорила Дайнека, открывая глаза.

Встретилась взглядом с Вилором и вдруг подумала: «А может быть, он действительно только друг?»

Глава 13

На нервной почве

Взглянув на часы, Ольга перевернулась на другой бок и разрешила себе поспать еще полтора часа.

Как всегда, в половине шестого утра в коридоре зашаркали шлепанцы Ядвиги Калистратовны.

– Марсик… Марсик… Где ты, мой сладенький? А, вот ты где, баловник. Пойдем писать, несносный мальчишка.

Звякнула цепочка доисторического унитаза и долго еще дребезжала, качаясь и постукивая по стенке.

Ольга села в кровати.

– Хорошо, – сказала она себе, – раз уж проснулась, буду собираться. Как раз хватит времени, чтобы помыть голову.

По коридору навстречу ей шла Ядвига Калистратовна, похожая на лохматую девчонку, растрепавшуюся во сне. В одной руке она держала кота. Переваливаясь с боку на бок, размахивала им при ходьбе, как игрушкой. Кот, привыкший ко всему и давно смирившийся со своим зависимым положением, безвольно обвис, его лапы послушно взлетали и падали в согласии с каждым взмахом хозяйской руки.

Ядвига Калистратовна остановилась напротив Ольги и приняла боксерскую стойку:

– Оля, вы опять ночью были в уборной.

– Да.

– И опять не выключили свет. Я уже говорила вам, что моей пенсии не хватит…

Дальше Ольга не слушала, а думала о своем, о девичьем. Это был отработанный прием защиты, и она умело им пользовалась.

– Вы поняли меня, Оля?

– Да, – ответила та. – Скажите, сколько надо, я заплачу.

– Вы не слушали меня, Ольга! – Ядвига Калистратовна закатила глаза. – Я говорила о том, что вы опять сдвинули в уборной поддон, куда писает Марсик. Вы же знаете, что если поддон не на месте…

В мыслях Ольга была на кухне, раздумывая, что приготовить на завтрак. Она знала, что, даже если поддон оставался на месте, в коридоре в любой момент могла появиться лужа. Кот Марсик был виртуозом. Для него не существовало никаких преград в достижении намеченных целей. А цели он помечал часто. Попасть струей в цветочный горшок было делом чести. Но вершиной его цинизма и высшим проявлением мастерства являлась непременная вонючая лужица посреди парадного старухиного стола.

Любимым Ольгиным афоризмом была фраза из отечественного фильма «Окно в Париж»: «Ну, что, бабка, сейчас твоему коту яйца резать будем». Она ее успокаивала и мирила со зловонным мирком квартиры, пропитанной кошачьей мочой.

На примере своих подруг Ольга знала, что семейные отношения между свекровью и невесткой всегда полны драматизма и нередко выливаются в открытую вражду. При этом в ход идут словесные удары ниже пояса, грозные позы и страстные увещевания. К счастью, в ее случае дело обходилось небольшими стычками и быстрыми примирениями. Безуспешно пытаясь наладить доверительное общение с Ядвигой Калистратовной, Ольга в конце концов согласилась с бытующим мнением, что отношения между свекровью и невесткой принципиально не могут быть хорошими из-за вечной борьбы за монополию в сердце сына и мужа.

И даже постигшее их горе ничего не переменило. Сережа, муж Ольги и сын Ядвиги Калистратовны, уйдя однажды утром на работу, не вернулся ни в тот день, ни на следующий.

Вообще не вернулся. Никогда.

По их заявлению было возбуждено уголовное дело, но по-настоящему никто искать пропавшего мужчину и не собирался. Кроме Ольги.

Она устраивала сцены в отделении полиции, пыталась давать взятки, едва ли не на животе проползла весь маршрут, по которому в тот день прошел Сережа. Но след его так и не отыскался.

Потом началась бесконечная ходьба по ясновидящим, гадалкам и ворожеям…

Бывали такие минуты, когда Ольга, глядя на Ядвигу Калистратовну, думала, что та – единственный близкий ей человек.

– Господи, Оля, я так люблю дельфинов! – восклицала свекровь, глядя на экран телевизора.

А Ольге хотелось сказать: «Пожалуйста, полюбите меня, кроме вас, у меня никого не осталось…»

Но Ядвига Калистратовна любила дельфинов и кота Марсика.

Задумавшись, Ольга едва не забыла о том, что сегодня должна прийти на работу раньше, потому что у входа в офис ее будет ждать Дайнека, подруга Нины. Она побежала на кухню и поставила на плиту чайник, а потом отправилась в ванную мыть голову.

Дайнека проснулась рано. Не было и шести, когда она, открыв глаза, вспомнила, что сегодня понедельник, день, когда нужно явиться на собеседование к Владимиру Николаевичу Филонову, главе аудиторской фирмы «Карт Бланш». Ей предстояло доказать, что она сможет в течение месяца занимать должность секретаря на ресепшене.

Она долго стояла под душем, потом, собираясь, без конца подбегала к зеркалу. Наконец выбрала серый льняной костюм от знаменитого модельера, надела кремовые туфли-лодочки и внимательно осмотрела себя.

Несмотря на несвойственный ей наряд и предмет особой печали – прямую юбку, сама себе понравилась. Гладко зачесанные короткие волосы, никакой косметики, только розовая помада. Все просто.

– Хорошо… – сказала она, глядя на свое отражение, и направилась к двери.

На ходу положила в сумочку мобильник, блокнот и ручку. Отныне нужно будет записывать и анализировать все, что доведется узнать и увидеть в офисе, рассматривая работу как вылазку в стан врага.

В назначенное время, в 9.45, Дайнека ожидала Ольгу около двухэтажного особняка, расположенного неподалеку от Павелецкого вокзала. Здание постройки позапрошлого века было отреставрировано и окрашено в бирюзовый цвет. Белоснежные колонны, выступая вперед, указывали на исключительное положение особняка. На этой улице он был вне конкуренции.

Ольга прибежала, запыхавшись, и объяснила, что не в ее правилах опаздывать, но сегодня у нее все идет как-то не так. Она быстро повторила инструкции, которые уже давала ранее, и провела ее мимо охранника в глубь помещения.

Интерьер особняка был необычайно хорош. В нем господствовала та же благородная простота линий, что на фасаде. Строгая дорогая мебель занимала немного места и удивительно гармонировала с обликом дома. Столь же точно были подобраны и размещены экзотические растения, создававшие атмосферу комфорта. Высокие, наглухо закрытые окна хранили тишину для плодотворной работы сотрудников. При этом воздух в здании был свежим и прохладным, как на взморье, что особенно ощущалось после загазованного центра.

Все, что видела Дайнека, переходя из помещения в помещение, внушало доверие и убеждало в стабильности и солидности аудиторской фирмы.

Дайнека глубоко вздохнула и шагнула в кабинет, где решалась ее судьба на ближайший месяц. Под ногами оказался роскошный бордово-красный ковер ручной работы. Сделав несколько шагов, она почувствовала, что увязает в этом мягком плену.

– Здравствуйте, меня зовут Людмила Дайнека, – произнесла, как во сне, и стала медленно оседать вниз, теряя сознание.

В глазах потемнело. Последнее, что запомнилось, – испуганное лицо красивого немолодого мужчины, который, привстав со своего кресла, в ужасе смотрел на нее.

Очнувшись, Дайнека не сразу поняла, где находится. Она лежала на старинном резном диване, обитом парчой. Оглядевшись, увидела небольшое помещение, уставленное мебелью разных стилей и размеров. Напротив нее на фоне золотистых стен выделялись два инкрустированных шкафа со стеклянными дверцами. Рядом, за столиком на тонких ножках, сидел мужчина в белом халате. В ее ногах пристроилась Ольга. Когда она увидела, что Дайнека пришла в себя, озабоченность на ее лице сменилась радостной улыбкой. Она придвинулась и сказала:

– Теперь всем стану рассказывать, как правильно проходить собеседование.

– Я что-то не так сделала? – слабым голосом спросила Дайнека.

– Хороший вопрос! О-о-отличный вопрос! Как выяснилось, сделала то, что нужно: зашла в кабинет шефа, сказала свое имя и упала замертво.

Дайнека ужаснулась. Вспомнила, как шла по бордовому ковру, как… Господи! Что она наделала, упустила такой шанс!

Увидев ее реакцию, Ольга сменила тон:

– Он принял тебя. Ты получила работу. У Владимира Николаевича было такое лицо, будто это он виноват в том, что случилось с тобой. Да…

К Дайнеке склонился доктор:

– Вам не о чем беспокоиться. Вы просто переутомились или переволновались. Отдохнете, выспитесь – и придете в норму. Всего хорошего.

Открывая дверь, чтобы выйти, доктор сделал шаг в сторону и пропустил входящего мужчину. Им был Владимир Николаевич, или Воланд, как все его здесь называли. Это Дайнека еще помнила.

Ольга смущенно отошла.

Дайнека сделала попытку вскочить на ноги – ей показалось неудобным лежать в присутствии такого значительного человека. Отсюда, снизу, Воланд казался еще выше и внушительнее.

– Нет-нет! Уж лучше лежите! – Он решительно остановил ее.

Не подчиниться такому приказу было невозможно. Привыкший к неограниченной власти, Воланд умел повелевать. При этом его несомненная авторитарность, создававшая огромную дистанцию между ним и подчиненными, не имела ничего общего с так называемым произволом работодателя. Дайнека сразу почувствовала его неординарность и завораживающую силу личности. Всей своей внешностью, большой крепкой фигурой, волевым лицом и запоминающимся взглядом Владимир Николаевич ассоциировался с единственным точным словом – могучий. Дайнека успела разглядеть его темные, без седины, волосы и удивительные руки. Такие кисти она видела только у античных скульптур. Сколько поколений, национальностей и характеров слились в этом мощном человеке, похожем на потомка далекой избранной касты Азиатского континента…

– Вы меня очень напугали, Людмила.

– Простите, сама не знаю, как получилось…

– Вам уже известно, что вы приняты на работу?

– Да. Но ведь я…

Дайнека хотела возразить, что ничего не успела рассказать о себе, но Воланд ее перебил:

– Второго такого собеседования я не переживу. Завтра можете выходить на службу.

Попрощавшись, он вышел из комнаты.

Как будто в забытьи, Дайнека проговорила:

Могуч и телом, и умом.

Во взгляде хватком – жажда власти,

А в звуках гневной речи – гром,

Извергнутый вулканом страсти.

– Чьи это стихи?

– Мои…

Ольга недоверчиво покачала головой:

– Да ну? И когда ты их сочинила?

– Только что.

– Еще одна! Влюбилась, что ли?

– Да нет. Просто само собой получилось… на нервной почве…

Глава 14

Ночные раздумья

Напротив Дайнекиной двери на ступенях сидел Джамиль.

Сколько он так просидел? Этот вопрос возник сразу, как только Дайнека заметила его, поднявшись на этаж.

– Здравствуй, – сказал он, вставая на ноги. – Ты пряталась от меня?

– Нет. Мне нужно было о многом подумать.

– Пригласишь к себе?

– Заходи.

Джамиль шагнул в квартиру и осмотрелся.

– Ну вот, со второй попытки…

Дайнека первой прошла в комнату, села на диван и поймала себя на мысли, что не знает, о чем говорить. Она чувствовала себя неловко: было страшно не соответствовать тому высокому напряжению, которое возникло между ними в прошлую встречу…

Опасения оставили ее после того, как Джамиль приблизился к ней, взял за руки и, притянув к себе, обнял.

Дайнека с облегчением сказала себе:

«Ну вот я и дома…»

Лежа в постели, она думала, что постепенно все обретает смысл и занимает свои места. В углу, в кресле, посапывает пес Тишотка, который любит ее и с нетерпением ждет. Она ему нужна, и он ей нужен не меньше. Рядом лежит мужчина, который, кажется, любит ее.

Дайнека встала с постели, стараясь не разбудить Джамиля, и, пройдя несколько шагов по коридору, открыла дверь гостиной.

Дом затих. Она включила неяркий свет и опустилась на диван. Отыскала глазами карандашный портрет Нины. Вглядываясь в ее лицо, пыталась угадать, как складывалась жизнь подруги в последние месяцы, чем та жила, мучилась, кого любила.

– Почему тебя убили, Нина? – тихо спросила Дайнека.

Прислушиваясь к своим словам, подумала, правильнее спросить: «За что?»

Дайнека встала и включила музыку. Ей было необычайно хорошо, может быть, впервые за те годы, что прожила в этом доме.

«Странное дело, – продолжала рассуждать Дайнека, – живет себе человек спокойно, и вдруг несколько дней переворачивают, ломают его жизнь и все представления о том, что будет дальше».

Не отрывая взгляда от портрета, Дайнека все четче осознавала, что, не разобравшись в подробностях гибели Нины, не открыв главных фигурантов случившейся трагедии, она не сможет построить свой новый мир. Ей предстояло найти ответы на множество вопросов, преодолевая видимое и невидимое сопротивление и, быть может, ставя себя на грань смертельного риска.

Первым, о ком Дайнека подумала, приступая к анализу, был Виргилиус. Кто он? Какие у него могли быть причины убить Нину? Ее беременность, привязанность? Может быть.

Предположим, у него есть семья, возможно, взрослые дети… Дайнека возмущенно отмахнулась от этой версии. Думать, что Нина была способна шантажировать своего возлюбленного, мог только человек, который ее не знал.

Так что же тогда? Она вспомнила текст его последнего послания: «Нам необходимо срочно поговорить. Буду в девять вечера».

Значит, было о чем говорить, была какая-то проблема, которая требовала безотлагательного обсуждения. А срочно, как известно, обсуждаются только важные события или те, что случаются неожиданно.

И что дальше? Виргилиус пришел, состоялся серьезный разговор… И он ее убил? Почему?

И еще вопрос – почему все произошло так быстро? Он даже не прошел в комнату. Важные проблемы не обсуждаются в коридоре, впопыхах.

Дайнека поежилась. Получается, что он шел, заранее зная, что убьет.

Так, видимо, и было, он успел только убить…

Непонятно только одно: почему Виргилиус пришел позже назначенного времени. Ведь в послании говорилось о девяти часах вечера.

Но в девять он не пришел. Розовая Роза сказала, что Нина долго ждала у окна, и это «долго» продолжалось почти два часа.

Другой вариант: убийцей мог быть случайный человек, грабитель. Но в ту ночь, когда по Нининой квартире ходили чужие люди, полицейские, Аэлита Витальевна сказала, что ничего не пропало.

Дайнека вспомнила про Удава, который был во дворе, по словам той же Розовой Розы. Нина из окна смотрела во двор. Удав, наверное, наблюдал за ней. Зачем? Почему? Странный человек… Или страшный? Что, если Виргилиус нанял его или кого-то другого и нарочно не явился на свидание?

Да, это может послужить объяснением тому, что Виргилиус не пришел.

Тогда зачем он оставил такой явный след? Ведь не мог же предположить, что Нина забудет выключить компьютер и выйти из почты и что убийце представится удобный случай почистить почтовый ящик, уничтожив его с Ниной переписку. Как не мог предположить и то, что приятель Джамиля сумеет восстановить некоторые из уничтоженных писем.

Нет, что-то здесь не складывается…

Дайнека ясно понимала: если к убийству причастен Виргилиус, то, кем бы тот ни был, что-то в его планах вдруг резко переменилось. Настолько резко, что он был вынужден пренебречь своей безопасностью. Иначе не посылал бы Нине письмо, а позвонил бы или сказал при встрече, что придет вечером.

Быть может, Нина случайно узнала что-то, чего не должна была знать? Она работала в фирме, которой доверяют самые сокровенные финансовые тайны предприятия, банки и бог знает кто еще. Судя по всему, «Карт Бланш» работает только с солидными клиентами. Поэтому речь могла идти об огромных суммах или об информации, по сравнению с которой жизнь человеческая – ничто. Тогда убийцей мог быть кто-то из сотрудников «Карт Бланш». Или кто-нибудь из клиентов.

Причиной убийства также могло быть и безответное чувство. Жаль, что Дайнеке неизвестно о том, как закончились отношения Нины и Лехи. Она знала об их романе только то, что все было очень сложно. Отношения мучительные, без большой любви, но по-своему нежные. Могли они закончиться трагедией? Едва ли. Но отвергать эту версию преждевременно.

В памяти возник силуэт, который Дайнека заметила в ночь убийства в окне напротив. Розовая Роза сказала, что уже спала, значит, наблюдать за происходящим в квартире Нины мог только ее муж. И что двигало им? Простое любопытство или нечто большее?

И, наконец, «шкурный вопрос». Чем особенно ценным обладала Нина, за что ее могли убить?

Во-первых, несомненно, пятикомнатная квартира в центре Москвы, которую еще при жизни ей отписала Эльза Тимофеевна.

Что еще?

Дайнека знала, о чем могла идти речь.

– Неужели из-за этих камней? – Догадка привела ее в смятение. – Но ведь посвященных в эту тайну было только двое – Нина и я…

Девушка вдруг напряглась, услышав, как в замочной скважине провернулся ключ. От страха она не могла даже крикнуть. Потом поняла, что звук донесся от соседской двери.

Страх сменился облегчением, а потом любопытством. Дайнека посмотрела на часы – половина первого. Тихонько подобралась к своей двери и посмотрела в глазок. На лестничной площадке было абсолютно темно. Значит, кто-то предусмотрительно выкрутил лампочку. Оттуда раздавались негромкие голоса, переговаривались двое мужчин.

Зажмурив глаза, Дайнека рванула на себя дверь. Знала, что не простит себе, если не увидит, кто пришел в этот час в пустую квартиру.

Свет из прихожей хлынул на лестничную площадку.

– Здравствуйте, Семен Семеныч! – выпалила Дайнека.

Она ожидала увидеть кого угодно, только не отчима Нины. При жизни Эльзы Тимофеевны тот не посмел бы явиться сюда. Да и будь жива Нина, тоже. Увидеть его здесь в половине первого ночи было, по меньшей мере, странно.

– Здравствуйте, Людмила, – сказал папа Сема.

Свет бил в глаза, и он прикрыл их рукой. Рядом с ним стоял толстый мужчина маленького роста. В его руках была сумка, в какой обычно переносят рабочие инструменты.

Папа Сема был высоким, но субтильным мужчиной. Его длинная спина изгибалась вопросительным знаком, и казалось, он всегда имел позу просителя. Только однажды Дайнека видела его другим. И это была история, о которой она никогда не забудет.

– Что так поздно, Семен Семеныч? А где Аэлита Витальевна? – спросила девушка.

– Литочка уже спит, а мы вот тут с товарищем… Квартирку-то продавать придется… видимо… Дак мы посмотреть пришли. Конечно, продать-то мы ее сможем только через полгодика, но ведь время летит быстро. Я не хотел беспокоить Литочку, она, знаете ли, переживает. Сам взялся…

Семен Семеныч явно нервничал, говорил торопливо и как-то заискивающе. Дайнека заметила, как он, медленно перемещаясь, пытается прикрыть своего спутника. Но его тощего тела хватало ровно на половину толстяка.

Понимая, что больше сказать нечего, Дайнека вернулась домой. Закрыв дверь, снова уселась на диван и спросила себя: зачем папа Сема пришел в Нинину квартиру, да еще так поздно? Кто тот толстяк, которого он прикрыл от ее взгляда?

Бред какой-то!

И тем не менее ей стало ясно – это еще одна версия, какой бы дикой она ни казалась: папа Сема тоже мог убить Нину. Хотя бы для того, чтобы завладеть квартирой, цена которой исчислялась сотнями тысяч долларов.

Дайнека была уверена, про камни Семен Семеныч не знает. Надеялась, что не знает. А если знал, это тоже могло послужить поводом для убийства. Предположение было почти нереальным, но, вспоминая давнее происшествие, повторила слова, сказанные Джамилем в том странном сне: «Никогда нельзя быть уверенным в другом человеке».

Ей вспомнился случай, свидетелями которому были они с Ниной.

Он произошел в год их переезда в Москву. Отец много работал, Дайнека часто оставалась одна и так же часто бывала у Нины дома. Тогда еще была жива Эльза Тимофеевна. На самом деле она была прабабушкой Нины, ей было за девяносто, но та называла ее бабушкой.

Дайнека помнила Эльзу Тимофеевну всегда причесанной и хорошо одетой. Ее кружевные воротнички могли бы служить эталоном белого цвета. Еще одним атрибутом наряда была камея, приколотая под воротник у самой шеи.

После того как умер отец Нины, Аэлита Витальевна сошлась с Семеном Семеновичем. Очень скоро ни один семейный вопрос не решался без его участия. А спустя некоторое время все вопросы решались им единолично.

Однажды Семен Семеныч явился к старухе с тортом. Эльза Тимофеевна встретила его холодно, однако провела в гостиную и, не предложив чаю, спросила, чего он хочет.

Тогда Семен Семеныч рассказал о своих планах относительно ее квартиры. Речь шла о том, чтобы эту квартиру продать, а Эльза Тимофеевна вместе с Ниной должны переехать в трехкомнатную квартиру Аэлиты Витальевны в Кузьминках, где уже прижился сам Семен Семеныч.

Эльза Тимофеевна ответила отказом. Будучи женщиной умной и небоязливой, назвала его подлецом, прилипалой и низким человеком.

– Пошел вон, мерзавец! – закончила она, указывая на дверь.

При первых ее словах Семен Семеныч вскочил на ноги и дослушал стоя. Он выпрямился, лицо его исказилось, и это уже был другой человек: решительный, отчаянный и властный. Он замахнулся на старуху и закричал:

– Встать, сволочь!

Именно в тот момент вошли в комнату Нина с Дайнекой.

Эльза Тимофеевна сидела не шелохнувшись, с прямой спиной и вздернутым подбородком.

То был единственный раз, когда Семен Семеныч появился в этой квартире, он же – последний, до страшной ночи гибели Нины. И вот – сегодня…

Дайнека вспомнила то, о чем ей поведала Нина, и будто перенеслась в прошлое…

Прабабушка Нины, Эльза Тимофеевна, была женщиной удивительной. История ее жизни так же захватывающа, как и грустна.

Она родилась в Москве в самом начале прошлого столетия. Отец ее, Тимофей Федорович Крамской, профессор медицины, преподавал в университете, занимался наукой и успешно практиковал. По Москве ходили легенды о чудесных исцелениях больных, прооперированных им.

Он был женат на дочери золотопромышленника Терпигорьева, Настасье Никандровне, с которой познакомился уже будучи пятидесятилетним вдовцом. Ей в ту пору был лишь двадцать один год.

А женился Тимофей Федорович так.

Случилось Никандру Осиповичу Терпигорьеву заболеть, и он, покинув родной сибирский город, приехал вместе с женой и дочерью в Москву, где имел свой дом. Операция (а грыжу оперировал сам профессор Крамской) прошла благополучно. Постепенно знакомство золотопромышленника и профессора перешло в дружеское расположение с обеих сторон.

После перенесенной болезни некоторое время Никандр Осипович вместе с семьей оставался в Москве. Профессор часто бывал у них в доме – заходил отобедать или по необходимости осмотра своего пациента. Пользовал он и жену Терпигорьева, и его дочь.

Однажды, когда Тимофей Федорович осматривал занедужившую Настасью Никандровну, девушку в теле и при других внешних достоинствах, одолел их грешный соблазн. Профессор, как человек порядочный, в тот же день сделал предложение и немедля получил родительское благословение.

Состоялось венчание.

Довольные таким разрешением вопроса, Терпигорьевы уехали домой, на прииски. Дочь же их осталась жить в Москве, при муже-профессоре.

В назначенное время у них родилась дочь, первая и единственная. Назвали ее Элизой. От рождения у девочки были больные легкие, и в живых она оставалась только благодаря тому, что отец у нее был профессор медицины, а дед не ограничен в средствах. Редкий год ее не вывозили за границу лечиться и дышать морским воздухом. Чаще всего с ней выезжал отец. Матушка, располневшая к тому времени настолько, что и с кресла поднималась редко, предпочитала оставаться в своем доме, в Москве.

Отец постарел и уже не отдавал столько сил и времени врачебной практике. Они с дочерью уехали в Ниццу, где прожили более года. Там их и застало известие о катастрофических переменах в России.

Профессор Крамской принял решение вернуться на родину. Достоверной информации о том, что же на самом деле происходит в России, не было, письма не доходили, но Тимофей Федорович резонно предположил, что хорошие врачи нужны при любой власти.

Отец с дочерью вернулись в Москву в то время, когда все, кто мог, из нее бежали. О том, как добирались и сколько им довелось пережить, можно было бы написать книгу, но в Москве оставался дом, а в нем – несчастная Настасья Никандровна.

Через Москву они шли пешком, потому что извозчика найти не удалось. Фатальная метаморфоза, произошедшая с городом, потрясла профессора настолько, что он был готов ко всему. Когда дошли до места, Тимофей Федорович убедился в том, что их дом не миновала горькая участь, он был неухожен, обшарпан и сир. Дверь открыла рябая баба, квартира оказалась заселена чужими людьми. Настасья Никандровна проживала теперь в комнате, некогда бывшей кабинетом. Все остальные помещения огромной профессорской квартиры занимал довольно странный народ.

То, как выглядела Настасья Никандровна, добило и без того сломленных отца и дочь. Перед ними была худая голодная женщина, коротко остриженная, похожая на мальчика-подростка. От прежней, тучной и довольной жизнью профессорши не осталось и напоминания.

Жили тяжело и голодно. Профессор поступил на службу, получал паек и по-прежнему оперировал, но очень редко. Только по распоряжению ответственных товарищей этих же товарищей и оперировал.

Настасья Никандровна не выходила из дома. Элиза стала Эльзой, переменив имя. Среди ее знакомых появились необычайно колоритные личности. Однажды ночью она приползла к двери дома изнасилованная и избитая до полусмерти. Отец с трудом вернул ее к жизни, и долгих семь месяцев она не вставала с постели.

В двадцать ее приняли в труппу пролетарского театра, где она была занята в массовках. В двадцать один родила дочь Полину. И никто не знал, кем был ее отец. Наверняка этого не знала сама Эльза.

Про кожаную коробку Эльза узнала от матери, когда та была при смерти.

Незадолго до революции дед ее, Никандр Осипович, приезжал в Москву, беспокоясь за дочь и внучку, которая в то время была в Ницце. Сетовал на тревожные времена, на приисках уже тогда было неспокойно. Погостил недолго и уехал, оставив на сохранение дочери небольшую кожаную коробку, которая была помещена в сейф профессорского кабинета.

Спустя год золотопромышленник Терпигорьев и его супруга были зверски убиты в своем доме в небольшом сибирском городке.

Настасья Никандровна болела недолго и умерла счастливо – во сне.

Профессор пережил свою супругу на три дня. Он был человек практический и радикальный и не видел смысла жить дальше…

Эльза осталась одна с дочерью Полиной, которой не исполнилось еще и года. Она долго не могла найти работу. И, наконец, ей посчастливилось устроиться мыть полы в столовую для номенклатурных работников. Это было большим счастьем, благодаря которому они с дочерью и смогли выжить. Каждый день, возвращаясь с работы, она приносила перемешанные остатки еды, которые из жалости ей давали на кухне. Поленька сидела весь день одна, с нетерпением дожидаясь волшебной кастрюльки.

В столовой же Эльза познакомилась с Петром Филаретовичем, уже заметным к тому времени военачальником. Их роман длился недолго и плавно перешел в супружество. Петр Филаретович ушел от жены и стал жить вместе с Эльзой и Поленькой в том же профессорском кабинете.

Они расписались. Муж Эльзы стремительно рос по службе. С той же стремительностью из их квартиры съезжали жильцы. Их или переселяли на другую жилплощадь, или они просто исчезали. В конце концов, вся профессорская квартира оказалась в распоряжении красного командира и его жены, бывшей профессорской дочки.

С помощью мужа, записавшись сначала на рабфак как «потомственная пролетарка», которой она никогда не была, Эльза Тимофеевна окончила высшие медицинские курсы и стала работать врачом-окулистом. Самым непостижимым образом Петру Филаретовичу удалось избежать репрессий. Тридцать седьмой год и несколько страшных лет после никак не коснулись их семьи.

Всю войну, начиная с сорок первого года, Петр Филаретович прослужил в штабе, безотлучно оставаясь в Москве. Эльза Тимофеевна работала в госпитале.

Повзрослевшая дочь Эльзы Тимофеевны вышла замуж и родила дочь Аэлиту, но оказалась одной из тех, кто рано выходит замуж и рано умирает.

Маленькая Аэлита росла, имея вместо мамы и папы бабушку и дедушку, потому что ее отец погиб. Вскоре Эльза Тимофеевна овдовела, и они стали жить вдвоем с внучкой.

Долгие годы Эльза Тимофеевна даже думать боялась о той, оставленной дедом, коробке. Боялась даже заикнуться о ней мужу, зная, что могло из этого выйти. Не с кем ей было поделиться своей тайной – Аэлита слишком мала, а когда повзрослела, стала казаться чужой. Потом, после смерти мужа, сойдясь с Семеном Семеновичем, она и вовсе потеряла право на доверие бабушки.

Только за два года до смерти Эльза Тимофеевна рассказала обо всем правнучке Нине. Когда Нина спросила ее, почему же она столько лет молчала, ведь, случись с ней что-то, никто бы и не узнал о сейфе, старушка, помолчав, ответила просто:

– Я боялась.

Выяснилось, что она ни разу даже не попыталась посмотреть, что было в коробке. Нина была первая, кто в нее заглянул…

Сейф был спрятан за стенной панелью бывшего профессорского кабинета. Когда-то на этом месте размещалась картина Коровина. Впоследствии панель замазали краской, а бесконечные косметические ремонты сделали ее совсем незаметной.

Когда Нина расковыряла краску и сняла панель, она увидела старинный сейф, обитый кожей, с потускневшим золочением. Он выглядел вполне пригодным для использования, солидным и надежным.

На обратной стороне панели были написаны цифры – код от сейфа, а в углу ниши висел ключ. Так неосторожно поступила Настасья Никандровна, опасаясь, что умрет раньше, чем передаст дочери ключ и код.

Сейф открылся необычайно легко, как будто не было прошедших десятилетий. Внутри оказалась кожаная коробка.

Когда Нина увидела, что же лежит в ней, она поняла: отныне ее жизнь может поменяться очень круто. Но Эльза Тимофеевна взяла с правнучки слово, что та ничего не предпримет в ближайшее время, окончит институт и никогда ничего не расскажет матери. Все, что знала Аэлита Витальевна, тут же становилось известно папе Семе.

Единственным человеком, кому под страхом смерти сообщила Нина свою тайну, была Дайнека.

За стеной раздавались странные звуки. Как будто что-то двигали или переворачивали. Дайнека встала с дивана и пошла на кухню. Включив чайник, села на подоконник и принялась наблюдать за тем, как в окнах напротив бесцельно ходит по комнатам Розовая Роза – включает и выключает свет, перекладывает с места на место какие-то вещи…

Дайнека помахала ей рукой, но та не заметила, продолжая кружить по квартире. Похоже, Свиньи дома не было.

«Задерживается Вася…» – усмехнулась Дайнека.

За спиной раздался голос Джамиля:

– У тебя все в порядке?

– Да. Просто не спится. Хочешь, покормлю тебя?

– Надеюсь, я не храпел?

– Нет, – улыбнулась Дайнека, – спал тихо, как ангел.

– Как черный ангел… Ты умеешь готовить?

– Если честно – не очень.

Открыв дверцу, она с надеждой заглянула в пустой холодильник.

– Боюсь тебя разочаровать, но кроме молока и вареников, у меня ничего нет.

– Давай вареники.

– Еще есть вишневое варенье! Тебе нравится вишневое варенье?

– Мне нравишься ты, – сказал Джамиль. – Давай, вари свои вареники. С чем, кстати, они?

– С творогом.

Дайнека уже громыхала кастрюлями. Вода долго не закипала, и она больше не знала, о чем говорить.

– Никак не могу привыкнуть… к тебе, – вдруг выложила она начистоту.

– И не нужно.

Почувствовав в его словах недосказанность, Дайнека насторожилась:

– Почему?

– Потому что рядом со мной жизни нет.

– Как это?

– Чтобы не объяснять долго, скажу главное. Я могу исчезнуть в любой момент. Уехать или… – Джамиль не договорил. – И мы никогда больше не встретимся. Говорю это тебе, чтобы ты не считала меня обманщиком и не думала, будто я тебя бросил.

– Не понимаю…

– И не нужно ничего понимать.

– Как скажешь. Пусть так. Только, пожалуйста, подольше не исчезай.

Вода наконец закипела. Повернувшись спиной к Джамилю, Дайнека неожиданно заплакала. Стояла у плиты, и плечи ее подрагивали.

Выплескиваясь из кастрюли, капли воды попадали на раскаленную конфорку и с шипением испарялись.

– Не плачь.

– Я и не плачу, с чего ты взял?..

Джамиль резко встал, и стул с грохотом упал на кафельный пол. Обхватив девушку руками, крепко прижал ее к себе:

– Я буду очень стараться, чтобы этого не случилось. По крайней мере, до тех пор, пока нужен тебе. Идет?

– Идет… То, чем ты занимаешься, это очень плохо?

– Плохо.

– Но ведь ты не убийца, нет?

– Нет!

Джамиль усмехнулся, и Дайнека с облегчением вздохнула.

– Тогда почему…

– Потому что есть много людей, которым было бы проще, если бы меня не стало. Не спрашивай больше ни о чем. Знаешь поговорку: меньше знаешь – крепче спишь? – Джамиль поцеловал ее. – Так вот, я хочу, чтобы ты спала спокойно. У меня, кроме тебя, никого нет.

