Анастасия Туманова

Полынь – сухие слёзы

© Туманова А., 2013

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Над Бельским уездом Смоленской губернии раскинулся душный предгрозовой вечер лета 1830 года. Воздух был тяжёлым, густым, столбики насекомых жужжали над клонящейся к земле рожью. Раскалённое солнце в дымном зареве падало за холмы, а с востока, из-за леса, поднималась сизая туча.

Помещик Владимир Закатов, полковник в отставке, высокий седеющий человек сорока пяти лет, с острым сухим лицом и ястребиными глазами, задумчиво мял сорванный колосок. За ним внимательно наблюдал Прокоп Силин – огромный, словно грубо вытесанный топором из лесной коряжины мужик. Рядом, на дороге, виднелась телега, вяло хрумкала травой саврасая кобыла.

– Так, по-твоему, Прокоп, можно начинать? – сомневаясь, спрашивал Закатов. – У Браницких ещё не жали…

– По мне, так ещё на той неделе начинать надо было, – пожал могучими плечами Прокоп. – Браницкие пусть что хотят делают, у них запашки, не в обиду вам будь сказано, на сорок десятин больше! Они и рожь упустят – не в убытке останутся. А мы?! Того гляди, ржица-то посыпется! Ещё и непогодь вон какая тащится, пронеси, господи… – Он озабоченно задрал к темнеющему небу бороду, сощурился. – А ну как градом ударит? Пора, барин, как хочешь, – пора! Прямо вот завтра!

– Что ж, тогда, возможно… – Полковник не договорил: Силин вдруг резко повернулся всем телом к дороге, на которой ещё минуту назад не было ни души. Теперь же по ней кто-то отчаянно пылил босыми ногами. Полковник с Силиным переглянулись и, не сговариваясь, зашагали навстречу.

Облако жёлтой пыли приблизилось, оглушительно чихнуло и оказалось потной, встрёпанной девкой с вытаращенными глазами. Увидев барина, она всплеснула руками и хрипло закричала, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дыхание:

– Барин, ради бога… Ох… Аполлинарья Петровна… Охти, батюшки, не могу… Они… барыня наша, ой… У них, кажись, с утра-то началося… И худо… Ох, худо совсем… Вас по всем работам ищут… Ох, поспешайте за-ради Христа…

Лицо Закатова побледнело. Одним прыжком он оказался возле задыхающейся девки, несколько раз с силой, наотмашь, ударил её по лицу:

– Говори, мерзавка! Говори ясней, что с барыней?!

Девка взвыла с перепугу и принялась отчаянно икать. Застонав сквозь зубы от бешенства, Закатов замахнулся было снова, но в это время его с силой, без всякого почтения хлопнули по плечу.

– Поспешай, барин, залазь в телегу! – раздался суровый окрик. – Даст бог, поспеем! Да брось дурищу эту, толку-то с неё, вишь, языка лишилась!..

Прокоп Силин уже сидел на передке телеги, сосредоточенно разбирал вожжи. Опомнившийся Закатов по-молодому быстро вспрыгнул к нему. Прокоп завертел концом вожжей над головой, вытянул ими савраску, свистнул, и лошадь понесла.

Телега летела, гремя и прыгая на дорожных ухабах, поднимая тучи пыли и каждый миг грозя рассыпаться. Прокоп, стоя в ней во весь рост и широко расставив ноги, нахлёстывал савраску. Закатов, едва удерживаясь на коленях на дне телеги, сбивчиво просил:

– Прокоп, милый, быстрее… Боже мой, что же там могло случиться? Она же ещё с утра была спокойна, весела… Сама выгнала меня из дому на работы! Прокоп, да гони же ты, чёрт, скорее!

– Куда скорее, барин, лошадь падёт! – не оглядываясь, цедил Прокоп. – Молись, чтоб не перевернуться нам! Ну, милая, ну, не выдай! Пошла, пошла! Небось, Владимир Павлыч, доспеем! Даст бог, всё ладом будет!

– Прокоп, ради бога, погоняй!

– Еду, барин, еду… Вон уж Болотеево видно!

Телега в вихре пыли пронеслась по улице села, давя кур и поросят; дети с истошным визгом выскакивали прямо из-под лошадиных копыт. Впереди уже показались белые столбики ворот усадьбы, и Прокоп, оскалившись и натянув вожжи, направил лошадь прямо на них. Саврасая с обезумевшими глазами ворвалась в усадьбу и у самых ступеней барского дома была немилосердно осажена. Телега с отчаянным скрипом накренилась, стала, просев на один бок. Закатов выпрыгнул из неё и взлетел по деревянным ступенькам крыльца.

В сенях полковника встретила компаньонка жены: молодая некрасивая женщина в коричневом платье, с бесцветными, убранными в гладкий узел волосами.

– Что с Полей, Амалия Казимировна? – задыхаясь, спросил Закатов.

– Я говорила, Владимир Павлович, что не надо вам нынче ехать на работы! – в ровном, чуть скрипучем голосе женщины явственно слышался польский акцент. – Мы сбились с ног в поисках вас, вся дворня носится по полям! Вы даже не изволили сказать, куда направитесь…

– Что с Полей?!. Она рожает?!

– Она родила три часа назад, – сухо сообщила компаньонка, и только сейчас Закатов почувствовал сладковатый запах крови в сенях. – И боюсь… что уже нужен священник. Видит бог, я сделала всё, что…

Не дослушав её, полковник кинулся в горницы.

Аполлинария Петровна лежала в душной, тёмной комнате, на высокой супружеской кровати, среди пропотевших перин. Она находилась уже в полузабытьи, но, когда муж, упав на колени, прижал к губам её сухую, горячую руку, она, не открывая глаз, хрипло спросила:

– Владимир, это ты? Слава богу…

– Я… Конечно, я… – Закатов старался говорить спокойно, но голос его дрожал, срывался. – Поленька, что же это такое?.. Почему ты ничего не сказала утром? Ты ведь чувствовала, знала? Поля, что мне делать, скажи! За доктором уже послано, я с тобою, бог нас не оставит… Боже, Поля, отчего столько крови?!

– Владимир, ради господа, заклинаю тебя, – не оставь Аркашеньку! – едва шевельнулись обмётанные жаром губы умирающей. – Он умный, он способный мальчик… он понимает науки, он должен быть счастлив… он должен получить всё, всё… Я виновата, я не хотела пустить его от себя, а ему давно пора в корпус… Он сможет сделать блестящую военную карьеру, в нашем роду все мужчины… Поклянись мне, поклянись мне сейчас же на образе… Поклянись, что всё сделаешь для Аркашеньки, что он… Где он? Где он?! Я хочу проститься…

– Аркадий, поди сюда… Поля, я клянусь, обещаю тебе… Перед богом истинно клянусь… Он поступит в корпус, в военную академию… В гвардию! Ты можешь быть покойна, я сделаю всё… Ничего не пожалею, последнюю рубаху с себя продам… Поля, что с тобой?! Да что же это, господи?! Прокофьевна! Юшка! Амалия Казимировна, да подите же сюда, помогите ей!!! – в отчаянии закричал Закатов, не смея отпустить руку жены, а старая нянька, давясь рыданиями, неловко тащила со стены облепленный паутиной образ. Двенадцатилетний Аркадий громко плакал, вцепившись в столбик кровати и не давая себя увести; в сенях набились дворовые. Амалия Казимировна, зло шипя, выталкивала их, громко молилась нянька, торопливо входил в горницу священник, – а тот, кто был причиной всего этого, лежал в дальней комнате совсем один, слабо попискивал в намокшей пелёнке, и никто о нём не вспоминал.

На дворе Прокоп Силин обтирал потные бока савраски. Когда из дома выбежала очередная девка, он поймал её за подол:

– Палашка, что там?

– Ко… кончилась барыня, кажись! – шёпотом выговорила Палашка. – Уж читают над ней.

– Ох ты, господи, ну вот… – Прокоп медленно перекрестился, похлопал ладонью по влажной, потемневшей шерсти своей кобылы. – Это ж надо… Стало быть, зря тебя запарили, милая. Ну, упокой господь… Жаль, добрая барыня была. – Он задрал голову к небу, нахмурился. – Ох, беда… Так как же жать-то теперь? Когда распорядятся-то?

Ответить ему было некому. Прокоп снова тяжело вздохнул и, потянув усталую савраску за узду, медленно пошёл со двора.

Полковник Закатов сдержал слово, данное покойнице. Человек увлекающийся и горячий, страстно любивший жену, которую, на смех всему уезду, взял бесприданницей из нищего рода польских дворян, он всю свою лихорадочную любовь перенёс на старшего сына Аркадия. Поместье у Закатовых было небольшое: две сотни взрослых душ, сёла Болотеево и Рассохино, три чахлые деревеньки и довольно большой лес едва покрывали убытки, крепостные работали на барщине три дня в неделю, и первое, что сделал полковник после смерти жены, – превратил эти три дня в четыре. Крепостные взвыли, несколько дней Болотеево и деревни гудели, но протестовать в открытую так никто и не решился: у вспыльчивого барина расправа была коротка. Затем Закатов продал деревню Гласовку давно зарившемуся на неё соседу и на вырученные средства нанял для сына учителей. По возрасту Аркадию уже давно пора было поступать в кадетский корпус, и за оставшиеся полгода он должен был основательно подготовиться к экзаменам. Аркадий, которого до сих пор обучала наукам сама мать, вовсе не был обрадован подобным переменам в своей жизни, но возразить отцу ему и в голову не пришло.

Полковник Закатов по натуре своей не мог и не умел отступить от уже задуманного. В его горячей голове обещание, данное покойнице, быстро обратилось в idée-fixе, и он готов был не задумываясь отдать всё имущество – лишь бы Аркадий поступил в корпус. О младшем же сыне Закатов быстро и искренне забыл, сбросив его на руки дворни. Имение оказалось на попечении Амалии Веневицкой – бывшей институтской подруги хозяйки, взятой ею в компаньонки. Это была очень высокая и нескладная девица, державшаяся всегда прямо, как палка, с круглыми, близко посаженными «совиными» глазами и тонкими, поджатыми губами, на которых никогда даже не мелькало улыбки. Ни своей семьи, ни средств у Веневицкой не было, а некрасивая наружность не оставляла ей никакой надежды выйти замуж. Аполлинария Петровна, всецело поглощённая заботами о сыне, с радостью столкнула на услужливую подругу дела по хозяйству и передала ей огромную связку ключей и все полномочия. Полковник не возражал: для него имело значение лишь удовольствие и покой обожаемой Поленьки. А после смерти барыни Амалия начала царствовать в имении единовластно. Очень скоро дворня привыкла к тому, что барин на любой вопрос отвечает: «Спросите у Амалии Казимировны» или «Как Амалия Казимировна распорядится». Полевые работы, расчёты с крестьянами, разговоры со старостой по-прежнему находились в ведомстве хозяина, но всё, что касалось дворни, домашних расходов, прислуги, перешло под начало желтоглазой, сухой и злой польки, прозванной Упырихой.

В первые дни жизни Никиты Амалия ещё пыталась приставать с вопросами к полковнику:

«Кого вы распорядитесь приставить к мальчику? Привести кормилицу из деревенских или взять из дворовых? Какую велите няньку? Когда назначить крестины?»

Первое время Закатов даже удивлялся и молча смотрел на экономку, не понимая, о ком она говорит. Затем, однако, вспоминал, темнел лицом и быстро, сквозь зубы говорил:

«Поступайте, как считаете нужным. Кормилицу?.. Что ж, можно… возьмите, какую лучше, я в этом ничего не смыслю. Крестить? Да, пожалуй… Уж устройте это как-нибудь, сделайте милость… И проследите, чтобы Аркадий вовремя сел за немецкий! И французская грамматика непременно! И чтобы месье Грамон показал после мне учебник да счёл прочитанные страницы, я проверю!»

В конце концов и Амалия, и вся дворня поняли, что маленький барин родителю не нужен и скорее всего на свете не заживётся. Веневицкая, поразмыслив, всё же приставила к нему дворовую девчонку: рыжую, голенастую десятилетнюю Настьку, племянницу Силиных. Родители Настьки умерли от моровой язвы, а двух малолетних сестрёнок взял в свою семью дядька Прокоп. Он был не прочь забрать к себе и старшую племянницу, но Веневицкая решила, что Настька, которая в свои неполные десять лет была неплохой кружевницей и вышивальщицей, больше пригодится в барской рукодельне. С появлением на свет Никиты Настьку из рукодельни взяли. Ей было вменено в обязанность носить барчука на руках, чтоб не плакал, качать люльку по ночам, забавлять младенца в меру сил и умения и стирать за ним пелёнки. Настька выполняла всё это с усердием, успевая даже в свободное время вязать чулки или плести кружево, чем Веневицкая была весьма довольна. Кормилицу для Никиты тоже нашли, взяв из деревни здоровенную молодку Марфу. Та, рассудив, что, чем дольше она будет кормить барчука, тем дольше её не отправят обратно к мужу, бившему её смертным боем, совала Никите свою грудь до его трёх лет. После спохватились, что барчук подрос, ревущую благим матом Марфу спровадили со двора и теперь уже кормили мальчика чем придётся и когда придётся, чаще всего – щами или кашей из общего котла в людской. Настьку отправили обратно в девичью, рукодельничать, но в каждую свободную минутку она прибегала к своему маленькому барину, чтобы наспех расспросить его о житье-бытье, сунуть ягоду или яблоко, рассказать сказку или немного побегать с ним – если поблизости не было Упырихи. Если Настька, занятая делами, подолгу не появлялась, Никита сам отправлялся на её поиски: никто этому не препятствовал. Он так и вырос в людской, среди дворовой прислуги, вертясь среди вечно занятых девок, играя клубками шерсти, путая пряжу и ползая по домотканым половикам у всех под ногами.

– Ах вы, барин мой золотенький, бедный мой… – вздыхала по временам Настька, поглядывая из-за своих коклюшек за тем, как перемазанный сажей Никита сосредоточенно возится у печи с щепками и чурочками. – Никому-то вас не надобно…

– Рот завяжи, подлянка! – шипела на неё, испуганно оглянувшись на дверь, тётка Марья. – Забыла про Упыриху-то нашу?! Враз тебя, дуру, на конюшню отправит, чтоб волю барскую не рассуждала!

– А я рази рассуждаю? – вздыхала Настька. – Им, вестимо, виднее… А только жалко.

– Чего тебе жалко? – хмыкала тётка Марья. – Думала, поди, что тебя навек к барчонку приставят, и только и работы у тебя будет, что с ним по саду в горелки бегать! Что – правду говорю?! Ан нет, красавица, здорова больно для беготни оказалась! Подержись-ка за коклюшки, поработай на барина! Ха!

– Грех тебе, тётя Марья… – грустно отмахивалась Настя, не поднимая глаз от работы. И Никита, раз за разом слушавший подобные разговоры, постепенно уверился в том, что Настька, возясь с ним, делает это для каких-то своих выгод. Это умозаключение не расстроило его: скорее успокоило. С ранних лет Никита любил уяснять для себя причины поведения людей. К сожалению, объяснения этих причин он получал, подслушивая разговоры прислуги. Отец не любит его, потому что из-за него скончалась маменька. Он любит брата Аркадия, потому что тот красив, умён, весел и похож на маменьку. Настя тоже его не любит, ей просто не хочется делать тяжёлую работу, а хочется отдыхать, возясь с барчонком. Егорыч стругает ему палочки, потому что исполняет барскую волю. Горничная Парашка, на бегу обдёргивающая ему рубашонку, боится Амалии Казимировны, которая спросит с неё за непорядок. Никита ни с кем не говорил об этих своих выводах, да никто его ни о чём и не спрашивал. Никто не следил за его воспитанием, никто его ничему не учил. Никому не нужный малыш часами бродил один по большому, несуразному, облепленному пристройками и галереями дому. Если в доме становилось скучно, а время было летнее, Никита бежал в сад, безнадёжно запущенный после смерти Аполлинарии Петровны. Аккуратные клумбы с цветами сплошь затянулись повиликой, одуванчиками и пыреем, вокруг кустов смородины вытянулись крапива и лебеда. Старые яблони, к которым было не подойти из-за буйных зарослей лопухов, до самых макушек были заплетены хмелем, задумчиво покачивающим на ветру золотисто-зелёными шишечками. На лопухах висели чуть видные, серебристые нитки паутины, которая липла к губам и ресницам, когда Никита с палкой наперевес продирался сквозь эти заросли. Палка, выструганная сторожем Егорычем, заменяла ему все игрушки и служила и саблей, и ружьём, и копьём, и даже помелом Бабы-яги. Никита знал в саду все гнёзда, все ежиные норки и лазы и особенно ценил дыру в заборе, через которую можно было беспрепятственно выбраться прямо к обрывистому берегу желтоватой, мелкой речонки. Там он мог часами сидеть в кустах и наблюдать за деревенскими ребятишками, которые ловили под корягами раков, удили голавлей, купались, поднимая столбы брызг, с визгом и воплями боролись и дрались, играли в бабки и в тряпичный мяч и даже – верх мечтаний Никиты! – гоняли поить крестьянских лошадей. Никита не решался подходить к ним, так как не знал, чем сможет их заинтересовать и что предложить, чтобы заслужить их внимание.

Ему было лет шесть, когда он, набравшись однажды храбрости, вылез из кустов и подошёл к деревенским. Увидев маленького барина, белоголовые босые мальчишки разом прекратили возню, торопливо повскакивали с примятой травы, на которой только что с упоением боролись, а самый старший из них, не принимавший участия в игре, стянул с головы рваную шапку и низко, до земли, поклонился. Покосившись на него, поклонились и остальные.

– Здравствуйте, – робко поздоровался Никита.

– Здравствуй, барин, – нестройно ответили ему.

– Нельзя ли поиграть с вами?

Мальчишки переглянулись – без улыбок и, как показалось Никите, испуганно.

– Что ж, играй на здоровье, – настороженно ответил старший, поднимая из пыли тряпичный мяч и вручая его Никите. Тот подбросил его вверх, ещё раз и ещё, – но никто не сдвинулся с места.

– Ну, что же вы? – недоумённо обернулся он.

– Ты играй, барин, играй, сделай милость… – вежливо попросили его. – А мы уж опосля.

Никита обвёл взглядом напряжённые лица мальчишек и с горечью понял, что стесняет их своим присутствием. Он постарался не подать виду, что расстроен этим, вернул мяч, небрежно простился, зашагал к усадьбе, и чуть не разрыдался, услышав за спиной звонкий, радостный взрыв смеха. Смеялись не над ним, он это знал; просто радовались тому, что устранена досадная помеха для игры, он, Никита Закатов.

Никита искренне намеревался не рассказывать об этом случае никому. Летом вся дворня обычно сбивалась с ног, изо всех сил угождая приехавшему на каникулы старшему барчуку, а в этом году восемнадцатилетний Аркадий закончил корпус и должен был отправиться в Петербург, в гусарский полк, так что отец старался, чтобы старший сын, красавец гусар, всем был доволен. Из-за этой суматохи вокруг Аркадия Никиту часто даже забывали накормить, и он привычно довольствовался тем, что оставалось после обеда в людской. Пожаловаться кому-то на свои беды ему в голову не приходило. Но в этот вечер, видимо, всё было слишком явственно написано на его лице, бледном и убитом, и Настя, которая торопливо доедала в людской пустые щи из деревянной миски, что-то заметила.

– Чего-то вы нонеча сбледнели, Никита Владимирыч, уж не на солнце ли перегрелись? Поди, без дозволения купаться сбегли? Ужо Амалии Казимировне нажалуюсь! Аль стряслось чего? – Настя отодвинула миску, встала, озабоченно пощупала шершавой ладонью лоб мальчика, заглянула в полные слёз глаза. – И-и, да с чего вы ревёте-то? Обидел кто? Вы мне-то скажите, я-а-а его!.. Ух – крапивой-то!

Никита вдруг расплакался навзрыд – неожиданно для самого себя и чуть ли не впервые в жизни. Настя перепугалась так, что у неё затряслись руки и загорелое лицо сделалось серым.

– Барин… Миленький… Никита Владимирыч, да полно, будет… – бормотала она, всплёскивая ладонями и поминутно оглядываясь на прикрытую дверь, словно перед ней рыдал не шестилетний мальчик, а взрослый мужчина. – Будет уж, не плачьте… Спаси бог, не захворали ли? Говорите, говорите, уж я придумаю что-нибудь, поправим дело-то…

Он начал было рассказывать, но слова перемежались судорожными всхлипами, и Настя долго не могла, как ни старалась, ничего понять. Лишь через четверть часа, уничтожив слёзы рукавом и подолом рубахи, Никита сумел более-менее разборчиво объяснить, что его так расстроило. Настя сначала непонимающе разглядывала мальчика сощуренными зелёными глазами, затем взмахнула руками и рассмеялась:

– И всего-то?! Ахти, господи, а я уж спужалась, что истинное несчастье стряслось! Барин, золотенький, да вам ли из-за этих огольцов переживать да слёзы лить! Да вы Амалии Казимировне пожалуйтесь, ей только словечко молвить – и со всей деревни они к вам на двор соберутся! Такие игры вам покажут, что вы и во сне не видели! И в чехарду, и в бабки, и в жмурки с вами поиграют, да столько, сколько вы сами приказать изволите! Ваше слово господское, а их дело холопское, они для забавы вашей стараться обязаны, а не зубы скалить, свинюки! Ишь чего вздумали – над барином насмехаться! Да батюшка ваш их всех на конюшне взгреть велит, не до хохотунек станет!

– Настя, Настенька, пожалуйста, не надо… – горячо зашептал Никита, хватая девушку за руки и холодея при одной мысли о том, что крестьянские мальчики будут согнаны на господский двор, чтобы развлекать его. – Я не хочу, право, не хочу… Да мне и скучно с ними будет… Не говори никому, умоляю тебя! Я плакал оттого… оттого, что голова болит, вот!