– Как же так? Ты говорил про родителей, про жизнь в Алма-Ате…

Джамиль сел за стол, задумался на минуту и начал рассказывать:

– Из Казахстана мы решили уехать давно. Сначала в Москву перебрался я, поступил в институт. Даже экзаменов не сдавал, взяли сразу, учитывая спортивные достижения. В октябре засобирались родители вместе с братом. Отправились на машине. Короче, до Москвы они не доехали двести километров: погибли в автокатастрофе. Марат, мой младший братишка, еще три дня в реанимации прожил. Он в госпитале лежал. Я, когда узнал, сразу туда примчался. Городок небольшой, одни военные. Два дня меня не пускали к нему. Думал, что денег хотят, последнее, что было в карманах, на стол выложил. Главврач денег не взял, только сказал: «Не ходи туда, брат, не выдержишь». В общем, в последний раз я братишку своего все же повидал… Потом всех троих на кладбище неподалеку от военного городка схоронил. Везти было некуда… Да и не на что.

Джамиль закашлялся и, помолчав, продолжил:

– Я всю жизнь свою в Алма-Ате прожил. Там тепло, а тут – зима, снег выпал. Остался я в кроссовках и в ветровке. Вещи все в контейнере были. Но где тот контейнер остался, до сих пор не знаю, то ли в Казахстане, то ли в России. Заплатить за него на таможне нужно было столько, сколько не стоили бы и десять таких контейнеров. Жил, как мог – учился, подрабатывал. Потом знакомствами обзавелся разными… На третьем курсе у меня уже все было, в том числе квартира. Машину купил, «Понтиак». Дурак был, молодой – выпендривался. Потом другие времена начались, но это уже отдельная история…

Джамиль замолчал.

– Я так хочу тебе помочь! – Дайнека крепко сжала его руку.

– Дурочка, это я должен тебе помогать. Кстати, похоже, ужина я не дождусь?

Дайнека метнулась к плите спасать вареники.

Глава 15

На волю

Рабочее место Дайнеки располагалось за стойкой в центре фойе. Каждый раз, когда открывалась дверь и кто-нибудь заходил в офис «Карт Бланш», у нее напрягалась спина и мелькала мысль: «Может быть, это он?»

Под подозрение попадали все мужчины выше среднего роста. Таких оказалось трое. Блокнот всегда лежал под рукой, и в нем уже появились кое-какие записи. Первым в списке значился красавец по фамилии Шестаков. Дайнека прозвала его Щелкунчиком. Он сидел поблизости, в первом от двери кабинете.

Щелкунчик был нереально красив, имел четкий профиль, свежий загар и черные кудрявые волосы. В первые минуты знакомства он успел назначить ей свидание. И если в обычной жизни Дайнека знала, куда отправить этого бонвивана, теперь она с радостью согласилась.

Следующим по списку оказался сорокалетний мужчина с внешностью типичного бухгалтера. Высок и сутул, больше сказать нечего.

Третьим был Воланд.

Никогда раньше Дайнека не работала на офисной технике. Но быстро освоила факс и сканер. Мини-АТС изучила с помощью новой подруги. Ольга часто подходила к Дайнеке как будто по делу, но на самом деле желая подбодрить и узнать, все ли в порядке.

Ровно в двенадцать дня они направились в кафе рядом с офисом. Сделали заказ, и Ольга спросила:

– Ну как?

– Кроме Воланда есть только двое, – сказала Дайнека.

– Кто?

– Шестаков, он уже пригласил меня на свидание.

– Болван, – хмыкнула Ольга.

– И тем не менее вдруг это он? – парировала Дайнека.

– Все может быть. Кто еще?

– Бухгалтер.

Ольга мелко затряслась в безудержном смехе. Успокоившись, наклонилась над столиком и промолвила низким голосом:

– Он голубой.

Дайнека достала блокнот и вычеркнула второе имя в списке. Официант принес заказ, и какое-то время девушки ели молча.

– Теперь их двое, – снова заговорила Дайнека. – Но я пока не видела никого из ваших клиентов.

– Зачем они тебе? – спросила Ольга.

– Нина могла узнать что-то, чего не должна была знать.

– Исключено, мы работали в паре. Тогда бы и меня… – Ольга не договорила.

Дайнека согласилась: едва ли эта версия главная.

Остаток дня прошел спокойно, если не считать нескольких уколов от местной красотки Леночки, которая, увидев новую секретаршу, почуяла конкуренцию.

Выходя из бирюзового особняка в конце дня, Дайнека чуть не попала под колеса синего «БМВ». В машине сидел гордый Щелкунчик. Она и забыла о назначенном свидании… Щелкунчик распахнул дверцу и, когда девушка села, резко рванул с места, перед самым носом у Леночки.

«Этого она мне не простит никогда», – подумала Дайнека.

Желая произвести впечатление, Щелкунчик привез ее в ресторан. Дайнека заказала минералку и мороженое. Щелкунчик долго выбирал вино. Было очевидно: не будь ее, он бы взял что-нибудь подешевле. Наконец муки его закончились: выбор был сделан, официант забрал винную карту.

– Ты к нам только на месяц? – спросил Щелкунчик.

– Да, замещаю.

– Если хочешь остаться, я поговорю с шефом.

– Правда? – как бы удивилась Дайнека.

– Легко, – бросил красавчик.

– Теперь буду знать. И если что – сразу к тебе.

Щелкунчик придвинулся и неожиданно горячо прошептал:

– Когда я увидел тебя, сразу понял, что мы с тобой…

Слова «созданы друг для друга» они произнесли хором.

В мыслях Дайнека вовсю издевалась над Щелкунчиком, разрываясь от желания произнести вслух то, что думала.

В конечном итоге в ресторане Дайнека не узнала ничего, что могло бы прояснить ситуацию. Только поэтому согласилась поехать к Щелкунчику в гости. Она-то стремилась выяснить хоть что-то о гибели Нины, Щелкунчик же явно надеялся на интим.

Квартира, куда они приехали, располагалась на первом этаже старинного дома. Решив, что необходимость в ухаживании отпала, Щелкунчик завел ее в спальню и промолвил голосом человека, уставшего от удовольствий:

– Раздевайся…

По сценарию, Дайнека должна была быстро раздеться. Но вдруг захохотала, как сумасшедшая. Щелкунчик, понимая, как глупо выглядит, поначалу сник. Потом схватил Дайнеку за плечи и начал ее трясти, жалобно повторяя:

– Обещай мне, что никто об этом не узнает… обещай, что никому не расскажешь…

Дайнека старалась не смотреть на него, до такой степени он был жалок. Она нисколько не испугалась, а скорее жалела его.

– Обещай мне, обещай…

И она пообещала.

Когда, прощаясь, они стояли у двери, Щелкунчик, заискивая, посмотрел ей в глаза:

– Может, ненадолго останешься? Потом отвезу тебя, куда скажешь. Стыдно мне… Я осел.

– Да ладно.

– Ты не обиделась?

– Нет, – ответ прозвучал вполне честно.

Его лицо расплылось в милой улыбке. На глазах он превращался в симпатичного, не очень искушенного в любовных делах мальчишку. Таким он нравился Дайнеке больше, поэтому она согласилась ненадолго остаться.

Они прошли на кухню. Щелкунчик включил чайник, достал из холодильника закуски и бутылку вина:

– Никогда не знаешь, на чем срежешься. Думать приходится… – сказал он.

– Думать – это полезно.

– Наверное, ты считаешь, что я болван?

– Да нет, что ты… – Дайнека запнулась, припомнив, что минуту назад продекларировала свою честность.

– Уверен, что именно так тебе и охарактеризовали меня. Я прав?

Щелкунчик отступил, как будто разглядывая в ней то, чего раньше не замечал.

– Отстань. Где же твоя жена? – наобум спросила Дайнека.

Щелкунчик невесело улыбнулся и налил себе вина. Потом, спохватившись, вопросительно посмотрел на Дайнеку.

– Только чай, – покачала та головой.

– Когда уходит мужчина, говорят: «Муж, объелся груш». Интересно, а что говорят, когда уходит жена?

– Не знаю, – печально отозвалась Дайнека, ей вдруг вспомнилось, как из дома ушла мама. – Она полюбила другого человека?

– Типун тебе на язык! – всполошился Щелкунчик и выпил вино. – Просто я – ужасная скотина.

Дайнека посмотрела на него с сочувствием:

– И ничего нельзя сделать? Попытаться вернуть ее, например.

– Пробовал. Теща на порог не пустила.

– Не нравишься ей?

– Она всегда была против. Я недостаточно перспективный для ее дочери. Но Таня ее не послушалась. А я оказался скотиной…

– Это точно, – задумчиво проговорила Дайнека.

– Что ты имеешь в виду? – пьяненько всколыхнулся Щелкунчик. – Знаешь, как я люблю ее?!

– Тогда зачем здесь я?

– Умеешь ты… задавать правильные вопросы, – согласившись, кивнул он и понемногу утихомирился.

– Если любишь, иди и забери ее.

– Легко сказать… – вздохнул Щелкунчик. – Легко сказать…

– Ну, не буду тебя учить. – Дайнеке захотелось домой. И она поменяла тему: – У тебя красивый загар.

Щелкунчик заулыбался.

– В Анталии отдыхал две недели. Позавчера только вернулся.

Дайнека была довольна собой – ей не пришлось долго добывать информацию. Она мысленно вычеркнула из своего блокнота еще одно имя.

Щелкунчик вдруг вытянул шею, напряженно прислушиваясь к звукам, доносившимся из коридора. В квартиру явно пытались войти, но дверь не поддавалась, ключ буксовал в замке.

– Жена… – Побледневшие губы Щелкунчика едва шевелились.

– Как в анекдоте, – успела сказать Дайнека перед тем, как ее потащили в глубину квартиры.

– Прошу тебя, не выдай… Прошу! – в панике повторял Щелкунчик.

– Что я должна делать?

– Ничего. Просто сиди тихо и помни – в твоих руках мое семейное счастье!

Они ворвались в комнату, похожую на кладовку.

– Как только смогу, тебя выпущу.

Дверь захлопнулась. Потом снова открылась и внутрь влетела ее сумка.

– Прости!

– Господи, какой ужас… – прошептала Дайнека и огляделась.

В тусклом свете уличного фонаря, который проникал сквозь маленькое высоко расположенное окошко, она разглядела старые ненужные вещи, которым не нашлось места в комнатах, потертое кресло, зачехленные лыжи, велосипед…

«Теперь еще я», – усмехнулась она.

Прижав ухо к двери, Дайнека прислушалась, надеясь, что тревога окажется ложной. Но женский голос разрушил ее надежды:

– Ты кого-то ждешь?

– Как ты можешь! – потрясенно воскликнул Щелкунчик. – Без тебя все потеряло смысл!

– Лжец! – Ответ разгневанной женщины прозвучал немного экзальтированно.

– Таня, что мне сделать, чтобы ты простила меня?

– Перестать бегать за каждой юбкой, – последовал ответ по существу.

Дайнека удовлетворенно кивнула.

– Ты неисправимый кобель, Игорек.

«Игорек? – удивилась Дайнека. – Она пришла не одна?»

Спохватившись, вспомнила, что так звали Щелкунчика.

– Я приходил, искал встречи… Но Зинаида Филипповна…

– Оставь в покое мою маму! Ты членоголовый!

– Это грубо, – горько обронил Игорек.

В квартире сделалось подозрительно тихо.

– Не трогай меня… – раздалось наконец в тишине. – Не трогай меня… Я ухожу… ухожу… – безвольно повторял женский голос.

Приоткрыв дверь, одним глазом Дайнека увидела, как Щелкунчик обнимает невысокую девушку. Они целовались.

«Как глупо… Не сидеть же мне здесь всю ночь!»

Открыть дверь и выйти на глазах у только что примирившейся парочки было самым простым, но не самым правильным решением. Дайнеке стало жаль Щелкунчика. К тому же, будучи пособницей свершившегося обмана, она не забывала о том, что сама добивалась этой встречи. В определенном смысле Щелкунчик оказался обманутым, и ей не хотелось поступать с ним жестоко, разрушая вновь обретенное счастье. Оставаться в кладовке она тоже не имела желания.

Перебросив сумку через плечо на спину, Дайнека переставила кресло и, взобравшись на него, дернула за оконную ручку.

Створка открылась.

«Вперед! На волю!» – она втиснулась в узкий проем.

Посмотрела вниз, оценила ситуацию: до земли метра два. Отступать не хотелось, и она стала медленно сползать вниз по шершавой стене. Нащупав ногой поребрик, разжала онемевшие пальцы.

Спрыгнув на асфальт, Дайнека улыбнулась, представляя себе лицо Щелкунчика, когда тот придет ее выпускать.

– Эй, ты!

– Вы мне? – спросила она, оборачиваясь на голос.

– Тебе! Это мой участок, я здесь работаю!

– Не волнуйтесь, я…

Щуплый мужичок, похожий на недокормленного подростка, грубо перебил ее:

– А ты думала, я просто смотреть буду? Ты меня только раскипяти, еще и по шее дам! А ну-ка, мотай отсюда!

Дайнека еле сдержалась, чтобы не расхохотаться. Ее приняли за квартирного воришку-«форточника».

– Не беспокойтесь, я перейду на другой участок, – пообещала она.

– Здесь в округе все занято, – миролюбиво заметил мужичонка, как будто признав в ней коллегу по воровскому цеху. – Поговори с Васей Косым, он поможет.

– Поговорю, – пообещала Дайнека и зашагала к метро.

Домой она вернулась с чувством полного удовлетворения. Достала из сумки блокнот и вычеркнула имя Щелкунчика. Впрочем, ей и раньше не удавалось представить Нину рядом с таким балбесом.

Тишотка, переминаясь с лапы на лапу, уже изучал дверную ручку. Через минуту они уже прогуливались по двору.

Дайнека обвела глазами окна дома. Темно. Но во втором этаже, как всегда, светлел силуэт.

«Розовая Роза… Опять Вася задерживается».

Створка открылась, и женщина, перевесившись через подоконник, негромко сказала:

– Позвоните мне, когда будет время.

– Что-то срочное? – спросила Дайнека.

– Нет, – рассмеялась Розовая Роза, – просто поболтаем.

Глава 16

Вопросы без ответа

Хорошая жена на все смотрит глазами мужа. Аэлита Витальевна была хорошей женой.

Направляясь после работы к ее дому, Дайнека знала, что перед ней стоит неразрешимая задача: поговорить с хозяйкой наедине. Семен Семеныч, сожитель Аэлиты Витальевны, значился в блокнотике под четвертым номером, а значит, не должен был слышать, о чем она говорит с матерью Нины.

Об этом Дайнека думала, оставляя машину во дворе, и потом, поднимаясь по лестнице на четвертый этаж хрущевки, в квартиру Аэлиты Витальевны.

Откуда-то сверху доносился густой нахрапистый бас:

– Я тебе сказал, что в следующий раз траекторию полета высчитывать не буду. Приду и набью морду. Понял?

– И все-таки я бы вам настоятельно посоветовал разобраться, посмотреть, прикинуть. Клянусь честью, это не я! Может быть, из окна Кошкиных нечаянно выронили. У них очень непослушные детки. Между нами говоря, сволочи, а не дети.

Дайнека узнала голос Семен Семеныча. Тот оправдывался, доказывая свою непричастность к проступку. Его оппонент не верил.

– Ты, морда очкастая, не гадь на детей! Последний раз предупреждаю: еще раз обольешь краской машину, приду и узлом завяжу. Понял?

– Понял, – с готовностью ответил Семен Семеныч.

Дверь захлопнулась. Мимо Дайнеки вниз по лестнице сбежал здоровенный мужик в белой футболке.

Дайнека подошла к двери и нажала кнопку звонка. Ей долго не открывали. Потом щелкнул замок, и в узкую щель высунулся нос Семен Семеныча.

– Ах, это вы, Людочка… Проходите быстрей.

Дверь за ней захлопнулась немедленно.

– …я говорила тебе, Сема, что когда-нибудь тебя поймают. Это дорогая машина. Он сразу понял, что краску вылил ты. Машина стояла под нашими окнами…

– Литочка! – крикнул Семен Семеныч, заглушая последние слова Аэлиты Витальевны. – К нам Людмилочка пришла! В гости!

Он скрылся в дверном проеме.

– Проходи, Людочка, я так рада тебя видеть.

Аэлита Витальевна выглядела похудевшей и усталой. Под глазами набухли болезненные подушечки.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Дайнека.

– Не знаю, – беспечно отозвалась женщина. – Мне теперь все равно.

– Это неправильно, – сказала Дайнека.

– Что неправильно, деточка? – уточнила Аэлита Витальевна.

– Неправильно хоронить себя заживо.

– Неправильно хоронить своих детей, – поправила ее Аэлита Витальевна. – Неправильно жить вместо них. Вот… – сказала она, опускаясь в кресло.

Дайнека согласно кивнула.

– Мне нужно кое о чем спросить у вас. Мы долгое время не виделись с Ниной, и я ничего не знала…

Она не договорила. Убедившись, что Аэлита Витальевна спокойна, продолжила:

– Расскажите мне, как она жила в последнее время.

– Как жила… – эхом отозвалась женщина. – Я сама не знала, как она жила в последнее время. С работы возвращалась поздно. Со мной почти не разговаривала. Иногда звонила, предупреждала, что ночует у подруги или в своей квартире. Я волновалась, звонила ей, проверяла. А Нина отключала телефон. Мы совсем перестали понимать друг друга.

– Вопрос, который я хотела задать… – Дайнека запнулась. – Помните, когда умерла Эльза Тимофеевна, Нина встречалась с парнем, его Лехой звали. Вы не знаете, когда они расстались?

– Ты про художника спрашиваешь?

– Про скульптора, – уточнила Дайнека.

– Какая разница… – бесцветно отозвалась Аэлита Витальевна. – Здесь я его не видела, не приходил. Был один, красивый такой, спортивный. Нина говорила, он был другом того художника.

– Вы думаете, она с ним встречалась?

– Да, какое-то время, недолго. А после того, как поменяла работу, он исчез, и мы больше не говорили о нем.

Дайнека вспыхнула нетерпением, переходящим в отчаяние:

– Как его звали?

– Не помню. По имени Нина его не называла, каждый раз по-новому – то «милый», то «дурачок»… Ты хорошо ее знаешь. Выдумщица. Да и недолго все это было.

– А Леха?

– Что?

– Леха больше не появлялся?

Аэлита Витальевна пожала плечами:

– Звонил как-то, жаловался, что Нина не отвечает на его звонки. А что я могла сделать… Она и мне не отвечала.

– А Семен Семеныч… – Дайнека пыталась подобрать верные слова.

– Сема! Опять ты подслушиваешь?! Заходи, у нас нет от тебя секретов. Не шифруйся! – воскликнула Аэлита Витальевна.

Дверь открылась в ту же секунду, как только Аэлита Витальевна проговорила последние слова. Смущенно улыбаясь, в комнату вошел Семен Семеныч.

– Ну что, девочки, чайку или еще чего-нибудь? – заговорщицки подмигнул он.

– Мы сами, – озабоченно проговорила Аэлита Витальевна. – Пойдем, Людочка на кухню.

Она встала и вышла из комнаты. Аэлита Витальевна была хорошей женой и на все смотрела глазами мужа. Но только не тогда, когда дело касалось хорошеньких женщин.

Дайнеке не удалось продолжить разговор наедине, пришлось отложить его до следующего раза.

И, как выяснилось, напрасно…

Оставалось время заехать к Лехе. По дороге Дайнека вспомнила обстоятельства, при которых с ним познакомилась. Усмехнувшись, она перенеслась мыслями в тот памятный день.

В то время Эльза Тимофеевна и Нина жили вместе. Нина училась на четвертом курсе университета, Дайнека на втором. В один из вечеров, когда подруги, по традиции, сидели на кухне, Нина выглядела подозрительно мечтательной и странной. Дайнека немедленно смекнула, в чем дело, и не ошиблась.

– Хочу отвести тебя к одному человеку, а потом узнать, что ты о нем думаешь, – вкрадчиво заговорила Нина. – Он скульптор, очень талантливый и немного сумасшедший. – Она рассмеялась. – Умеет буквально все! Кстати, вчера юбку мне сшил.

– Когда пойдем? – Дайнеке очень хотелось посмотреть на скульптора, который шьет юбки.

На следующий день они отправились в гости. В метро Дайнека купила цветы. С бутылкой идти не хотелось, а с пустыми руками она не привыкла. Выбрала букет, который можно было бы назвать мужским: крепкие темно-красные герберы и густые темно-зеленые елочки. Ей казалось, что скульптор оценит ее хороший вкус и художественные наклонности.

Нина привела ее на улицу Каховка. Подруги долго шли по жидкой, слякотной каше, состоящей из снега и грязной воды. Скульптор жил в серенькой шестнадцатиэтажной башне. Поднявшись на этаж, они остановились у его двери. Дайнека торжественно держала перед собой букет, заранее готовясь сказать что-то достойное.

В который раз, нажимая кнопку звонка, Нина заметно нервничала и, оглядываясь, смущенно улыбалась. За дверью послышались какие-то звуки, Нина снова нажала кнопку, и Дайнека видела, как напряглась ее спина.

Наконец дверь приоткрылась. Дайнека заулыбалась и, протягивая букет, уже собралась войти. Но как только двинулась вслед за Ниной, та резко развернулась и с силой толкнула ее в грудь. Дайнека выпала за порог, успев, однако, разглядеть в глубине коридора голую мужскую задницу.

Металлическая дверь захлопнулась.

Дайнека решила не гадать, что происходит внутри квартиры. Душа художника – потемки, и любые предположения, которые могла сделать она, человек далекий от искусства, будут, по меньшей мере, тривиальными. Словно в ответ на ее мысли из-за двери раздался куражливый голос пьяного человека:

– А-а-а вида-а-ал йя-а-а вас всех…

Потом распахнулась дверь, Нина втащила Дайнеку внутрь. Помогла снять пальто и повела дальше, на кухню. Усадила на табуретку и сказала громким шепотом:

– Он выпил все, что приготовил на вечер, я его в холодную воду засунула. – Осмотревшись, она сосредоточилась на электроплите. – Сказал, что нужно дожарить курицу…

Откинув дверцу духовки, выдвинула решетку, на которой лежала холодная, плохо ощипанная тушка.

Дайнека тихо сидела на низенькой табуретке, прижав к груди цветы. Нина достала курицу, сердито посмотрела на Дайнеку и отобрала у нее букет.

– Давай так: я готовлю, ты убираешь.

– Нин, а почему он был без штанов?

– Не знаю, – пожала плечами Нина.

– Скульптор… – уважительно протянула Дайнека.

Углубившись в воспоминания, она не заметила, как доехала до Каховки. Знакомый одноподъездный дом в шестнадцать этажей выходил на улицу боковым фасадом. Большинство его лоджий были застеклены как попало, оттого дом выглядел неблагополучным. Дайнека оставила машину у тротуара и, огибая «ракушки», пошла к подъезду.

С трудом припомнила номер квартиры и, дожидаясь прибытия лифта, высчитывала нужный этаж. По всему выходило, что одиннадцатый. Кабина лифта, изгаженная вандалами, была под стать неряшливому фасаду здания. Кнопки этажей были оплавлены до черноты.

Слава богу, лифт прибыл точно по адресу – к семидесятой квартире. Дайнека нажала кнопку звонка.

Дверь открыла молоденькая девушка, простая и симпатичная.

– Вам кого?

– Алексея.

Из комнаты через открытую дверь донесся голос:

– Заходи, Дыня!

Навстречу ей вышел Леха, поцеловал в висок и, обнимая за плечи, повел на кухню.

– Пойдем, покурим, чаю попьем.

– Я тебя не узнала, – улыбнулась ему Дайнека.

– Сам себя не узнаю…

Глядя на него, она не понимала, что изменилось.

– У тебя есть что-то новенькое? Могу посмотреть?

– С этим я закончил после разрыва с Ниной.

Дайнека остолбенела.

– Не может быть!

– Сейчас покажу…

Еще недавно грязная, заставленная незаконченными работами, инструментом и глиной в углу, комната являла собою образец семейного очага.

Недорогой диван, телевизор, стол – все, что полагается при таком раскладе. Девушка, впустившая Дайнеку, сидела в кресле и вязала носок, слушая телепередачу.

– Знакомься – Вера.

– Дайнека.

Они вернулись на кухню, Леха закурил и спросил:

– Чего молчишь?

– Не знаю, что сказать…

Леха занервничал:

– Не спрашивай меня почему.

– А я и не спрашиваю.

– Не гожусь я для искусства. Бездарь. Сколько ни тужился, всегда есть кто-то другой, кто без труда шедевр наваляет. Кажется, душу готов заложить, есть не могу, спать… Но талант – он или есть, или его нет.

– Это как сделка с дьяволом, в обмен на жизнь… – повторила Дайнека слова Джамиля. – Ты выбрал жизнь. Может быть, ты прав.

Однако вспоминая рваные кусищи гранита и необузданную глиняную пачкотню, она подумала, что это был именно тот путь, который мог увенчаться шедевром. Но Лехе говорить о своих мыслях не стала, а взяла в руки пачку сигарет, покрутила и отложила в сторону.

– Как Нина? – прозвучал наконец вопрос, который она ждала.

– Нину убили.

Леха смотрел на Дайнеку, пытаясь угадать, правда это или жестокая шутка. Потом уточнил:

– Ты не шутишь?

– Нет.

Больше Леха ни о чем не спрашивал. Лицо его постепенно бледнело, пока не сделалось совсем белым. Застыв, он смотрел на стол, не в силах отвести от него взгляд.

– Я пойду, – привстала Дайнека.

– Подожди, посиди еще немного… Как это случилось?

– Никто не знает. Я нашла ее поздно вечером в квартире. Она была… В общем, все было кончено.

– Кто?

– Неизвестно. – Дайнека вздохнула и спросила: – Скажи, почему вы расстались?

– К чему это теперь?

– Мне нужно знать, как Нина жила последние полгода.

– Ну, если ты хочешь знать… Она бросила меня.

– Почему?

Леха усмехнулся:

– Я тоже хотел бы знать почему.

– Аэлита Витальевна сказала, что Нина встречалась с твоим другом после того, как вы…

– Он мне не друг!

– Понимаю, – согласилась Дайнека. – Но познакомил их ты?

– Я.

– А дальше?

– Она бросила меня. А потом и его, насколько знаю.

Леха зло усмехнулся, вытащил из пачки сигарету, но не закурил, а нервно переломил ее.

– Он помог ей найти работу где-то на Павелецкой. Не понял, дурак, что Нина использовала его. Так же, как и меня.

– Замолчи! – неожиданно для себя выкрикнула Дайнека.

Но Леху уже понесло:

– Брось! Сама про нее все знаешь. Подруга… Давай разберемся, что же мне еще думать? Я многое могу понять, не вчера родился и сам… не образец. Даже измену готов простить. Но только не подлость. Слышишь? И не нужно мне тут…

Дайнека молчала.

– Ладно, иди.

– Пошла…

Казалось, Дайнека получила ответ на вопрос, с которым пришла к Лехе. Только теперь не знала, вычеркнуть или оставить в блокноте его имя.

Глава 17

Корова на льду

– Девушка, чего вы копаетесь? – Женский голос раздраженно клокотал.

– Простите, я быстро…

Дайнека выкидывала продукты из металлической сетки. Перед кассиршей выстраивались бутылочки йогурта, пачка хлебцев, пакет молока и упаковка вареников.

Спина дымилась от раскаленного взгляда сердитой тетки, а ей никак не удавалось найти нужную сотню. Подхватив выпавший из рук и закувыркавшийся на лету кошелек, Дайнека наконец расплатилась. С большим облегчением проскочила мимо охранника и вышла из магазина.

«Стекляшка» недружелюбно захлопнула за ней дверь. Отношения с супермаркетом не складывались.

Магазин был до крайности неудобным. Разделенные узкими проходами, повсюду громоздились стойки, забитые продуктами и другими товарами. Они удовлетворяли все средние потребности средней московской семьи. По сложившейся традиции, эта семья могла состоять из жены, почитывающей глянцевые журналы, мужа, пьющего пиво, детей подросткового возраста, которым пригодятся презервативы, и малыша, схватившего на кассе яркую упаковку.

У входа всегда царила атмосфера романтического флирта. В отделе фруктов, вплотную примыкающем к дверям, красовалась хорошенькая продавщица. Рядом, у тележек, стоял молодой охранник со всеми, как говорится, вытекающими…

В отделе мясных полуфабрикатов хозяйничал усатый лоснящийся мачо. Он самозабвенно катал фрикадельки, валял котлеты и терзал отбивные по другую сторону прилавка, проделывая свои манипуляции с редким достоинством и жизнеутверждающей сноровкой. При этом никогда не упускал возможности проявить инициативу в разговоре с хорошенькой покупательницей.

В магазине привыкли, что с Дайнекой всегда что-то случается, и не было никакой возможности угадать, что произойдет с ней в очередной раз. Ситуации иногда складывались мало сказать неловкие, просто ужасающие.

Частенько она не могла вырулить тележкой в узком проходе, и за ней выстраивалась череда изнывающих от нетерпения покупателей. Нередко в результате ее неуклюжих манипуляций со стеллажей падали пачки и банки. Грузная девушка в синтетическом халатике привычно собирала раскатившийся товар.

А Дайнека уже бежала, зацепившись сумкой за мужика, который стремился навстречу своему «питанию» в стеклянной таре. Размахивая руками, она вполне могла заехать локтем под дых зазевавшемуся покупателю, причем выглядело это вполне преднамеренным.

Собственная неловкость отравляла Дайнеке жизнь, но в этом магазине было все или почти все, что нужно для жизни. И ей лень было идти в другой, пусть даже лучший магазин. Один бог знает, что могло бы случиться с ней там. И потом, ей так нравилось кокетничать с мясником.

На улице было душно. Теплый ветер приносил фруктовые запахи – у тротуара торговали виноградом и персиками. Темнело. Неожиданно Дайнека заметила знакомую фигуру.

На бетонном парапете неподалеку от магазина сидел Удав. Перед ним стоял перевернутый бутылочный ящик. На расправленной газете лежали старые лампочки, рулон изоленты, крючки от гардин, электрическая розетка и еще какие-то старые и бессмысленные вещи. Позади него стояли откупоренная бутылка водки и стакан. Из окон соседнего дома долетали звуки музыки, Удав чувствовал себя хозяином положения. Он был навеселе и великодушно поглядывал на двоих, стоящих поодаль.

Старательно показывая свою незаинтересованность в результатах коммерции, парочка забулдыг преувеличенно равнодушно оглядывала окрестность. Но по осторожным взглядам, которые поочередно устремлялись на Удава, легко угадывалось, что они опасаются пропустить самое важное.

Широкий зазывающий жест Удава положил конец их нечеловеческим мучениям. Граненый стакан был налит на треть. Первым к нему шагнул прилично одетый гражданин. Он зачарованно протянул руку, взял стакан и плавно перелил в рот его содержимое. Другой, как бегун перед стартом, нервничал, дожидаясь своей очереди.

Заслышав шаги, Удав отставил бутылку. Со стороны магазина к нему подходила старушка с полиэтиленовым пакетом в руке. Не успевший выпить обреченно отошел.

Старуха приблизилась к ящику и оглядела выставленный на продажу товар. Удав с надеждой посмотрел ей в глаза. Сидя, он был одного с ней роста.

Запустив руку в пакет, бабка достала кошелек и, отсчитав несколько монет, протянула деньги. Удав встал, сложившись вдвое, поклонился и протянул ей покупку.

Когда старуха отошла от ящика, он вновь взял в руки бутылку и кивнул очереднику. Не заставляя приглашать себя дважды, оба приятеля незамедлительно подошли. Первым был тот, на котором случился досадный сбой. Еще через мгновение справедливость была восстановлена.

Выждав, пока стакан завершит начатый круг, Дайнека подошла к мужчинам. Удав уставился на нее. Оба его приятеля поспешно отступили на удаленную позицию и стояли там, преувеличенно живо беседуя на отвлеченные темы.

– Вы можете уделить мне время? – спросила Дайнека.

– Ну…

– Я хотела поговорить.

– Ну…

Дайнека начала нервничать, придумывая, как можно заинтересовать Удава, и одновременно определяя, насколько тот пьян.

– Можете помочь… мебель передвинуть? Я заплачу.

– Пошли, – ответил Удав.

Сняв с плеча грязную сумку, он бережно поставил в нее бутылку и сложил весь свой товар, прикрыв сверху газеткой.

– Куда идти?

Дайнека указала на машину. Мимо собутыльников Удав прошел с подчеркнутым равнодушием. Все трое делали вид, что не имеют друг к другу ни малейшего отношения.

Поторопившись, Дайнека заботливо распахнула дверцу. Удав, согнувшись, с трудом втиснулся в салон. При этом голова его уперлась в крышу машины, а ноги, согнутые в коленях, уткнулись в переключатель скоростей.

– Наверное, вам нужно сдвинуть сиденье назад. Там справа есть рычажок. Сможете?

Удав посмотрел на нее непонимающим взглядом. Он сидел, нахохлившись, подобрав ноги и прижав к груди сумку.

– Рычаг… – повторила Дайнека.

Он опустил правую руку и резко сдвинулся назад.

Даже трогаясь с места, она все еще сомневалась, стоит ли везти его к себе домой. Потом, вспомнив, что Нина тоже приводила Удава в свою квартиру, свернула в сторону дома.

Остановившись вблизи арки, она заглушила мотор.

– Приехали.

Удав вылез из машины. Они прошли через двор к подъезду. Казалось, ему известно, куда нужно идти.