Ложь была слишком явна, но Настя, приняв её за чистую монету, сразу же успокоилась:

– Ну, головку-то вылечим, это у вас с голоду, поди, я вам чичас штей налью – и как рукой снимет! А перед сном ещё забегу и с уголька святой водицей сбрызну! И думать обо всём забудете!

Никита молчал, всем сердцем желая, чтобы поскорей забыла обо всём сама Настя. Больше он не пытался подходить к крестьянским ребятишкам и играл один в заросшем саду и дальних комнатах. Досаждать своим обществом старшему брату он не смел, да и Аркадий не обращал на мальчика никакого внимания: у него тоже было множество занятий этим летом.

По окрестным усадьбам мгновенно разлетелся слух о том, что к старику Закатову приехал в отпуск старший сын-гусар, и Аркадия наперебой приглашали в гости. Прибывший из корпуса, красивый, прекрасно танцующий, великолепно умеющий поддержать беседу Аркадий был нарасхват, барышни теряли разум, и маменьки тщетно пытались напомнить им, что у Закатовых практически нет состояния, что все их деревни заложены и что опрометчиво выходить замуж лишь потому, что будущий муж служит в гусарах и великолепно вальсирует. Аркадий, со своей стороны, флиртуя у всех соседей напропалую, так никем и не увлёкся всерьёз. Причиной этому была Настя.

На другой день после прибытия старшего барчука в усадьбу отца Веневицкая вошла в девичью, где четырнадцать девушек усердно трудились каждая над своим уроком. Жёлтые птичьи глаза экономки быстро обежали мастериц и остановились на Насте, низко склонившейся над коклюшками. Та испуганно подняла голову.

– Пойдёшь, дура, подашь молодому барину кофе, – раздался голос Амалии Казимировны. – Да смотри, кобылища рыжая, потрафить умей, не то немедленно отправлю на конюшню!

Ни одна из девушек не вымолвила ни слова, но по девичьей разрядами молний полетели взгляды – насмешливые, завистливые, злые, ехидные… Настя и бровью не повела – лишь кивнула и поднялась с места.

Насте к этому времени уже сравнялось шестнадцать. Это уже не была худая, голенастая и угловатая крестьянская девчонка с красными от вечного недосыпания глазами. Она выровнялась, округлилась, рыжие спирали непокорных волос улеглись в длиннющую косу, россыпь золотистых веснушек на чуть вздёрнутом носу ничуть не портила её, и Настя справедливо стала считаться красавицей. Она вошла в спальню молодого барина с подносом, на котором красовался дымящийся кофейник, молочник, сахарница и чашка из приданого сервиза покойной Аполлинарии Петровны. Амалия проводила девушку взглядом, потом подошла, послушала под дверью, без улыбки перекрестилась и пошла по своим делам.

Настя вышла из барской спальни лишь спустя час – слегка растрёпанная, чуть зарёванная и не то растерянная, не то радостная. Целый день она молча проработала в девичьей, стуча коклюшками и словно не слыша жадных расспросов. Она не ходила даже обедать, за весь день не подняла головы и сплела целый аршин кружева. А вечером по дому пронёсся зычный голос Аркадия:

– Настя! Зайди ко мне! Эй, кто-нибудь, позовите мне новую горничную!

Настя, складывавшая в девичьей свою работу в обширное решето, вздрогнула, – и белое кружево развилось лёгкой паутинкой. Ахнув, Настя подхватила его, но кружево снова выпало из её дрожащих рук, упало решето, по полу покатились мотки ниток. По девичьей пронеслось сдержанное хихиканье.

– Молчать, подлянки! – приказала стоящая в дверях Амалия. – Молчать, твари!

Девушки испуганно примолкли. Наклонившись, Веневицкая подняла большой моток и велела ползающей на коленях Насте:

– Без тебя соберут. Ступай, коль барскую волю слышала.

Настя без единого слова бросилась вон.

Несколько дней вся дворня неутомимо судачила о связи молодого барина с Настькой-кружевницей. Сама Настя ни с кем об этом не говорила, и дворовые девки искренне обижались на неё:

– Ишь сразу какая стала! И нос задрала, и молчит, будто слово уронить жаль! Враз куда как горда стала! Было б чем гордиться! Курица рыжая…

Настя только улыбалась в ответ. Карьера её совершила головокружительный скачок: её перевели из кружевниц в горничные, выдали новое саржевое платье с полотняным фартуком, велели вытирать пыль, мести полы и прислуживать молодому барину. После бесконечного сидения над коклюшками несложная работа в комнатах казалась манной небесной. В девичьей Настьке люто завидовали.

– И чего только барин в ней отыскал… – пожимала плечами Наталья – рябая девка с тёмным худым лицом. – Рыжая, как лисица, в веснушье вся, взяться-то не за что – как есть кикимора! Поди, приворот на барина навела!

– Вольно ж тебе языком мести – приворот… – вздыхала тётка Марья. – Молодые они ещё, Аркадий Владимирыч, вот и всё. Пусть потешатся, будет о чём зимой-то в казённом месте вспомнить…

– Настька-то рассказывает ли чего? Ведь слова из поганки не вытянешь! Давеча привязалась к ней: барин ласков ли? Подарки дарит? Ни словечка, паскудина, не промолвила! Фыркнула да пошла! Уж куда какую барыню из себя наладила, рыжуха проклятая!

– Ничего. Лето вскорости закончится, барин уедет, поглядим тогда, как она с задранным носом походит! – зловеще пророчествовала тётка Марья. – Барское дело короткое, побалуется и забудет. Уж знаем – не первый год, чай, на свете живём… Кому мы, дуры запечные, надолго-то нужны? Позабавиться только…

Если Настя и слышала такие разговоры, то виду не подавала и казалась совершенно счастливой. Целыми днями она носилась по дому, тёрла, высоко подоткнув юбку, полы, полировала старую мебель, мыла окна, иногда пела звонким голоском деревенские песни. Никита, который ещё не понимал этих перемен в доме, всё же заметил, что Настя гораздо чаще, чем прежде, показывается в барских комнатах, и что она по-особому смеётся, когда рядом с ней оказывается Аркадий, и что он что-то шепчет ей, а она, вся красная, отмахивается от него рукавом и шепчет: «Полноте, барин, шутить, вот ведь срамотник на мою душу взялся…» Сначала Никита просто радовался тому, что Настя стала весёлой, что у неё есть новое платье… Но, постоянно бывая то в людской, то в девичьей, где на него не обращали никакого внимания и при нём вели все разговоры, Никита начал понимать, что между братом и Настей происходит что-то непонятное и, кажется, дурное и грязное. Он видел, как девки шепчутся о Насте с ехидными и злыми лицами, как мужики с кривыми усмешками пожимают плечами, а старый Егорыч вздыхает: «Что ж, дело обычное… Девка – судьба подневольная… И при дедах наших тако ж было…» Слыша всё это, Никита усиленно размышлял. С одной стороны, получалось, что Настя и Аркадий делают что-то греховное и «паскудное», с другой же – самое обычное и никого не удивляющее.

Однажды он решился спросить Настю, которая, во всё горло распевая, мыла пол у него в комнате:

– Братец делает с тобой дурное?

– Дубовые две-ери всю ночь проскрипе-ели… Ась, барин? – выпрямившись и тяжело дыша, Настя устало посмотрела на него. – Об чём спросить изволили? Недослышала я, дура…

– Я спрашиваю – Аркадий делает с тобой дурные вещи? Все так говорят…

Настя, ахнув, выронила тряпку.

– Барин, миленький, Никита Владимирыч… Да как же это можно?.. Вы вовсе себе напрасно в головку взяли… А всё девки наши, мерзавки, языками метут! Ни стыда ни совести у подлюх! Не слушайте никого, не думайте себе глупостей! Я вашему братцу, и вам, и папеньке вашему раба покорная, божьей и господской воле покоряюсь, и всё! И ничего тут дурного нету, а наоборот, господь велел покоряться! Да боже мой, меня Амалия Казимировна со свету сживут, ежели узнают, что вы… Вы уж, за-ради Христа, не говорите ей!

– Я… не скажу. – Одна мысль о разговоре с Веневицкой, которой он боялся до полусмерти, ужасала Никиту. – Не беспокойся.

– Вот и спасибо вам… – Настя, неловко оправив рукава рубахи, продолжила тереть половицы. Но она больше не пела, и по её слишком размашистым, нервным движениям было заметно, что слова Никиты крайне взволновали её. Расстроенный этим, так ничего и не понявший, мальчик взял свою деревянную сабельку и ушёл в сад.

В ночь перед отъездом Аркадия в Петербург поднялся ветер. Сучья старой разлапистой липы стучали по крыше дома, в трубе что-то утробно завывало, и Никита, боясь домового, то и дело нырял с головой под своё одеяло. Но даже туда, в душную темноту, проникали приглушённые причитания из-за стены.

– Ой, барин, сердечушко моё, да за-ради Христа возьмите вы меня с собой… Пропаду я тут без вас, как есть пропаду-у-у…

– Вот ведь глупая, куда же я тебя возьму? – Аркадий смеялся, но голос его казался раздосадованным. – В полк? Денщиком, что ли, мне тебя брать? Сама рассуди…

– Ой, барин, да что же мне делать-то? Что ж мне, дуре, теперь поделать?

– Бог ты мой, да делай то же, что всегда! Присматривай тут за братцем… Жди меня. Будущим летом, даст бог, я приеду в отпуск. Да перестань ты рыдать!

– Ой, барин, миленький, простите… Ой, люблю я вас, видит бог, люблю… Ой, да как же мне, как же мне тут без ва-а-ас…

– Вот что, Настасья, прекрати голосить! – сурово повысил голос Аркадий. – Ты сейчас перебудишь весь дом! Ну, выйди воды попей, что ли… А лучше всего ступай спать. Мне вставать на рассвете, а тут ты со своими причитаниями…

– Ой, Аркадий Владимирыч, не гоните, ой, последнюю-то ночушку на вас поглядеть… Не извольте гневаться, я сейчас, сейчас… – послышались торопливые сморкания, всхлипы.

Вскоре наступила тишина. А затем раздался удовлетворённый голос Аркадия:

– Ну, вот и умница. Ты ведь и сама всё понимаешь, верно? Иди ко мне, и, не обессудь, будем спать. Иначе меня с утра не поднять никакими силами.

Через некоторое время до Никиты донёсся ровный, спокойный храп брата. Но Настя не спала, мальчик слышал это: в ночной тишине отчётливо раздавался каждый её всхлип. Уже перед рассветом, сквозь дрёму, Никита услышал, как горничная поднялась и на цыпочках вышла из комнаты: нужно было ставить самовар и согреть воды для умывания.

Известие о беременности Насти грянуло только в конце зимы. Всё открылось, когда срок был уже больше семи месяцев: как Насте удавалось так долго скрывать своё положение, не мог понять никто. Амалия долго расспрашивала бледную, плачущую Настю в девичьей, затем на всякий случай дала ей две оплеухи и двинулась к барину.

Осторожно, с запинками и оговорками, Амалия рассказала всё как есть, туманно намекнув на возможного отца ребёнка. Полковник выслушал, нахмурился, пожал плечами.

– И только сейчас это обнаружилось?

– Сами изволите видеть… Эта мерзавка пряталась до последней возможности. Как прикажете поступить?

– Что она сама говорит?

– Рыдает. – На сухих губах Амалии появилась презрительная улыбка. – Говорит, что любила молодого барина.

– Гм-м-м-м… – Полковник нахмурился. – Но Аркаша на её счёт не распорядился никак…

– Осмелюсь предположить, что Аркадий Владимирович мог ничего не знать. Как прикажете поступить? Вы напишете Аркадию Владимировичу?

– Нет… Нет. Думаю, не стоит его беспокоить этими пустяками, у него служба, к чему это всё? – быстро и будто испуганно заговорил полковник. – Не велика беда, мы тут как-нибудь и сами… Семь месяцев, говоришь? Ну да, ну да… Ах, подлая, и впрямь молчала-то сколько времени! Теперь же нужно как-то выдать её замуж…

– Вы совершенно правы, – склонила голову экономка. – Прикажете мне заняться этим?

Однако полковник решился всё же написать сыну: он беспокоился о том, что, приехав летом и узнав о том, что Настька выдана замуж без его ведома, Аркашенька может расстроиться. О беременности Насти Закатов сообщил сыну двумя короткими строками, вставив эту весть между сообщением о смерти пастуха Гараськи и ценами на коноплю в уезде. Ответное письмо от сына пришло месяц спустя, в нём о Настьке не было ни слова, и судьба её, таким образом, была решена. Старый полковник с чистой совестью распорядился искать девке жениха.

В Тришкине нашли пятидесятилетнего сухорукого вдовца, который до сих пор прекрасно управлялся в своём нищем хозяйстве без бабы. Вдовец приехал в Болотеево, дабы повалиться в ноги барину и слёзно просить избавить его от ненужной женитьбы. Но старый полковник не пустил мужика на глаза и велел лишь передать, что барская воля для холопов закон, а бунтовать он, полковник Закатов, в своём имении не позволит. Был назначен день венчания. Настя ходила бледная, с сухими воспалёнными глазами, никому не говорила ни слова.

В один из вечеров Никита, сидя у себя в горнице босиком и в одной рубашке, ожидая, пока Настя расстелет для него постель, спросил её:

– Ты совсем не хочешь выйти замуж?

Настя обернулась, испуганно посмотрела на мальчика, всплеснула руками… и вдруг тяжело рухнула перед ним на колени:

– Барин… Никита Владимирыч, родненький… Смерть моя пришла, видит бог… Сил нету… А только замуж я не пойду… Разве я повинная в чём, разве я того хотела? Разве барской воли ослушалась? Никита Владимирыч, благодетель, упросите батюшку за-ради Христа, чтоб меня при вас оставили… Я, коли разрожусь, младенца дядьке отдам, он знает, у нас с ним сговорено… А сама вам, как допрежь, верой-правдой служить буду… Я ли вам верная не была, я ли вам не трафила… Упросите батюшку, Никита Владимирыч, век за вас бога молить буду-у…

– Настя, что ты… Что ты такое говоришь… – Никита с ужасом смотрел на Настю, ползающую у его ног и с плачем целующую ему руки. – Настя, но папенька не послушает меня… Я, конечно, могу, но ты же знаешь…

– Ради бога, Никита Владимирыч! Ради матушки вашей покойной, сходите! Я и сама рвалась, так Упыриха, Амалия-то Казимировна, не пустила, душа её проклятая… А вам она поперёк дороги не станет! Никита Владимирыч, не оставьте вы меня, дуру горькую, на вас одно упованье осталось…

– Ну, хорошо, хорошо… Я… да, что смогу… Только не плачь.

Никита слез со стола, храбро сунул босые ноги в валенки и зашагал к двери. Настя, не вставая с пола, смотрела ему вслед огромными измученными глазами.

Никита медленно, на ощупь пробирался по тёмным сеням на половину отца. Его трясло от холода и страха; в глубине души он чувствовал, что ни за что не осмелится просить отца за Настю. Просить папеньку – который никогда не обращал на него, Никиту, внимания, который за всю жизнь не сказал сыну и десятка слов, который, конечно же, не станет его слушать… Никита был твёрдо уверен в том, что отец может просто убить его за непочтительность… но тем не менее продолжал упорно идти. К счастью, никто не встретился ему: все дворовые находились на людской половине, там же была и Веневицкая: Никита ёжился, слыша, как она распекает кого-то в девичьей.

Последняя надежда была на то, что отец уже лёг спать. Но из-под двери его кабинета пробивалась полоска света. Никита тяжело вздохнул. Перекрестился, пробормотав слабым голосом: «Господи, помяни царя Давида и всю кротость его…» – и постучал в дверь.

– Амалия Казимировна, это вы? Входите, – послышался знакомый голос. Никита, с трудом превозмогая дрожь в ногах, толкнул дверь и шагнул внутрь.

– Это я, папенька.

Отец, сидевший за столом и что-то писавший в расходной книге, изумлённо поднял глаза.

– Никита? Отчего ты не спишь?

– Я сию минуту… простите… – Никита, замирая от собственной храбрости, подошёл на подгибающихся ногах к столу. Но посмотреть на отца он так и не смог, и голос его звучал чуть слышно.

– Никита, я не понимаю тебя! – произнес отец. – Что ты говоришь? Подойди ближе! Ты не болен ли?

– Нет, я здоров… Папенька… Умоляю вас, не отсылайте Настю… – пробормотал Никита. Послышалось шуршание, стук. Не поднимая глаз, он понял, что отец встал из-за стола, и по спине мальчика пробежал мороз. «Сейчас… Вот сейчас он меня убьёт…»

– Что? Какую Настю?.. Ах, эту… – короткое молчание. Затем отец несколько раз прошёлся по комнате. Никита ждал с закрытыми глазами. Ему уже было всё равно, что ответит отец – этот большой, страшный, чужой человек, двигающийся сейчас перед ним, – лишь бы только поскорей убежать отсюда. От неожиданно раздавшегося голоса Никита вздрогнул.

– Поди прочь. И запомни: если ты ещё раз осмелишься перечить моей воле или воле твоего брата, прикажу высечь. Вон!

Никита поклонился. Вышел за дверь и медленно, держась за ледяную бревенчатую стену, пошёл обратно.

Настя ждала его, всё так же сидя на полу. Она больше не плакала. Увидев вошедшего мальчика – бледного, с трясущимися губами, – она сразу всё поняла. Медленно, держась за край кровати, поднялась, подошла к Никите и обняла его.

– Бедный вы мой, бедный… И я-то, дура, нашла кого спосылать… Отчаялась просто вовсе, весь ум помутился, вы уж простите меня… Не попало вам за меня? Простите, барин, миленький, в этакую мараль вас ввела… Видать, кончилась судьба моя. А вам спасибо, что страсть через меня приняли. Вы один меня пожалели, вы один…

Прижимаясь к Насте, Никита чувствовал, как она дрожит, и жался к ней всё сильнее, шёпотом упрашивая:

– Не плачь… Бог милостив… Он поможет…

– Неправда, барин… Нет у него милосердья и жалости нет… Ну, видно, так тому и быть. Ложитесь, Никита Владимирыч. – Настя чуть отстранила мальчика от себя, посмотрела в его лицо потемневшими, странно изменившимися глазами. – Ложитесь… и лихом меня не поминайте. Любила я вас. И братца вашего любила. Вы уж как-нибудь ему про то скажите… коль слушать захочет.

– Хорошо, я скажу, – растерянно пообещал Никита. Настя вымученно улыбнулась, перекрестила его, как обыкновенно делала это перед сном, дунула на свечу и, невидимая в темноте, вышла за порог.

Среди ночи Прокоп Силин проснулся от толчка в бок.

– Прокоп… Проснись… Плачет ктой-то…

– Сдурела? Спи… Ветер воет.

– Верно говорю, на дворе плачет!

– Так выдь поглядь, дура…

Матрёна, жена Силина, встревоженно бормоча и крестясь, спустила с лавки босые ноги. Старшая невестка, спавшая с мужем на печи, тоже начала слезать.

– И мне, мамаша, тоже помстилось… Ай, думаю, кот орёт, так ведь не весна…

Женщины вышли на крыльцо. Февральская ночь была темным-темна, луну затянуло снежными тучами, смутно белели сугробы, над которыми клубами носилась вьюга.

– Слышите, мамаша?

– Примолкни, бестолочь… – Матрёна долго слушала, склонив голову набок. – Верно, здесь где-то. Неси, Варька, лучину!

Невестка кинулась в сени. Вскоре вернулась с горящей щепкой, слабо светящейся красноватым огоньком. Бьющееся пятно света легло на заметённое снегом крыльцо.

– Ой! Мамаша! Ой, вот оно, вот!!! Ле… лежит…

На средней ступеньке лежал тряпичный свёрток. Попискивания уже не было слышно. Ахнув, Матрёна неловко подхватила свёрток на руки и метнулась в дом. Варька, шлёпая босыми пятками, помчалась следом.

В доме поднялся переполох, все вскочили, забегали, бестолково суетясь; кто-то из баб раздувал угли в печи, кто-то торопился греть воду, кто-то зажигал лучину. Детей прогнали на полати. Матрёна в кольце столпившихся вокруг баб разворачивала на лавке свёрток.

Это был крошечный, только что родившийся мальчик, посиневший от холода и даже уже не плачущий, а лишь вздрагивающий всем тельцем.

– В баню, живо, там жарко, топлено! – распорядилась Матрёна. – Нюшка, возьми его на грудь и иди! Молоко есть у тебя? Попробуй дать там… Да живей, коровища, не наспалась… Я с тобой пойду! Варька, качай люльку!

Нюшка, недавно родившая младшая невестка Силиных, с жалобными вздохами принялась одеваться. Матрёна торопливо помогла ей, и обе женщины, завернув младенца, побежали через тёмный двор в баню. Оставшиеся, и мужики и бабы, вновь высыпали на крыльцо.

– Вот тут она вошла! – Старший из сыновей Прокопа освещал пучком лучин снег у ворот. – Вот, ещё и след не вовсе заметён! Вошла, подлая, дитё положила и… ушла.

– Куда ушла-то, в каку сторону? – Прокоп торопливо подошёл ближе. – На снегу видать иль занесло? Ведь недавно всё было-то, коль дитё замёрзнуть не успело! Вот ведь, тоже, паскуда, – хоть бы в окошко стукнула, что, мол, подберите ангела божьего, пока не смёрз…

– Думала, может, собаки залают?

– А отчего ж они, всамделе, не лаяли? Будто свой кто вошёл… – На миг Прокоп запнулся… и тут же яростно заорал на весь двор: – Эй, Гришка, Сёмка, а ну за мной! Покуда след не занесло, живо!!!