– Сюда, – Дайнека распахнула дверь квартиры. – Простите, не знаю, как вас зовут.

– Андрей, – сипло сказал он и закашлялся.

– Проходите в комнату, я покажу, что нужно делать.

Вместе они бестолково передвинули сервант, а заодно и книжный шкаф. Дайнека протянула пятьсот рублей и спросила:

– Есть хотите?

– Ну…

– Садитесь, я стол накрою, – засуетилась девушка.

– Может, на кухню пойдем? – с пониманием предложил Удав.

– Точно, лучше на кухню.

Дайнека выкидывала из холодильника полуфабрикаты.

– Сейчас пожарю бифштексы… Вы не торопитесь?

Задав вопрос, она сама поняла, насколько глупо он прозвучал.

– Ничего, подожду.

Дайнека успокоилась.

– Вы не возражаете, если на гарнир я пожарю картошку?

– Давай, – великодушно согласился Удав.

Он снял с плеча сумку и, достав из нее начатую бутылку водки, водрузил в центр стола. Дайнека с готовностью поставила рядом две рюмки.

Переворачивая на сковороде бифштексы, она искоса поглядывала на Удава. Он послушно сидел на стуле, вдыхал запахи и мечтательно поглядывал на бутылку. Потом вдруг спросил:

– Хочешь, анекдот расскажу?

– Расскажите…

Удав вздохнул и наконец-то налил по чуть-чуть в обе рюмки. Выпил и выжидающе посмотрел на нее. Понимая, что должна поддержать почин, Дайнека, не глядя, хватила водки. Задерживая дыхание, распахнула холодильник. Достала нарезку колбасы в тарелке из пластика, поставила на стол. Закусили.

– В общем, так, – благодушно начал Удав. – Села летающая тарелка на лужайку. Высыпали из нее зеленые человечки, а в кустах мужики пьют. Один зелененький сунулся к ним и говорит: «Мужики, я гуманоид». Тогда один мужик другому говорит: «Вась, налей гуманоиду». Короче, выпили, закусили. А зелененький опять за свое: «Мужики, да я же гуманоид!» «Вась, а налей-ка гуманоиду еще…» Выпили, закусили, сидят. Зеленый не выдержал и криком кричит: «Мужики! Вы ж не поняли! Я инопланетянин!» «Та-а-а-к, Вась, гуманоиду больше не наливать».

Удав расхохотался первым и, потянувшись, подцепил пальцами кусок колбасы.

– Или вот еще короткий анекдот. Девиз воинов ПВО: «Сами не летаем и другим не даем!» Слышала?

– Нет, – ответила Дайнека.

Раскладывая по тарелкам картошку, она обернулась и отметила:

– Анекдоты у вас тематические. Как у летчика.

Протягивая руку к вилке, Удав мимоходом обронил, вожделенно вглядываясь в дымящуюся тарелку:

– Когда-то я проходил подготовку в отряде космонавтов как бортинженер.

Дайнека тихо опустилась на стул.

– Вы это серьезно?

Сосредоточенно пережевывая мясо, Удав поднял глаза и кивнул.

– А как же вы… – Дайнека не договорила, протянув руку к бутылке и наполнив рюмки.

– Докатился до жизни такой? – откликнулся Удав. – Да очень просто: сам решил, что так лучше.

Он чокнулся с Дайнекиной рюмкой и, не дожидаясь ее, выпил. Потом откинулся на спинку стула и начал рассказывать:

– После школы я поступил в МВТУ имени Баумана. Теперь он как-то по-другому называется. Как там его… Ну, да ладно! В училище наша группа отличалась от других тем, что среди нас учились сразу две девушки из трех, что учились на потоке. Может быть, сейчас все изменилось, но тогда было именно так.

Одну из них звали Оля. До сих пор не могу понять, почему из двадцати парней-первокурсников она выбрала меня. Это уже к пятому курсу нас осталось всего восемь…

Так вот, группа была дружная, свои тусовки в общаге. Москвичи держались отдельно, и только некоторые бывали в общежитии. Особенно часто – Шура Вебер. Ему нравилась моя Ольга. К пятому курсу… Я еще не говорил? Ну, так мы с ней уже поженились. Снимали комнату. Защитились. У меня был красный диплом, и я попал… одним словом, попал в почтовый ящик. Шурка распределился в ОКБ Хруничева, а Оля ушла в декрет, родила Машку, квартиру получили, жили спокойно, хорошо. Машка уже бегала своими ножками, когда меня послали в командировку на Байконур. До сих пор помню свою первую ночь в Ленинске – на диване, в холле гостиницы…

Удав помолчал минутку. Потом вздохнул и продолжил:

– Командировка затянулась. Билет пришлось сдать – то блок полетит, то запуск задерживается. Самый главный вопрос: улетит ракета или не улетит. Лишь бы не было сбоя или отказа. Короче, приехал в Ленинск в октябре, по-осеннему, а задержался на два месяца, в Москву вернулся зимой. Пришел домой, Оля на шею кинулась… Ждала. Потом еще раз послали. Туда же, на Байконур. На год. Тогда уже поехали вместе, всей семьей, с Машкой. Было лето, жара стояла изнуряющая, мозги плавились… Выделили нам комнату, метров двенадцать. Никогда не забуду первую реакцию дочери. Вышли они с Олей из подъезда, а Машка как закричит: «Ой, мама, сколько песочка!» Степь в том месте начинает переходить в пустыню Бетпак-Дала, так вот для нее пустыня и была одной большой детской песочницей.

Тяжело было, особенно в выходные. Комната маленькая, духота. А Оля с Машкой там всю неделю. Вода из крана течет ржавая, для питья не пригодная. В еде один перец, иначе все портилось на глазах. Вроде и руки мыли с мылом, и вода с хлоркой… В общем, Машка заболела гепатитом. Как только врачи разрешили, я ее с Ольгой отправил в Москву, пожалел. Потом через полгода узнал, что Оля ушла к Шурке Веберу. Они сейчас в Америке живут. Машке уже двадцать два.

Удав налил себе и выпил.

– А как мы системы сдавали в эксплуатацию… – заговорил он весело. – Сидишь с представителем войсковой части неделю, месяц, два, а прошли всего два тома инструкции. Ну а уж когда сдали, тут устраивали себе прогон, как говорится, на всех режимах. Сама понимаешь, кругом степь, развлечений – ноль, водки нету, идет подготовка к запуску. Ракеты там всякие взлетать должны… А технического спирта – хоть залейся. Но он типа только для технических нужд. Чтобы его получить на складе, причина должна быть. Серьезная. Обычно мы писали так: «В связи с острой необходимостью выпуска стенгазеты прошу выдать три литра спирта для заправки фломастеров».

Удав захохотал, сотрясая стол. Почти пустая бутылка водки забренчала, стукаясь о Дайнекину рюмочку.

– И, знаешь, срабатывало. У нас шутили, что полноценным космическим испытателем можно стать, лишь переболев гепатитом, выпив литр стартового спирта и когда казашку на второй ступени заправленного ракетоносителя… – Удав пьяненько задумался. – Прости, этого при тебе сказать не могу. Ну, ты поняла, что это шутка. Мы к казахам ближе, чем на версту, ни-ни.

Дайнека слушала, подперев щеку кулаком. Не удержавшись, спросила:

– А запуски вы видели?

– Близко нас не пускали. Смотрели издали, с окраины города или с крыши. Обо всех запусках знали точно, до секунды. Вглядываешься, гадаешь, спичка – не спичка, вышка какая-то. И вот эта «спичка» пошла вверх. В ясные дни в чистом небе видно все, вплоть до отделения ступеней. И рокот… Не гул, не рев, а именно рокот. Потом – только звездочка в голубом небе. С тех пор, как слышу песню про рокот космодрома, вспоминаю… Ну, давай, чего тут еще осталось…

Удав разлил оставшиеся капли водки, честно поделив их поровну. Опрокинул рюмку, взялся за вилку. Потом отложил ее и поднял на Дайнеку глаза.

– Только мне другое больше запомнилось. Новый год. Полигон закрыт. Гололед. Стоит корова – все четыре ноги в разные стороны, а на передней пустая консервная банка… Откуда?

Удав трезво уставился в окно, потом встал.

– Подождите, – запротестовала Дайнека. – Мне нужно спросить…

Он снова сел:

– Ну, спрашивай.

– В ту ночь, когда убили Нину, я знаю, вы были во дворе.

– Ну…

– Что вы там делали?

– Смотрел в ее окна. Видеть хотел. Она была святая… – Удав закашлялся. – Не подумай, что я умом тронулся. Просто, когда видел ее, на душе делалось легче. Таких, как она, больше нет.

– Может, вы кого-то заметили?

– Заметил. Всех разглядел. – Удав говорил тихо и зло. – И проводил. Только тебе об этом знать ни к чему.

– Нет, нет! – воскликнула Дайнека. – Подождите, вы сказали – всех?

– Ну…

– Всех видели и разглядели?

– Ну…

– Немедленно прекратите! – обиделась она. – Не нужно включать дурака! Пытаетесь мне показать, будто все мозги пропили, а я-то вижу – не все.

– Не все, – немедленно согласился Удав.

– Вы сказали, что видели всех. Что это значит?

– Теперь и ты придуряешься, – широко улыбнулся Удав, тыча в нее пальцем.

– Что это еще? – удивилась Дайнека.

– Да ладно, забыла, что ли, что с мужиком была? Я ви-и-и-идел… – произнес он, растягивая слова.

– Ну… – Она не знала, что на это ответить.

– Колеса гну, – буркнул Удав и покосился на холодильник.

Ни слова не говоря, Дайнека достала из него бутылку, в которой оставалось немного водки. Удав оживился:

– Значит, так. Я сидел во дворе и видел, как подруга твоя у окна стояла. Долго ждала кого-то. Знаешь, даже любопытно стало – кого? Потом смотрю, мужик какой-то пришел к ней. Через окно подъезда было видно, как зашел в квартиру. Потом следом еще один. Не знаю, откуда он взялся. Быстро так в подъезд заскочил. Дверь, что ли, открыта была, или ключи у него свои? Минут через десять этот второй вышел, считай, что выбежал. Я тоже засобирался – Нины в окне уже не было. Потом ты со своим хахалем подкатила. Я, когда на него посмотрел, подумал, что тот, второй, вернулся – такой же здоровый. Короче, бегали долго. Сначала твой выскочил. Я после него собаку в подъезд запустил, просилась очень домой. А потом, минут через пятнадцать, первый из подъезда, тоже бегом. Ну, я за ним и пристроился. Он без машины был. До самого подъезда его проводил, минут сорок шел. Правда, в лицо не разглядел, а со спины узнаю.

– Где он живет? – спросила Дайнека.

– Что я тебе, справочное бюро? Хочешь – покажу, адреса не запомнил. Где-то там… – Он неопределенно махнул рукой. – Ну, все, мне нужно идти.

Дайнека схватила его за рукав:

– Вам необходимо обо всем сообщить в полицию!

Удав грустно посмотрел ей в глаза.

– В живых я уже не значусь, а с мертвыми душами там дел не имеют…

– Когда вы сможете показать мне, куда пришел тот человек?

– Когда захочешь.

– А где вас найти?

– У магазина.

Сказав это, Удав вышел из квартиры.

Глава 18

Бикфордов шнур

Дайнека торопилась. Не проработав и недели, она опаздывала на службу. Бежала изо всех сил. «Только бы успеть…» – ни о чем другом думать не получалось.

Она уже добежала до парадного крыльца, как вдруг некрасиво столкнулась с мужчиной, возникшим на ее пути. Сумка отлетела в сторону, и все, что в ней было, раскатилось, рассыпалось по асфальту.

Дайнека чертыхнулась, подняла глаза на того, кто явился препятствием в столь неподходящий момент. Ей многое хотелось сказать, но она удивленно замолкла. Сначала припоминая, а потом узнавая прохожего, улыбнулась.

Препятствием оказался Вилор. Он тоже узнал ее. Оба одновременно присели, собирая рассыпавшиеся предметы.

– Ты здесь работаешь? – спросил Вилор.

– Да. Прости, тороплюсь.

Дайнека ворвалась в офис и заняла свое место в последнюю секунду. Начался рабочий день.

– Здравствуйте, я бы хотела пройти к Владимиру Николаевичу, он ждет меня, – раздался женский голос.

Дайнека повернулась к посетительнице: бесцветная, длинноносая, худая… Узнавая ее, тихо пришла в ужас.

Девица тоже разглядывала Дайнеку.

– Вот как? Вы здесь работаете? И давно? – спросила она. – Моя фамилия Песковец. Следователь Песковец. Вы меня помните?

– Да, я вас помню.

– Сейчас меня ждет управляющий. С вами поговорим позже.

Песковец пошла по коридору, а Дайнеке подумалось, что слишком много совпадений пришлось на один день. И если она хоть что-нибудь понимает в жизни – отнюдь не случайно. Обстановка напряжена, и, похоже, ничем хорошим это не закончится.

Через час атмосфера накалилась еще больше. К стойке направлялась Леночка, которую Дайнека назвала Местечковой Красоткой. Позади нее шагала озабоченная дама стервозной наружности. Обе были решительно настроены и отнюдь не лояльно по отношению к ней.

Лениво проползет мыслишка гадкая,

В душе оставив каплю экскремента.

Я на такие мысли очень падкая

В отдельные рабочие моменты…

Слова складывались сами по себе, пока Дайнека стояла навытяжку, ожидая провокации. И она не обманулась.

– Что же вы, милочка, натворили? Такие ошибки недопустимы в нашей работе! Это вопрос престижа фирмы. От вас требуются всего лишь внимание и исполнительность. Повторяю: внимание и исполнительность. Если вы не можете мобилизовать себя, скажите, уж мы тогда сами, без вас. – Женщина замолчала и посмотрела на Дайнеку, оценивая, насколько та уязвлена.

– Я не понимаю… – ответила ей Дайнека.

На самом деле она поняла, что «награда нашла героя». Местечковая Красотка торжествовала. Она отомстила.

– Леночка еще в начале дня поручила вам отправить факс. А сейчас выясняется, что вы не выполнили ее поручения. Напоминаю вам, что наши клиенты – люди занятые… – Леночкина начальница сама себя заводила. – Вы нарушили наши планы на завтрашний день. Работа целого отдела парализована благодаря вам.

– Леночка ничего мне не поручала, – заявила Дайнека. Затем достала журнал регистрации и протянула кипящей тетке.

– Думаю, нам лучше поговорить в кабинете Владимира Николаевича, – сухо ответила та. – Идите за мной.

Так и шли – «гуськом». Сначала Стерва, потом Местечковая Красотка Леночка, за ними Дайнека. Победное возбуждение двух первых не сулило ей ничего хорошего. Она думала о том, что сейчас ее «карьера» может закончиться, а ей так и не удалось ничего узнать.

– Можно войти, Владимир Николаевич? – стервозный тон дамы сменился на вкрадчивый.

Дайнека ожидала увидеть в кабинете следователя Песковец, но той уже не было.

– Проходите, Раиса Борисовна. Что-то случилось? – вскинул голову Воланд.

Раиса Борисовна поведала о проступке, который якобы совершила новенькая. Воланд слушал как будто внимательно, но Дайнеке показалось, он думает о чем-то другом.

– Владимир Николаевич… – напомнила о себе Раиса Борисовна.

– Да, да, – сказал он, – я вас слушаю.

Однако Раиса Борисовна уже все сказала и ничего нового пока не придумала.

Красотка Леночка занервничала – ситуация развивалась не так, как ей хотелось бы.

– Идите, – внятно проговорил Воланд.

Так же, как и вошли, друг за другом, три его подчиненные направились к выходу.

– Людмила, задержитесь, пожалуйста, – прозвучал вдруг голос хозяина кабинета.

Этого не ожидал никто. Дайнека резко остановилась и развернулась.

Дверь за ее спиной тихо закрылась.

Воланд молчал. Дайнека не знала, чего ждать, она исподволь огляделась.

Кабинет подавлял своими размерами. Огромный ковер простирался от стены до стены. Кожаный диван с высокой спинкой, не из нынешних, кресла, длинный стол с чопорными стульями вокруг него. На окнах французские драпированные шторы. На белых постаментах в виде колонн покоились не меньше десяти моделей кораблей.

– Можно посмотреть? – неожиданно для себя спросила Дайнека.

Воланд удивленно посмотрел на нее, казалось, он не расслышал вопрос.

– Можно посмотреть на корабли?

– Да, конечно, – ответил он.

Модели, большие и маленькие, были выполнены искусно и точно. На некоторых крепились паруса, на иных – только веревочные ванты.

Дайнека прошла к кораблю, который понравился ей больше других, – около метра в длину, днище набрано из узких реек и покрашено в вишневый цвет. Маленькие окошечки, прорезанные в бортах, обрамляло бронзовое литье. Крошечные пушки по-настоящему чернели за белоснежными откидными люками. Причудливые, литые накладки украшали затейливую корму. Палуба корабля, выложенная миниатюрными досками, выглядела настоящей. Казалось, вот-вот по ней побежит матрос. Даже лавочки стояли на положенных местах. Над кораблем горделиво возвышались три мачты, оснащенные реями и кружевным плетением пеньковых веревок.

– «Ле Супербе», – прочитала вслух Дайнека надпись на борту.

– Вам нравится? – раздался голос Воланда за ее спиной.

– Очень.

– Это мой любимый корабль. Его построили французы в конце восемнадцатого века на верфях города Бреста. Французского города Бреста…

Дайнека обернулась и внимательно слушала Воланда. Он говорил медленно, с любовью вглядываясь в корабль.

– На его борту находились семьсот матросов. Позже в бою его захватили англичане, и остаток своей жизни он провел под британским флагом.

– Очень красиво.

Владимир Николаевич показал рукой на другой, маленький кораблик с красными крестами на парусах.

– А на том Колумб доплыл до Америки.

Все в его облике, манере говорить, решительно все не совпадало с характеристикой, данной Ольгой.

Почему?

Дайнека задала себе этот вопрос, зная, что есть только один верный способ получить ответ – узнать правду из первых уст. Пришло время идти ва-банк.

– Хотите со мной поужинать?

Воланд осекся и замолчал. Поднял на нее глаза.

– Да.

– Завтра, после работы, у меня, – короткими фразами выпалила Дайнека. – Я сама довезу вас до своего дома.

– Хорошо, – кивнул он.

Дайнека вышла.

Рабочий день закончился, но дверь кабинета, где работали Красотка и Стерва, была открыта.

Кто-то очень хотел знать, чем закончился ее разговор с боссом.

– Ты где?

Судя по голосу, Джамиль улыбался.

– Возле дома.

– Я рядом. Стой, где стоишь, у меня на тебя серьезные планы.

«Очень мило», – сказала себе Дайнека, услышав, как резко оборвалась связь.

Она уже входила во двор. Навстречу ей бежала маленькая девочка, раскинув коротенькие ручки:

– Здравствуйте, тетечка! – кричала она. – А я сегодня гуляю с няней. Няня, няня, иди сюда! Я тебя знакомить буду!

Она суетилась, смеялась и тараторила.

К ним поспешила тучная женщина.

– Пойдем, Юлечка, тетя торопится.

– Никуда она не торопится! – возмутилась девочка. – Она со мной разговаривает! Правда, Дайнека? Мама сегодня не хочет выходить на улицу, она упала, когда я спала, и ударилась, сегодня у нее все лицо синее-синее. Она такая смешная… – Юлечка рассмеялась. – И ей совсем не больно.

Няня взяла девочку за руку и молча повела домой. Ноги Юлечки шли сами по себе, едва поспевая за женщиной, при этом лицом она была повернута к Дайнеке. Юлечка улыбалась и прощально размахивала свободной рукой до самой двери подъезда.

Дайнеке сделалось невыносимо грустно. Она подняла глаза. Знакомая фигура, как всегда, стояла у окна. Розовая Роза кивнула. Дайнека ответила.

– Я уже здесь.

Она обернулась на голос и остолбенела. Джамиль был неотразим. Светлый льняной костюм, невероятно дорогой и элегантный, был помят ровно настолько, насколько полагалось. Хлопковая сорочка чуть темнее костюма и галстук, который наверняка стоил столько же, сколько подержанный отечественный автомобиль.

– Ты нарочно так вырядился?

– Нарочно для чего? – спросил Джамиль.

– Чтобы я почувствовала свою неполноценность.

– Брось, – смутился он.

– И какие у тебя планы? Знаешь, я очень устала…

– Хотел тебя пригласить в театр.

Он произнес это очень серьезно и чуть старомодно.

В театр… Так ее никогда не приглашали в театр. Она согласилась.

Через полчаса, когда они вышли из дома, Дайнека полностью соответствовала своему кавалеру. Маленькое черное платье мерцало и тяжело облегало ее тонкую фигуру. Атласные туфли на среднем каблуке и сумочка из кружев как нельзя лучше подходили к нему.

Джамиль, похоже, оценил ее усилия, это было заметно.

– Куда мы едем? – спросила Дайнека.

– В театр.

– Что смотрим?

– Спектакль.

– Немногословно…

Приехали на Трубную площадь. Джамиль припарковал машину, и они не спеша направились к театральному подъезду.

Дайнека никогда не была здесь раньше, но знала, что в этом здании когда-то находился знаменитый ресторан «Эрмитаж», где творил великий повар Оливье. Тот самый, который изобрел одноименный салат.

Джамиль подошел к окошечку администратора и сказал про заказ. Ему немедленно выдали два билета.

– У нас еще есть время. Покатаемся? – предложил он.

– Давай.

По тому, как резко Джамиль взял с места и как уверенно повел ее в сторону набережной, она поняла, что все было рассчитано заранее.

Выйдя из машины и попросив подождать, Джамиль наклонился, чтобы завязать шнурок на ботинке. Он не спешил, скорей наоборот, оттягивал время или о чем-то думал.

Разогнувшись, отряхнул без того чистые брюки и наконец зашагал по набережной. Метрах в двадцати, опершись на парапет, его ждал мужчина. Кавказец лет сорока широко, по-дружески улыбался.

«Все ясно – деловая встреча», – подумала Дайнека, приготовившись к долгому ожиданию. Она лениво следила за тем, как прогуливались парочки, беседовали старушки, как гоняли по набережной мальчишки на роликовых коньках. Переведя взгляд на мужчин, увидела: они еще говорят.

Вдруг Джамиль развернулся и не торопясь направился назад к машине. Его собеседник продолжал говорить, но теперь уже ему в спину. Дайнека напряглась. Кавказец что-то выкрикивал, но не переставал улыбаться.

И уж лучше бы он так не делал. У Дайнеки похолодели руки. Внезапно до нее дошло, что исход этого конфликта может проявиться гораздо позже и совсем в другом месте, когда догорит подожженный сейчас бикфордов шнур.

– Не скучала? – Джамиль улыбнулся одними губами.

– Мне кажется, сейчас что-то случилось…

– Не выдумывай. – Джамиль сел за руль.

Автомобиль резко тронулся с места.

Они поднялись по недлинной лестнице в два пролета и оказались в фойе театра, располагавшемся на втором этаже старинного здания.

Все здесь было немного странным. Небольшое давно не ремонтированное помещение, на стенах которого слоями красок отложилось то, что происходило на его памяти. Театр начинался с фойе, почти по Станиславскому. Оригинальные фрагменты лепнины, неловкие шторы, грубо окрашенные щиты. Все здесь было выполнено в разное время, и, казалось, никому нет дела до того, как это выглядит теперь. Время остановилось.

Зрительный зал был еще занимательней. Похоже, что помещение не переделывали со времен знаменитого повара. Раньше здесь располагался обеденный зал ресторана. Теперь лишь плотно поставленные ряды кресел и закрытые щитами окна отличали его от того, прежнего. Ну, может быть, еще небольшая сцена.

Они протиснулись к своим местам в третьем ряду и уселись, упершись коленями в передние кресла, причем поставив ноги наискосок. Промежуток между рядами был до безобразия мал. Дайнека затихла в каком-то сказочном, сладком предчувствии.

Как только погас свет и началось действие, пришло ощущение необычайного везения и предстоящего удовольствия. Удовольствия длиной в короткую жизнь спектакля. Представление влекло и затягивало, не оставляя ни малейшего шанса на скуку.

Спустя три с половиной часа Джамиль и Дайнека вышли из театра. Было о чем подумать и было не о чем говорить. Домой не хотелось.

– Поехали, перекусим, – предложил Джамиль.

– Куда?

– В Макавто. Съедим что-нибудь, не выходя из машины.

Прошло пятнадцать минут с тех пор, как у них приняли заказ, но, похоже, никто здесь не торопился. Позади автомобиля Джамиля выстроилась вереница машин, которые время от времени нетерпеливо сигналили.

Чей-то кулак сильно ударил в стекло окна со стороны Джамиля. Тот спокойно открыл дверь и вопросительно посмотрел на хама, рядом с которым возникли еще две фигуры.

– Что-то ты подзадержался, парень, – сказал главный.

Джамиль молча смотрел на них.

– Ты едешь или как?

– Я так не думаю. – Он вышел из машины и встал напротив.

– Ну, так мы поможем тебе…

Внезапно повисла тяжелая пауза. Дайнека выскочила, обогнула автомобиль… и остановилась.

– Вернись в машину, – сказал ей Джамиль. Он держал в руке пистолет, приставив его ко лбу здорового парня.

Все молчали.

Официантка принесла заказ и торопливо сунула его в руки Дайнеки. Та схватила пакет и быстро юркнула на сиденье.

Джамиль тоже сел, хлопнув дверцей, тронулся с места.

– Прости, не сдержался.

– Каждый может сорваться, – миролюбиво обронила Дайнека.

Но в ее душе возникло зудящее беспокойство, и было не до еды. Хотелось бежать из машины. Она больше не понимала, кто этот человек, сидящий рядом с ней. Ей было страшно.

Джамиль проводил ее до подъезда. Попрощались. Закрыв за собой дверь, Дайнека наконец почувствовала себя в безопасности и, переведя дыхание, зашагала по лестнице.

Еще не поднявшись на свой этаж, услышала, как лает Тишотка. Решив, что он почуял ее, прибавила шагу. Света на лестничной площадке не было. В полной темноте она нащупала в сумке ключи.

«Сейчас он перебудит весь дом».

Почувствовав, что за ее спиной кто-то есть, обернулась. Что-то тяжелое обрушилось на ее голову, и она стала медленно оседать вниз…

Вывернутая рука онемела, босые ноги заледенели. Голова невыносимо болела. Темно, и кто-то скулит за дверью.

«Тишотка…»

Она пошевелилась, потом встала на четвереньки. Из-за двери донеслось радостное повизгивание.

Дайнека поднялась на ноги и нащупала дверь. Ключ был в замочной скважине. С усилием провернув его, она навалилась на дверное полотно и буквально въехала на нем в прихожую. Тишотка путался под ногами, тыкался холодным носом и тревожно скулил.

Она включила свет и посмотрела на себя в зеркало.

– Боже, какой кошмар…

Первая мысль, промелькнувшая в голове: «Завтра свидание с Воландом», – заставила ее отыскать аптечку. Холодная вода, перекись, лед – в ход пошло все, что могло ее теперь выручить.

Кровь остановилась, и голова болела не так сильно. Дайнека лежала на диване, пытаясь собраться с мыслями и вспомнить последовательность событий.

Когда она почувствовала, что кто-то стоит за спиной, подумала, что вернулся Джамиль. Потом – удар… Но кто это был? И почему не убил, если хотел? А если не хотел убивать, зачем ударил?

Предупреждение… Это было предупреждение ей, чтобы прекратила свое расследование.

Дайнека сжалась от страха, но уже точно знала, что дороги назад нет.

Она встала с дивана, отдернула штору и посмотрела в окна напротив. В комнатах – никого, свет горит. Взяла трубку, набрала номер.

– Слушаю, – произнес тихий голос.

– Роза, это я, Дайнека. Стою у окна.

В противоположном окне появилась Роза. Дайнека махнула рукой, та ей ответила.

– Роза, мне нужна ваша помощь.

– Я пока не выхожу из дома…

– Нет, вы не поняли, – перебила ее Дайнека. – Завтра в восемь вечера ко мне в гости придет мужчина. Прошу вас, посмотрите на него через окно и позвоните мне по телефону. Вы должны сказать, он или не он был в тот вечер в квартире Нины. Хорошо?

На другом конце провода молчали.

– Роза, прошу вас, – настойчиво повторила Дайнека.

– Я боюсь, – прошептала женщина.

– Это очень важно для меня.

– Хорошо.

– Записывайте телефон…

Положив трубку, Дайнека почувствовала себя уверенней. Подняла с полу пропитанное кровью платье, отнесла его в ванную. Вернулась и вспомнила, что туфли остались на лестничной площадке. Отгоняя страх, убедила себя в том, что там уже никого нет. Долго прислушивалась и наконец открыла дверь. Туфли валялись у ее порога, чуть поодаль – кружевная сумочка. Она боязливо вышла и наклонилась, чтобы подобрать свои вещи.

Бросив взгляд в сторону Нининой квартиры, увидела, что дверь открыта. В ту же минуту туда прошмыгнул Тишотка. Дайнека инстинктивно ринулась за ним. Пес, без тени тревоги, обежал комнаты и вернулся.

Значит, в квартире никого нет. Вернее, уже нет.

Дайнека включила свет и увидела ключи – ту самую связку, которую машинально положила в сумочку, собираясь в театр, и которую оставила ей Аэлита Витальевна.

Значит, злоумышленник достал их из сумки, пока она лежала без сознания. Потом открыл дверь. Для чего? Что ему было нужно в квартире Нины?

Дайнека прошла дальше в комнаты. Взгляд остановился на панели, за которой был сейф. Она знала, как он открывается.

Неужели убийца пришел за камнями, которые не смог забрать в прошлый раз?

Она решительно задернула оконные шторы и направилась к сейфу. Ей было не по себе. И все же она вынула панель. Ключ был на месте. Цифры по-прежнему написаны на обратной стороне.

В этот момент Дайнека вспомнила, как Нина тайком от Эльзы Тимофеевны открывала сейф и, вынув кожаную коробку, снимала крышку. Коробка была наполнена драгоценностями больше чем наполовину, там лежали старинные колье, браслеты, украшенные изумрудами и сапфирами, кольца и жемчуг. В маленьких мешочках находились крупные камни, как им тогда казалось, бриллианты. Еще там был очень красивый крест. Его она запомнила особенно хорошо, потому что подумала: ему не меньше тысячи лет, такой он старый и потертый. Украшен крест был небогато, камни выглядели слишком древними, и весь он скорее напоминал самоделку. Но это было тогда.

Дайнека вставила ключ, набрала код и повернула ручку. Дверца распахнулась. Сейф был пуст, заветная коробка исчезла.

Где-то в подъезде хлопнула дверь. Затворив сейф и поставив панель на место, она побежала вон. Трясущимися руками закрыла дверь этой треклятой квартиры. Влетела домой, замкнулась на все замки и, обернувшись к зеркалу, сказала сама себе:

– Для одного дня это, пожалуй, слишком…

Глава 19

Исповедь

Не было шести утра, когда приехал отец. Как всегда, из аэропорта он направился сначала домой.

Услышав звук открывающейся двери, Дайнека, забыв обо всем, спрыгнула с кровати и бросилась навстречу отцу. Это была многолетняя традиция – она встречала его, обнимая прямо в дверях. Затем, раскрыв сумку, Вячеслав Алексеевич доставал подарки, которые непременно привозил ей.

Она хотела обнять отца, но увидела, что радостная улыбка на его лице сменяется гримасой ужаса. Дайнека остановилась в двух шагах и только тогда вспомнила о вчерашнем происшествии. Кинув взгляд на свое отражение в зеркале, тоже пришла в ужас, хотя отцу этого не показала. Из зеркала на нее смотрело незнакомое страшное лицо. Синяк вокруг глаза вошел в фазу зрелости, отек изменил лицо. Картина была поистине ужасающей.

Дайнека испугалась. Не за себя – за отца. Она представляла, что может вообразить он, однако не могла рассказать ему правду. Потому что правда была еще хуже.

Отец, неловко повернувшись, прислонился к стене и стоял так, переводя дыхание. Лицо его стало серым и все больше приобретало землистый оттенок. Дайнека ухватилась за него и, пытаясь поддерживать, повела в комнату.

Он был очень тяжелый, несколько раз оба едва не упали, но в конце концов добрались до дивана. Дайнека ослабила узел галстука, расстегнула рубашку у шеи, помогла принять удобную позу. Спохватившись, кинулась искать корвалол. Накапала в чашку и, плеснув воды, заставила его выпить.

Через пару минут отец приоткрыл глаза, губы и щеки порозовели. Он улыбнулся и через силу спросил:

– Кто тебя так?

И Дайнеку прорвало. Она красочно и правдиво рассказала о вчерашнем походе в театр, о бандитах, напавших после спектакля. Версия была душеспасительной: их якобы избили и они всю ночь провели в полиции.

– Вот так, – закончила она и посмотрела отцу в глаза.

Тот поднял руку и погладил ее по волосам.

– Ты была с тем парнем, что приезжал к нам на дачу? Ты с ним встречаешься? – спросил ее тихо.

Дайнека не понимала, о ком речь.

– С каким парнем?

– Вилор, кажется. Мне Настя все рассказала. Она говорит, что он теперь часто у нас бывает.

Дайнека про себя выругалась. Ну что ж, подсуетилась-таки Настя-Здрастя. Цинизм такого уровня ставил перед ней задачу повышенной сложности.

– Ты не обманываешь меня? – доверчиво спросил отец. – Нападение никак не связано с тем делом? Хотя что я говорю… Конечно, связано, просто ты это скрываешь.

– Нет! Нет и нет! – запротестовала Дайнека. – Все случилось именно так, как я тебе рассказала. И все уже позади.

– Я полежу немного, ладно? Мне уже лучше, не обращай на меня внимания, – сказал он. – Тебе нужно к врачу.

– Мне нужно идти на работу.

– Ты работаешь? – удивился отец. – Зачем? Тебе не хватает денег?

– Хватает. Одна знакомая попросила поработать вместо нее.

– Но как же ты пойдешь в таком виде?

«Хороший вопрос», – усмехнулась про себя Дайнека, направляясь в ванную. Она понимала, что не должна терять ни минуты.

Нелегким делом оказалось спрятать под гримом последствия вчерашней «вечеринки». Если ссадину на голове она легко прикрыла волосами, то синяк и отек нахально вылезали из-под пудры и теней. Пришлось помучиться с примочками, прежде чем ей удалось изобразить лицо, близкое к оригиналу. И все же, придирчиво рассматривая себя в зеркале, Дайнека призналась себе, что сегодня похожа на вампира. Интересно, что подумает Воланд?

Дайнека заглянула в гостиную, и ей показалось, отец спит. Она проскользнула в прихожую и вышла из дома. Очень скоро вернулась с букетом цветов.

– Людмила, вызови врача, пожалуйста, – услышала спокойный голос отца.

Спустя полчаса его увезли в больницу.

Из больницы Дайнека поехала на работу. Припарковавшись, вышла из машины и включила сигнализацию.

– Людмила…

Она обернулась. Неподалеку стоял Щелкунчик. Он, галантно пропустив Дайнеку вперед, проследовал за ней к стойке ресепшен.

Дайнека подумала, что парень хоть и глуповатый, но не злопамятный. Неудачного свидания как и не было, что вполне устраивало обоих. Она слушала его болтовню и, шагая рядом, старалась отогнать тревожные мысли.

У белоснежных колонн стояли Красотка Леночка и Стерва. Было ясно, что они кого-то ждут. Щелкунчик подхватил Дайнеку под руку и преувеличенно бережно провел ее мимо оторопевшей парочки.

Военные действия разворачивались по всем правилам крысиной возни. Уже в половине третьего к Дайнеке подошла Стерва:

– А что это, Людочка, у вас сегодня на лице? Такой макияж уместен только для женщин, мягко говоря, определенного сорта. Я, конечно, не начальник отдела кадров, но…

Дайнека решительно прервала ее:

– Совершенно верно, вы не начальник отдела кадров. Короче, отвяжитесь от меня.

Расчет на ее благовоспитанность провалился. Она во многих случаях могла проявлять героическую терпимость, но таких бесцеремонных, не относящихся к делу «наездов» прощать не собиралась.

Ровно в восемнадцать тридцать Дайнека вошла в кабинет Воланда, понимая, что не может увезти начальника на глазах у сотрудников. Напрашивался дипломатический ход.

– Владимир Николаевич, если не возражаете, я подъеду немного позже. Слишком далеко припарковала машину.

Было видно, такой сценарий ему подходит. Он одобрительно кивнул и спросил:

– Минут через сорок. Успеете?

– Вполне.

Она вышла из кабинета, воодушевленная тем, что пока все идет по плану. Мимо нее деловым шагом прошла Леночка и понимающе усмехнулась.

«Или почти по плану…» – мелькнуло в голове у Дайнеки.

Спустя сорок минут, потянув, как могла, время, она подъехала к офису. Воланд уселся на заднее сиденье, и они ехали молча до самого Дайнекиного дома. Она внимательно наблюдала за ним в зеркало. Он же оставался отрешенным и чуть грустным. И только когда вошли во двор, неузнаваемо сник и уже не старался скрыть свою боль…

Дайнека слишком резко открыла дверь подъезда и, не рассчитав движения, широко взмахнула рукой. Воланд отшатнулся, как если бы она хотела его ударить. Все это произвело неприятное впечатление на обоих. Взяв себя в руки, Воланд послушно поднимался по лестнице.

Дайнека открыла дверь, и они вошли. Они вошли в Нинину квартиру. В гостиной был накрыт стол, как в тот день, когда Нину убили. На столе, в вазе, стоял букет крупных садовых ромашек.

Воланд остановился у двери, словно боясь ступить на то место, где недавно лежало тело убитой. Потом вслед за Дайнекой прошел в гостиную и оторопел, глядя на стену: оттуда на него смотрела живая Нина. Ее лицо светилось нежностью и доверием. Она, как Мадонна, излучала любовь, адресованную только ему…

Воланд рывком расслабил узел галстука и закрыл глаза. Казалось, он с трудом удерживал равновесие.

Дайнека испугалась за исход своего следственного эксперимента. Опасный трюк с карандашным портретом Нины мог иметь непредсказуемые последствия. Неожиданно пришло понимание того, что ее почти детская жестокость была неуместна уже с того момента, когда он перестал скрывать свою боль.

Очнувшись, Воланд прошел к окну и оставался там, пока не зазвонил телефон.

Дайнека подняла трубку.

– Это не он, – прошептала Розовая Роза. – Но я его видела в этом окне раньше, в последний раз за три дня до убийства.

Дайнека положила трубку, мельком обронив:

– Ошиблись.

Воланд молчал. Потом повернулся, и она увидела, что он твердо глядит ей в глаза.

– Бросьте. Полагаю, вам сейчас сказали, что не я был здесь той ночью. Для этого сейчас звонила та женщина из окна напротив?

Дайнека была обескуражена.

– Откуда вам… – начала она, но Воланд ответил, не дослушав:

– Я знал, что рано или поздно вы себя обнаружите и попытаетесь предпринять что-нибудь вроде этого. Но не предполагал, что вы настолько отчаянны.

– Следователь Песковец… – усмехнулась Дайнека.

– Нет, я узнал обо всем гораздо раньше, когда вы упали в моем кабинете. Навел о вас справки и обратил внимание на ваш адрес. Тогда и понял, что ваше появление в фирме не случайность. Я, знаете ли, вообще не верю в случайности.

– И все-таки взяли меня на работу, – сказала Дайнека.

Владимир Николаевич взглянул на портрет Нины.

– Мне вдруг подумалось, что судьба сама расставляет фигуры. Как в шахматах. А я не борюсь с судьбой. Я – фаталист, верю в то, что все предначертано. И чему суждено быть, случится непременно. Вы так не думаете?

Он вскинул голову и посмотрел ей в глаза. Дайнека ответила ему таким же прямым и открытым взглядом. Но вдруг поймала себя на мысли, что он уже умер. Это была страшная, чудовищная мысль. Она понимала, что он живой стоит перед ней. Но глаза… У него был взгляд мертвого человека.

Воланд сел, придвинулся к столу и знаком пригласил Дайнеку присоединиться. Она опустилась на стул. Взяв в руку начатую бутылку вина, Воланд налил себе, Дайнеке и выпил, не чокаясь, как на поминках.

Это было вино, которое принесла Нина в тот вечер. Сегодня Дайнека вернула бутылку в ее дом.

Воланд долго сидел, опершись локтями на стол, потом заговорил:

– Мы начали встречаться спустя два дня после того, как она появилась в офисе. Еще на собеседовании я понял, что влюбился. Даже не предполагал, что такое еще может со мной случиться… Едва ли не силой заставлял себя проходить мимо нее. Здоровался, не глядя. И вдруг понял: она чувствует то же самое. Нина зашла ко мне в кабинет и так же, как вы, смело и отчаянно предложила с ней встретиться. Я не поверил. Сам никогда бы на это не решился. Не буду рассказывать детально, но спустя какое-то время я был готов на все. Я больше не представлял своей жизни без Нины, для меня было мучением уходить от нее домой. Она была мне нужна каждую минуту…

Воланд опять посмотрел на портрет Нины, налил вина, выпил и продолжил:

– Я принял решение и все рассказал жене. Попросил отпустить меня. Следующим вечером, когда вернулся домой, у двери меня ожидали жена и сын. Жена объявила мне, что никогда не допустит моего ухода из семьи, даже если бы ей пришлось для этого умереть. Была тяжелая сцена, которая больно ударила по нашему сыну. Я пытался избежать объяснений при нем, но ему пришлось выслушать все. Думаю, на это она и рассчитывала. Потом жена попала в больницу… Я чувствовал, что Нина мне чего-то недоговаривает, хотя она знала, что я ждал всей правды. Однажды, когда я потребовал от нее быть искренней, она сказала, что беременна и хочет оставить ребенка.

Воланд поднял на Дайнеку глаза.

– Поверьте, она ничего не просила… Просто хотела жить и быть счастливой. И для этого ей ничего не нужно было менять. Но я не мог этого допустить. Это был мой ребенок. Поймите, Людмила, наша семья принадлежит к определенному кругу людей, людей состоятельных и придерживающихся установленных правил. Прежде чем создать новую, я должен был позаботиться о своей прежней семье. Знаете, деньги и собственность в некоторые моменты жизни становятся непреодолимым препятствием… Казалось, что я все уладил и контролирую ситуацию, как и обещал Нине. Но я ошибался…

– Для чего вы хотели увидеть Нину в день убийства? – спросила Дайнека.

Владимир Николаевич удивленно посмотрел на нее.

– Ваше сообщение… Ведь Виргилиус – это вы?

– Да, это мой электронный адрес. Но я не отсылал в тот день сообщений. Я был в отъезде. А когда вернулся, узнал, что Нина мертва… У меня к вам просьба, Людмила. Незадолго до смерти Нина попросила меня сохранить кожаную коробку…

Услышав последние слова, Дайнека подняла глаза, и Воланд поторопился предварить ее вопрос:

– Я знаю, что в ней. Нина не хотела, чтобы о содержимом стало известно отчиму и ее матери. Она боялась, что отчим может похитить драгоценности. Похоже, он о чем-то догадывался. Я не могу отдать драгоценности матери Нины, зная, как она этого не хотела. Но я не вправе оставить их у себя.

Воланд встал и, прощаясь, сказал уже другим тоном, строгим и сдержанным:

– Несмотря на то, что вы, видимо, оставите нас, прошу вас зайти как-нибудь ко мне в кабинет – я передам вам коробку. Думаю, вы найдете выход из этой непростой для нас с вами ситуации.

Воланд учтиво попрощался и вышел. Дайнека закрыла за ним дверь. Ей было грустно. Чувство потери и безвозвратности снова вернулось, но мысль о том, что Нина не ошиблась в любимом человеке, несколько притупляла боль, придавая ей сентиментальную окраску.

Дайнека поплелась в ванную, где, смывая толстый слой макияжа, потихоньку всхлипывала. Сквозь шум воды она услышала звонок и напряглась. Вытерла лицо и направилась в прихожую.

На пороге стояла Розовая Роза.

Взглянув друг на друга, они, как по команде, одновременно открыли рты и… вдруг взорвались истерическим хохотом. Синяки на их лицах были выполнены по одному лекалу.

Они стояли и смеялись, как две побитые дуры. Потом сидели за столом и, разговаривая, допивали вино.

Глава 20

Побег

Дайнека проснулась поздно. Собираясь к отцу в больницу, долго и бестолково бегала в голубом неглиже по квартире.

Теперь, пытаясь успеть до обеда, обгоняла машины и нарушала все существующие дорожные правила.

Путь от ворот до входа в стационар она преодолела мгновенно. Пробежав мимо вахтера, устремилась к лифту. Но тот, как назло, останавливался на каждом этаже, подолгу впуская и выпуская занедуживший народ, так что она не скоро добралась до нужного ей седьмого.

Дайнека долго бежала по бесконечно длинному коридору, вглядываясь в таблички на дверях палат. Наконец, заметив нужную, распахнула дверь и остановилась.

У окна, спиной к ней, стояла женщина в белом халате. Плечи ее вздрагивали. Кровать была пуста.

– Что? Что случилось?! Отец…

Женщина обернулась. Это была Елена Петровна Кузнецова, сотрудница отца и, как считали в офисе, его любовница. Отец избегал говорить о ней. Она была замужем.

Елена Петровна вытерла глаза. Потом, заметив, что Дайнека напугана, сказала с грустной улыбкой:

– Ничего не случилось, просто он убежал… Да, да, взял и сбежал из больницы…

Дайнека закрыла ладонями лицо и стояла так, пытаясь успокоиться. Потом подошла к Елене Петровне, обняла ее и заплакала.

– Успокойся, успокойся… Ведь он у нас «хулиган», сама знаешь. Когда я примчалась в палату, сначала подумала, что вышел. Ждала, ждала, пока не поняла, что он просто удрал. Нянечка потом рассказала, она его видела.

Дайнека молча кивнула. Вспомнила слезы, которые, обернувшись к ней, смахнула Елена Петровна. Теперь ей стало понятно, что за их с отцом дружескими отношениями стоит нечто большее. По крайней мере, со стороны Елены Петровны.

Через пятнадцать минут они ехали в сторону отцовского офиса, потому что знали – найти его можно было только там.

В дверь кабинета вежливо постучали.

– Войдите.

– Вячеслав Алексеевич, вызывали?

– Да, заходи, Сергей.

В кабинет вошел невысокий худенький паренек.

Обычно, представляя его кому-то, сотрудники фирмы ожидали ответной реакции того, кому его представляли. Сергей Вешкин был начальником отдела безопасности «Евросибирского холдинга», однако всем своим видом опровергал устоявшиеся представления об этой работе: щупленький, сутулый, в очках. Да еще улыбка такая, что хотелось его расцеловать, до того был мил.

Но если бы конкуренты, недоброжелатели и враги холдинга знали его так, как знал Вячеслав Алексеевич, то они бы немедленно отказались от любых происков по причине их заведомой обреченности.

Добрейший, интеллигентнейший и милейший Сережа был необычайно умен, изобретателен и изворотлив. За несколько лет службы он сумел так организовать работу своего департамента, что и муха бесконтрольно не пролетала.

– Что у тебя по сегодняшнему звонку? – спросил его Вячеслав Алексеевич.

– Голос, несомненно, тот же, но вел себя слишком напористо. Во всяком случае, мне так показалось, – с расстановкой проговорил Сергей.

– Я старался говорить как можно дольше.

– Да, Вячеслав Алексеевич, вы все сделали правильно, и мы его засекли. Он звонил из парикмахерской на Земляном Валу. Когда мы приехали, его там уже не было. Девушка-администратор сказала, что мужчина не стригся. Зашел, позвонил, вышел. Описала очень неопределенно – высокий, внешность неприметная, возраст средний. В общем – никакой. На чем подъезжал, тоже никто не видел, от парикмахерской ушел пешком. Пока все.

– Что же делать? Это был второй звонок. Он угрожает, рассказывает такие подробности из жизни моей дочери, что мне становится не по себе. Откуда он все знает? Что мне делать, Сережа?

– Ждать, пока он проколется. А уж мы не прозеваем, будьте уверены.

– А до того?

– А до того присматривайте за дочкой.

– Хороший совет…

– Я серьезно. – Сергей Вешкин потянулся к телефону. – Если нужна помощь, своих ребят пришлю.

– Нет, Сережа, это лишнее, я сам. Завтра увезу ее на дачу, что бы она мне ни говорила. Иди, спасибо… Будем ждать.

Вячеслав Алексеевич встал с кресла и подошел к окну.

Сегодня, когда утром он вошел в кабинет, раздался телефонный звонок.

– Здравствуйте, вы узнаете меня?

– Да… – осипшим вдруг голосом проговорил Вячеслав Алексеевич.

– Вы никак не отреагировали на мой прошлый звонок. Еще не поняли, что я не шучу?

– Да понял я, понял, – стараясь изобразить замешательство, сказал он, зная, что в отделе безопасности уже засекают звонок. – Я верю, что вы говорите правду и у вас серьезные намерения. Я видел свою дочь вчера и сразу все понял.

– Похоже, папаша, мне все же придется всерьез заняться твоей дочуркой. Ты плохо понял, иначе она убралась бы подальше, а не шастала по квартире… в голубом бюстгальтере. – Аноним гнусно хихикнул.

– Подождите, подождите! – закричал Вячеслав Алексеевич, но трубку уже положили.

Его удивил этот звонок, хотя он знал, что вслед за первым наверняка последует второй. Неожиданно сильно Вячеслава Алексеевича потрясло упоминание о голубом бюстгальтере дочери. И теперь он проклинал себя за то, что не настоял на своем и не увез ее на дачу. Одна только мысль крутилась в его голове: неужели мерзавец подобрался настолько близко, что… Он не желал больше думать об этом.

И тут на пороге кабинета возникла Дайнека.

– Папа! – укоризненно воскликнула она.

Он повернулся к ней и не дал продолжить:

– Меня выписали.

– Врешь ты все… Почему ты мне все время врешь? – спросила она, обнимая отца за шею.

– Ну, значит, вру… А ты как хотела? Работы много, командировка в Сургут. Хоть убей, сейчас лежать не могу… Ты что, в больнице была?

– Вместе с Еленой Петровной.

– С Кузнецовой?

– Да.

– Понятно… А теперь поезжай домой и никому не открывай дверь. Вечером я приеду. Ты все поняла?

– Да! – поспешно согласилась Дайнека.

Глава 21

Дом, в котором живет он

Дайнека вполне отдавала себе отчет в том, что она записная врунья. Пообещав отцу дожидаться его дома и никому при этом не открывать, она и не думала выполнять обещание.

– Ну да, я такая… А что еще остается делать? – спрашивала она себя, оглядывая окрестность магазина через стекло автомобиля.

Удава здесь не было. У цистерны с квасом застыл гражданин забулдыжного вида, лицо которого показалось знакомым.

Дайнека вылезла из машины и подошла к нему.

– Мне нужен Удав. Вы не видели его?

– Ну…

– Колеса гну! – сердито выпалила она.

– Понял… – угодливо кивнул мужичок и немедленно устремился в соседний двор.

Дайнека последовала за ним. В тенечке, неподалеку от мусорных баков, спал Удав. Провожатый кивнул в его сторону и поспешил на исходную позицию.

– Андрей… – тронула Дайнека плечо Удава.

Тот открыл глаза и хмуро уставился на нее:

– Опять ты? Буду ждать тебя во дворе, как стемнеет. Покажу – и отвяжись ты наконец от меня.

Удав повернулся на другой бок и сделал вид, что засыпает. Он был трезв и потому сердит.

Слоняясь по дому, Дайнека погибала от нетерпения. Прислушивалась к тиканью напольных часов, ожидала сначала двух ударов, потом трех. Вечер долго не наступал, и от того, что она не включала в квартире свет, за окном темнее не становилось.

В одиннадцать во дворе замаячила долговязая фигура Удава. Вытянув тощую шею, он смотрел на ее окна.

Дайнека подскочила к выключателю и несколько раз мигнула ему светом. Кажется, так в детективных фильмах подавали условный знак… Захлопнув за собой дверь, она быстро сбежала по лестнице.

Удав был в хорошем расположении духа, потому что уже успел выпить.

– Ну, готова?

– Да, – только и смогла ответить взволнованная Дайнека.

– Тогда пошли…

Но пойти не удалось по той причине, что путь им преградил Свинья. Он был навеселе, ему захотелось покуражиться.

– Ой! Куда же это мы на ночь глядя?

– Иди, куда шел… – миролюбиво буркнул Удав.

– Только не бей меня! – издевательски запричитал Свинья и первым ударил Удава. Тот пошатнулся, но не упал.

– Не смей! – закричала Дайнека. – Ты, животное! Не смей его бить!

– Тогда иди сюда ты, – прошипел Свинья. – Иди, моя сладенькая, я тебя сейчас…

Договорить он не успел. Шагнув навстречу девушке, вдруг упал, растянувшись во весь рост, и больше не двигался.

Позади него стоял Удав. Отбросив в сторону доску, он деловито скомандовал:

– Пойдем, поздно уже.

Дайнека замерла и, не трогаясь с места, спросила:

– Вы не убили его?

– Доской по спине? Определенно нет. Он просто пьян.

Свинья замычал и приподнял голову.

Это было уморительное зрелище – впереди неторопливо шагал длинный Удав, за ним, едва успевая, перебирала ногами коротенькая Дайнека.

– Поспеваешь?

– С трудом, – выдохнула девушка.

– Двигай сюда, здесь есть проход… – Удав свернул в узкий просвет между домами, а потом приоткрыл какую-то дощатую калитку.

Дайнека и предположить не могла, что здесь, в центре Москвы, где она прожила половину своей жизни, еще сохранились такие сокровенные уголки. В темноте, следуя за Удавом какими-то неизведанными путями, она уже не ведала, где находится, и даже не пыталась определиться.

Приблизились к старинному дому, опоясанному строительными лесами и зеленой сеткой. Поочередно пролезли через прореху в ней, проследовали вдоль стены и неожиданно оказались на улице, которую она хорошо знала и которая находилась далеко от ее дома.

– Откуда ты все здесь знаешь? – удивленно спросила Дайнека.

– Опыт… сын ошибок трудных… Теперь нам сюда.

Свернув в последний раз, остановились во дворе солидного шестиэтажного дома.

– Видишь тот подъезд? – Удав вытянул руку. – Туда тот мужик вошел. Квартиру не знаю, а этаж третий. Давай-ка отойдем от греха подальше…

Они попятились и прижались к стене небольшого особнячка, торчащего посреди двора. Дайнека пристально вглядывалась в окна третьего этажа.

– Как вы думаете, сколько квартир на этаже? Если две, то их окна выходят во двор и… – Дайнека не договорила. – Куда вы? Стойте!

– Сейчас все узнаем.

Удав уже шагал к дому. Дайнека наблюдала за тем, как, оказавшись у дверей второго подъезда, он терпеливо ждет, пока кто-нибудь выйдет или войдет в подъезд. У нее вспотели ладони и похолодел нос, она напряженно вглядывалась в темноту, гадая, почему во дворе дорогого дома нет освещения.

Что ждет Удава за дверью, кто знает? Может быть, что-то страшное? Она прогнала от себя эту мысль, решив, что и без того заигралась в детектива.

Наконец в окнах подъезда мелькнула тень, дверь распахнулась, и кто-то вышел. Ей не удалось рассмотреть, кто именно. Какой-то мужчина.

Удав не зашел в подъезд, а заговорил с ним. Потом подбежал к Дайнеке и возбужденно скомандовал:

– Быстро иди домой. Завтра я тебе все расскажу.

Ей совсем не хотелось этого делать, но пришлось подчиниться. Удав ушел вместе со своим собеседником.

Вспомнив, что дома ее, должно быть, дожидался отец, она припустила бежать и скоро была на месте.

Отца дома не было.

Опустившись на деревянную скамейку, Вячеслав Алексеевич тяжело перевел дух. Во дворе было темно, Серафима Петровна уже выключила здесь освещение, и это было как нельзя кстати. Ему не хотелось, чтобы из дома кто-нибудь увидел, как он набирается сил для преодоления оставшегося пути. Почувствовав недомогание еще в гараже, Вячеслав Алексеевич с трудом добрался до скамейки и благодарил бога, что это не случилось раньше, когда он был за рулем.

Никогда раньше дорога от офиса до дома не отнимала у него столько сил. Страшно было подумать, что предстоял еще обратный путь. Он обещал дочери вернуться в городскую квартиру и должен выполнить свое обещание во что бы то ни стало…

Еще днем в своем кабинете он понял, что сегодня, после такой болезненной встряски, ему совершенно необходимо увидеться с Настей. Казалось, вся его жизнь зависит от того, увидит он сейчас ее или нет. Обнять, прижаться к ней – этого будет достаточно, чтобы успокоиться и обрести прежнее здоровое состояние духа.

Он вдруг признался себе, что уже не представляет своей жизни без нее. Переведя взгляд, Вячеслав Алексеевич вглядывался в окна второго этажа, пытаясь уловить хотя бы отблеск от экрана телевизора или свет ночника, что-то, указывающее на присутствие Насти в комнате.

«Только увидеть, обнять ее – и тут же поеду назад».

В окне первого этажа на кухне горел свет. Неугомонная Серафима Петровна наверняка варила варенье или закатывала банки с соленьями. Последние два месяца процесс заготовок не останавливался и ночью.

Во многом благодаря ее стараниям их дом стал таким, что где бы он ни был по делам службы, его всегдя тянуло сюда. Стараясь не обращать внимания на пространные рассуждения Серафимы Петровны «о сущности бытия», он отдавал ей должное и был благодарен за то, что наконец обрел настоящий дом.

Одна только мысль отравляла ему жизнь – мысль о том, что в этом доме не нашлось места для дочери. В последнее время он все реже задумывался об этом, потому что у нее, кажется, появилась своя, личная, жизнь.

Вилор появился неожиданно и почему-то в отсутствие Дайнеки. Сначала данный факт натолкнул Вячеслава Алексеевича на мрачные размышления относительно Насти. Но очень скоро все прояснилось, и теперь именно с этим молодым человеком связывались его самые главные отцовские ожидания. Наконец-то все образуется, и он сможет жить спокойно, не вспоминая больше о своей вине.

Вячеслав Алексеевич поднялся со скамейки и зашагал к дому. При виде серого «Опеля», оставленного у самого входа, в его душе беспокойным червячком шевельнулась ревность…

Дверь открыла раскрасневшаяся Серафима Петровна:

– А мы уже забеспокоились! Вроде подъехал, а все нет да нет… Как вы себя чувствуете, Вячеслав Алексеич?

– Здравствуйте, Серафима Петровна. Почему вы об этом спрашиваете?

– С работы звонили. Беспокоились. От них и узнали, что вы в больницу попали. А то бы считали, что в командировке еще… Настена засобиралась в больницу, да ее остановили. Сказали, сбежал и уже на работе. – Серафима Петровна перешла на доверительный шепот. – О-о-очень волновалась девочка наша, плакала. Как же я, говорит, если он вдруг возьмет и…

Вячеслав Алексеевич поморщился, не переставая удивляться ее бестактности:

– Как видите – жив.

– Ну и слава богу!

– Настя дома?

– Спит.

– Добрый вечер, Вячеслав Алексеевич.

Из кухни вышел Вилор.

– Здравствуй, Вилор. Что-то ты припозднился. Как назад поедешь?

– Ждал, думал, Дайнека приедет. Обещала.

– По-моему, соврала. Я ее видел. Похоже, и не собиралась сюда ехать.

– А ты заночуй у нас, – сердобольно забеспокоилась Серафима Петровна. – Я тебе в гостиной постелю. Или, если хочешь, наверху есть свободная комната.

– Нет, спасибо, я в город вернусь.

– Ну, как знаешь…

Вячеслав Алексеевич улыбнулся.

– Людмила приедет завтра.

– Значит, и я с утра сразу сюда.

Вилор попрощался и вышел. Серафима Петровна за ним – запереть ворота.

Вячеслав Алексеевич прошел на кухню, оглядел ряды перевернутых вверх дном банок с огурцами. В большом и желтом, как солнце, латунном тазу остывало малиновое варенье.

Пахло ягодами, а еще чесноком, укропом и перцем. Вдохнув густой аромат, он вдруг подумал: «Хорошо…» И отправился наверх, в спальню.

Осторожно приоткрыв дверь, Вячеслав Алексеевич вошел в комнату и приблизился к кровати. Настя спала, свернувшись калачиком и обхватив руками его подушку. Во сне она выглядела еще моложе. Пижама, усыпанная медвежатами, делала ее похожей на ребенка.

– Славик… – пролепетала Настя и снова уронила голову на подушку.

– Спи, моя девочка… – тихо проговорил Вячеслав Алексеевич и почувствовал, как к нему возвращаются силы. Он должен быть крепким, здоровым, жить долго и сделать все возможное для дочери и для Насти.

Столкнувшись с ним в дверях, Серафима Петровна обеспокоенно всполошилась:

– Куда? Не отдохнул! Не поел!

– Мне нужно ехать в город, – ответил ей Вячеслав Алексеевич. – Завтра вернусь. – И зашагал в сторону гаража.

Глава 22

Его звали Андрей Березин

Было одиннадцать часов утра, когда, открыв дверь, отец заглянул в ее комнату. Дайнека уже проснулась.

– Я не сплю, заходи, папа.

Он вошел и присел на край кровати.

– Я ждала тебя вчера. Где ты был?

– Мне нужно было съездить в одно место. – Он явно недоговаривал. – Вернулся поздно ночью, ты спала, и я не стал тебя беспокоить.

Дайнека поняла, что отец ездил на дачу, но сделала вид, будто не догадалась.

– Я хотел серьезно поговорить с тобой, – начал он, с трудом подбирая нужные слова. – Мне не нравится, что ты остаешься здесь одна. С тобой происходят какие-то странные вещи. После того, что случилось с Ниной, я ни минуты не бываю спокоен.

Отец серьезно взглянул на дочь.

– Короче, я настаиваю, чтобы ты бросила эту свою работу и пожила на даче. У тебя все же каникулы.

Дайнеке стало жаль отца. Она была уверена в том, что все утро, пока она спала, он мучился, пытаясь найти верные аргументы.

Она погладила его по руке:

– Я поеду, папа. Если ты хочешь, я поеду…

Спустя два часа, когда во дворе они укладывали вещи в машину отца, к Дайнеке подошла Розовая Роза. За ней непривычно скромно и тихо стояла Юлечка. Это было так странно, что Дайнека с тревогой спросила:

– Что-нибудь случилось?

– Все хорошо, – поторопилась успокоить ее Роза.

Хитрая мордашка девочки высунулась из-под руки матери.

– У меня очень большая просьба, – издалека начала Роза. – Мы с Юлечкой увидели, что вы уезжаете…

– Всего лишь на дачу, – внесла ясность Дайнека.

– Так вот, мы просим оставить нам Тишотку.

Юлечка снова выглянула и жалобным голосом пропищала:

– Хоть на денечек…

Дайнека посмотрела на пса. Тот замахал хвостом.

– Останешься?

Хвост завертелся пропеллером, и Тишотка вместе с девочкой рванул в глубину двора.

– Ну, вот и определились. Боюсь только, что твой муж… – забеспокоилась вдруг Дайнека.

– Для Юлечки он готов на все… К тому же ему сейчас не до того, – успокоила ее Розовая Роза.

– Присматривай, я вернусь за ним завтра.

– Договорились.

Тяжелый джип выкатил из двора и, набирая скорость, перестроился в другой ряд, чтобы свернуть в сторону дачи. Дайнека услышала, как в сумке задребезжал телефон. Выслушав то, что сказал ей женский голос, спросила:

– Папа, мы можем заехать в одно место?

– Что-то важное? – Отец ждал веских аргументов.

– Я должна это сделать, чтобы уехать со спокойным сердцем.

– Тогда мы непременно заедем.

Войдя в кабинет, Дайнека окинула взглядом его хозяйку.

Если бы потребовалась иллюстрация к слову «стерва», лучшей модели, чем следователь Песковец, не нашлось.

Всем видом взвинчивая нервы,

Она была стервее стервы…

Язвительный экспромт едва не слетел с ее языка. Запнувшись, она представилась:

– Моя фамилия Дайнека. Вызывали?

– Проходите, я вас хорошо помню. – Следователь криво улыбнулась.

Дайнека на секунду задумалась и признала, как несправедлива была к пожилой даме из офиса, окрестив ее Стервой. Худая, бесцветная и длинноносая Песковец не улыбалась, а ухмылялась. Ее прямые белые волосы, по-видимому, никогда не знали укладки и были знакомы только с примитивной расческой. Клетчатая рубашка и джинсы делали ее похожей на Ларису, подругу матери, и это особенно раздражало Дайнеку.

– Если не возражаете, я задам несколько вопросов. Потом прочтете и подпишете протокол.

– Не возражаю…

Придвинув к себе лист бумаги, следователь взяла со стола шариковую ручку. Попробовав написать несколько слов, раздраженно отбросила ее и, открыв ящик стола, немного порылась там. Все еще шаря одной рукой в ящике, другой потянулась к телефону. Набирая номер, продолжала передвигать и перекатывать что-то в самой глубине стола.

– У нас будет порядок, я вас спрашиваю? У меня работы полно, бегаю туда-сюда, канцелярию не могу получить. Вы вообще бываете на своем рабочем месте? – Песковец нетерпеливо слушала, морщилась и гримасничала. – Вас когда-нибудь убьют за вранье… На меня можете не рассчитывать, я вашего убийцу ловить не стану. Если только для того, чтобы спасибо сказать…

Она положила трубку и, отвернувшись, сидела, глядя в окно.

Раздался стук в дверь.

– Войдите!

В кабинет влетела раскрасневшаяся тетенька и швырнула на стол несколько карандашей и две ручки. Гневно посмотрела на уставившуюся в окно Песковец и вышла, громко хлопнув дверью.

– Ну вот, теперь мы работаем… – Следователь придвинула к себе листок и подняла на Дайнеку глаза. – Мне нужно задать вам важный вопрос. Прошу подумать, прежде чем вы на него ответите. Когда вы нашли вашу подругу убитой, с вами еще кто-то был?

В животе у Дайнеки заурчало от напряжения.

– Я уже говорила вам… – начала она.

– То, что вы мне говорили, записано и прочитано. Я вас еще раз спрашиваю: вы были одна?

– Да.

Песковец выпрямила спину и повела плечами. Зачем-то снова посмотрела в окно.

– Тогда я должна вам сказать, что вас видели не одну. Вы входили в подъезд с мужчиной – высоким, со спортивной фигурой. Не припоминаете?

– Я была одна, – настойчиво повторила Дайнека.

– Ну-ну… – Следователь улыбнулась кривой улыбкой. – Вы можете рассказать, что делали и где были в тот вечер? Прошу вас подробнее…

Дайнека тоже посмотрела в окно, пытаясь определить, на что там глядит Песковец. За окном была глухая кирпичная стена.