Следы вели через поле, к лесу. Метель заметала их на глазах спешащих по едва заметной цепочке мужчин. До леса было далеко, и, прежде чем мужики пересекли поле, следы были занесены совсем. До рассвета лазили по сугробам, искали, кричали, светили факелами под ёлками на опушке. Наутро к поискам присоединилась вся деревня. Но лишь к полудню у замёрзшего болота, среди топорщившихся из-под снега жёлтых палок камышей нашли скорчившееся тело Насти с пятнами крови вокруг.

Когда она успела родить, никто не знал: ни одна из дворовых, спящих рядом с Настей в девичьей на полу, ничего не слышала и не видела. Впрочем, измученные за день работой девушки спали так крепко, что их не разбудили бы и три родившихся младенца. Никто не мог сказать, почему Настя отправилась ночью, в холод и метель, прочь из тёплой усадьбы, на деревню, для чего оставила ребёнка у дяди. Малыша удалось отогреть, он охотно взял грудь и утром сосал молоко жадно и торопливо.

– Вот ведь тоже, положение… – яростно скрёб шею Прокоп, глядя на темноволосый затылочек, уютно пристроившийся на локте Нюшки. – Дура она, Настька, дурой родилась и дурой подохла…

– Замуж, видать, не хотела, – подала голос Матрёна.

– Вестимо, чего ей там хотеть! – сквозь зубы процедил Прокоп. – Надобна была она, что ль, Никишке-бобылю? Да ещё с выблядком-то? Бил бы её кажин день, покуда не уходил совсем… Настька ж понимала, чуяла… вот сама себя и заморозила, окаянная. Хорошо хоть, ума достало младенца подкинуть… Тьфу! Ты-то, дура, чего ревёшь?! Змеищи вы все, бабы, все до единой, да и пустоголовые к тому ж! Прости меня, господи…

Прокоп сердито перекрестился на образ, замолчал. В наступившей тишине отчётливо слышалось чмоканье младенца и всхлипы Нюшки. Матрёна, хмурясь, смотрела через голову невестки в замёрзшее окно.

– С младенцем-то что теперь поделать, Матвеич? – со вздохом спросила она.

– А что тут поделаешь… – Прокоп нахмурился ещё больше. – Нынче барину пойду доложусь. Как распорядится, так и будет. В дворовые, верно, запишут его.

– Матвеич, а ты б попросил… – искательно начала Матрёна, приближаясь и заглядывая мужу в глаза. – Попросил бы барина-то, покланялся бы… Настька ведь нам не чужая была, от нас её в девичью-то и взяли! Получается, что, окромя нас, и родни у ангела божьего нету, а мы, слава богу, не нищие… Барину-то, поди, всё едино, где младенчик расти будет? А у нас тут и Нюшка кормит, и далее-то вскормить смогём, не переломимся…

– Умны вы все, бабы, больно… – проворчал Прокоп. – А ну как барин захочет при себе его оставить? Сама, чай, знаешь, чьей выделки младенец-то…

– Чего я – всё село знает… – вздохнула Матрёна. – Только для ча он барину-то? Коль нужен был бы – верно, не наладил бы Настьку замуж? При себе бы и оставил вместе с младенцем… Так он, наоборот, скорее с глаз долой… И то диво, отчего так долго тянули. Обыкновенно-то враз спроваживают, как только заметно станет…

– Вот то-то и оно! – Прокоп покряхтел, снова зачем-то покосился на чёрный образ в углу и решительно поднялся. – Что ж, пойду до барина, авось допустит. Как положит – так и будет.

Дело решилось быстро: барину явно хотелось поскорее избавиться от этих неудобных хлопот и позабыть о происшествии. Было решено оставить новорождённого младенца в семье Силиных.

Никите никто ничего не рассказывал, но по суете и бестолковой беготне дворни, по испуганным и заплаканным лицам девок он понял, что ночью стряслось неладное. На его вопросы: «Где Настя?» – никто ему не отвечал, все бормотали что-то невразумительное, крестились и старались поскорее убежать. Целый день он не мог ни у кого даже допроситься поесть, пока, наконец, кухарка Феоктиста не спохватилась, что барчук с утра не евши, и не бухнула перед ним в людской миску щей.

– Феоктиста, где Настя? – тихо спросил Никита, прикусывая горбушку. И испуганно выронил хлеб, увидев, как круглое рябое лицо кухарки жалко морщится и по нему бегут одна за другой слезинки.

– Она умерла… да? – одними губами спросил он. Феоктиста трубно высморкалась в грязное полотенце, перекрестилась. Шёпотом сказала:

– Вы уж помолитесь, Никита Владимирыч, за Настькину душу грешную. Сгубила она свою душеньку… Навек, горемычная, сгубила… Вы помолитесь, ваша молитовка детская, святая, впереди всех до бога дойдёт… Авось поможет Настьке-то.

Никита молчал. Молчал и никак не мог проглотить щи, вставшие в горле. Наконец, ему это удалось, он выбрался из-за стола и опрометью бросился прочь из людской. Никита не знал, куда собирается бежать, и сам не понял, как очутился на пустой, холодной половине дома. И только там, сжавшись в комок на пыльном полу, он заплакал. И плакал до тех пор, пока не почувствовал, что насмерть замёрз и даже пальцы не гнутся от холода. Вернувшись в людскую (никто не заметил его отсутствия), он умылся у рукомойника и полез на полати. Там и заснул в конце концов, опустошённый и измученный.

Настю похоронили на деревенском кладбище. В имении о ней больше никто не говорил: разве что дворовые девки, и те шёпотом. Никита первое время страшно скучал, плакал ночами в подушку, раза три даже сбегал тайком на Настину могилу, но постепенно всё начало забываться, и воспоминание о весёлой рыжей девушке мало-помалу стиралось из детской памяти, причиняя уже не мучительную боль, а тихую, чуть царапающую сердце печаль.

Однажды, поздней осенью (Никите уже было десять лет) он в одиночестве играл на деревенском пруду. Срезав себе ножом толстый прут из лозы, он сосредоточенно стругал его, время от времени отогревая дыханием покрасневшие пальцы, и так увлёкся, что не услышал ни шелеста подмёрзшей травы на берегу, ни быстрых шагов. От громкого чмока опущенного в воду ведра мальчик очнулся, поднял глаза и вздрогнул. В двух шагах от него стояла цыганка.

Она была совсем молода – лет пятнадцати. Чёрные, отливающие синевой, грязные волосы выбивались из небрежно заплетённых кос, падали на худые плечи, обтянутые линялой красной кофтой. Между выступающими, сизыми от холода ключицами блестел образок. Большие тёмно-карие глаза девушки смотрели на испуганного мальчика с интересом и чуть заметной насмешкой.

– Спужался, барин? – улыбнувшись, спросила она. – Не бойся, я за водой только. Сейчас возьму и уйду.

Никита оторопело молчал. Эта цыганка не поклонилась ему, как сделала бы любая крестьянская девка при встрече, в её весёлом голосе не было подобострастия, и он не знал, как отвечать ей. Девчонка тем временем, пыхтя, вытянула из пруда наполненное ведро, бухнула его рядом с собой, щедро окатив водой грязные ноги, и Никита поразился: как же ей не холодно?.. Словно угадав его мысли, цыганка небрежно потёрла одну ногу о другую, ещё больше размазав грязь, снова пристально поглядела на мальчика в упор, подумала о чём-то… и вдруг расхохоталась, всплеснув руками, – заразительно и дробно:

– Да что ж ты, барин, столбом дорожным стоишь? Аль примёрз?! А ну, тырлыч-марлыч-тьфу – отомри!!!

С этими словами она черпнула из своего ведра воды и брызнула на Никиту. Он вздрогнул, хотел было побежать, не смог – и, вконец перепугавшись, зажмурился и закрыл лицо руками.

От короткого прикосновения он вздрогнул всем телом. Осторожно открыл глаза. Цыганка стояла совсем рядом, обнимала его за плечи и обеспокоенно заглядывала в лицо.

– Да что ж ты, вот ведь глупый какой! С пустяка испугался! Ну, давай оботру морду-то! – Она деловито вытерла его грязным рукавом кофты, подула на волосы, снова улыбнулась, открыв ряд прекрасных белых зубов, – и Никита невольно улыбнулся ей в ответ.

– Ну? Чего дрожишь? Небось думаешь – вот сейчас цыганка в торбу засунет, да?

Он кивнул, всеми силами желая, чтобы она снова рассмеялась, – и цыганочка не заставила себя долго ждать: от звонкого хохота с чёрной, облепленной палым листом глади пруда нехотя снялся и полетел к болоту косяк уток.

– Ду-у-урень! – отхохотавшись и вытирая тыльной стороной ладони выступившие на глазах слёзы, протянула она. – Да сам подумай, на кой ты мне сдался?! У меня братьев четверо да ещё две сестры! И все жрать просят с утра до ночи! Ещё одного принесу – мать меня проклянёт, ей-богу! Да ведь ты и большой уже совсем! Глянь, почти с меня ростом-то! А у тебя деньги, барин яхонтовый, есть?

– Нету, – с сожалением признался Никита, внутренне холодея: сейчас уйдёт… И действительно, по коричневому лицу девчонки пробежало разочарование.

– Не уходи! Пожалуйста, подожди! – Он торопливо, неловко полез за пазуху, вытащил серебряный образок на цепочке. – Вот… если хочешь – возьми, мне не жаль!

Цыганка внимательно осмотрела образок, покачала головой.

– Нет, милый, это не возьму. Дорогая вещь, держи при себе. Может, поесть что найдётся?

Никита с готовностью вытащил краюшку хлеба, всученную ему утром кухаркой. Цыганка просияла, откусила от краюхи и спрятала её за пазуху.

– Отчего ты не ешь? – удивился мальчик.

– Сестрёнкам отнесу, – невнятно (рот был забит) сказала она. – Спасибо, барин, изумрудный!

– Меня Никитой зовут, – сообщил он. – А тебя?

– Катькой, – встав, девчонка встряхнула юбку, ничуть не смущаясь тем, что подол намок в воде и облепил колени. – Мы у вашего крестьянина, дяди Прокопа, на зиму встали, ты приходи к нам! Приходи, весело будет, попоём-попляшем тебе!

Никита несмело улыбнулся. В ответ снова сверкнули белые зубы, взлетела откинутая со лба вьющаяся прядь волос, прошуршали раздвинутые камыши – и Катьки след простыл. Мальчик замер, точно заколдованный, глядя на качающиеся сухие стебли, а в глазах ещё стояли смеющиеся карие глаза и весёлая улыбка юной цыганки.