– Вечером ко мне зашла Нина.

– Во сколько?

– Часов в семь.

– Вы о чем-нибудь разговаривали?

– Да. И она пообещала забежать ко мне после двенадцати…

– Дня? – уточнила Песковец, все еще не глядя на собеседницу.

– Вечера. Мне показалось, Нина кого-то ждет. Когда я спросила, она не ответила, но я поняла…

– Что?

– Что она действительно кого-то ждет. Вечером.

– Почему вы так решили?

– Не знаю, просто поняла, и все.

– Хорошо. – Песковец все еще рассматривала кирпичную стену. – О чем вы говорили?

– Нина сказала, что уехала от матери и живет теперь в своей квартире, что беременна и что в ее жизни будут перемены, что появился один человек… Показывала его подарок – телефон. Потом она уронила его, и корпус раскололся. Трещина была необычной.

Придвинув к ней лист бумаги, следователь приказала:

– Рисуйте!

Дайнека, как могла, изобразила корпус мобильника и трещину на нем в форме латинской буквы «V».

– Заковыристо получилось… – Песковец долго вглядывалась в рисунок.

– На него бутылка с вином упала, – объяснила Дайнека и почему-то покраснела.

Песковец промолчала. Было видно, она что-то обдумывала. Потом, снова взглянув на Дайнеку, спросила тихо и вкрадчиво:

– Людмила… когда вы обнаружили тело своей подруги, не заметили его поблизости? Я имею в виду мобильник. Может быть, в руке погибшей или валялся в прихожей…

– Да, он был зажат в ее вытянутой руке. Я хорошо видела.

– Мы не нашли его, хотя в момент убийства жертва разговаривала с матерью. Видимо, убийца, выбегая, забрал телефон с собой.

– Я знаю.

– О чем вы?

– Я знаю, что он был там, в квартире, когда я нашла Нину.

– Рассказывайте.

– Когда я прошла в спальню, то увидела включенный компьютер и открытый почтовый ящик Нины. В это время Тишотка залаял и побежал к двери.

– Значит, убийца не ушел… Или снова вернулся… Вы сказали, что видели открытый почтовый ящик. Но когда приехали мы, компьютер был выключен. Это сделали вы?

– Нет, – сказала Дайнека.

– Значит, вернулся… – Песковец что-то записывала. – Что было в почтовом ящике? Какие письма, от кого?

– В основном от Виргилиуса. Но вы, наверное, уже знаете, что это Филонов Владимир Николаевич.

– Да, он мне рассказывал. Его не было в тот день в городе.

Дайнека заметила, что Песковец внимательно изучает ее лицо.

– Мне показалось или на вашем лице следы побоев? – осторожно спросила следователь.

Дайнека совсем забыла о синяках, и этот вопрос застал ее врасплох.

– Вам не показалось, – одними губами прошептала она.

– И как они появились? Это связано с нашим делом или личное?

– С нашим с вами делом, – уже громче проговорила Дайнека.

– Чудно! – воскликнула Песковец. – Выкладывайте!

Дайнека вздохнула и рассказала все, как было на самом деле, не упомянув только о Джамиле.

– Когда случилось нападение?

– Позавчера.

– Хорошо, – сказала Песковец.

А Дайнека пробормотала:

– Да уж чего тут хорошего…

– Вчера я разговаривала с Гордоном. Оказывается, вы опередили нас. Это от вас он узнал о гибели его бывшей подруги?

До Дайнеки не сразу дошло, что Гордон – это Леха.

– Мы виделись на днях…

– Мне он сказал, что вы сами пришли к нему.

– Ну, если он так сказал, – уклончиво ответила Дайнека.

Похоже, Песковец не хотела больше ходить вокруг да около, и Дайнека поняла это сразу, как только та вновь заговорила:

– Вы можете не послушаться, но вот вам совет. Бросьте вы это дело. Мало того, что мешаете нам, так вы еще и рискуете. – Она усмехнулась. – Не пришлось бы мне потом искать вашего убийцу.

– Я только хотела помочь…

– Иногда от таких вот помощников только трупы и остаются, – мрачно пошутила Песковец.

Внезапно Дайнека почувствовала необходимость поделиться тем, что узнала от Удава.

– Мне нужно рассказать вам одну очень важную вещь, – торопливо заговорила она. – В общем, я разговаривала с одним человеком, бродягой, которого все зовут Удавом. Он был в нашем дворе в тот вечер, когда погибла Нина, и сам сказал мне, что видел убийцу, запомнил его и даже проводил до дома.

Дайнека удивленно смотрела в лицо следователя. Той было неинтересно.

– Вы, наверное, не поняли…

– Бродягу вчера убили, – бесцветным голосом произнесла Песковец. – Его звали Андрей Березин.

– Убили? – тупо переспросила Дайнека.

– Точнее, забили насмерть.

– Где? – Дайнека тяжело сглотнула слюну.

– Недалеко от вашего дома, – ответила Песковец и придвинула лист бумаги. – Распишитесь и можете идти.

Глава 23

Сапфировое сердце

Ворота открыл Вилор. Всем своим видом он выражал радость от встречи. Из дома выскочила Настя, за ней суетливо выбежала Серафима Петровна.

Отец улыбнулся.

– Не хотел тебе говорить, что Вилор здесь. Мне кажется, вы знакомы, – пошутил он.

Дайнека вспомнила Настину «хитрушку». «Ну что ж, значит, у нас игры на свежем воздухе… Прости, Настя-Здрастя, ты сама этого захотела…»

Первое, что сделала Дайнека, выйдя из машины, – подошла к Вилору и крепко поцеловала, прижавшись к нему всем телом. Потом отстранилась и стала жадно всматриваться в его удивленные глаза.

Отец, улыбаясь, обнял Настю, которая тоже улыбалась, хотя по ней было видно, что она обескуражена. Одна только Серафима Петровна не участвовала в спектакле, будучи при деле, суетилась, вытаскивала из багажника сумки с продуктами и вещами.

Воздух наполнился запахом прогорклого семейного счастья.

Тихий вечер затянулся. Уже попили чаю, и Серафима Петровна пошла спать. Уходя, обратилась к Вилору:

– Настя сказала, ты останешься погостить. Я приготовила комнату. Там, наверху, девочки покажут…

«Вот как?» – удивилась Дайнека.

Вслед за Серафимой Петровной наверх поднялся отец, пожелав молодежи спокойной ночи.

С наступлением темноты стало особенно заметно, что света, проникавшего с открытой веранды, недостаточно. Однако никто не пошевелился, чтобы включить светильник в гостиной. Оставшись втроем, они молча сидели в полутьме, словно ожидая естественной развязки щекотливой ситуации. Дайнека готовилась к игре, точнее – к нападению.

– Расскажи что-нибудь, милый. – Она бросила «пробный мячик», уловив момент наивысшего напряжения.

– А что бы ты хотела услышать? – Вилор отразил удар.

– О тебе. Кто ты, откуда… В теннис, случайно, не играешь?

– Играю… как видишь…

Подача снова перешла к Дайнеке, и та процитировала:

– «Снимите маску, князь, пришла пора открыться…»

Настя почувствовала себя полной дурой, поскольку не владела таким шифром. Да и собой тоже с трудом владела.

Вилор адаптировал ситуацию:

– В моей биографии нет ничего особенного. Родился и живу в Москве. Окончил университет, МГУ. С третьего курса работал в банке. Сначала кассиром, к пятому курсу уже менеджером. Дальше аспирантура, бизнес. Все по расписанию. – Он искренне улыбнулся.

– Ну а здесь ты что делаешь?

– В каком смысле?

– В том самом, о котором ты и подумал, – выпалила Дайнека.

Вилор умолк. Потом, попросив не беспокоиться, вышел из комнаты.

– Зачем ты провоцируешь его? – вскинулась Настя.

– Я не провоцирую, просто поддерживаю беседу.

Настя-Здрастя с ненавистью посмотрела на Дайнеку и, не сдержавшись, выпалила:

– И зачем ты сюда притащилась?

Дайнека на секунду опешила от такой откровенности. Сдерживаясь и делая долгие паузы, она медленно заговорила:

– Меня тошнит… от тебя… от твоих дебильных разговоров… от твоей домовитой мамаши… от твоего притворства… от того, что ты сделала с моим отцом…

По мере того как Дайнека стреляла в нее злыми и тяжелыми словами, Настя постепенно приходила в себя, понимая, как неосторожно она поступила.

В гостиную вернулся Вилор.

– Может, прогуляемся на свежем воздухе?

– Не могу отказаться от такого предложения, – откликнулась Дайнека. И сразу взяла его под руку, давая понять, что больше никого и не приглашают.

Настя быстро взбежала по лестнице, втянув голову и вздрагивая всем телом.

Дайнека и Вилор шли через сад по дорожке, выложенной камнем.

– Ты не ответил на мой вопрос.

– На какой?

– Что ты здесь делаешь?

– Ты мне все равно не поверишь…

Дайнека остановилась.

– Не играй со мной, – внятно и отчетливо сказала она.

– Ну, вот видишь…

– Так что?

– Я хотел видеть тебя.

Вилор сказал это тихо и, похоже, искренне.

– А Настя?

– Повод. Или средство. Думай, как хочешь.

– А для тебя как удобней?

– Для меня удобней, чтобы ее вовсе не было.

– Прелестно. Бедная Настя…

И вдруг Вилор начал рассказывать:

– Мы познакомились с ней в «Карамболе». Ну, ты знаешь, наверное, этот клуб… Она прилипла ко мне как банный лист. – Он не стал говорить, к чему. – Потом начала уговаривать поехать на дачу. Я не хотел, но мне показалось, что избавиться от нее можно, только согласившись. Так я и сделал. Дальше ты знаешь…

Разговор оборвался. Дайнека вспомнила, как нагло разоблачила их. И почему-то ей стало неприятно при воспоминании об их поцелуе.

– Когда я увидел тебя там, в гостиной, отчаянную и нахальную, сначала обалдел, – снова заговорил Вилор. – Потом позвонил и приехал снова, но тебя уже не было. Потом попросил Настю, чтобы она познакомила нас, а когда случайно встретил тебя – растерялся.

Они уперлись в ворота, когда телефон в кармане Дайнеки зазвонил.

– Слушаю.

– Ты где? – Голос Джамиля казался очень далеким.

– На даче.

– Можно я приеду к тебе?

Дайнека развеселилась:

– Приезжай.

– Ну, тогда открывай ворота.

Он молча дышал в трубку. Дайнека тоже молчала.

– Так ты мне откроешь?

Она кинулась к калитке, рванула ее на себя.

Перед ней стоял Джамиль. Чуть поодаль опасным зверем прижалась к земле его машина.

– Как? – растерянно спросила она.

– Очень просто. Когда очень хочешь, нет ничего невозможного.

Джамиль говорил и смотрел через ее плечо на Вилора. Чувство неловкости шевельнулось в груди Дайнеки, но она не подала виду.

– Заходи.

Джамиль вошел в калитку. Ему явно было не по себе, он нервно крутил на пальце брелок с автомобильными ключами. Она забрала у него связку и сжала его руку в своей.

– Я, пожалуй, пойду спать… – Вилор зашагал к дому.

Джамиль, помолчав, спросил:

– Кто это?

– Никто…

– Тогда что он здесь делает?

Его настороженный тон не понравился Дайнеке. Она сама теперь крутила в руках брелок – тяжелую золотую цепочку с синим сердечком из прозрачного камня. Оценив ситуацию, Дайнека почувствовала враждебную настороженность, повисшую в воздухе. Не дождавшись ответа, Джамиль обронил:

– Мне пора.

И, развернувшись, зашагал к воротам.

– Джамиль… – окликнула его Дайнека.

Он остановился в надежде вернуться, но она только сказала:

– Лови!

И кинула ему связку с брелком.

Ключи со звоном упали на камни. Джамиль поднял их и зашагал прочь.

– А-а-а-а и-и-и ли-и-истиями-и-и багыря-я-яными-и-и… – дурниной затянул пьяный мужской голос из соседнего дома.

– Какая же я дура… – призналась себе Дайнека.

Она стояла во дворе, пока не услышала звук отъезжающего автомобиля. А потом побрела в дом.

Дайнека спала и точно знала, что спит и видит сон.

Все в этом сне было необычным и странным. В ее сознании появлялись события, которые происходили с ней, и люди, которых она знала. Но теперь все было чуть-чуть по-другому. Между реальными событиями и теми, что она видела во сне, существовала какая-то неуловимая разница.

Дайнека видела Джамиля, и ей было не по себе от того, что тот смотрел на нее чужим и недобрым взглядом. Глухим, страшным голосом он прошептал:

– Если хочешь себе добра, беги отсюда, и чем скорей, тем лучше…

Потом перед ее глазами появилась строчка того сообщения, которое Дайнека получила от убийцы: «Если вы хотите себе помочь, оставьте это дело, и чем скорей, тем лучше». Во сне Дайнека подумала: «Как похожи две эти фразы…»

Из темноты вышла Нина, села на край кровати. Склонилась. Дайнека подумала, она хочет что-то сказать, и приподняла голову, чтобы не пропустить ни одного слова.

– Он рядом, – прошептала Нина. И повторила: – Он уже здесь…

Почему-то стало нечем дышать. Каштановые волосы Нины струились и падали на лицо, от них приятно пахло жасмином. Казалось, что этот аромат постепенно обволакивает все тело, становится густым и тягучим.

Ее все больше придавливала тяжесть пахучих волос. Откидывая и отдирая их от своего лица, Дайнека совсем проснулась и поняла, что действительно задыхается. Чьим-то тяжелым телом к ее лицу была прижата подушка. Дайнека не испугалась, потому что не сразу сообразила, в чем дело. Просто ей очень хотелось дышать. Изгибаясь всем телом, изворачиваясь и вывертываясь из-под подушки и навалившегося на нее человека, хотела лишь одного – глотка воздуха.

Сосредоточившись на этом, Дайнека раскинула руки, пытаясь нащупать хоть что-нибудь, чем можно отбиться. Правая ладонь, оказавшись у самого пола, коснулась чего-то холодного и металлического. Там лежали небольшие гантели, которые с незапамятных времен перекатывались по ее спальне. На счастье, теперь одна из них оказалась в ее руке. Не размахиваясь, она с силой ткнула гантелей по навалившемуся на нее телу. Не зная, куда попадает, била и била снова…

Подушка упала на пол, Дайнека с хрипом втянула в себя воздух и уже через секунду заорала во весь голос:

– Па-а-ма-а-гите-е-е!

Получилось именно так, и никак по-другому. Испуганные звуки не складывались. А само слово никак не проворачивалось на языке.

Она вопила, не переставая, и видела, что тот, кто еще недавно душил ее, приходя в себя, зашевелился на полу. Потом встал, перебежал комнату и, перемахнув через подоконник, выпрыгнул в сад.

Вспыхнул свет, в дверях стоял отец. Его лицо было серым и перекошенным от страха…

Дайнека испугалась еще больше, но уже не за себя.

– Что случилось?! – закричал отец.

Внезапно успокоившись, Дайнека кротко ответила:

– Меня хотели убить.

Она хотела сказать как-то подипломатичней, но вышло как вышло.

За спиной отца маячили испуганные лица Насти, Вилора и Серафимы Петровны.

Спустя некоторое время они все вместе сидели в гостиной, решая, стоит ли позвонить в полицию. Перепуганная Серафима Петровна с трудом собрала волосы в пучок и отправилась на кухню – готовить чай.

Отец молча крутил в руках телефонную трубку.

– Рассказывай, – приказал он дочери.

Дайнека начала говорить, медленно и неуверенно:

– Я уже заснула. Ничего не слышала. Потом стало нечем дышать, и я проснулась… Кто-то навалился на меня, прижав к лицу подушку… – Она путалась и не могла сосредоточиться. – Я имею в виду – к моему лицу…

– Ты его видела? – спросил отец. – Рассмотрела?

– Потом, после того, как высвободилась, поняла, что это был мужчина. Но не рассмотрела его лица. Темно было. Он быстро выскочил в окно.

Волнуясь, заговорил Вилор. Было видно, что он сильно переживает за Дайнеку:

– Как только ты показала на окно, я побежал в сад, но не догнал. Здоровый мужик, бегает быстро. Я видел, как он сел в машину и уехал.

– Машину разглядел? – спросил Вячеслав Алексеевич.

– Нет.

– Жаль.

Серафима Петровна принесла чай, и некоторое время сидели молча. Настя, поджав ноги, опустив глаза, была тише всех. Дайнека готова была поклясться: Настя-Здрастя сожалела, что она, Дайнека, сидит с ними здесь, а не коченеет у себя в кровати. Для нее это было бы как нельзя кстати. «Добрая девочка», – подумала про нее Дайнека.

– Одним словом, полиции нам нечего предъявить, – подытожил отец. – Но я все же считаю необходимым позвонить…

Остальные сошлись на том же мнении. Все, кроме Дайнеки. Она твердо стояла на своем:

– Нет. Никуда не надо звонить.

Уже давно рассвело, солнечные лучи пробрались в комнату. Ночные страхи потеряли силу, и все разошлись по своим комнатам. Только отец еще долго сидел в ее спальне, да так и заснул в кресле.

Дайнека заснуть не смогла. Она никак не решалась разжать свой кулак, в котором была находка, разрушившая ее новый, еще не построенный мир. Эта вещь осталась в ее кровати после того, как мужчина выпрыгнул из окна.

Наконец, она решилась. На ее ладони лежала золотая цепочка, на конце которой вспыхивало сапфировое сердце.

А подушка отчего-то пахла жасмином…

Глава 24

Порядочная женщина

Каждому знаком этот момент, когда нужно просыпаться, а хочется подольше удержать сон. Во сне ты спокоен и счастлив, а в реальном мире ничего, кроме испытаний, тебя не ждет…

Дайнека не хотела просыпаться. Она судорожно цеплялась за последние мгновения сладкого забытья, спасавшего ее от жестокой действительности.

Она была уверена, что ночью здесь был Джамиль. Правда была страшной. И не оставляла ни выбора, ни возможности для компромисса.

Ее уверенность питала не только найденная в постели цепочка. Все обстоятельства, предшествовавшие убийству Нины, и те, что были после него, послушно выстраивались в один стройный ряд, и тот вел прямо к Джамилю.

Дайнека вспомнила, как он заскочил к ней в машину – как раз рядом с ее домом сразу же после убийства Нины.

Затем вспомнилось, как Джамиль, наклонившись над телом Нины, со знанием дела пощупал пульс и так внезапно ушел.

А эти две фразы из ее сна… Они так похожи, словно были сказаны одним человеком.

Не случайно и то, что Удав принял Джамиля за убийцу.

Сомнений не оставалось – это был именно Джамиль.

Странное дело, но она совсем его не боялась. Обида поборола страх, и теперь Дайнека хотела лишь посмотреть ему в глаза.

Решение пришло само по себе. Ей необходимо увидеть Джамиля.

Девушка нащупала на тумбочке мобильник и набрала номер.

– Да… – Голос звучал сухо и отрешенно.

– Это я…

– Сейчас не могу говорить, перезвоню позже.

И тишина.

Обида росла. Дайнека ощущала в себе колючую боль.

«Пусть так, – думала она, – мне только посмотреть в его глаза. Пусть скажет правду. И, если это был он, пусть скажет правду, а потом убьет, если захочет…»

Дверь открылась, в комнату заглянул отец.

– Не спишь?

– Уже нет.

– Я еду в город.

– Поезжай.

– Тебе ничего не нужно? – Отец словно чувствовал себя виноватым.

– Нет, папа. Не волнуйся, я сама со всем справлюсь.

Отец переменился в лице, и Дайнека поняла, что опять сказала, не подумав. Вскочив на ноги, она подбежала к нему, поцеловала в щеку и проговорила звенящим голосом:

– Не хмурься. Я жива, все хорошо. Давай радоваться жизни.

Но отец не торопился радоваться жизни. Потому что слишком хорошо знал свою дочь.

– Людмила, чем я могу тебе помочь? – Было видно, как искренне он этого хотел.

Дайнека снова поцеловала его и отправилась в ванную.

Вячеслав Алексеевич долго стоял у двери ее комнаты. В его душе боролись два устремления, одно из них – успокоиться и поверить ей, другое – добиться наконец правды. Первое победило, и он, недовольный собой, вышел из дома, сел в машину и уехал на работу.

В офисе, на пути к своему кабинету, встретил Сергея Вешкина, начальника отдела безопасности.

– Здравствуйте, Вячеслав Алексеевич. Есть кое-что по звонкам.

– Наконец-то!

– В общем, вычислили мы вашего «доброжелателя», прозваниваем сейчас, уточняем. Полной уверенности пока нет, но, похоже, мы на верном пути.

– Вячеслав Алексеевич! – окликнула его секретарша.

Она была смущена, и Вячеслав Алексеевич сразу же это понял.

– Прошу прощения, но я не смогла воспрепятво-во-вать… – Она заблудилась в буквах и от этого еще больше растерялась.

– Что такое?

– У вас в кабинете…

– Кто?

– Ваша жена.

– Я не женат.

– Она так сказала.

– Кто именно?

– Настя.

– Понятно, – сказал он, хотя это было не так.

Получалось, что, оставив Настю спящей в постели, он неожиданно находит ее в своем кабинете.

Настя сидела в его кресле и с любопытством просматривала документы, лежавшие на столе.

– Что ты здесь делаешь? И вообще, что за привычка рыться в чужих бумагах? – возмутился Вячеслав Алексеевич.

– Не волнуйся, даже если найду схему проезда к твоей любовнице, то все равно не поеду, – развязно отшутилась она, но, увидев его лицо, осеклась. – Тише, Славик, это не то место, где нужно выяснять отношения.

– Не смей разговаривать со мной, как с… – Он не сумел найти правильного слова.

– Что же мне, дядей Славой тебя называть, что ли? – ехидно возразила она.

Вячеслав Алексеевич молча сел в кресло по другую сторону стола. Вглядываясь в ее лицо, он вычислял причину, по которой она всю дорогу гнала машину, чтобы опередить его.

– В чем дело, почему ты здесь?

– Удивился, ага! – Настя игриво подскочила с кресла, обежала стол и повисла на его шее.

– В чем дело, я тебя спрашиваю…

– Мне нужно поговорить с тобой.

– А мы не можем поговорить дома, вечером?

– Вот именно, у тебя дома… – отчетливо проговорила Настя.

– Не понял.

– Это твой дом, и я не имею к нему ни малейшего отношения.

– К чему ты клонишь?

– Славик, давай поженимся, а? Я хочу быть твоей женой, порядочной женщиной, достойной уважения.

– Откуда вдруг такая добродетель? – пробормотал «Славик».

Он и не знал, что Настя лишь повторила слова матери.

Накануне вечером они долго разговаривали, и Серафима Петровна сказала, что пора брать ситуацию под контроль. Ее не устраивало неопределенное положение дочери. И Настя с ней согласилась. Ее тоже не устраивало собственное положение. Именно поэтому, проснувшись сегодня утром, Настя заторопилась в город. Следуя наставлениям матери, она не хотела разговаривать дома.

– Обязательно говорить об этом здесь? – спросил Вячеслав Алексеевич.

– Здесь и сейчас.

– Хорошо, – задумчиво произнес он и сделал паузу. – Я не буду тебе говорить о том, что ты, может быть, еще встретишь молодого достойного парня. Наверное, это было бы лицемерием, хотя именно так все, скорей всего, и закончится.

– Ну-у, я не знаю-ю… – протянула Настя.

– Помолчи. Так вот, повторяю тебе то, что уже говорил однажды. Просто ты забыла. Я не могу на тебе жениться.

– Скажешь почему?

– Нет.

– Ну и прекрасно! Так даже лучше! Хотя я и сама знаю. Это все из-за нее. Тихоня хренова! Тю-тю-тю, сю-сю-сю… Вячеслав Алексеич, подпишите, Вячеслав Алексеич, зайдите…

В кабинет заглянула секретарша.

– Простите, у вас все хорошо? – и тут же прикрыла дверь.

– О ком ты? – спросил Вячеслав Алексеевич.

– Об этой твоей Кузнецовой Еленочке Петровне! – с ненавистью выкрикнула Настя. – Ходишь, как кот, вокруг нее, облизываешься, а съесть не моги! Тетка-то замужем и фиг тебе разведется. Думал, я ничего не вижу, не замечаю? Дуру нашел! Я все-е-е вижу…

Настя заплакала. Молча достав платок, он протянул его ей.

– Поезжай домой, Настя. Мне некогда.

Выскочив из кабинета, она быстро пробежала мимо секретарши. В коридоре неожиданно остановилась и с ненавистью пнула ногой ближайшую дверь, да так, что та распахнулась.

За столом сидела Елена Петровна Кузнецова. Она подняла глаза и внимательно посмотрела на разъяренную Настю. А ту уже понесло:

– Ты что, думаешь, нужна ему очень? Славик сто раз мне говорил, что ты старая. Ста-ру-ха. Улавливаешь? На двух стульях усидеть хочешь? И муж, и любовник? Не выйдет! Я тебя выведу на чистую воду!

Елена Петровна медленно сняла очки, положила их на стол. Потом встала и подошла к замолчавшей вдруг Насте. Взяла ее за плечи, развернула и, вытолкнув в коридор, закрыла за ней дверь.

– Сука! – выругалась Настя. – Обязательно наябедничает.

Она ехала домой и, глядя на дорогу, вспоминала, как познакомилась со Славиком.

Тогда они с матерью только приходили в себя после смерти отца. Оказавшись в коммунальной квартире, Настя долго не могла свыкнуться со своим новым статусом. У нее не было привычки по утрам ждать, пока освободится ванная или туалет. Ее разрывало от злости, когда нужно было пожарить картошку, а на кухне не было свободной конфорки. Ко всему приходилось привыкать. На плаву ее держала только вера, что Москва – большой город и в нем отыщется теплое местечко и для нее.

Постепенно она освоилась в новой жизни, и тут мать разрешила ей поехать в Истринский санаторий. Отец подруги работал там физиотерапевтом и устроил им две путевки. Не бог весть какое развлечение, но за неимением лучшего Настя ценила то немногое, что у нее было. Она искренне верила в везение и никогда ни от чего не отрекалась.

По вечерам они с Верочкой сидели в своем номере, пили вино, ели конфеты и сокрушались, что среди отдыхающих нет ни одного, на кого можно было бы «положить глаз».

– Сплошь старперы, – повторяла Настя, потягивая вино из стакана, мечтая встретить богатого и молодого красавца, который без памяти в нее влюбится.

Но встретила Славика. Однажды они с Верочкой вошли в лифт, а следом в него шагнул обыкновенный «старпер». Его реакция напоминала влюбленность с первого взгляда. Заговорить он не решился, однако быстро нашел способ познакомиться. Вечером в их комнате раздался звонок, Настя взяла трубку.

– Простите, мы с вами ехали в лифте сегодня утром… Вы были с подругой. Припоминаете? Боюсь показаться навязчивым, но мне бы хотелось познакомиться с вами. Вас, случайно, не Людмилой зовут?

Чувствовалось, что произнесенное им имя не было уловкой для знакомства.

– Нет, не Людмилой. Я – Настя.

– Вы мне очень понравились, Настя.

В его голосе не было той нахальной самонадеянности, которая особенно раздражает в немолодых мужчинах. Настя не могла припомнить в его внешности ни привлекательных, ни отталкивающих черт. «Так, ничего особенного», – подумала девушка. Но из-за отсутствия других претендентов на ее благосклонность не стала отвергать его предложения.

Они встретились в тот же день и долго гуляли. Потом Вячеслав Алексеевич пригласил ее в свой люкс. Визит туда сыграл решающую роль в их отношениях. Оглядывая роскошные апартаменты, мысленно Настя уже раздевалась. Но «непристойного» предложения так и не последовало.

Несколько дней Славик не появлялся и не звонил. Тогда Настя позвонила сама. И они поехали в Москву, в ресторан. Это, а также то, что ехали на его джипе, окончательно утвердило ее в уверенности, что Славика «надо брать».

Не испытывая к нему никаких чувств, Настя тем не менее не раздумывала, опасаясь, что второго такого шанса не будет. Во всем советуясь с мамой, она и теперь рассказывала ей обо всем.

– У вас уже что-нибудь было? – спросила Серафима Петровна.

– Нет.

– Молодец, с этим не торопись.

– Да я не очень-то и старалась. Просто не предлагал, – созналась Настя.

Серафима Петровна задумалась, ей не хотелось потерять такого выгодного жениха.

– Плохо… Он хоть и не первый сорт, староват, но уж какой есть, и упускать его нельзя. Не будь дурой.

– И что же мне делать?

– Думай. Я не знаю, какой он, чего хочет, как относится к тебе. Будь похитрей…

И Настя схитрила. Славик сдался очень быстро, так и не сделав ей какого-то важного признания.

Глава 25

Неаполитанские страсти

Уже к обеду обитатели дачи успокоились и больше не говорили о ночном происшествии. Настя, вернувшись из города, вовсю кокетничала с Вилором, тот очень умело лавировал, стараясь для всех быть приятным собеседником.

Глядя на него, Дайнека не могла не заметить, насколько он хорош. Неожиданно для себя она начала думать о нем как о близком человеке, на которого можно рассчитывать в трудную минуту. Ее очень тронуло то, как он переживал за нее ночью, но еще больше, как старательно он это скрывал теперь. Изо всех сил она старалась придать своему взгляду строгость, но сердце ее чувствовало иное.

Издалека донесся стрекот мобильного телефона. Услышав знакомый звук, Дайнека поняла, что звонит ее сотовый, оставленный утром на прикроватной тумбочке.

Ни слова не говоря, она выскочила из-за стола и большими скачками запрыгала вверх по лестнице. Сверху она услышала «ласковый» голосок Насти:

– Газель… перекормленная.

К телефону Дайнека не успела, но, взглянув на экран, поняла, что звонил Мура.

Маурицио Бартолли был ее учителем итальянского. После нескольких лет преподавания на факультативном курсе в МГУ Мура, так его все называли, уже ничем не отличался от заурядного москвича. И только неугомонные стражи порядка в приступах неусыпной бдительности находили в его лице черты кавказской национальности.

Дайнека нажала на кнопку телефона, набрав номер Муры, прижала его к уху.

– Дыня! Как хорошо, что ты перезвонила!

В его речи, как всегда, было много восклицательных знаков. Средиземноморский темперамент часто надолго и с удовольствием выходил за рамки его физического тела. И возвращаться, как правило, не спешил.

– Гони ко мне! A tutta velocita![1]

Хорошо зная Муру, Дайнека не торопилась пугаться и спрашивать, что случилось. Просто поинтересовалась:

– Зачем?

– Не спрашивай, а садись за руль и гони! – выпалил итальянец.

– Мура, рассказывай, – настаивала Дайнека.

– У тебя есть возможность попасть на курсы итальянского языка в Венецию. Бесплатно! Три недели! И это все во время зимних каникул! Mamma mia!

Потом, немного успокоившись, пояснил:

– Ты должна заполнить анкету, и я отнесу ее в Культурный центр при посольстве Италии.

– Мура, я не хочу…

– Дайнека! Ты знаешь слово «надо»?

– Ладно, приеду, – тихо сказала девушка.

Когда хотел, Маурицио мог говорить лозунгами из советских газет доперестроечных времен, начисто забыв о своих итальянских корнях.

Историю любви Муры, его страданий и переселения в Россию знали все преподаватели МГУ. Студенты из уст в уста передавали ее на курс ниже. А те, в свою очередь, дальше, другим. Повествование сделалось бесконечным и обрастало множеством подробностей. Но ничто не могло испортить эту историю, потому что это была История Настоящей Любви.

Родом Бартолли был с юга Италии, из Неаполя. Он родился у небогатых родителей, но, в отличие от многих неаполитанских семей, в их семье было всего двое детей – он и его младший брат Лоренцо. Оба сына получились красивыми и складными: синеглазые, черноволосые и кудрявые.

Отец был рабочим, и брат, не доучившись, тоже пошел работать на завод, к отцу. На Маурицио же в семье возлагали особенные надежды. И он, на гордость родителям, окончил университет и стал «синьоре инженьере».

Проработав два года на строительстве итальянских автострад (занимаясь их проектированием), во время летнего отпуска Мура поехал в путешествие. Вместе с ним поехал его брат Лоренцо.

Это был август, конец лета, время, когда вся Италия замирает, а ее граждане пускаются в путь, как перелетные птицы, туда, где прохладней. Мура же отправился в Индию.

Свою оплошность он понял сразу, как только вышел из самолета. Первое, что увидел, – человека в белых длинных одеждах, которые с треском хлопали на ветру. Стояла сорокаградусная жара, но ветер дул так сильно, что эти хлопки были похожи на пистолетные выстрелы.

У трапа стоял солдат с автоматом. Чуть поодаль еще один, еще и еще…

Потом им сказали, что в провинции была попытка переворота, и повсюду были предприняты меры безопасности. Это здорово испортило настроение обоим братьям.

Еще большее разочарование их ожидало, когда они вселялись в гостиницу. Пустынный холл потрясал малоприятными запахами и отсутствием кондиционеров. В номере кондиционер тоже не работал, а из крана текла ржавая теплая вода.

Не распаковывая вещи, братья решили немедленно съехать, а по возвращении в Италию подать в суд на туристическую компанию.

Лоренцо остался в номере, а Мура спустился вниз. Подходя к стойке ресепшен, он заметил, что там многолюдно, и сел в кресло, чтобы переждать наплыв новых несчастных, вселяющихся в этот отель. Наблюдая за ними, удивился, что их нисколько не удручают специфический запах и духота в холле. Те, кто уже обустроился, возвращались из номеров в хорошем настроении, нимало не беспокоясь. Было видно, что люди – привычные ко всему.