Цыгане появлялись в Болотееве каждую осень. В конце октября по подмёрзшей дороге в село торжественно вкатывались шесть скрипучих цыганских телег, набитых узлами и детьми. Рядом с телегами шли взрослые цыгане – сумрачные, бородатые. Усталые женщины в потрёпанных юбках шлёпали босиком по грязи. За табором бежал табун из двух десятков сильных, отъевшихся на летней траве лошадей. Год за годом цыганская семья, откочевав лето, прибывала на зимний постой к Прокопу Силину. Договор между цыганами и Силиным был давний: Прокоп предоставлял цыганам на зиму свою старую хату, цыганских лошадей ставил в свою огромную конюшню и пускал постояльцев по надобности в баню. Цыгане же платили хозяину деньгами за постой и оставляли в конюшне конский навоз, считавшийся лучшим удобрением на свете. Навоз весной вывозился на пашни Силиных, возбуждая невыносимую зависть всего окрестного крестьянства. Другие мужики тоже старались залучить к себе на зиму цыган, но те только смеялись: ни у кого, кроме Силина, не было такой обширной конюшни и просторной хаты, способной вместить в полном составе огромное цыганское семейство.

Всю зиму табор жил у Силиных, цыганки вместе с невестками и дочерьми Прокопа копошились по хозяйству, стирали бельё у проруби, кололи дрова, носили воду. Цыгане возились на конюшне, помогая хозяйским сыновьям, не скрывая собственных секретов, а ведь известно, что никто лучше цыгана не умеет ходить за лошадью и лечить её. Старый Силин не препятствовал дружбе своих сыновей с цыганскими парнями, справедливо полагая, что из этих отношений можно извлечь только пользу.

Маленьким Никита побаивался цыган: Настя не позволяла ему даже приближаться к их телегам, страшным шёпотом убеждая, что эти черномазые черти воруют детей и только и ждут, как бы засунуть маленького барина в мешок и увезти. Никита верил – и не приближался к табору. Но сейчас Катькины слова убедили его в том, что цыганам он совершенно не нужен, и жгучее любопытство, смешанное с желанием ещё раз увидеть эти озорные карие глаза и сверкающую улыбку, сосало сердце всю ночь, не давая заснуть.

На другой день, к вечеру, пряча под подолом армячка узелок с чёрствым караваем, пирогами с кашей и дюжиной сухих карасей – всем, что удалось выпросить и стянуть на кухне, – Никита храбро отправился в Болотеево. День был ветреный, холодный, воду в придорожных колеях схватило ледком, над лесом тянулись, как разорванный кумач, багровые полосы заката. Никита шёл по твёрдой, замёрзшей дороге, и с каждым шагом решительность его всё уменьшалась. До сих пор ему не приходилось гостить в крестьянских избах, он не знал, как примет его семья Силина, и тем более – остановившиеся у него цыгане. «Но она же сама пригласила меня… И Настя сколько раз говорила, что я могу приходить к её дяде… – беспомощно рассуждал он, всё замедляя и замедляя шаг. – И Силин – батюшкин раб, не может же он так просто взять и меня прогнать… И цыгане… Я ведь несу им гостинец, они захотят взять… Зачем же нет?» Но эти взволнованные рассуждения лишь уменьшали его храбрость, и в конце концов, дойдя до высоких, крепких ворот Силиных, Никита попросту остановился. Скорее всего он повернул бы назад, в имение, но как раз в этот миг ворота открылись, на вечернюю улицу с гомоном высыпала целая толпа разновозрастных ребятишек, и среди них – Катька.

Никита растерянно смотрел на неё. Он не сразу заметил, что среди ребят были и встрёпанные, грязные, смуглые до черноты цыганята, и белоголовые дети Силина, что все они, разом примолкнув, озадаченно разглядывают его. Он видел только большие тёмно-карие глаза девушки, и она широко улыбнулась ему.

– Пришёл? Не замёрз? Брилья-янтовый… Ну, пойдём, пойдём к нам!

– Я принёс поесть! – торопливо сказал Никита, выставляя вперёд свой узелок. Дети радостно загалдели, кинулись к нему, обступили со всех сторон. Катька обхватила его за плечи.

– Ах ты, ненаглядный мой! Вот спасибо тебе! Идём, мы тебе споём, спляшем! Чяворалэ, джяньти, пхэнэньти даякэ, со тыкно рай явья![1]

Двое цыганят сорвались с места и с воплями кинулись к старому дому. Катька взяла было руку Никиты, но в это время по высокому резному крыльцу дома торопливо сошёл сам Прокоп Силин.

– Барин, Никита Владимирыч! Здравствуйте! Милости просим в дом! Самоварчик сей минут будет, – спокойно пригласил Силин, оглаживая чёрную, подёрнутую ранней сединой бороду. Из-за его спины выглядывали лица домочадцев.

– Благодарю тебя, – как можно твёрже ответил Никита, не замечая, что голос его звучит пискливо и испуганно. – Но я пришёл вот к ней… к цыганам.

Силин внимательно взглянул на него из-под мохнатых бровей, подумал о чём-то… и вдруг рассмеялся.

– А ведь смел ты через край, Никита Владимирыч! Так-таки и к цыганам моим идёшь, не боишься? Батюшка-то знают, куда ты угулять изволил?

– Чего бояться? – сердито встряла Катька, топая о землю босой пяткой. – Не звери лесные, поди, не загрызём барина! Я давеча обещала сплясать для них!

– Вон куда! – снова усмехнулся Силин. – Ну, у этой девки пляска дорогого стоит! Поди, барин, посмотри! Эк она тебе с ходу головёнку-то заморочила… А ты, Катька, батьке скажи, что вскорости и наши подойдут, и Ванька с гармонией тож.

– Вот спасибо тебе, Прокоп Матвеич! – сверкнув зубами, поклонилась Катька, подмигнула Никите и резво потащила его за собой, к старому дому, из которого уже высыпались на двор заинтересованные цыгане.

От испуга Никите показалось, что их не меньше сотни – чёрных, смуглых, взъерошенных, с диковатым блеском в глазах. Они обступили его, сверкая белозубыми улыбками, о чём-то звонко переговариваясь на своём языке, с интересом и без всякого подобострастия глядя на маленького барина. Катька, сердито покрикивая на смеющихся цыган, увлекла Никиту за собой в чёрную, низкую дверь дома.

В большой горнице шёл жар от натопленной печи. Заслонка была убрана, и рыжий свет горящих поленьев падал на бревенчатые стены. Прямо на полу были навалены разноцветные перины и горы подушек, на низеньком столике стоял неожиданно новый, блестящий самовар, возле которого степенно тянули из блюдец чай несколько стариков и бабка в перевязанной через плечо шали. Принесённый узелок давно исчез из рук Никиты, и он не помнил, кому отдал его. Катька толкнула мальчика на перину, куда-то убежала, тут же вернулась, сунула в руку ломоть хлеба, намазанного мёдом, и умчалась снова. Вместо неё возник лохматый мальчишка с огромными чёрными глазами и горбатым носом. Никита сжался от испуга, но цыганёнок улыбнулся во всю ширь, сверкнув зубами:

– Дай куснуть, барин!

Никита с готовностью разломил хлеб, хотя сам ничего не ел с самого утра.

– Изволь… Как тебя зовут?

– Васькой. А тебя?

– Никитой… Сколько тебе лет?

– Не знаю, может, восемь, а может, и десять, – Васька пожал худыми плечами. – На губьях и зубьях сыграть тебе?

– Как это?!! – поразился Никита.

Васька лукаво блеснул глазами из-под спутанных волос, выпятил вперёд и без того толстые губы и принялся с удивительным проворством шлёпать по ним четырьмя пальцами, издавая дребезжащий звук, отдалённо напоминавший «Камаринского». Никите сие музицирование крайне понравилось, и он тут же пожалел, что не может изобразить в ответ ничего подобного.

– А я… А я могу тебе сказку рассказать, – неуверенно сказал он. – Страшную, про рассохинского упыря.

– Да? – недоверчиво переспросил Васька. – Ну, тады пожди, – и исчез. Никита огорчился, подумав, что цыганёнок обиделся на что-то, но тот немедленно снова возник из полумрака, волоча за собой целую гроздь ребятишек поменьше.

– Вот, им тоже расскажи!

Цыганята расселись вокруг, возбуждённо поблёскивая глазами. Никита зачарованно рассматривал их. Совсем крошечный кудрявый малыш спал на руках сестрёнки, которая казалась ровесницей Никиты, две оборванные девчушки обнимали друг дружку за плечи, пузатый мальчишка ожесточённо чесал спутанную голову… Все они заинтересованно смотрели в лицо Никиты, ожидая обещанной сказки, и одна из девочек даже нетерпеливо дёргала его за рукав, требуя начинать. Никита видел – они ничуть не боятся его, не тяготятся им, как деревенские ребятишки. Ободрённый такими мыслями, он начал одну из своих любимых историй, бессознательно подражая манере сторожа Егорыча, в тех же местах понижая голос, делая драматические паузы или растягивая слова:

– …И вот пошла-а-а Марья в подпол, а там… сидит упырь, да стра-а-ашный такой, что кровушка стынет! Спаси Христос и Святая Пятница!

По широко раскрытым глазам цыганят, по тому, как они дружно крестятся и ахают, Никита видел, что рассказ его производит впечатление, и, продолжая, одновременно старался припомнить, сколько таких сказок он знает и на сколько вечеров их хватит. Он рассказывал уже довольно долго, когда из другого угла комнаты донеслась вдруг хрипловатая мелодия гармони, и почти сразу же в неё вплелись два звонких девичьих голоса:

Ай, калина, ай, малина

Во сыром бору росла!

– Ну что ж ты?.. Дальше-то что было, уморил её упырь иль нет? – затрясли Никиту в двенадцать рук, но он уже не слышал и не чувствовал ничего, потому что возле печи, в полукруг света, под рёв развернувшейся гармони выпрыгнула Катька. Чёрные волосы, выбившиеся из кос, копной лежали на её плечах, красноватые отблески огня прыгали на улыбающемся лице.

– Вот! Вот! Вот! – приговаривала она будто в ожидании, вздрагивая всем телом и вытянувшись в струнку. И – вдруг сорвалась, взвилась в воздух, полетела, ударила босыми пятками в гудящий пол, забила худыми плечами, и руки её разметнулись, как два крыла, подбросив вверх копну волос, и восхищённо заорали цыгане. Какие-то оборванные девчонки тоже попрыгали в круг и задрожали плечами, но Никита видел только Катьку, только её сияющую улыбку и карие глаза и где-то в глубине сердца знал, чувствовал со странной, ноющей болью, что уже никогда, что бы ни случилось с ним в жизни, плохое ли, хорошее ли, – он не забудет этого.

Уже поздним вечером Никита собрался домой. Он и не вспомнил бы об этом, если бы Прокоп Силин не сказал ему:

– Вас уж, поди, в доме-то хватились, ступайте с богом, Никита Владимирыч. Не пошли господь, батюшка рассерчают да не пустят боле к нам. Завтра снова милости просим, и мы, и цыгане рады будем, а сегодня уж позднёхонько. Ступайте, Сенька мой сопроводит.

– Ни к чему, сама барина провожу, – вызвалась Катька, легко вскакивая с места. Вместе с ней провожать Никиту на двор отправилась целая ватага цыганят, наперебой напоминающих гостю о его обещании прийти завтра и рассказать новую историю – ещё страшнее первой. За воротами ребятишки отстали, и на деревенскую улицу Катька и Никита вышли вдвоём.