Он понял: это русские.

Через мгновение после своего открытия Мура сделал еще одно – что он уже никуда не уезжает. Более того, готов остаться в Индии навсегда.

Когда, поднявшись в номер, он сказал об этом брату, тот сначала хотел убить его. Однако, выслушав, горячо поддержал.

Все дело было в девушке, которую Мура заметил среди русских туристов.

Она появилась в дверях раскрасневшаяся и несчастная, в ее руках были неподъемные сумки. Длинные светлые волосы, собранные в хвостик, растрепались, а полненькие ножки едва перешагнули верхнюю ступеньку крыльца. Круглолицая и ясноглазая, незнакомка стояла в растерянности, не зная, куда себя деть. Сама себе она, без сомнения, казалась жалкой и смешной. Ему же – ангелом во плоти.

Через мгновение итальянец держал в руках ее тяжелые сумки… А спустя неделю понял, что погиб. Жить без нее не мог и не хотел, а что будет дальше, даже думать боялся.

Самым страшным было не то, что девушка не была в него влюблена, а то, что была замужем и у нее были дети.

Бессонными ночами Мура спрашивал себя: как могло случиться, что в двадцать с небольшим у нее уже двое детей?

«Так не бывает!» – кричало все внутри его. И он сам себе отвечал: «Но это так».

Ни он, ни Лоренцо ни на минуту не отрывались от русской группы. Они ездили вместе с ними на все экскурсии, обедали за их столом, а по вечерам прогуливались с Татьяной и ее подругами.

После расставания они переписывались. А потом неожиданно просто она согласилась приехать к нему в гости в Неаполь. И приехала туристкой тайком от мужа.

В Неаполе ее ждали как невесту. Никто в семье не возражал. Считалось, что «синьоре инженьере» сам знает, что делает. Увидев Татьяну, мать Маурицио обняла ее, сказав, что лучшей невестки она не хотела.

Спустя полгода, получив развод, Татьяна стала синьорой Бартолли и вместе с двумя дочерьми поселилась в большом доме родителей Муры.

Поначалу Мура страшно ревновал ее. Ему казалось, что жена недостаточно сильно его любит, и, как настоящий итальянский сын, он поведал о своих страданиях матери.

Ее объяснение было простым, но точным:

– Ты женился на северной женщине, а ждешь от нее неаполитанских страстей. Она любит тебя, но по-своему.

Мура поверил маме, она была мудрая женщина.

Через год они переехали в Милан, где Мура получил хорошую работу. Татьяна, выучив итальянский язык, стала преподавать математику в начальных классах. Потом у них родился сын Марио. Мура был счастлив и благодарил Мадонну за этот драгоценный подарок.

Когда Марио исполнилось два года, Татьяна взяла своих троих детей и улетела в Москву, к маме. Ее тянуло домой, в Россию.

Мура отпустил сына, когда Татьяна сказала, что уезжает, но любит его по-прежнему.

Маурицио не смог жить без них. Спустя месяц он тоже засобирался в Россию. Насовсем.

Друзья умоляли его не делать этого, предлагали сначала съездить ненадолго, посмотреть. Никто из них, да и сам Мура, не были в России ни разу. Однако Мура, уезжая навсегда, сказал им, что его родина там, где трое его детей и жена.

Встреча с Мурой была назначена. Придумывая, на чем добираться до города, Дайнека искала предлог отказаться от этой поездки.

Одна только мысль, что она может поехать на Настиной машине, вызывала тошноту. Собственный автомобиль остался в Москве. Здесь на его месте стоял серый «Опель» Вилора.

Однако Дайнека с нежностью относилась к Муре, и ей не хотелось его обманывать.

Услышав первые слова просьбы, Вилор поспешил согласиться. Дайнеке показалось, он с радостью вырвался из цепких ручонок Насти, которая все больше распоясывалась и, похоже, получала удовольствие, оттого, что шокировала Дайнеку.

Когда выехали за ворота, Вилор облегченно вздохнул.

– Между прочим, сильно огорчил девушку, – поддела его Дайнека.

Он лишь пожал плечами.

– Чего ты так мучаешься? Отшей ее или не приезжай сюда.

– Не могу.

– Почему?

– Сама знаешь.

Она не нашла что ответить. Перед ней стоял тот же вопрос – вопрос взаимности, но отягощенный покушением на убийство.

– Очень смешно… – прошептала Дайнека в ответ на последнюю мысль.

– Я так не думаю, – серьезно сказал Вилор.

Дальше ехали молча. Каждый думал о своем.

Когда машина притормозила на университетской стоянке, Мура уже бегал вокруг своего старенького «жигуленка». Увидев Дайнеку, кинулся навстречу, размахивая какими-то бланками. Он с разбегу сунул их ей в руки:

– Заполнишь – привезешь!

За ее спиной стоял Вилор. Дайнека повернулась, чтобы представить мужчин друг другу, и уже протянула руку, указывая на Вилора, но Мура перебил:

– Мы знакомы. Здравствуй, Джельсомино!

Потом помахал рукой, запрыгнул в машину и умчался.

Дайнека посмотрела вслед Муриной машине, затем перевела взгляд на Вилора. Тот спохватился:

– Не забывай, я тоже учился в МГУ и у него занимался.

– Но почему Джельсомино?

– Это мое «погоняло». Не знаю почему, но так меня называли одногруппники.

– Джельсомино-о-о… – медленно произнесла Дайнека, вслушиваясь в звучание красивого слова. – Ты не в курсе, что означает?

– Понятия не имею, – отмахнулся Вилор.

Дайнеке, правда, показалось, что он знал ответ на ее вопрос, но почему-то не захотел об этом сказать.

Она снова и снова возвращалась мыслями к своей потере. Только утратив Джамиля, она со всей ясностью поняла, что он для нее значил. В такое короткое время, насыщенное болью и страхами, он сумел стать главным человеком в ее жизни.

– Оборотень.

Как будто услышав ее слова, зазвонил телефон.

– Это я, – раздался голос Джамиля.

– Ты где?

– Дома.

– Я хочу тебя видеть. Сейчас.

– Сейчас не могу. Вечером перезвоню.

Дайнека не собиралась ждать до вечера. Ей хотелось застать Джамиля врасплох. Казалось, так проще будет вырвать признание.

– Я не еду на дачу, – сказала она Вилору.

Но тот и сам догадался:

– Куда ехать?

– В центр.

Глава 26

А потом пусть убьет, если захочет

Вилор остановил машину у самого подъезда. Дайнека простилась, уверив, что обратно доберется сама.

У нее не было никаких идей, как проскользнуть мимо консьержа. Она стояла в задумчивости, когда рядом притормозило такси. Из него вышла молодая особа, которой никак не удавалось захватить все коробки.

Дайнека сообразила, что это и есть ее шанс. И предложила:

– Могу вам помочь.

Получив согласие хозяйки, взяла в руки одну коробку и зашагала к лифту. Распростившись с женщиной на восьмом этаже, вернулась в кабину лифта и нажала нужную кнопку. Страшно не было, хотелось поскорей прекратить свои мучения. Ей нужно знать: он или не он.

Дайнека остановилась у двери, за которой должна была услышать свой приговор. Нажала на кнопку звонка. Дверь открылась – лицо Джамиля обескураженно вытянулось.

– Ты? Зачем?.. – Он не находил слов.

Дайнека ворвалась внутрь, не дав захлопнуть за ней дверь.

– Что случилось?

Джамиль покосился на дверь. Дайнека не заметила этот тревожный взгляд, слишком многое надо было ему сказать.

Однако вся обличительная речь, которую она заготовила, вдруг выскочила из головы. Дайнека протянула раскрытую ладонь, на которой свернулась золотая цепочка и синело каменное сердце.

– Почему ты все время врешь? – всхлипнув, выкрикнула она. – Сейчас я задам тебе вопрос, а ты мне ответишь. И если ты опять соврешь, знай, что этот последний обман будет хуже первого.

Джамиль молча наблюдал за ней, переводя взгляд с ладони, на которой лежала цепочка, на лицо Дайнеки, опять на ладонь и на открытую дверь за ее спиной. Дайнека ждала наступления момента истины.

С изумлением, переходящим в ужас, она увидела, как лицо Джамиля стало чужим и жестким. Именно такого развития событий она боялась больше всего.

– Это был ты… – прошептала Дайнека потерянным голосом, не зная, что теперь делать, но готовая ко всему.

Ко всему, кроме того, что последовало затем.

Вытащив пистолет, Джамиль нацелился на нее. Дайнека не успела испугаться. Раздался оглушительный грохот, и над головой Джамиля облачком взвихрилась ультрамариновая штукатурка. Следом грохнули еще два выстрела. Стреляли из-за ее спины. Она заметила, как напряглась рука Джамиля, когда тот в ответ нажал на курок. Рядом с ней кто-то тяжело упал. Дайнека отшатнулась, посмотрела вниз и увидела грузного мужчину, который лежал у ее ног с простреленной головой. Его рубашка задралась, обнажая огромный волосатый живот. Черная бородка клином устремилась вверх, а рука все еще сжимала пистолет.

Дайнека ошалело смотрела на труп, когда вдруг почувствовала, что кто-то другой, стоящий сзади, схватил ее за шею и подтащил к себе. Под ее подбородком оказалось что-то холодное, что больно уперлось в горло.

Взгляд Джамиля был устремлен куда-то поверх ее головы. В вытянутых руках он держал пистолет, из которого только что выстрелил.

– Брось оружие, – раздался спокойный голос прямо над ухом Дайнеки.

Джамиль стоял, как и прежде, уставившись в одну точку.

– Брось… – ласково проговорил мужчина. – Или я ей мозги вышибу.

Дайнека закрыла глаза, ноги ее подкосились, и она повисла на руках у бандита… Но, получив удар в спину, выпрямилась и сказала себе мысленно: «Все кончено. Моя жизнь не нужна никому», – закрыла глаза и приготовилась умирать, потому что не оставалось ни малейшей надежды на спасение.

Звук упавшего пистолета вернул ее к жизни. Дайнека распахнула глаза и увидела, что Джамиль стоит напротив нее с поднятыми руками. Скосив глаза, увидела пистолет, отброшенный им в сторону.

Она понимала, что должна бояться, но была счастлива. Теперь стало ясно: Джамиль ее любит, ей не в чем его обвинять.

К ногам Джамиля упали наручники. Тот же мужской голос скомандовал:

– Пристегни себя за руку к батарее.

Пистолет все еще упирался ей в горло. Она видела, как Джамиль медленно, как бы соображая, что предпринять, продвигается к окну. Раздался щелчок. Дайнека вздрогнула, ожидая выстрела. Потом раздался еще один щелчок. Джамиль был крепко прикован к батарее.

Дайнека почувствовала сильный удар и отлетела в сторону, оказавшись лицом к лицу с бородатым. Преодолевая головокружение, в полуобмороке наблюдала, как высокий длинноволосый блондин, подобрав пистолет Джамиля, ударил его по голове рукояткой. Она закричала и сама не услышала своего вопля. Тот, со светлыми волосами, продолжал яростно избивать Джамиля ногами, не глядя в ее сторону.

Непонятно как, но, видимо, каким-то чудом Джамилю удалось схватить длинноволосого за ногу. Тот рухнул как подкошенный. Выпавший из его руки пистолет заскользил по паркету к стене. Сцепившись, мужчины недолго боролись за обладание оружием, потом раздался приглушенный выстрел, и все стихло.

Первым пошевелился длинноволосый. Не поднимая головы, посмотрел на Дайнеку. Его лицо исказила гримаса, похожая на улыбку.

Дайнека в ужасе перевела глаза на Джамиля: тот лежал неподвижно.

Несколько страшных мгновений она смотрела перед собой и ничего не видела, а потом, кажется, потеряла сознание.

Очнулась, когда почувствовала, что ее подняли на руки.

– Идти сможешь? – сказал голос Джамиля.

Дайнека кивнула, хотя ни в чем не была уверена. Потом разжала ладонь и протянула Джамилю цепочку. Он улыбнулся.

Комната пребывала в состоянии покоя и уже ничего не ждала. На полу лежали два трупа. Чему суждено было случиться – случилось.

Джамиль собирал какие-то вещи, что-то рассовал по карманам. Потом один за другим тщательно протер футболкой пистолеты, взял ее за руку, и они вышли через незапертую дверь. Дайнека направилась к лифту, но Джамиль втолкнул ее в коридор, ведущий на лестницу.

В подземном гараже он шепотом велел ей пригнуться, и они, прижавшись к стене, стали пробираться вперед, пока не остановились возле темно-синего «Вольво».

– Садись на место водителя, – сказал Джамиль, вручив ей ключи.

Она села за руль, а он лег на заднее сиденье.

– Поехали.

Дайнека осторожно повела машину к выезду из гаража. У шлагбаума заметила, как скользнул по ней глазами мужчина, стоящий поодаль. Еще двое сидели в джипе.

Она медленно выехала на улицу, но, свернув за угол, нажала на газ, и «Вольво» на всей скорости устремился прочь от опасного места.

– Куда едем? – спросила Дайнека.

Перебравшийся на переднее сиденье Джамиль молчал. Дайнека понимала, что отчасти виновата в случившемся. Она пришла наперекор его запрету. Тем двоим это было на руку. Не услышав ответа на свой вопрос, Дайнека развернулась и поехала в противоположную сторону.

– Едем ко мне, – сказала она тоном, не допускающим возражений.

Джамиль и не возражал. Видимо, выбор у него был невелик.

Меньше чем через полчаса они уже входили в арку, а затем во двор Дайнекиного дома. Увидев хозяйку, Тишотка со всех ног бросился к ней. Подхватив пса и кивнув Розовой Розе, Дайнека дала понять, что забирает его.

Юлечка захныкала, но быстро успокоилась, потому что в это время из-под забора вылез рыжий одноглазый кот и залег в траву, прижавшись к земле что было сил. Потом медленно, едва уловимыми передвижениями, стал приближаться к голубям, рассевшимся поодаль. Наконец стремительно «выстрелил» всем своим телом, разжавшись, как пружина. В одно мгновение птицы всполошились и с шумом поднялись в воздух. Юлечка засмеялась и потянулась ручками к усатому разбойнику.

Войдя в квартиру, Дайнека почувствовала пыльный запах пустоты. Жизнью здесь и не пахло. А Тишотка прямиком направился в кухню, но спустя минуту вернулся разочарованным.

Джамиль сел на диван, и только сейчас Дайнека увидела, как ему досталось. Она принесла аптечку, вынула йод, бинты и пластырь. Затем сходила на кухню, принесла теплой воды.

Они сидели рядом. Дайнека промывала его раны, смазывала ссадины на лице, руках, спине и плечах. Сжав ее руку выше локтя, Джамиль посмотрел ей в лицо, его светлые глаза были полны грусти.

– Сиди спокойно. Я уже заканчиваю, – сказала Дайнека.

И спустя несколько минут действительно отложила аптечку. Улыбнувшись, снова протянула Джамилю цепочку с голубым сердцем.

Он взял брелок, не глядя, сунул в карман.

– Вчера, когда ключи упали на камни, она отвалилась. Я это заметил еще в машине. Но возвращаться не стал.

У Дайнеки был еще один вопрос, на который она хотела бы получить честный ответ.

– Джамиль, скажи правду. Ту короткую фразу по электронной почте послал мне ты?

Джамиль заговорил бесцветным голосом:

– Я боялся за тебя, ты ввязалась в опасную игру. Тебя видел убийца, и он боится, потому что не знает, рассмотрела ты его или нет. Вот я и попросил Стаса отправить сообщение. Надеялся, предупреждение напугает тебя и ты остановишься. А теперь… теперь все стало гораздо сложнее. Получилось, что я втянул тебя в другую историю.

Он взял ее лицо в свои ладони и долго вглядывался, как будто старался запомнить. Добавил тихо:

– Прости меня.

Дайнеке стало не по себе, она встала, прошла в спальню. Что-то подсказывало ей – главные испытания еще впереди. Она гнала от себя эти мысли. Да и трудно было представить что-то ужасней того, что уже с ней случилось.

Спустя десять минут Дайнека вернулась в гостиную. Джамиль спал, уткнувшись в диванную подушку. Она подошла к окну. Солнечные лучи едва скользили по крыше дома, уже не попадая в каменный колодец. Детей во дворе не было. Розовая Роза с Юлечкой тоже ушли. Рыжий кот вылизывал себя, сидя на лавочке. Мимо нее, цепко держась друг за друга, семенила парочка стариков, муж и жена. Казалось, разомкни они руки, согнутые калачиком, – и ни один из них не удержался бы на ногах.

Эта трогательная парочка всегда была одета по моде семидесятых. Она – в зеленом кримпленовом платье, он – в сером поношенном пиджаке и коротковатых, но хорошо отутюженных брюках. На голове старика была надета соломенная шляпа. В руке старушки моталась сумочка.

Всякий раз, встречая их во дворе, Дайнека умилялась и с нежностью смотрела вслед, представляя себе, какую жизнь они прожили. Кем, например, был старик. Судя по неизменно присутствующему головному убору, он мог быть чиновником среднего ранга, не очень решительным, исполнительным и добросовестным. Но ей никогда не удавалось представить, кем была его жена. Наверное, потому что «оторвать» ее от мужа, даже гипотетически, не представлялось возможным.

Дайнека провожала их взглядом до тех пор, пока дверь подъезда не захлопнулась, едва не откусив зазевавшуюся сумочку. Потом отошла от окна и приблизилась к Джамилю. Вглядываясь в его лицо, пыталась представить, какое будущее ожидает их. И есть ли оно вообще. Будет ли их жизнь похожей на жизнь тех двоих, или уже завтра судьба растащит их в разные стороны, и ей останутся только воспоминания об этом любимом, отчаянном и красивом мужчине.

Тишотка внимательно наблюдал за хозяйкой. Потом, уже не надеясь привлечь внимание, опустил голову, вздохнул и лег у ее ног. Дайнека перевела взгляд на собаку. В доме находилось двое мужчин, которых нужно было кормить, и была только одна возможность сделать это.

Выбежав из квартиры, Дайнека быстрым шагом направилась в магазин. Это противоречило всем ее желаниям. Она прибавила шагу и залетела в «Стекляшку», едва не сбив с ног охранника. Тот испуганно отшатнулся, видимо, ожидая услышать что-то вроде: «Это нападение!» Но Дайнека, схватив на ходу корзинку, пронеслась мимо него.

Пролетая вблизи мясного отдела, она услышала, как усатый мачо окликнул ее, спросив, будет ли она брать мясо. Естественно, она взяла.

Как обезьяна, на ходу Дайнека цепляла и закидывала в корзину все, что попадалось ей на глаза. У самой кассы удалось воспользоваться замешательством покупательницы и проскользнуть без очереди.

Наконец она примчалась домой. Вбежала в гостиную, уронила пакеты. Потом прислонилась к стене и заплакала.

Диван был пуст.

Джамиль ушел. Она знала, что ему некуда идти. Он ушел потому, что боялся принести ей несчастье. Он боялся не за себя, а за нее.

В тусклом вечернем свете что-то блеснуло. На столе, аккуратно расправленная, лежала золотая цепочка. Это все, что ей от него осталось.

Дайнека сжала пылающее синим светом сердце, и ей показалось, что оно, как живое, пульсирует в ее руке.

Глава 27

Смертельно опасная смесь

Память не хранит время. Она уничтожает его. Остаются только куски жизни, которые мы называем воспоминаниями. Они хранятся каждый в своем особенном уголке и, единожды определившись, остаются там навсегда.

То, что случилось много лет назад, часто кажется близким, а то, что было вчера – не сразу вспомнишь.

Дайнека вывела свою формулу, которая объясняла и регламентировала этот процесс. Все зависело от ощущения счастья или несчастья, которое она испытала. По этому признаку все события ее жизни распределялись по полюсам: счастливые ближе к плюсу, несчастливые – к минусу. А те, о которых и вспоминать нечего, застревали где-то посередине.

Теперь ей казалось, что все, связанное с Джамилем, произошло лишь для того, чтобы опровергнуть ее теорию. События разворачивались стремительно и бесцеремонно, и это был не тот случай, когда всему есть предел и мера. Все перепуталось. Счастье и потери, горе и любовь, все было перемешано, не поддавалось точному определению и уже не могло быть извлечено из памяти по отдельности.

Спасая себя от депрессии, Дайнека продолжала существовать по принципу: «Все проходит, пройдет и это». Она привыкла доверяться судьбе, и это доверие часто ее выручало, помогая сохранять равновесие в самых сложных и неблагополучных ситуациях. Жить сегодняшним днем, жить теперь и сейчас, вот что объясняло все и давало силы жить дальше.

Дело шло к полудню, когда Дайнека снова вошла в бирюзовый особняк. Ей было грустно от того, что и этот короткий промежуток жизни безвозвратно ушел, словно его и не было.

Стойка, за которой она простояла все это недолгое время, пустовала. Спрашивать было не у кого, да и незачем. Она и без того все здесь знала.

Заглянув в первый же кабинет, махнула рукой Ольге. Та в ответ постучала пальцем по часам, давая понять, что скоро обед и они смогут поболтать.

Дайнека шагала по коридору и скоро уже стояла у кабинета Воланда. Секретарши на месте не было, и она, стукнув несколько раз костяшками пальцев, шагнула в открытую дверь.

– Здравствуйте. Можно?

– Заходите, Людмила.

Владимир Николаевич улыбнулся и, встав из-за стола, двинулся навстречу. Он выдвинул стул и пригласил ее сесть.

– Мне очень жаль, что вы у нас больше не работаете. Вы прекрасно справлялись со своими обязанностями. Словом, если когда-нибудь смогу быть полезен… Теперь о деле. Я должен передать вам то, о чем мы с вами говорили.

Воланд пересек кабинет и открыл шкаф. Было видно, как, вставив ключ, он набрал код и распахнул дверцу сейфа.

Дайнека подумала, что это как раз тот момент, когда приличные люди, уважая доверие, которое им оказано, отводят глаза. Она перевела взгляд на флотилию, которая на всех парусах уносилась в размытый оконный свет. Впереди парила «Суперба».

Спустя мгновение она поняла, что воздух вибрирует нервной дрожью, а пауза затянулась. Дайнека взглянула на Воланда. Тот как будто сделался ниже ростом. Стоял, не двигаясь, а когда повернулся, она поняла: случилось что-то ужасное.

Владимир Николаевич растерянно посмотрел на Дайнеку и кинулся к телефону.

– Я должен позвонить жене…

Дрожащей рукой Воланд не сразу набрал нужный номер. Лицо его выражало абсолютную растерянность, хотя было видно: он все еще на что-то надеется.

– Тамара, это я. Слушай меня внимательно… – Он говорил торопливо и по-домашнему просто. – Послушай… – И вдруг закричал, перебивая доносившийся из трубки голос: – Я сказал, послушай!

Воланд закрыл глаза, постоял так несколько секунд и заговорил уже спокойно, с расстановкой:

– Тамара, сейчас ты пойдешь в мой кабинет… Не клади трубку. Выдвинь верхний ящик стола, там лежит дубликат ключа от моего служебного сейфа. Да, с металлической пластиной вместо брелка… Что? Когда?

Воланд закрыл глаза. Успокаивая себя, перевел дыхание и вновь повторил вопрос:

– Когда он его взял? Это было при тебе? Когда он вернется домой? – И вдруг закричал: – Ты должна знать, когда возвращается домой твой сын!

Бросив трубку на стол, он тяжело опустился в кресло. Затем посмотрел на Дайнеку пустым взглядом.

– Извините, Людмила. Я позвоню вам, как только выяснятся некоторые обстоятельства.

Дайнека вышла из кабинета. Было понятно, что Воланд не обнаружил шкатулку в своем сейфе и что дубликат ключей взял его сын.

Тревожные мысли покинули ее, как только она увидела Ольгу. Они направились в кафе. Их столик оказался свободен. Заказ сделали, не заглядывая в меню.

– Как продвигается твое расследование? – спросила Ольга.

– Никак. Подозреваемые закончились.

– Может, не там ищешь?

– Вполне вероятно, – согласилась Дайнека.

Ей не хотелось говорить о происшествии на даче и уж тем более о том, что случилось у Джамиля. Об этом Дайнека вообще старалась забыть.

– Расскажи лучше, как ты?

– Все по-прежнему. Думаю, что пора квартиру искать.

– Я бы хотела тебе помочь…

– Давай не будем о грустном. Пустяки, дело житейское, – рассмеялась Ольга. – Помнишь, ты просила узнать, с кем раньше встречалась Нина… Я тут поспрашивала, и знаешь, что я узнала? Не поверишь… Теперь я понимаю, почему она избегала говорить на эту тему.

– Почему?

– Потому что устроил ее к нам сын Воланда. Только папаша, говорят, не знал, что у них нежные чувства. Вскоре они расстались.

– Ясно, – кивнула Дайнека, хотя на самом деле ей ничего ясно не было. Казалось, это была какая-то мешанина. – Ты знакома с сыном Воланда?

– Однажды столкнулась с ним в офисе, мне потом сказали, что это он.

– Понятно.

Неожиданно к ним подсел Щелкунчик, и они смеялись, не переставая, все время, пока длился обеденный перерыв. Дайнека была рада такой передышке, она устала страдать. Но про себя подумала: «Столько смеяться – не к добру это…»

Дайнека брела по улице в сторону стоянки, повторяя бессмысленные слова:

– Все не так… все не так…

Она видела, что события развиваются совсем не так, как должны были бы развиваться. Они, эти события, отказывались подчиняться Закону Всемирной Справедливости. Кто и когда его отменил?

Дайнека вспомнила, что сказала ей Нина во сне: «Он обманул меня».

Сначала ей подумалось, что это про Воланда. Но по всему выходило, что нет. Может быть, речь шла о письме, в котором назначалась встреча в день убийства? Дайнека попыталась сообразить, кто мог послать то письмо от имени Воланда.

Теперь она знала, что взломать электронную почту не так уж трудно. Возможно, кто-то взломал почту Воланда и отправил от его имени это послание. Но кто это сделал? Кто-то из людей, переписывающихся с ним. Или кто-то из сотрудников, имеющих доступ к компьютеру шефа. Все опять сходилось на фирме «Карт Бланш».

– Замкнутый круг, – пробормотала Дайнека.

Должны были быть мотивы. Человек, пославший сообщение Нине, по крайней мере, должен быть в курсе ее отношений с Воландом и отчаянно их не хотеть. Он что-то терял в результате их предполагаемого союза.

Нет, это не сотрудник фирмы… Это член семьи.

Рассказывая о сложном разговоре с женой, Воланд упомянул, что она потом попала в больницу. Трудно представить даму за пятьдесят, которая убегает из клиники, чтобы убить любовницу мужа.

Дайнека наконец поняла, остался только один человек, который терял все. В памяти тут же всплыли слова Воланда: «Знаете, собственность и деньги в некоторые моменты жизни становятся непреодолимым препятствием».

Но дело не только в деньгах и собственности, а еще в ревности. Легко представить себе те чувства, которые испытал Филонов-младший, когда узнал, ради кого его бросила Нина.

Вот истинный мотив, вот причина убийства. Жгучая ревность, обида и деньги, которые уходили из семьи при разводе родителей. А это опасная, смертельно опасная смесь.

Дайнека вдруг ощутила острую необходимость увидеть отца, обнять его, прижаться, почувствовать, что она не одна на этом белом свете. И вместо того, чтобы ехать в пустую квартиру, свернула в сторону отцовского офиса.

Миновав охрану, бежала по коридору, ей хотелось поскорее увидеть отца. Влетев в кабинет, с разбегу бросилась к нему, не дав возможности встать с кресла.

– Что? Что случилось? – заволновался Вячеслав Алексеевич.

– Ничего, – глухо ответила она, уткнувшись в его пиджак. – Я так люблю тебя, папа.

– Я тоже люблю тебя, маленькая.

Высвободив руку, он поднял трубку зазвонившего телефона и сделал ей знак замолчать.

– Да, это я. Конечно, я вас узнал… Я все сделал, как вы сказали. Я не шучу… Нет, нет, не кладите трубку!

Дверь распахнулась, и в кабинет без стука вбежал Сергей Вешкин:

– Есть! Засекли!

Отец положил трубку и глубоко вздохнул:

– Слава богу.

– Папа, что случилось?

– Хорошо, что вы здесь, – ответил за него Сергей Вешкин. – Я – начальник отдела безопасности. Вашему отцу на протяжении недели звонил неизвестный мужчина, который угрожал вам. Мы отследили звонки и вычислили негодяя. Установили слежку и сегодня, когда он позвонил снова, мои ребята уже стояли у него за спиной и вежливо вынули трубочку из его рук.

Сергей весело хлопнулся в кресло и дальше уже рассказывал Вячеславу Алексеевичу:

– На сей раз он звонил из кафе и совсем не ожидал, что его так быстро прихватят. Возмущался. Но его быстро успокоили и уже везут сюда. Сейчас вы с ним встретитесь. Возможно, вы даже знакомы.

– Спасибо, Сережа, – заулыбался Вячеслав Алексеевич.

Дайнека во все глаза смотрела на Сергея Вешкина.

Минут через тридцать в кабинет заглянул мужчина и молча кивнул головой.

– Пойдемте… – Сергей встал и направился к двери.

Прежде чем войти в комнату, Дайнека закрыла глаза и перевела дух. Потом шагнула вперед и, не глядя по сторонам, села на диван.

У стены на стуле сидел… Свинья. Увидав Дайнеку, он вскочил на ноги и сделал несколько шагов. Охранник решил, что тот направляется к двери, и схватил его за руку. Но Свинья ничего такого не замышлял, просто ему хотелось спрятаться, и он отвернулся.

– Вы знаете этого человека? – заговорил Сергей Вешкин.

– Нет… – неуверенно ответил Вячеслав Алексеевич.

Все посмотрели на Дайнеку.

– А я знаю…

– Людмила! – удивленно воскликнул отец.

– Это наш сосед, папа. Его окна как раз напротив.

– Так и есть, – сказал Вешкин.

Свинья все так же стоял спиной. Вячеслав Алексеевич обошел вокруг него и заглянул в лицо:

– Значит, говоришь, голубенький… – Было видно, что он готов к действиям.

Дайнека вскрикнула:

– Не надо, папа!

Сергей Вешкин велел Свинье сесть. Затем спросил:

– Эту девушку ты собирался убить?

– Убить? Слишком сильно сказано… В лучшем случае трахнуть.

Вячеслав Алексеевич схватил его за грудки.

– Папа! – закричала Дайнека, пытаясь остановить взорвавшегося отца. Но он тут же совладал со своим гневом.

– Для чего ты звонил ее отцу? Чего хотел? – продолжил допрос начальник службы безопасности.

Свинья молчал.

Дайнека побледнела.

– Это он убил Нину?

Загнанный в угол и пораженный своим внезапным разоблачением, Свинья вдруг решил, что дело заходит чересчур далеко и ему пора давать объяснения. Его лицо покрылось красными пятнами, и он заговорил охрипшим от волнения голосом:

– Какое убийство? Какая Нина? О чем это она?!

– О девушке, которую ты убил, – серьезно проговорил Сергей Вешкин.

– Никого я не убивал! Я даже знаком с ней не был! И с этой вот только несколько раз говорил! Она мне машину поцарапала, избила, если хотите знать! Никого я не убивал!

– Почему бы и нет? – задал провокационный вопрос Сергей Вешкин.

И Дайнека поняла, что он шутит. Она с любопытством перевела взгляд на Свинью.

– Да вы что? – взвился Свинья и снова вскочил на ноги. – Не думаете же вы, что я убил ту, из окна напротив?

– А почему бы нет? – снова спросил Вешкин.

– Почему бы нет? Вы мне тут… вы что?! – Свинья просто не находил слов, впав в замешательство, и уже не был похож на прежнего наглеца.

Отбросив в сторону свою любовь к сценическим эффектам, Сергей Вешкин подошел к Свинье. Похоже, он был удовлетворен видом и состоянием своего собеседника.

– Давай, рассказывай все по порядку. Только без этих своих эротических мотивов…

Свинья был не на шутку напуган и перестал хорохориться.

– Когда ночью я вернулся домой, видел в тех окнах полицию. Утром только узнал, что убили девушку. Меня в тот вечер и дома-то не было. Я был… В общем, где я был, могут подтвердить по крайней мере три человека. А звонил я от злости. Эта вот… ну, ваша дочь, обидела меня очень. Обозвала, машину поцарапала, а потом избила. Отомстить ей хотел.

Вешкин вопросительно посмотрел на Вячеслава Алексеевича. Тот кивнул, давая понять, что ему все ясно. Затем обнял Дайнеку, и они вдвоем вышли из кабинета.

– Ну, вот все и прояснилось. Слава богу. Сережа еще с ним поговорит.

– Они его будут бить? – спросила Дайнека, которой вдруг стало жалко Свинью.

– Не думаю… Порасспрашивают, припугнут и отпустят. Я, знаешь, очень за тебя испугался. Эти твои синяки, ночные покушения… да еще звонки мне… Хорошо, что с этим разобрались.

– Я поеду, папа.

– Куда? На дачу?

– На дачу, – послушно отозвалась Дайнека.

– Поезжай. А я сегодня вернусь поздно…

Глава 28

Мерзавка и сволочь

– А у нас сегодня гости – подружка Настены с дочкой, – сообщила Серафима Петровна, высунувшись из кухонной двери. – Мы жили в одном дворе, они так хорошо дружи-и-и-или-и-и.

– Здравствуйте.

Перед Дайнекой стояла маленькая девочка и смотрела на нее снизу вверх, сведя глаза к переносице.

– Здравствуй, девочка. Как тебя зовут?

– Мар-р-руся.

– А меня – Дайнека.

– Знаю, ты мерзавка и сволочь.

– Почему? – обиженно спросила Дайнека.

– Тетка Настя сказала.

– Так и сказала?

Встревоженная Серафима Петровна прихватила девочку рукой:

– Пойдем-ка, я тебе книжечку дам.

Через минуту из гостиной раздался радостный детский вопль:

– Масяня! Прочитай мне про Масяню, тетка Дайнека!

Она прошла в комнату. Маруся лежала на ковре, разложив перед собой книжку. Дайнека присела рядом и взглянула на картинку.

– Это не про Масяню, а про Чиполлино, – назидательно заметила она.

– Не ври! Здесь Масяня нарисована.

– Нет Чиполлино, – снова возразила Дайнека.

– Смотри! Видишь? – Маруся ткнула пальцем в книжку. – Кто это, по-твоему?

– Чиполлино.

– Дайнека. Ты совсем дурочка?

По лестнице спускалась Настя, а за ней невысокая черноволосая девушка.

– Мама! – закричала Маруся.

– Я слышала, – отозвалась та. – Это действительно Чиполлино, Маруся, тетя права. Здравствуйте.

– С приездом, – ответила ей Дайнека.

– Это моя подруга Лена, знакомься… Дайнека, дочь моего Славика… – Сегодня Настя-Здрастя исполняла роль хозяйки загородного дома. – Мы решили повеселиться. Ты, наверное, не поедешь с нами. – Последние слова прозвучали как утверждение.

Скорее из вредности, чем из желания составить компанию, Дайнека вдруг заявила:

– Поеду.

– У вас очень красивый дом, – сказала Лена.

– Да-а-а, мы с мамой столько сил положили, чтобы все здесь привести в порядок. Теперь хоть жить можно… – похвасталась Настя.

Дайнека никак на это не отреагировала. Просто спросила:

– На чем поедем?

– За нами, – Настя сделала небольшую паузу, – заедет Вилор. Лена, ты со мной? Я – наверх, собираться.

– Иди, я тут посижу.

Когда ушла Настя, Дайнека спросила:

– Давно вы дружите?

– С самого детства, лет с пяти, – охотно отозвалась Лена. – Иди сюда, Маруся, я тебе книжку почитаю.

– Не хочу! Про Чиполлину не хочу! – закапризничала Маруся.

– Ну, а про Масяню книжки у нас нет… – развела руками Дайнека.

Вечером Серафима Петровна накрыла праздничный ужин. Посреди стола красовался фаршированный гусь, стояли тарелки с паштетами, соусами и салатами. Переливаясь всеми оттенками рубина, торжественно возвышался хрустальный графин с изумительной вишневой наливкой, которую так хорошо умела готовить хозяйка дома.

Вячеслав Алексеевич вернулся в восемь, поднявшись наверх, он вскоре предстал перед дамами в белой рубашке и тщательно отутюженных брюках. Взглянув на него, Дайнека подумала, что ее отец – чертовски привлекательный мужчина.

Похоже, это заметила не только она. По тому, как забеспокоилась Настя, было видно: ей есть что терять.

А Вячеслав Алексеевич был в ударе. За столом он ухаживал за дамами, включая маленькую Марусю, которая уже была от него без ума.

– Дяденька Слава, а вы не хотите стать моим папой? – спросила она вдруг.

За столом все умолкли, и только Вячеслав Алексеевич, усадив девочку себе на колени, сказал:

– Видишь ли, Маруся, я-то с удовольствием, да, боюсь, твоя мама будет против. Ведь у тебя есть один папа.

– Нет у меня никакого папы! А ты ей нравишься, я сама слышала, как она говорила об этом тетке Насте.

Лена покраснела. Серафима Петровна, подхватив девочку на руки, суетливо заворковала:

– Пойдем-ка, моя миленькая. Поздненько уже… – И понесла Марусю укладываться спать.

– Простите ее, Вячеслав Алексеевич… – смущенно пробормотала Лена.

– О чем вы? За счастье посчитал бы иметь такую дочь!

Обернувшись к Насте в надежде получить поддержку, он наткнулся на ее встревоженный взгляд. Вместо ответа она лишь недовольно повела плечом. Слегка помедлив, проговорила, поджав губы:

– Ты сегодня слишком возбужден. Тебе нужно подумать о своем сердце… Почему ты улыбаешься?

– Просто у меня хорошее настроение, – ответил Вячеслав Алексеевич.

Дайнека с любопытством наблюдала за сценой, которая разыгралась за столом, и вдруг поняла, что до сих пор недооценивала своего отца. Он умел держать ситуацию под контролем.

Никто не удивился тому, что приехал Вилор, Настя категорически отказалась ехать в ночной клуб, предпочитая остаться дома с мужем. Лена, почувствовав себя виноватой, тоже не поехала, и Дайнеке ничего не оставалось делать, как отправиться в город вдвоем с Вилором.

Несмотря на теплый вечер, он был в кожаном пиджаке красивого песочного цвета и в золотистых джинсах. Оставалось только догадываться, на кого именно Вилор собирался произвести впечатление.

Вскоре все прояснилось.

– Я очень рассчитывал, что увижу тебя этим вечером, – признался он сразу, как только они отъехали от дома.

– Послушай… – Дайнеке вдруг захотелось объясниться. – Ты что, серьезно?

– О чем ты? – заволновался Вилор.

– Ну, вот эти твои «асисяи»… Кого ты хочешь обмануть? Я уже давно поняла, что вы с Настей…

– Замолчи! – одернул ее Вилор.

Дайнека притихла.

– Ты не знаешь, что говоришь. Выслушай меня… Только не перебивай. Я и сам могу сбиться, потому что волнуюсь. – Вилор перевел дух. – Это сложно понять… Сам не могу объяснить, почему, но меня тянет к тебе и только к тебе…

Ситуация начинала приобретать чересчур интимный характер, и Дайнека изо всех сил старалась выглядеть отстраненной. Меньше всего ей хотелось, чтобы что-то в ее поведении было воспринято как кокетство. Чувствовала: слова Вилора не лишены оснований.

– Я совершил слишком много ошибок… – попытался продолжить он и снова умолк.

Глядя на его отчаянное выражение лица, Дайнека неожиданно рассмеялась. Ей показались комичными рассуждения столь молодого и благополучного человека о страшных ошибках, которые он совершил.

– Ты не понимаешь меня… – покачал головой Вилор. – Пусть не сейчас, но я могу на что-то надеяться?

– Прости, я не готова к этому разговору. Можешь отвезти меня домой?

– Все понятно – у тебя кто-то есть.

Дайнека задумалась. Ей и самой хотелось бы это знать.

– Может быть, немного покатаемся? – спросил Вилор.

– Я хочу спать.

– Я знаю одно место на Воробьевых горах, оттуда ночью Москва кажется перевернутой Вселенной…

– Вилор, я хочу спать.

Больше они не разговаривали. Остановив машину у подъезда Дайнекиного дома, Вилор отчужденно сказал:

– Спокойной ночи.

Глава 29

Нарисованный человечек

Как ни хотелось Дайнеке поспать еще, а нужно было вставать. Еще вчера она решила сходить к дому, куда ее водил несчастный Удав. Памятуя о том, что случилось той ночью, выбрала не вечер, а раннее утро, время, когда все идут на работу. Тогда можно увидеть большую часть людей, населяющих этот подъезд.

Дайнека заранее подумала о месте, где смогла бы укрыться. Вспоминая о своей прошлой, красноярской, жизни, она горько усмехнулась: по части дворовых наблюдений и подсматриваний в окна у нее богатейший опыт.

Весь путь до места занял намного больше времени, чем предполагалось. Она не решилась идти запутанными дорогами и «тропами», по которым пробиралась с Удавом, а пошла в обход.

Время уходило. Безнадежно опаздывая, Дайнека прибавила шагу. Обогнула угол нужного дома и едва не столкнулась нос к носу с Воландом. Шарахнувшись назад, спряталась, пережидая, пока тот не сядет в машину. Когда наконец он уехал, Дайнека задумалась над тем, стоит ли ей оставаться здесь дольше. Все и без того было ясно – в ночь убийства Нины сюда возвращался сын Воланда.

И все же решив последить еще, вывернула из-за угла и направилась в сторону двухэтажного особняка, где и рассчитывала укрыться. Оттуда хорошо просматривался подъезд и весь двор. В ней теплилась слабая надежда, что она сможет увидеть Филонова-младшего. Дайнека надеялась, что узнает его. Сын хоть немного должен походить на отца.

Здание бывшего доходного дома сопрягалось с красивой решетчатой аркой. Высокие деревья, перемежаясь с ухоженными кустиками, погружали двор в умиротворяющий покой летнего утра. Время от времени хлопали двери подъездов, и Дайнека терпеливо ждала, пока откроется нужная. Когда она наконец открывалась, из подъезда выходили бабушки с внуками, девушки, пожилые граждане, но, как назло, ни одного мужчины подходящего возраста не наблюдалось.

Время шло, было уже двенадцать. Дайнека хорошо понимала, что здесь больше делать нечего, но почему-то не уходила. Ей давно было знакомо такое навязчивое предчувствие. Несмотря на то, что все указывало на необходимость прервать наблюдение, что-то внутри подсказывало: если уйдет – упустит самое главное.

И Дайнека продолжала вышагивать вдоль надоевшей стены. Бабушки, сидящие на скамейке, смотрели больше за ней, чем за играющими детьми. Все чаще и чаще она ловила на себе тревожные взгляды. После того, как одна из них поинтересовалась: «Ты чего здесь, девка, мотаисся?» – она отошла подальше. Присела на бордюр и продолжила следить за подъездом из-за серой машины, которая была припаркована во дворе. Люди выходили все реже и реже. От скуки Дайнека стала возить пальцем по пыльному крылу автомобиля. Окружности, черточки и точки целенаправленно складывались в человечка, раскинувшего руки.

Неожиданный порыв холодного ветра напомнил ей, что она одета не по погоде. В майке на тонких бретельках Дайнека почувствовала себя голой. Пришлось уйти домой, ничего и не дождавшись.

Мобильный телефон зазвонил сразу, как только она перешагнула порог дома.

– Простите, вы не пригласите к телефону Джамиля? – Мужской голос был на удивление вежлив.

– Его нет здесь, – вырвалось у Дайнеки.

На том конце сразу же отключились.

«Странно…» – подумала она и попыталась отогнать от себя тревогу.

Этот короткий разговор определенно таил в себе какую-то угрозу. Дайнека вспомнила развязку загадочной встречи Джамиля с кавказцем. Возникшая тогда тревога снова напомнила о себе.

Телефон зазвонил еще раз. Теперь это был отец.

– У меня для тебя предложение, от которого ты не сможешь отказаться… – начал он с фразы из фильма «Крестный отец».

Дайнека отметила, что, по крайней мере, чистота жанра соблюдается. Все одно к одному.

– Давай…

– Собирай чемоданы. Мы уезжаем в Турцию. Все уже решено, не вздумай отказываться.

– Ты сказал – мы…

– Ты, я, Настя и Серафима Петровна. Все вместе.

Подумав минуту, Дайнека ответила:

– Прости, папа, я не могу.

– Почему?

– У меня есть важное дело. Здесь, в Москве.

– Я забыл сказать, что Вилор тоже едет.

– Это ничего не меняет.

Отец молчал.

– Я правда не могу ехать, папа. Не из-за Насти, поверь. – Дайнека была готова заплакать, так ей было жаль отца. – Поезжай, отдохни. Поедем вместе в другой раз.

– Хорошо, – сухо ответил отец, – как знаешь. Завтра мы улетаем. Береги себя.

Дайнека наконец зашла в комнату. Телефон зазвонил опять.

– Да что же это, господи…

Она нажала на кнопку и услышала голос Ольги:

– Никак не могу пробиться – занято и занято.

– Да, я сейчас разговаривала.

– Знаешь, мне как-то не по себе…

В этот момент раздался звонок в дверь.

– Подожди, не клади трубку, кто-то пришел, – сказала она Ольге и с телефоном в руке побежала в прихожую.

Дайнека была уверена, что вернулся Джамиль. Распахнув дверь, увидела троих мужчин. Они стояли плотной стеной, отрезая ей путь на лестничную площадку.

– Оля! Вызывай полицию! – в ужасе закричала Дайнека. – Меня убивают!

Один из мужчин шагнул к ней, спокойно забрал телефон и, мельком взглянув на дисплей, отключил его.

– Не надо так кричать. Мы только осмотрим квартиру и уйдем. А вы посидите пока… – Он почти силой усадил ее на диван.

Двое других в это время быстрыми шагами обходили комнаты. Бесцеремонно открывали шкафы, заглядывали во все закоулки. Дайнека слышала, как хлопнула дверь ванной. Тишотка затравленно выглядывал из-под серванта. Наконец все трое вернулись в гостиную.

– Ну, вот видите, все нормально. А вы так кричали…

Они уже выходили, когда один тихо сказал:

– Если вдруг случайно встретите Джамиля, передайте ему, чтобы не бегал. Все равно найдем.

Захлопнув дверь, Дайнека трясущимися руками включила мобильник, который вновь зазвонил.

– Что? Что случилось?! – Ольга плакала в трубку.

– Успокойся, уже все нормально, – сказала Дайнека.

Но голос в трубке всхлипывал и дрожал:

– Я даже адреса твоего не знаю! Куда же мне полицию вызывать…

– Все хорошо. Считай, это была шутка.

– Ты сумасшедшая? – спросила притихшая Ольга.

– Похоже, что так. – Дайнека теперь ко всему относилась просто. – Оля, я хотела спросить у тебя…

– Что именно?

– Семья Воланда… Расскажи мне о ней.

– Ну вот, опять!

– Прошу, расскажи…

Помолчав, Ольга заговорила:

– У него жена и сын. Насколько знаю, жена болеет, часто лежит в больнице. Сыну лет двадцать семь – двадцать восемь. Я говорила тебе, что видела его всего раз.

– Мне очень нужно с ним познакомиться.

– Да как же я… – растерялась Ольга. – Ну, ладно, подумаю.

– Позвони мне.

– Позвоню. У тебя точно все хорошо?

– Точно! – Дайнека рассмеялась и нажала кнопку отбоя.

Но ей было совсем не весело. Она позвала Тишотку, и пес с трудом вылез из закутка, куда со страху забился и где пересидел тревожные минуты.

– Поехали-ка мы с тобой на дачу…

Не собираясь, в чем была, Дайнека выскочила вместе с Тишоткой из дома и уже через пятнадцать минут гнала машину в сторону дачи.

Глава 30

А в августе расцвел жасмин

Отца дома не было. Настя с Серафимой Петровной шумно готовились к отъезду. Дайнека поднялась к себе в комнату и просидела там до ночи. Да так и заснула. Ночью сквозь сон слышала, как в ее комнату заглядывал отец, проверяя, все ли в порядке. Дверь поскрипывала, открываясь и закрываясь: скрип-скрип… скрип-скрип…

На душе было спокойно, и она чувствовала себя в безопасности. Ей снился цветочный аромат.

В черной воде, у самой пристани, хороводом кружился ворох белых цветов. Она хорошо знала их запах. Цветы пахли жасмином.

По мосточку, ведущему на причал, осторожно пробирались две женские фигурки. Мосток был чрезвычайно узеньким, угрожающе поскрипывал, и Дайнека с беспокойством наблюдала за женщинами, опасаясь, что они вот-вот сорвутся и упадут в воду. Когда они наконец ступили на причал, Дайнека облегченно вздохнула.

Одна из женщин обернулась, и она узнала в ней Аэлиту Витальевну. Рядом стояла Нина.

Аэлита Витальевна была молодой и красивой, какой Дайнека ее не знала. Нина знаком поторопила мать, увлекая за собой. Дайнека поняла, что они сейчас уйдут, и взмахнула рукой, пытаясь сказать Аэлите Витальевне, что та не должна уходить, ей нужно вернуться. Но женщина, улыбаясь, лишь покачала головой.

Нина вдруг раскинула руки и счастливым голосом прокричала: «Дарю тебе Арбат! Дарю… дарю… дарю…» А потом, посерьезнев, добавила: «Дарю то, чем не успела воспользоваться при жизни сама. Дарю… дарю… дарю…» Голос ее как-то неестественно огрубел, став совершенно мужским. Вместе с голосом огрубели черты лица, исказив ее сущность.

Дайнека проснулась.

Во дворе соседней дачи звучала песня времен родительской юности. Во всю ширь социалистических легких певец гарантировал любимой светлое будущее: «Все, что имею на Земле, тебе единственной дарю…»

В окно светило солнце, белая кисейная занавеска взмывала вверх и волной опадала книзу. По стенам расползлись переменчивые тени. Всякий раз, когда прохладный утренний ветерок взмахивал кисеей, они складывались в новый причудливый образ.

Дайнека вспомнила, что сегодня останется здесь одна. Неужели отец уехал не простившись? Соскочив с кровати, она выбежала в коридор. У лестницы стояли чемоданы. Увидав их, успокоилась и вернулась в комнату. Спустя минуту, одевшись, сошла вниз.

Отец уже собрался и сидел на веранде.

– Хорошо, что проснулась. Я уже хотел идти к тебе. – Он взглянул на часы. – Минут через двадцать уезжаем. Самолет через три часа. Вилор довезет нас до аэропорта. Вещей много, поэтому поедем на моей машине.

Дайнека удивилась:

– Разве Вилор не едет с вами? Ты же говорил…

– Нет, – ответил отец и понимающе улыбнулся. – Не хочет уезжать без тебя. Попросил разрешения остаться здесь до нашего возвращения. Ты не возражаешь?

– Отчего же, он мне не помешает.

Помрачнев, отец спросил:

– Вы поссорились?

– Папа, между нами ничего и не было.

– Вот как…

– Одним словом, пусть живет. Не думаю, что задержусь здесь надолго. Пожалуй, сегодня же вернусь в город.

– Мне было бы спокойней, – заметил отец. – Я все же боюсь за тебя, вспоминая ту ночь.

Дайнека, присев на корточки, пристально вглядывалась в его глаза. У нее было такое чувство, будто это отец нуждался в заботе, а не она.

– Отдыхай и ни о чем не думай. Со мной ничего не случится, обещаю.

Из дома вышли Серафима Петровна с Настей. Вилор шел позади с чемоданами в руках.

– Нужно присесть на дорожку, – сказала Серафима Петровна и первой заняла стул возле Вячеслава Алексеевича.

Остальные тоже сели.

На Серафиме Петровне был яркий сарафан на широких бретелях. Она ко всему относилась серьезно и обстоятельно, и уже если ехала на море, то обязательно должна быть в сарафане. Дайнека могла поспорить, что в ее объемной пляжной сумке сейчас лежит шляпа с полями.

– Ну, поехали! – скомандовала Серафима Петровна.

Поднявшись со стула, она раскрыла сумку и, достав из нее широкополую шляпу, со значением водрузила ее на голову.

Все подошли к отцовскому джипу. Чемоданы и сумки заняли свои места в багажнике. Отец поцеловал Дайнеку и последним уселся в машину. Вилор, открыв дверцу со стороны водителя, посмотрел на нее теплым взглядом. Спросил:

– Ты остаешься?

– Да.

– Я скоро вернусь.

Дайнека не нашлась, что ответить, но ей было приятно. Она вышла на улицу, за ворота, и долго махала рукой вслед удалявшемуся автомобилю.

Потом, сидя на скамейке, острым носком туфли Дайнека выписывала на песке замысловатые зигзаги. Впереди было три часа одиночества – до тех пор, пока не вернется Вилор. Мысли ходили по кругу, снова и снова возвращаясь к недавнему сну.

Дайнека уже знала, что эти сны вещие. Всякий раз, когда она видела Нину, та предостерегала ее, подавая какой-то знак. Непонятная тревога росла, ей предстояло постичь тайный смысл этого знака.

Снова и снова вспоминая свой сон, она не могла припомнить, как назывались цветы, плывшие по черной воде. Как всегда, по прошествии времени самые значительные и интересные моменты ускользали из памяти. И было невозможно вернуть или удержать их. Прислушиваясь к себе, она не находила способа избавиться от этой изъедающей душу тоски.

Чтобы заглушить беспокойство, Дайнека встала и пошла по дорожке. У самых ворот свернула и остановилась. Машинально окинув взглядом пыльный автомобиль Вилора, увидела нечто, что привлекло ее внимание. Она подошла ближе, присела на корточки.

На заднем крыле автомобиля, раскинув руки, сквозь пыль улыбался знакомый человечек. Тот самый, которого нарисовала она.

Открытие напугало Дайнеку. Систематизируя и выстраивая логическую цепочку, девушка страшилась достичь ее окончания. Теперь Дайнека не сомневалась в том, что давно все знает. Разгадка уже существовала в подсознании, и ей нужно только прислушаться к себе.

«А в августе зацвел жасми-и-н, а в се-е-ентябре шипо-о-о-вник…» – из открытого окна соседней дачи звучал голос Валерия Леонтьева.

Дайнека достала из кармана телефон и набрала номер.

– Чего тебе, Дыня? Анкеты заполнила? – Мура, как обычно, почти кричал в трубку.

– Почему его звали Джельсомино? – спросила она очень тихо.

– Что? Говори громче, не слышу! Che cosa?[2]

Дайнека повторила вопрос.

– Не знаю… – растерялся Мура. – Просто называли так, и все.

– А что это значит по-итальянски?

– «Джельсомино» переводится с итальянского как «жасмин». Девочка! Тебе надо учить слова! Ты никогда не будешь хорошо знать язык, если…

Дальше она его уже не слушала, она тихо плакала.

Зазвонил телефон, и она узнала голос Ольги.

– Мы с тобой вчера говорили о Воланде.

– И что?

– Ты просила познакомить тебя с его сыном. Но ведь ты с ним знакома.

Дайнека молчала.

– Вчера я расспрашивала о нем в отделе, а мне посоветовали поинтересоваться у тебя…

– У меня?

– Из окна видели, как утром вы разговаривали.

– Где?

– У самого входа в наш офис.

– Ты уверена?

– В чем? – усмехнулась Ольга.

Дайнека вдруг вспомнила, как наткнулась на Вилора у самого входа в бирюзовый особняк. И спросила, все еще надеясь на чудо:

– Тебе сказали его имя?

– Имя немного странное, я сразу забыла. Не то Вилен, не то… Вилор! – она выкрикнула его имя в трубку. – Точно, Вилор Филонов.

– Спасибо, – упавшим голосом проронила Дайнека.

– У тебя все в порядке? – забеспокоилась Ольга.

– Да, – коротко ответила она и отключилась.

У нее было около двух часов для того, чтобы принять решение. То, что она сейчас поняла и узнала, с одной стороны, давало надежду найти убийцу Нины, с другой – вносило в душу смятение и безотчетный страх. Ведь если Вилор и есть убийца, то для него не так сложно было контролировать ситуацию, все время находясь где-то рядом.

Дайнека пыталась вспомнить в деталях обстоятельства, при которых Вилор появился впервые.

Вероятно, после разговора с отцом, когда Вилор узнал об их отношениях с Ниной, он решил поговорить с ней. Имея доступ к компьютеру Владимира Николаевича, без труда отправил ей от его имени то сообщение и назначил встречу на девять часов вечера. А потом пришел и убил. Чудовищная смесь из ревности, обиды и страха потерять деньги взорвалась и погубила всех, кто был причастен к этой истории.

Чего она действительно не могла понять, так это его появления на даче вместе с Настей еще до гибели Нины. Хотя и этому должно найтись логичное объяснение.

Теперь Дайнека была уверена, Вилор узнал ее той ночью в квартире. Потом, спрятавшись в подъезде, ударил по голове, и это произошло вечером того же дня, когда она столкнулась с ним у офиса фирмы «Карт Бланш». Помнится, тогда она сказала ему, что работает здесь. Вилор расценил это как угрозу и решил запугать ее. Все начало проясняться.

Дайнека вспомнила ту страшную ночь на даче. Вилор зашел в ее спальню, что было легко сделать, поскольку его комната как раз напротив, и стал душить. Часом раньше он мог подобрать брелок от ключей Джамиля и подбросить его ей в постель. Затем, когда ей удалось ударить его и вырваться, прыгнул в окно. После чего быстро забежал на второй этаж и спустя минуту уже сочувственно смотрел на Дайнеку через отцовское плечо. Только в тот раз он точно хотел убить.

Как ловко он воспользовался приездом Джамиля! Как взволнованно рассказывал всем, что преследовал неизвестного до самой машины… Лицемер!

И, конечно, Вилор убил Удава за день до этого.

Дайнека посмотрела на часы. У нее осталось всего полтора часа.

Пора принимать решение.

Было бы правильнее уехать и позвонить следователю Песковец. Но что она может сказать? Что столкнулась с Вилором у офиса, что он приехал на дачу? Уж лучше совсем ничего не говорить.

Дайнека поймала себя на том, что смотрит на машину Вилора. Подойдя к «Опелю», дернула дверцу, которая, щелкнув, распахнулась. Сама не зная зачем, села на переднее сиденье. Рывком открыла крышку бардачка, запустила туда руку… и сразу же выдернула.

В ее руке лежал маленький телефон, экран которого прочертила извилистая буква «V».

– Ну, вот и все… – тихо сказала она себе.

– Все еще только начинается, – раздался рядом спокойный голос Вилора.

Дайнека вжалась в сиденье. Он забрал телефон и, взяв ее под руку, вытащил из машины. Они молча пошли к дому. Вернее, Вилор повел к дому Дайнеку.

Она пыталась собраться с мыслями, не понимая, отчего он вернулся так рано. По ее подсчетам, до его приезда оставалось около часа. Как можно было так просчитаться… У этой ситуации была только одна хорошая сторона – все было предельно ясно.

Они поднялись на второй этаж и прошли в комнату Вилора. Когда проходили мимо ее спальни, Тишотка, случайно запертый там, зло залаял, совсем как тогда, в квартире у Нины.

Вилор усадил Дайнеку на стул и резким движением сорвал с окна штору. Она вздрогнула. По звуку это было похоже на выстрел. Потом он взял со стола канцелярский нож, сделал надрезы, откинул нож в сторону и разорвал штору на полосы. Он связал ей сначала руки, потом ноги. И только привязав ее к стулу, придвинул к себе другой. Оседлав его, Вилор положил руки на спинку и, опершись подбородком, замер, глядя на девушку.

Наедине с ним, в пустом доме, ей стало по-настоящему страшно. Его молчание говорило больше, чем слова.

– Странная штука, – задумчиво начал он, – мы никогда не нравимся тем, кто нравится нам. Печальное несовпадение, правда?

Дайнека слушала и молчала.

– Ты так не думаешь? Неужели не понимаешь, от того, что ты ответишь, зависит все… Все, – повторил он.

– Зачем ты это сделал? – спросила Дайнека.

Вилор опустил голову, уперся лбом в сложенные на спинке стула руки и глухо заговорил:

– Сначала она перешагнула через меня. Растоптала все мои чувства… – Он нервно сглотнул. – Но этого ей было мало. Она хотела забрать у меня то, что принадлежало мне по праву рождения, моего отца… деньги… мое будущее…

По мере того, как он говорил, его голос становился все глуше. Вилор поднял лицо – в его глазах заблестели слезы.

– Она хотела получить все и сразу…

– И за это ты убил ее.

– Я не убивал Нину.

Как будто страшась, что его не дослушают, Вилор уточнил:

– Я не хотел ее убивать. Отправил сообщение от имени отца, потому что знал, со мной она разговаривать не захочет. А мне нужно было поговорить с ней, узнать, правда ли то, о чем рассказал Гордон. Вечером долго не мог решиться. Опаздывал. Нина открыла, из квартиры выбежал пес… Я хотел только сказать, что люблю ее, спросить… Но она прогнала меня. И я ушел. А когда вернулся, Нина была мертва.

Потом услышал голоса и успел спрятаться в ванной. В какой-то момент ты стояла рядом со мной, я видел тебя и слышал, как ты дышишь… Все время боялся, что меня почует собака. Когда ты выбежала из квартиры, прошелся по комнатам. Увидел открытый почтовый ящик и уничтожил все отцовские письма.

– Письма уничтожил, а телефон сохранил. Неужели не понимал, что это улика?

Вилор опустил голову.

– Сначала хотел его выбросить. Телефон покупал отец, и в нем были их фотографии. Потом понял, ее мобильник – единственное, что мне от нее осталось.

– Как ты подцепил Настю?

– Выследил и снял ее в клубе. – Вилор усмехнулся.

– Для чего? Неужели только затем, чтобы…

– Целью была ты, – жестко сказал он.

– Зачем тебе я?

– Тогда – для того чтобы снова сблизиться с Ниной. Других подруг, кроме тебя, у нее не было. Она тебе верила…

– И ты думал, что я смогу на нее повлиять? – усмехнулась Дайнека.

– Теперь знаю, что не могла. Но тогда я готов был поверить во что угодно.

– Я бы назвала это отчаянием, – прошептала Дайнека.

– Теперь ты видишь, куда все зашло… Клянусь, я никому не хотел причинять зла. После нашей с тобой встречи у отцовского офиса я пытался предостеречь тебя, но ты не поняла… А бродяга сам виноват… Я не хотел его убивать. Так, стукнул несколько раз. Потом узнал, что он умер. Понял, что если хочу выпутаться из этой истории, то должен идти до конца. Когда на дачу приехал твой друг, решил: другого шанса не будет. Прости.

– Извиняешься, да? – Дайнека с вызовом смотрела в его глаза. – Как будто не собираешься меня убивать сейчас!

Растягивая слова, Вилор внятно произнес:

– Я уже сказал: от того, что ты мне ответишь, зависит, как я с тобой поступлю. И запомни – я не убивал Нину!

Глава 31

Два факела

Дайнека с трудом приходила в себя. Пытаясь осознать и оценить свое положение, она не верила в то, что Вилор оставит ее в живых. Скорее, он и сам пока не знал, что с ней делать.

Уже несколько минут она оставалась одна в доме. Крепко привязанная к стулу, прислушивалась к звукам, доносившимся из-за двери. Там из ее комнаты выбирался Тишотка.

Вилор уехал за отцовским джипом, который остался стоять на полпути. По дороге они попали в аварию и до аэропорта ехали на такси. Поэтому Вилор вернулся на дачу раньше. Трагическое стечение обстоятельств. Не хотелось верить, что оно может стоить ей жизни.

Дверь приоткрылась. В образовавшуюся щель просунулась голова Тишотки. Увидав, что, кроме хозяйки, в комнате никого нет, пес бросился к ней.

– Милый… милый мой… – только и могла промолвить Дайнека.

Она плакала и приговаривала, глотая слезы:

– Ты не сможешь мне помочь, беги отсюда!

Тишотка так не думал. Пес подпрыгивал, пытаясь лизнуть ее сначала в лицо, а потом в вывернутые назад руки, словно убеждая в обратном.

Оптимистический настрой собаки отчасти передался Дайнеке. Попытавшись раскачаться на стуле, она попробовала переместиться поближе к письменному столу. И это ей удалось. Она продвигалась медленно, сантиметр за сантиметром. Опасаясь упасть вместе со стулом, Дайнека решила немного передохнуть и подумать, что делать дальше.

Даже если она доберется до стола, это ничего ей не даст. Открыть выдвижной ящик, может быть, и удастся, но есть ли в нем что-то острое – большой вопрос.

Решив все же попробовать, она снова начала раскачиваться и понемногу придвигаться к столу. Она боялась упасть, но все же это случилось… Падая на бок, Дайнека очень больно ударила руку, зажатую между спинкой стула и полом.

Расценив падение как желание быть ближе к нему, Тишотка с воодушевлением кинулся к ней, вылизывая поочередно уши, нос и глаза… Дайнека отворачивалась, не в силах избавиться от такого бурного проявления щенячьего восторга. Выворачивая донельзя голову, она оказалась под столом. Прямо перед ее носом лежал канцелярский нож с острым, как бритва, лезвием.

Вытянув губы трубочкой, Дайнека изо всех сил тянулась ими к ножу. Ухватив его, задумалась, что делать дальше. Сама же интуитивно раскачивалась, лежа на боку и упираясь лбом в пол.

Наконец ей удалось перекинуть себя на спину. Изогнутая спинка стула спасла кисти рук. Вывернув голову, Дайнека скинула нож в сторону, чуть переместилась и уже через минуту держала его в онемевших пальцах.

Прошло немало времени, прежде чем она освободила руки. Кожа рук была сильно порезана, но боли не чувствовалось. Дайнека собрала силы, чтобы распутать ноги и наконец освободиться от стула.

Тишотке нравилась эта игра в кувыркалки. Он тоже принимал в ней участие, взвизгивая и вылизывая ее лицо.

Когда руки отошли, она распутала ноги, но сразу встать не смогла – пришлось их растирать.

Выбираясь из комнаты, Дайнека услышала звонок своего телефона. Мобильник валялся в коридоре, у самой двери.

Она схватила трубку и прижалась к ней ухом.

– Дайнека, у тебя все в порядке? – спросил голос Джамиля.

– Нет! Нет! – закричала она хриплым голосом. – Все плохо! Меня здесь хотят убить!

– Где ты? Говори!

– Я на даче. Одна. Он хочет меня убить, как убил Нину! Это Вилор!

– Немедленно выбирайся оттуда! У тебя там есть машина?

– Да, – сказала она, всхлипывая.

– Уезжай! Быстро! Я еду навстречу!