– Дэвлалэ[2], снег идёт! – изумлённо сказала Катька, задрав голову. С затянутого тучами неба мягко, бесшумно падали снежные хлопья. На самой верхушке большого силинского дома сидела луна, обливая блёклым светом скаты тесовой крыши. В прорывах облаков мерцали синие, холодные звёзды. На мёрзлой земле уже улеглись белёсые островки снега.

– Ступай в дом, ты же замёрзнешь! – прошептал Никита, испуганно глядя на босые Катькины ноги.

– Цыганки, барин, не мёрзнут! – улыбнулась она. Крепкая холодная рука обхватила его ладонь. – Идём, не то и впрямь хватятся тебя, скажут – цыгане украли!

«Вот было бы славно…» – подумал Никита. И до самого дома не произнёс ни слова, словно страшась расплескать в себе незнакомое ощущение счастья, крепко держась за жёсткую Катькину руку и время от времени робко взглядывая на неё снизу вверх. Она улыбалась в ответ, тут же хмурилась, глядя на всё усиливающийся снег, и сильней тянула Никиту за собой. Когда они подошли к усадьбе, снег уже валил стеной. Катька смахнула его со своих волос, присела на корточки перед Никитой, ловко вытерла пальцами ему под носом, засмеялась, шепнула:

– Смотри, приходи завтра! – вскочила и исчезла в снежной пелене.

Вопреки опасениям Никиты ни отец, ни Веневицкая, ни дворовые не заметили, что он пропал из дома на целый день. В усадьбе давно привыкли, что младший барчук гуляет где хочет, и всю зиму он беспрепятственно пробегал в Болотеево, к цыганам. Там к нему быстро привыкли, и даже семья Силина, к немалому облегчению мальчика, перестала встречать его всем составом у ворот, низко кланяясь и желая здоровья и многолетия. Катька неизменно вылетала ему навстречу, блестя глазами, зубами и серьгами, и, подхватив мальчика под мышки, кружилась и прыгала с ним по двору.

– Ай, Никитушка пришёл, драгоценный мой пришёл, изумрудный мой пришёл, разбрильянтовый пришёл! – бурно распевала она выдуманную ею же песню, и её кудрявые грязные волосы, пахнущие дымом, падали на лицо мальчика, и он задыхался от радости, хватая цыганку за руки и лихо прыгая вместе с ней. Наскакавшись вволю, Катька увлекала его в дом, брала с шумными изъявлениями благодарности скромные подношения, которые Никите удавалось прихватить на кухне: ломти хлеба, сахар, какие-нибудь домашние соленья. Однажды он пришёл ни с чем, заранее страшась, что его прогонят. Но Катька лишь посмеялась его растерянному виду и сама сунула ему в руку полуобсосанный, покрытый крошкой табака и пыли кусочек сахару.

– Пожуй вот, бариночек мой несчастный… Худо тебе на свете живётся?

– Я не знаю, – удивлённо и честно ответил Никита, глядя в блестящие глаза цыганки. – Должно быть, не худо…

– Да как же? Мамки нет, тятька и думать о тебе забыл… Братец-то твой любит ли тебя?

– Да… Нет… Не знаю, – вконец запутался Никита. Ему и в голову не приходило, что брат Аркадий, такой взрослый, такой красивый, такой умный, который служит в гусарах в самом Петербурге, будет любить его, Никиту, младшего ничтожного брата. Почему, за что?..

Видимо, мысли эти отразились на его лице, потому что Катька больше ни о чём не спросила – лишь вздохнула протяжно и горько, обхватила его за плечи и повлекла в дом. А там с весёлым гомоном сбежались цыганята, потащили его в угол, где были навалены перины, затеребили, задёргали, торопя: дальше, дальше рассказывай… И Никита забыл о своей короткой грусти.

Катька не всегда сидела с ним: у неё были дела по хозяйству, она бегала за водой, стирала в проруби бельё, помогала матери ухаживать за малышами, иногда ходила со взрослыми цыганками гадать в дальние деревни. Но, управившись, она непременно садилась рядом с детьми, иногда – вместе с двумя-тремя подругами, такими же смуглыми, чёрными, растрёпанными, так же всегда готовыми рассмеяться. И Никита, смущённо улыбаясь, вытаскивал подарок для неё – несколько лоскутков, выпрошенных в девичьей. И чем ярче были эти крошечные отрезки материи, тем сильнее радовалась Катька:

– Ах ты, Никитушка мой изумрудный, да какое же спасибо-то тебе! Дай расцелую… вот так и вот так! Ну, чаялэ[3], завидуйте: самое богатое одеяло у меня будет, раньше всех замуж выйду!

Подруги завистливо бурчали, что дуре Катьке не видать жениха ни с одеялом, ни без него, но она, не слушая их, тут же доставала иголку с ниткой и аккуратно сшивала тряпочки между собой, присоединяя их к уже довольно большому лоскутному полотну. Никита зачарованно следил за её работой, за тем, как мелькают над шитьём ловкие коричневые пальцы, как шевелятся, словно живые, падающие на плечи кудри, как дрожит тень от опущенных ресниц на смуглых щеках. Иногда, увлёкшись работой, Катька принималась вполголоса напевать. Она любила протяжные русские песни, и почти все их Никита слышал прежде в девичьей и людской, но у Катьки они выходили странно преломлёнными, словно отразившимися в разбитом зеркале. По-иному звучала знакомая мелодия, по-другому выпевались привычные слова, меняясь в протяжном голосе цыганки.

Ай да зорька, зорька ты моя,

Затуманилась, желанная,

Запечалилась, вечерняя…

Часто в гости к цыганам приходила и деревенская молодёжь. Все вместе они пели песни, плясали, играли в горелки и жмурки, брызгались водой, а на Святках цыганские девчонки были нарасхват: за ними табунами ходили девки, умоляя погадать на суженого. Очень быстро все привыкли, что среди цыган постоянно вертится младший барчук, и перестали обращать на него внимание, чему Никита был только рад.

Чаще прочих, пожалуй, интересовался им старший Силин.

– Так что, батюшка тебя, барин, в ученье отправлять не изволит?

– Я не знаю… Я не спрашивал его, – искренне удивлялся Никита.

– Та-а-к… А годочков тебе сколько?

– Десять… Летом будет одиннадцать.

– А грамоте разумеешь?

– Нет.

– Угу… – вздыхал Прокоп, уже четверых сыновей выучивший в приходской школе чтению и счёту. – А что ты сюда к нам ходить изволишь, батюшке известно?

– Нет… Но он и не спрашивает.

– Ясно, ясно… – Прокоп задумчиво тёр в кулаке бороду. – Ну что ж, Никита Владимирыч, пойдём лошадок смотреть.

Никита сиял. С наступлением зимы в огромной конюшне Силина оказывалось три десятка лошадей – хозяйских и цыганских. Это был небольшой табун красивых крепких лошадок, за которыми хорошо и любовно ухаживали и, не давая застаиваться в конюшнях, время от времени «вываживали» на воле. Для Никиты не было большего наслаждения, чем усесться верхом впереди Семёна Силина или старшего Катькиного брата Ваньки, – глазастого, курчавого, похожего на весёлого разбойника парня. И – лететь, лететь во весь опор по белому полю рядом с мчащимся табуном, вздымая столбы снежной пыли, визжа от восторга и чувствуя, как сильная, крепкая рука бережно придерживает тебя, не давая соскользнуть с лошади. Вскоре Никита стал целыми днями пропадать в конюшне. Иногда силинские парни в шутку учили его драться: все они были страстными кулачными бойцами, и другие деревни отказывались принимать вызов Болотеева, зная, что в его рядах выйдут братья Силины. Цыганские мальчишки тоже умели постоять за себя, и очень скоро Никита заметил, что они напрочь перестали поддаваться, борясь с ним: «Да ты сильный какой, барин, с тобой не шути!» При нём цыгане ухаживали за своими лошадьми, лечили их, толковали об их достоинствах и изъянах, а однажды Никите довелось даже наблюдать за рождением жеребёнка. О том, что в уголке конюшни сидит, чуть дыша, барчук, вспомнили лишь тогда, когда слипшийся длинноногий, дрожащий комочек уже лежал подле матери на соломе.

– Испугался, барин?! – озабоченно спросил его Катькин отец, бородатый дядька Степан.

– Ни… ни капельки! – икнув, отважно сказал Никита.

– Э-э, молодец, барин! Лошадник будешь! – расхохотался цыган. – А ну, скажи, как по-цыгански будет «хорошая лошадь»?

– «Лачо граст», кажется…

– А!!! Чачо![4] Пошли бог счастья тебе! – хохотали взахлёб цыгане. Никита и сам не знал, когда, в какой миг начал понимать их речь, когда отдельные слова и звуки слились в осмысленный разговор. Катька бурно хохотала и хваталась за голову, когда Никита, сбиваясь и запинаясь, пробовал говорить с ней по-цыгански.

– О-о, да ты настоящий цыган, бариночек мой! Можно уже и кочевать с нами ехать, можно, да!

– А ты возьмёшь меня? – тихо спрашивал Никита. И сердце падало, когда Катька вдруг теряла свою улыбку и в её карих глазах вспыхивал не то испуг, не то тоска.

– Что ты, что ты, бариночек мой, господь с тобой… Как же можно? Мы – люди бедные, дикие… Сам видишь – зимой без валенок бегаю! А ты – барин, господин большой, поди, скоро всяческим наукам учиться поедешь…

– Я никуда не поеду! Я уйду с тобой кочевать! – упрямо повторял Никита, холодея при одной мысли о том, чтобы остаться без Катьки, без цыган, без лошадей. – Я стану, как вы, цыганом, я же умею говорить по-вашему, меня ваш Ванька научил чистить лошадь, я всё знаю! Почему ты не возьмёшь меня?

Глаза Катьки наполнялись слезами, и она крепко обнимала Никиту, прижимала к себе.

– Бедный мой, бедный, бедный… – шептала она, вытирая слёзы о его армячок, а изумлённый Никита смотрел на иссиня-чёрную россыпь её волос и не понимал: отчего она жалеет его и почему плачет? Почему, если весной он всё равно уедет с ней?