Дайнека бросилась к лестнице, рядом бежал Тишотка. И вдруг она столкнулась с препятствием, о которое больно ударилась всем телом. Перед ней был Вилор.

Не веря в свою неудачу, Дайнека отчаянно ударила его головой в живот и понеслась вниз.

Тишотке повезло меньше. Он с разбегу метнулся Вилору под ноги, и они вместе, кувыркаясь, покатились по лестнице.

Дайнека бежала по дорожке – ноги ее не слушались. Ввалившись в автомобиль, мысленно поблагодарила себя за собственную безалаберность – ключи торчали в замке зажигания. Двигатель запустился мгновенно. Включив заднюю скорость, она увидела в зеркале ковыляющего Тишотку. Его догонял Вилор.

Дайнека включила заднюю скорость, распахнула дверцу и рванула назад. Спустя мгновение Тишотка, перескочив через нее, уже сидел на соседнем сиденье, поскуливая от боли и страха.

– Держись, – сказала ему Дайнека и рванула вперед. Тишотка откинулся на спинку сиденья и завизжал тоненьким щенячьим визгом.

Вилор успел только стукнуть кулаком по багажнику, когда машина на всей скорости протаранила ворота и, свернув на дорогу, поехала по ней, виляя и набирая скорость.

Руки тряслись, и Дайнека все еще не могла успокоиться. Нервно поглядывая в зеркало, знала, что все равно увидит серый «Опель». Рано или поздно его увидит.

Стараясь отъехать как можно дальше, она давила и давила на газ. Временами Дайнеке казалось, что машина вот-вот слетит с дороги. Но в последний момент ей удавалось вывернуть руль и удержать ее. Она знала, ей нужно гнать только вперед, потому что оттуда, навстречу ей, несется Джамиль.

Мимо изредка проносились машины, и люди, сидящие в них, изумленно таращились на нее.

В зеркале заднего вида появилась темная точка, которая неумолимо стала расти. Дайнека почувствовала, как страх сдавил горло.

– Ни хрена-а-а! – закричала она и крепче вцепилась в руль.

«Опель» уже обгонял ее и, вырвавшись вперед, завилял по узкой дороге, перегораживая путь «жигуленку». Дайнека из последних сил пыталась прорваться, но тягаться с сильнейшим уже не могла.

Дайнека притормозила. Вилор выскочил из своей машины и кинулся к ней. Она снова рванула вперед и, вывернув руль, чудом проскочила по гравийной обочине. Дорога оставалась пустой, насколько хватало глаз. Она гнала, не встречая на своем пути ни одной машины.

Догнав ее снова, Вилор опасно приблизился. Едва удержав руль, Дайнека с отчаянием смотрела вперед.

– Пожалуйста, пожалуйста… ну, хоть кто-нибудь… – почти молилась она.

Тяжелый «Опель» ударил ее машину. Приняв этот удар, она завиляла и, встав на два колеса, хотела перевернуться. Потом все же плюхнулась на дорогу на все колеса. Дайнека приготовилась умереть.

На большой скорости, двигаясь параллельно, во всю ширину дороги, «Опель» и «Жигули» взмыли на подъем, ведущий к мосту. Его опоры были совсем рядом.

Наконец впереди показалась машина. «Опель» занимал всю встречную полосу и не собирался ее уступать. Он еще раз вильнул в сторону, чтобы, ударив в последний раз, скинуть Дайнеку вниз…

«Ну, вот и все», – сказала себе Дайнека, вцепилась в руль и сгруппировалась. Внезапно она увидела, как в лобовом стекле встречной машины мелькнуло лицо Джамиля.

Резко развернувшись, темно-синяя «Вольво» протаранила «Опель», скинула его с дороги и, потеряв управление, последовала за ним. Потом обе машины, подпрыгивая и кувыркаясь, катились вниз по насыпи, на берег реки.

Дайнека затормозила и выскочила из машины. Спотыкаясь, побежала к обрыву и, не добежав, увидела, как над дорогой вслед за вспышкой взметнулся огненный столб. Потом она услышала взрыв.

Ноги подкосились, упав на обочину, Дайнека страшно завыла. Она не хотела мириться с этой несправедливостью, лежала на обочине дороги, корчась и причитая.

Только когда рядом остановился знакомый джип, она пришла в себя. Поднялась на колени и сидела так, тупо уставившись в землю. Сначала она увидела ноги, подняв глаза, узнала своих вчерашних гостей. Так же, как вчера, спокойно, не обращая на нее никакого внимания, они выстроились у самого края насыпи и молча смотрели вниз на огонь.

Потом кто-то из них сказал:

– Он все сделал сам… – И добавил: – После таких аттракционов живыми не остаются…

Они сели в джип. Джип развернулся и, быстро набрав скорость, умчался в сторону города.

Дайнека подползла к обрыву.

На берегу, у самой воды, полыхали два факела.

Она уже не плакала. Тихо прощалась, прислушиваясь к себе и недоумевая, что все еще жива.

Сломанные ворота встретили ее неприветливо. Помогая друг другу, створки поддерживали одна другую, как два раненых бойца. Дайнека не стала загонять машину во двор, просто вышла из нее и пошла к дому. Тишотка настороженно трусил рядом.

Войдя в дом, она поднялась на второй этаж. В коридоре подняла с пола мобильник, потом зашла в свою комнату.

Не глядя, забрасывала в сумку вещи. Ей хотелось поскорее отсюда уйти. Казалось, дом хранил какую-то тайну и, как ненадежный свидетель, мог выболтать ее в любую минуту.

Дайнека через силу переступила порог комнаты, в которой жил Вилор. Постояв немного, собралась уходить, но взгляд задержался на дверце шифоньера. Она открыла ее и увидела спортивную сумку Вилора. Дайнека вытащила ее, расстегнула молнию, заглянула внутрь.

Там была кожаная коробка золотопромышленника Терпигорьева. Дайнека вынула шкатулку из сумки, откинула крышку. Поверх других драгоценностей лежал тот самый крест, похожий на самоделку. Дайнека закрыла коробку и опустилась на пол. Впав в ступор, долго сидела так. Потом положила коробку в сумку и вышла из дома. Бросила сумку на заднее сиденье, рядом с Тишоткой, села в машину и тронулась с места.

Спустя полтора часа Дайнека подъехала к своему дому. Желания ехать на стоянку не было. Хотелось поскорей запереть за собой дверь квартиры. Потом она обязательно должна позвонить Аэлите Витальевне и назначить ей встречу. Несмотря на то что Нина не хотела этого, Дайнека должна передать коробку ее законной хозяйке.

Достав из машины сумку, Дайнека медленно побрела к подъезду. Ноги передвигались сами по себе, казалось, она спала и не могла проснуться. Все происходило без ее непосредственного участия.

Дайнека услышала, как кто-то ее окликнул, и обернулась. К ней спешила Розовая Роза. На ней были джинсы и футболка. Ничего розового.

– Мы уезжаем, – сказала Роза. – Навсегда.

– Почему?

– Я развожусь с Васей…

Роза кивнула в сторону ожидавшей ее машины. Там уже сидела Юлечка и махала рукой Дайнеке. Рядом с ней – пожилая женщина. За рулем – крепкий мужчина в возрасте.

– Это мои родители. Мы с Юлечкой уезжаем к ним в Питер.

Уронив сумку к ногам, Дайнека порывисто обняла Розовую Розу.

– Желаю тебе счастья.

В окне второго этажа маячил мужской силуэт. Прячась за штору, Свинья смотрел вслед отъезжающему автомобилю.

На лестничной площадке царила неразбериха. Несколько человек пытались протолкнуть в дверной проем старинный буфет Эльзы Тимофеевны. Мешая всем, суетился папа Сема.

– Семен Семеныч… Что это? – спросила его Дайнека.

Папа Сема заговорил деловито, короткими злыми фразами:

– Нынче ночью умерла Аэлита Витальевна. Заснула и не проснулась. – И вдруг закричал скандальным голосом: – Куда ты прешь, дурак? Не поцарапай, это ж антиквариат! – Потом продолжил, не глядя на Дайнеку: – Говорил ей – нужно расписаться. Теперь все прахом. И квартира, и вещи. Все! – Посмотрев на нее, он жуликовато улыбнулся: – Вот, спасаю, что можно…

Дайнека сунула руку в сумку и уже вынула коробку. Но в этот момент Семен Семеныч нервно вцепился в край буфета и скорчился в потугах, пытаясь уберечь его от столкновения с перилами. Дайнека швырнула коробку обратно в сумку. «Не по Сеньке шапка. Плебеям достаются только буфеты…»

Переступив порог своего дома, она захлопнула за собой дверь.

Глава 32

Тот, кто еще не назван

Она сидела на лавочке посреди безлюдного сквера, и ветер шевелил ее волосы. Закинув назад голову, Дайнека смотрела в небо. Оно было звездным и бездонным. Осеннее холодное небо.

Тело казалось легким, почти невесомым, а на душе царило полное равнодушие. Ждать было нечего. Она встала и пошла, сама не зная куда. И чем дольше шла, тем отчетливей понимала, что в этом большом городе не было людей, которых она действительно хотела бы видеть.

«Только не домой!» – подумала она и достала из кармана телефон.

– Оля, можно я переночую у тебя? – проговорила тихо. И, услышав ответ, добавила: – Еду.

Открыв ей дверь, Ольга встревоженно спросила:

– Что случилось?

– Это ничего, если я переночую у тебя сегодня?

– Я же сказала, проходи.

– А бабка твоя?

– Здравствуйте, проходите! – Ядвига Калистратовна проследовала мимо них в уборную.

– Пойдем, – сказала Ольга, и они прошли на кухню. Ольга включила чайник и села напротив. Она вглядывалась в лицо Дайнеки, пытаясь понять, что же случилось, но первой заговорить не решалась.

– Марси-и-и-и-ик, Марси-и-и-и-ик, Марси-и-и-и-ик, – Ядвига Калистратовна медленно проплыла мимо них.

Дайнека вопрошающе посмотрела на Ольгу.

– Говори, – вполголоса сказала та. – Подслушивать будет, но и половины не услышит.

– Сегодня погиб сын Воланда. На моих глазах. Разбился и сгорел в машине, – выдавила из себя Дайнека. – А вместе с ним еще один человек. Джамиль. Я его так любила, Оля… – Дайнека закинула назад голову и заплакала, широко и некрасиво раскрыв рот. А потом хрипло заскулила.

– Что ты, что ты, перестань! – Ольга растерялась, понимая, что произошло нечто действительно непоправимое.

Дайнека плакала, а Ольга сочувственно кивала головой и вздыхала.

– Марси-и-и-и-ик, Марси-и-и-и-ик… – Старуха «искала» кота на кухне, а он поглядывал на нее, сидя в коридоре.

– Я в порядке, – сказала наконец Дайнека.

– Все образуется. Пройдет время…

– Я знаю, Оля, знаю.

– Расскажи, как это случилось?

Шаркая шлепанцами по полу кухни, Ядвига Калистратовна подошла к окну и задержалась у подоконника.

Дайнека снова посмотрела на Ольгу. Та беспечно махнула рукой, дескать, глухая, как тетерев. Однако это суждение было весьма опрометчивым, и вскоре они в этом убедились…

– Я не знала, что Вилор – сын Воланда, и когда ты сказала об этом, многое поняла. – Дайнека всхлипнула и подняла глаза. – Я имею в виду смерть Нины. Все дело в том, что у нее с Воландом был роман. Он собирался уйти из семьи и сказал об этом жене. Вилор тоже узнал.

– Он знал, что отец уходит к Нине? Ужас… Ведь он сам с ней…

– В том-то и дело, что сначала она встречалась с Вилором, а потом с его отцом. Вилор пришел к Нине и убил ее. – Дайнека поправилась: – Это я так думаю, что он убил ее, хотя он сказал, что не убивал.

Ядвига Калистратовна присела за краешек стола и потянулась за чашкой, всем своим видом показывая, что собирается попить чаю. Смирившись с присутствием старухи, на нее уже никто не обращал внимания.

Дайнека навалилась на край стола и запустила пальцы в свои короткие взъерошенные волосы. Она сосредоточенно и пронзительно смотрела в глаза Ольге.

– Понимаешь, Оля, столько людей погибло…

– Понимаю.

– Не буду тебя пугать, рассказывать все подробно. В общем, когда я нашла Нину убитой, Вилор был в квартире и видел меня. А потом случайно встретил у вашего офиса. И когда узнал, что я работаю в «Карт Бланш», понял, что рою под него или под его отца. Он сразу же связал смерть Нины и мое там появление. И попытался меня убить…

– Ты шутишь? – недоверчиво улыбнулась Ольга.

– Нет, не шучу.

– Но как ты узнала, что это он?

– Когда я нашла Нину в коридоре, у нее в руках был телефон, а когда приехала полиция, мобильник исчез. Я потом этот телефон у Вилора в машине нашла. Да он и сам все рассказал.

– Если не он убил, то кто?

– Там еще кто-то был, перед ним пришел к Нине или после него. Мне один человек об этом рассказывал… его потом тоже убили.

– Послушай, что ты говоришь… Это правда? Это все у нас, здесь?

– Правда, Оля, правда. Так вот, Вилор сказал мне, что должен был о чем-то спросить у Нины. У него был разговор с бывшим ее другом, Лехой. И тот ему сказал что-то очень важное. Она с Лехой долго встречалась, они даже пожениться хотели, но потом появился Вилор, и Леха очень переживал уход Нины.

– Нечего и думать, это все он хвостом накрутил! – раздался возглас из ниоткуда.

– Кто? – Дайнека повернулась к Ядвиге Калистратовне.

– Леха твой хвостом накрутил! – возмущенно воскликнула та.

Девушки переглянулись. Вот тебе и глухой тетерев…

– Пакостник твой Леха. Успокоиться не мог, обида задавила, вот и сказал что-то Вилору специально. Точно тебе говорю!

– Да нет… Не может быть. Не такой он человек, – убежденно проговорила Дайнека.

Старуха охотно вступила в разговор, ее распирало от желания высказать свои соображения. Как оказалось, она услышала все до последнего слова. С видом полноправного собеседника Ядвига Калистратовна воодушевленно заговорила:

– Это он не таким был, пока Нина его не бросила, а как бросила, сразу таким стал.

– Очень может быть… – задумчиво проговорила Ольга.

– И папаша этого Вилора тоже темная лошадка. Не удивлюсь, если и он той ночью в квартире побывал. – Ядвига Калистратовна убежденно закивала головой.

Спать легли поздно, за окнами уже светлело. Ольга спала, а Дайнека, ворочаясь на узеньком топчане, снова и снова переживала события прошедшего дня. Всхлипывала, плакала и перебирала в уме обрывки вечернего разговора. «Утром непременно пойду к Лехе, и пусть только попробует сказать мне неправду!» – пообещала она себе.

Казалось, что Ядвига Калистратовна произнесла вслух то, о чем Дайнека уже давно знала. Вспоминая рассказ Вилора, она понимала, что в этой истории нарушена простая логика преступления. Если хотел убить, почему не пришел в назначенное время и не убил? Обычный убийца не станет терзаться, мучиться и оттягивать момент встречи. Вилор не был чудовищем, чтобы заранее планировать жестокое преступление. Он был самым обыкновенным человеком, таким же, как Дайнека. А убить мог, только поддавшись эмоциям, увидев что-то или узнав то, чего не знал прежде. Именно неожиданно. А ведь он уже обо всем знал, когда пришел к Нине.

Здесь была какая-то тайна, Дайнека была уверена.

Рано утром все вместе пили чай на кухне. Ядвига Калистратовна подкладывала на тарелку блины и с любопытством заглядывала Дайнеке в глаза. Казалось, ей до смерти хотелось узнать, что та собирается делать дальше.

– Сейчас я пойду к Лехе, – сказала Дайнека в ответ на старухино любопытство.

– Правильно, выведи его на чистую воду. А заодно и этого папашу Вилора.

– Он здесь ни при чем, – уверенно заявила Дайнека.

– Глупая девочка… – Ядвига Калистратовна опустилась на стул рядом с ней. – Никогда нельзя быть уверенным в другом человеке.

На мгновение Дайнека застыла, испуганно глядя на Ядвигу Калистратовну. Ей было жутко, как будто она снова услышала эту фразу из уст Джамиля.

– Знаете, – проговорила она. – Я никак не могу объяснить одно обстоятельство. Спустя несколько дней после гибели Нины Воланд снова попал в ее дом. И когда вошел, он вдруг остановился именно там, где лежала мертвая Нина. Но ведь он не мог знать… Хотя, может быть, следователь показывала ему фотографии…

Подъезжая к серой многоэтажке, Дайнека думала о том, что все это время творилось в семье Воланда. Как накапливались постепенно обиды, отношения становились все невыносимей, а люди, вынужденные жить вместе, сдерживались и хранили свои тайны. И все они наверняка знали, что в любой момент может произойти взрыв, действительность примет чудовищные, извращенные формы, и ничто уже их не спасет. Так и случилось.

Теперь Дайнеке предстояло узнать, что или кто послужил катализатором этого гибельного и разрушительного процесса.

Вдавив кнопку звонка, Дайнека точно была уверена, что ей откроют. Дверь открыл Леха, казалось, он совсем не был удивлен.

Дайнека шагнула в квартиру и выпалила свой вопрос:

– О чем ты говорил с Вилором?

Леха равнодушно скользнул по ней взглядом и, развернувшись, зашагал в комнату, нехотя обронив на ходу:

– Да иди ты…

– Ну, знаешь… – возмутилась Дайнека и побежала за ним.

– Ни черта у тебя не получится, и не пробуй. Нины уже нет. Вилора, я слышал, тоже…

– Все уже рассчитал… – прошептала она.

– Ну да. А что тебя удивляет? Мои интересы никто не рассматривал, когда меня, как ненужную вещь, выкинули. Вам, женщинам, этого не понять.

– Подонок!

– Заткнись! Что ты вообще обо мне знаешь? Я любил ее! Любой человек, имеющий чувства, поймет меня. – Леха нервно задергался. Прошелся по комнате и снова вернулся на прежнее место. Его лицо исказила гримаса страдания.

Дайнека наконец поняла, что в этой истории нет выигравших. У нее исчезло всякое желание нападать, но по-прежнему хотелось докопаться до истины.

– Послушай, я только хочу знать, о чем ты говорил с Вилором. Что ты рассказал ему про Нину? – Дайнека старательно демонстрировала свое миролюбие.

И Леха заговорил:

– В последнее время мы часто виделись с Ниной. Для меня это было очень важно. Я сумел убедить ее в том, что мы остались друзьями, хотя сам, конечно, так не считал. И, понимаешь, какая штука – она делилась со мной, как с подружкой…

Леха рассмеялся и ошалело посмотрел Дайнеке в глаза.

– Она и не предполагала, какими мучительными для меня были ее откровения. Ночью я сходил с ума, а на следующий день получал от нее новую порцию яда. Она делилась со мной, не задумываясь над тем, как это жестоко. Когда она поступила на работу в «Карт Бланш», рассказала, что влюбилась в Филонова-старшего. Я помню тот день, когда они впервые… Ну, в общем, ты понимаешь… Знаешь, что особенно убивало меня? Она долгое время встречалась с обоими, и с отцом, и с сыном!

Дайнека потрясенно раскрыла рот. Потом глухо проговорила:

– Не может быть…

– Не будь дурой, – усмехнулся Леха, – смотри на жизнь реалистичней.

Она не обиделась. Похоже, она заслужила того. И, если ей не хватало ума, зато с лихвой хватало настойчивости.

– Рассказывай дальше.

– Филонов-старший был уверен, что Нина его любит. Но я-то видел – она использовала его. Ее выбор был продиктован соображениями здравого смысла. Заполучить папашу – это десятка по десятибалльной шкале. Вилор же не дотягивал до пяти.

– Это она тебе так сказала?

– Нет, это я сам сообразил.

– Ты все неправильно понял… она не могла… я знала ее… – Дайнека вдруг заговорила торопливо и скомканно.

Леха смотрел на нее с сожалением, как на больного товарища.

– В отличие от тебя, Нина была реалисткой. Пойми это хотя бы сейчас.

Дайнеку разрывало на части. Нахохлившись, она смотрела ему в глаза и отчаянно выкрикивала:

– Я не позволю тебе оскорблять Нину! Теперь, когда Нины нет, я буду защищать ее! Я запрещаю тебе говорить про нее гадости!

Но, спохватившись, взяла себя в руки.

– Я только хочу знать, что ты сказал Вилору.

– Что Нина и сама не знает, от кого у нее будет ребенок.

– То есть?

– То есть она не знала, сына или внука родит Владимиру Николаевичу. Все очень просто.

– Ты просто чудовище. – Дайнека поежилась.

– Согласен, – сказал Леха.

Дайнека засуетилась, разыскивая свою сумочку, она вдруг почувствовала страстное желание вырваться из этого дома.

– Подожди.

Вздрогнув, Дайнека застыла на месте, понимая, что сейчас услышит самое главное.

– Это еще не все…

Она подняла на него глаза.

– В тот день я позвонил отцу Вилора и сказал ему то же самое. А еще добавил, что вечером Вилор будет у Нины дома. Теперь все.

Дайнека нашла свою сумку и схватилась за нее, как за спасение. Потом она бросилась к двери:

– Пусти! Мне надо идти!

«Дура, ты дура!» – говорила она себе, когда направляла автомобиль в сторону бирюзового особняка. До сих пор ей не удавалось разглядеть то, что она знала с самого начала. «Никогда нельзя быть уверенным в другом человеке», – сказал Джамиль в том сне. И это были самые главные слова в этой истории.

Все это время она принимала видимое за действительное, не отличая масок от настоящих лиц. И теперь, когда все стало очевидным, она не чувствовала удовлетворения. Скорее наоборот.

Стоя в прохладной тени белых колонн, Дайнека оглядывала знакомый фасад особняка, где помещался офис аудиторской фирмы «Карт Бланш». Не думала она, что ей еще раз доведется переступить этот порог.

За стойкой ресепшен стояла незнакомая девушка.

– Здравствуйте. Я могу чем-то помочь? – заученно спросила она.

– Мне теперь никто не поможет, – ответила ей Дайнека и без разрешения зашагала вперед по длинному коридору.

По пути привычно заглянула в Ольгин кабинет. Увидав ее удивленное лицо, направилась дальше.

С угрюмым отчаянием Дайнека вошла в приемную Воланда и без стука открыла дверь его кабинета.

– Стойте, туда нельзя! – воскликнула секретарша.

– Оставьте, – громко сказал Воланд. – Проходите, Людмила.

– Вы мне все наврали! – выпалила она с порога.

Воланд поднялся с кресла, прошел через весь кабинет и остановился у кораблей. Обернулся:

– Вам я не врал, просто рассказал первую часть истории, но не рассказал остального. Я врал себе. Хотел обмануть судьбу. Но ее, как я вам уже говорил, не обманешь…

Дайнека не могла оторвать взгляд от его съежившейся фигуры.

– Только тогда я не знал цены, которую мне придется заплатить. Теперь я понимаю, что нет никакой разницы, кого я убил вместе с Ниной, сына своего или внука. Как не имеет значения и то, что я не хотел их убивать.

– Как же так, Владимир Николаевич…

– Когда мне позвонил Гордон, я был далеко от Москвы. Сначала даже не понял, что он говорит серьезно. И все же вернулся в город. К Нине пришел поздно, около одиннадцати. У меня был ключ от ее квартиры. До сих пор не пойму, зачем я это сделал – открыл дверь своим ключом… Наверное, в глубине души я все же ревновал ее, и мне нужна была правда. Когда открыл дверь – увидел их. Вилор обнимал ее, и она, похоже, не возражала. Я не могу передать, что испытал в тот момент. Желание убить своего сына может свести с ума любого, даже самого сильного человека… Нина будто почувствовала что-то и начала звонить матери. Я испугался, попытался вырвать у нее телефон и ударил ее, потом еще раз. Она упала, стукнувшись головой о мраморный столик. Она умерла сразу. Когда я понял это, сразу ушел. Сбежал, как последний трус, оставив сына один на один с этим. И он, мой мальчик, как мог, выгораживал меня. Теперь я это понимаю. Думаю, телефон Вилор забрал, предположив, что на нем остались мои отпечатки. Сынок…

Воланд заплакал, не стесняясь и не пряча лица.

Дайнека сделалась совсем несчастной, и у нее тоже покатились слезы.

– Знаете, – сказал Воланд, – есть одна причина, которая еще удерживает меня от того, чтобы… В общем, должен сказать, что, видимо, не смогу отдать вам шкатулку. Я сожалею.

– Она уже у меня.

– Вот как? – Воланду было неинтересно. – Так о чем это я? Ах да! Я должен работать. Прощайте, Людмила.

– До свидания, – сказала Дайнека, но уходить не торопилась.

– Идите! – приказал Воланд.

Дайнека направилась к двери. У нее появилось непреодолимое желание обернуться. Она обернулась и посмотрела на Воланда, он тоже смотрел на нее. Потом поднял руку и взмахнул ею, как будто прощаясь.

Она уже выходила из офиса, когда раздался пронзительный женский крик. Кричали где-то в глубине коридора. Охранник сорвался с места и, расстегивая кобуру, затопал по коридору. Дайнека, не думая, устремилась за ним. Она бежала и слышала, что рядом тяжело дышат другие бегущие люди.

В приемной, прижав ладони к лицу, стояла секретарша Воланда. Через распахнутую дверь кабинета было видно, что Воланд сидит в кресле. Казалось, он прислушивается к чему-то, прижавшись ухом к зеленому сукну своего стола. Половина его головы превратилась в кровавое месиво, в правой руке был зажат пистолет.

– Он застрелился. Он застрелился-я-я! – кричала секретарша Воланда.

Вспоминая последний жест Воланда, Дайнека понимала, что он действительно прощался. Он попрощался с ней. Воланд был вправе распорядиться своей жизнью. Его тайна ушла вместе с ним. И Дайнека не хотела об этом рассказывать никому.

Дайнека шла по коридору к выходу. Повсюду стояли служащие офиса. Несмотря на то что охранник громко предлагал всем занять свои места, никто не работал.

Все обсуждали происшедшее. Уже были озвучены несколько версий, главным действующим лицом одной из них была Дайнека. Красотка Леночка торжествовала: она первая забила тревогу, но, увы, ее никто не послушал…

Эпилог

Потому, что труп жив

Было темно и тихо. Доски под ней прогибались, но Дайнека знала: нужно идти дальше, не останавливаясь, ведь лодка вот-вот отчалит, и ей необходимо успеть.

Дождь барабанил по капюшону плаща. Все уже заняли свои места, их лица скрывали низко надвинутые капюшоны. Сколько ни вглядывалась, она не смогла разглядеть никого. Все отвернулись и не смотрели в ее сторону.

Доски под ее ногами были такими ветхими и ненадежными, что создавалось ощущение полета. Перешагивая с одной на другую, она немного взлетала и снова опускалась на мягко прогибающийся мосток. Страшно не было, хотя чувствовалось, что в любую минуту она могла рухнуть вниз.

В самый последний момент, когда нога уже была занесена для того, чтобы шагнуть на борт, лодка отчалила от щербатого мостика. Полоска воды становилась все шире, и Дайнека чуть не упала в черную воду, едва удержавшись на самом краю пристани.

Человек в капюшоне, единственный, кто стоя отталкивался шестом, оглянулся. Дайнека попыталась разглядеть его лицо.

Под капюшоном была пустота.

Один за другим начали оглядываться остальные.

Дайнека узнала тех двоих, оставшихся лежать в ультрамариновой комнате. Бородач махнул рукой, другой, откинув длинные волосы, улыбнулся той странной улыбкой, которую она уже видела, когда он умер.

Удав кивнул, и его лицо впервые выглядело счастливым.

Воланд и Вилор сидели рядом. Они взглянули на нее одинаково равнодушно.

Аэлита Витальевна взмахнула на прощание рукой.

Вслед за ней обернулась Нина.

Лодка мягко вошла в туман и уже через мгновение исчезла…

Проснувшись, Дайнека поняла, что больше не увидит Нину. Никогда, даже во сне. Она безвольно приподняла голову с подушки и посмотрела на Тишотку. Хотела что-то сказать, но почувствовала, что нет голоса и нет сил, а только огромная боль.

Все закончилось. Все.

Убийство Нины раскрыто. Вместе с нею ушла тайна ее любви. Загадочный маяк погас, когда Дайнека достигла черты, ступить за которую не дано никому.

Возникшая в самом начале жажда мщения сейчас, когда все свершилось, казалась лишенной всякого смысла. Месть отступала с каждым шагом продвижения к истине. Но что же тогда гнало Дайнеку вперед, притупляя инстинкт самосохранения? Во имя чего принесено столько жертв? За что отдал свою жизнь Джамиль?

Наконец наступило прозрение, и Дайнека не смела сопротивляться зарождающимся вопросам. Она лишь оттягивала момент, когда боль в душе окажется сильнее мысли.

«Вот она – расплата за вторжение в чужую тайну, – рассуждала Дайнека. – Кого я хотела наказать? Разве Воланд не стал живым трупом после гибели Нины? И разве у Вилора не было оправдательных мотивов для сопротивления моему правдоискательству? В тот роковой вечер страсти бушевали в них с яростью всепожирающего пламени. За один миг ослепления можно разрушить все, что долго созидал рассудок…»

Слезы беспрерывно текли по ее лицу. Она плакала с закрытыми глазами, пытаясь воссоздать в памяти всех, с кем прощалась навсегда и кого так не хотела отпускать от себя.

Удав… Как удивительно он приспособился к своей собачьей жизни… Дайнека попросила у него прощения.

Воланд… Он ни в чем не винил Дайнеку. Но от этого было еще тяжелее.

Вилор… Он восхищался отцом, во многом подражал ему. Сыновняя любовь в конце концов оказалась сильнее соперничества.

Нина… Дайнека обняла ее с такой детской жадностью, словно хотела запастись ее теплом на всю оставшуюся жизнь.

Джамиль… Дайнека всхлипнула.

Берега разошлись.

Все они ушли и никогда не вернутся.

Ей вспомнился тот, чье имя она не хотела произносить даже мысленно. Алексей Гордон. Он жив и будет жить – в одном ряду с Семен Семенычем и его антикварным буфетом.

Когда слез не осталось, Дайнека посмотрела на портрет Нины. Прежняя удивительная естественность сменилась муляжным правдоподобием. Безмятежная улыбка теперь казалась пустой гримасой, глаза потухли – из них ушла радость. Нина безучастно смотрела из глубины рисунка, из-за черты, которая, должно быть, и называется словом «смерть».

На столе в гостиной, на том самом столе, за которым они еще недавно сидели с Ниной, стояла кожаная коробка. Дайнека потерянно смотрела на нее.

Она не знала, что ей с этим делать.

Она не знала, что ей делать с собственной жизнью.

Она не знала ничего.

Но Тишотка уже обо всем знал. Он выразительно смотрел на звонящий телефон.

Дайнека поднесла трубку к уху.

– Здравствуйте, это следователь Песковец. Я хочу сказать, что вы нам больше не понадобитесь.

– Почему? – безучастно спросила Дайнека.

– В машине погибшего Вилора Филонова нашли обгоревший телефон вашей подруги. Мы опознали его по сим-карте. Его отец перед смертью написал признание в убийстве. В совокупности с другими косвенными доказательствами этого вполне достаточно, чтобы закрыть дело. Убийца найден, и он уже получил свое. Хотя его сын Вилор Филонов погиб, я бы сказала, при весьма странных обстоятельствах.

– И что же в них странного?

– Странно то, что мы не нашли труп водителя второго автомобиля. Машина сгорела, а никаких останков не найдено. Обыскали все вокруг – ни-че-го…

Дайнека тихо возвращалась к жизни. Не веря в то, что слышит, она с надеждой переспросила:

– Совсем ничего?

Удивленная Песковец молчала.

– Людмила, с вами все в порядке? – осторожно поинтересовалась она.

– Да, – сказала Дайнека.

– Вот теперь еще одна головная боль, – поделилась с ней следователь Песковец. – Почему во второй машине не обнаружили труп?

– Наверное, потому… что труп жив, – обессиленно улыбнулась Дайнека и опустила трубку, не дожидаясь ответа.

Примечания

1

На всей скорости (итал.).

2

Что такое? (итал.)

Content

Анна Князева
Сейф за картиной Коровина

Пролог

Глава 1 Настя

Глава 2 Отец

Глава 3 Роковое предчувствие

Глава 4 Крик

Глава 5 Сны начинают сбываться

Глава 6 Профессор-педофил и другие учителя жизни

Глава 7 Что случилось, того не воротишь

Глава 8 На одну проблему больше

Глава 9 Рубикон перейден

Глава 10 Почему тебя убили?

Глава 11 Обещать – не значит жениться

Глава 12 Когда клиент не прав

Глава 13 На нервной почве

Глава 14 Ночные раздумья

Глава 15 На волю

Глава 16 Вопросы без ответа

Глава 17 Корова на льду

Глава 18 Бикфордов шнур

Глава 19 Исповедь

Глава 20 Побег

Глава 21 Дом, в котором живет он

Глава 22 Его звали Андрей Березин

Глава 23 Сапфировое сердце

Глава 24 Порядочная женщина

Глава 25 Неаполитанские страсти

Глава 26 А потом пусть убьет, если захочет

Глава 27 Смертельно опасная смесь

Глава 28 Мерзавка и сволочь

Глава 29 Нарисованный человечек

Глава 30 А в августе расцвел жасмин

Глава 31 Два факела

Глава 32 Тот, кто еще не назван

Эпилог Потому, что труп жив

Примечания