О своём желании уйти весной с цыганами Никита не говорил никому, но намерение это крепло с каждым днём. Чувствуя, что Катька по какой-то непостижимой причине не хочет брать его с собой, он начал готовиться к отъезду тайно. Дома, за печью, уже были спрятаны несколько сухарей, ножик со сломанным лезвием, небольшая вышитая подушка, подаренный отцом в день ангела серебряный рубль и спички. Уже прошёл зимний перелом, миновали страшные крещенские морозы, дни стали длиннее, неяркое солнце подолгу зависало над сумрачными далями. Понемногу лучи его стали теплеть, закапало с застрех и наличников, снег под заборами потемнел и ноздревато просел. В глазах цыган появился шальной блеск. Они подолгу стояли во дворе, запрокинув лохматые головы и глядя в наливающееся синевой, словно оттаявшее небо, в котором даже галки орали уже по-весеннему. Цыганские ребятишки часами пропадали на улице, их не брал никакой мороз, и у Никиты дух захватывало, когда Васька с дружками, босые, полуголые, с разбегу, с визгом и воплями влетали в лужу, ломая тоненький ледок и поднимая брызги. «Я тоже так смогу! Привыкну и смогу!» – обещал он сам себе. План его был прост: когда цыгане соберутся в дорогу, ему надо будет незаметно спрятаться в одной из телег и вылезти наружу, когда табор будет уже далеко от усадьбы. И тогда… О, тогда он целое лето будет бродить с ними, взбираясь в скрипучей телеге с холма на холм, и будет ездить верхом на вороном жеребце вместе с Васькой, и смотреть по вечерам, как пляшет у костра, встряхивая волосами и бубном, Катька, и засыпать, положив голову ей на колени, вдыхая горьковатый запах дыма. Острое, почти мучительное ощущение близкого счастья подступало к горлу, и Никита считал дни и часы до тепла. Он уже знал: цыгане тронутся с места, как только появится первая трава.

И трава появилась: полезла острыми стрелками из-под камней, из-под старых брёвен, густо разрослась на солнечных взгорках. И настал день, когда табор на шести телегах, с бегущим сзади табуном отощавших от зимней бескормицы лошадей, провожаемый веселыми напутствиями деревенских, выкатил за околицу Болотеева. Позади всех, с пёстрым узлом за плечами, шла Катька, глаза её блестели от слёз. Она, не обращая внимания на насмешки братьев, поминутно оглядывалась на толпу деревенских, ища среди них маленького барина. Но Никита не пришёл провожать цыган, его не было среди крестьянских детей, долго бежавших вслед за цыганскими телегами. Он, задыхаясь от жары и пыли, лежал на самом дне телеги, незаметно пробравшись под гору перин и подушек. В спину немилосердно кусала блоха, в плечо упиралась ручка самовара, но он терпел изо всех сил, стараясь не шевельнуться и ни в коем случае не чихнуть. Сквозь щёлку между досками телеги ему видно было крошечное пятнышко света. Никита прождал, как ему показалось, целую вечность, глядя на эту голубую полоску. В конце концов пятнышко потускнело, мальчик уверился, что уже наступил вечер, и начал осторожно выбираться из-под вороха подушек.

Появление его было подобно удару молнии. Разом прекратился детский смех, женские разговоры, табор встал. Жмурясь от бьющего в глаза света, Никита с изумлением убедился в том, что вечера и в помине нет, что солнце попросту скрыто набежавшим облачком и что они находятся всего лишь в двух верстах от Болотеева, возле села Тришкино. Лица обступивших телегу цыган были озадачены и нахмурены, никто не улыбался.

– Дядя Степан, я еду с вами, я так решил! – вежливо сообщил Никита отцу Катьки. Тот покряхтел, ожесточённо сплюнул в дорожную грязь и, резко повернувшись, крикнул:

– Чяёри![5]

Откуда-то вылетела Катька, взмахнула руками, схватилась за голову, рассмеялась было – и тут же залилась слезами. Никита непонимающе смотрел на неё. О чём она плачет, если они не расстаются? А Катькин отец, разом потемнев, что-то торопливо говорил дочери на своём языке, и такого злого и растерянного лица Никита никогда не видел у добродушного дядьки Степана. От испуга он никак не мог вникнуть в смысл быстрой речи цыгана и понял лишь несколько слов, заставивших его похолодеть: «палал»[6] и «сыгидыр»[7].

– Дядя Степан! – отчаянно закричал он, спрыгивая с телеги. – Я не хочу палал… Я не пойду домой! Возьмите меня с собой, пожалуйста, возьмите! Я никому не буду мешать, обещаю! Возьмите, это всё, что есть!

Увидев серебряный рубль в дрожащей детской руке, Катька взвыла в голос, повалившись навзничь на телегу. Дядя Степан нахмурился ещё больше, подошёл к мальчику, наклонился. Глядя в упор тёмными, без блеска глазами из-под лохматых бровей, сказал:

– Не могу, барин, родимый. Не могу. Ступай подобру-поздорову домой, Катька проводит. Нельзя тебе с нами никак. Слава богу, что схватились ещё, а то бы беды не миновать… Ступай с богом. Осенью снова приедем, увидимся.

И, не глядя больше в несчастное, мокрое от слёз лицо мальчика, он отстранил его руку с протянутым рублём, выпрямился и, бросив дочери несколько отрывистых слов, зашагал к лошадям. Цыганские телеги, скрипнув, тронулись с места. Катька, горестно вздохнув, встала, взяла за руку Никиту и повернула с ним назад.

Сначала он тупо, покорно шёл за ней, не сопротивляясь и ещё не понимая, что всё для него кончено. Но, когда увидел, что Катька в открытую, не таясь, рыдает и слёзы бегут по её искажённому отчаянием лицу, срывающимся шёпотом сказал:

– Я умру без тебя.

– Бариночек мой, господи! – Катька рухнула в грязь, встала на колени, крепко-накрепко прижала мальчика к себе, уткнулась мокрым лицом в его худенькое плечо. – Бедный мой… Одного тебя бросаю, родненький… Прости, не могу я! Видит бог, не могу… Кабы я одна была, Никитушка! Я б тебя взяла, на край света увезла, и никого не надо было бы, а так… Ведь всем цыганам, всему табору беда будет, коли споймают! Скажут – цыгане господского младенца украли, всех тогда – в тюрьму, в острог, прав отец! Ах ты, Никитушка, бедный мой Никитушка, сиротинка моя, никому не нужная-я-я…

Никита не плакал. Молча сотрясался всем телом, зажмурившись и стиснув зубы так, что их ломило. Не заплакал и тогда, когда Катька, всхлипывая и вытирая локтем лицо, встала, снова взяла его за руку и зашагала вперёд. До самой усадьбы они шли молча.

Катька довела Никиту до известной им обоим дыры в заборе, снова встала перед ним на колени, перекрестила и, вскочив на ноги, не оборачиваясь, быстро пошла прочь. Никита смотрел ей вслед до тех пор, пока красная кофта не растворилась среди зеленеющих холмов. Затем сел на холодную, ещё не прогретую солнцем землю и закрыл глаза.

Он не помнил, сколько просидел так, не открывая глаз, не чувствуя ни холода, ни сырости. Не помнил, кто нашёл его, кто отвёл домой. Урывками всплывали в памяти только чёрные стены людской, свет огарка, взволнованные лица кухарки Феоктисты и Веневицкой, чей-то испуганный шёпот, огромные тени в углу… Что-то холодное касалось лба, чьи-то руки переворачивали его, кто-то бормотал: «Лихоманка… Сглазили… Цыганка проклятая сглазила… Ох ты, прости господи, что делать-то?..» Никита хотел отвечать – и не мог.

Всю весну мальчик провалялся в жестокой лихорадке, и дворовые уверены были, что маленький барин не выживет. Веневицкая даже не сочла нужным сообщать о болезни Никиты отцу: «Всё равно мальчик не жилец, а на доктора только будут лишние расходы». Но полковник Закатов всё-таки вынужден был послать за доктором – после того как кухарка Феоктиста на свой страх и риск прорвалась в кабинет барина, рухнула ему в ноги и взвыла, что младший барчук кончается. Доктор приехал из уезда, прописал капли и обтирания, усмехнулся на осторожное предположение Феоктисты о цыганском сглазе, взял три рубля, отобедал и уехал.

– Он же всё равно умрёт, Владимир Павлович! – отрывисто сказала Веневицкая, с ненавистью косясь на встревоженную кухарку. – Думаю, стоит послать за священником.

– Подождём, – мрачно сказал полковник. – Может, ничего ещё… обойдётся.

Он не ошибся: Никита выжил. И очнулся тёплым майским вечером, когда за окном едва смеркалось. Через подоконник лезла голубая кипень цветущей сирени, от неё сладко и терпко пахло в комнате, где-то над ухом тонко пищал комар. Никита лежал неподвижно, смотрел в низкий, затянутый паутиной потолок, чувствовал, что очень хочет пить и что надо бы позвать кого-нибудь. Потом вспомнил: «Цыгане уехали. Катька ушла». – и острая боль толкнула под сердце. Смертное, безнадёжное отчаяние прошло, притупилось долгой болезнью, но глухое чувство тоски осталось в душе навсегда. До дня прощания с Катькой на дороге Никита не думал о том, как несчастлив. Теперь же он знал и понимал это. И чувствовал, что изменить этого нельзя, а можно только притерпеться и жить дальше.

До самого лета он пролежал в постели, почти всегда один: у дворни было множество дел, развлекать больного мальчика было некому, и только кухарка, забегавшая покормить его и дать лекарство, иногда успевала рассказать ему сказку или коротенькую побасенку: «У попа был двор, на дворе – кол, на колу – мочало. Не сказать ли сказку сначала?» Никита улыбался, хотя глупая присказка ничуть не забавляла его. Феоктиста убегала, а он поворачивался к окну и подолгу молча смотрел в небо. А с наступлением темноты так же молча поворачивался к стене и засыпал.

В середине июня, когда Никита уже окреп настолько, что начал вставать и выходить на двор, на солнышко, неожиданно приехал в короткий отпуск брат Аркадий. Никита не видел брата несколько лет и очень удивился, увидев быстро идущего к нему по садовой дорожке высокого и широкоплечего молодого человека в красивой офицерской форме.

– Добрый вечер, вы, верно, к папеньке? – вежливо осведомился он, вставая с плетёного кресла. – Он на работах, ещё не возвращался. Но я сейчас распоряжусь, чтобы…

– Никита! – вдруг недоумённо и радостно воскликнул молодой военный. – Брат, ты ли? Да тебя узнать нельзя! Что ж ты этакий прозрачный, душа моя?! – Серые глаза красавца радостно вспыхнули, и только по ним Никита узнал старшего брата.

– Ну, здравствуй, братец, сколько времени не видались! – Аркадий сел рядом с креслом прямо в траву, улыбнулся, сверкнув зубами из-под усов. – Что-то ты, ангел мой, зело дохл… Харчи у папеньки плохи? Или хворал?

– Здравствуйте… – пролепетал Никита. – Я да… был нездоров… Но это неважно…

– Как так неважно? Отец мне ничего не писал… Чем же ты тут занят? – Аркадий осмотрелся, словно ища чего-то. – Что ты сейчас, например, читаешь?

– Я?.. Ничего.

– Как?..

– Я не умею.

– Не умеешь читать? – Аркадий перестал улыбаться. Никита, испугавшись этой тени на лице брата и подумав, что чем-то рассердил его, поспешил сказать:

– Я знаю «Отче наш» и «Верую». И ещё стихи.

– «Верую» – это хорошо. – Брат по-прежнему не улыбался. – А стихи какие выучил? Да не бойся, расскажи!

Никита, пожав плечами, начал декламировать:

Ванька Таньке не женился,

Понемножку волочился,

Стала Танька тяжелеть…

– Довольно, – скупо усмехнулся Аркадий. – Это всё?

– Ещё знаю про то, как за церковным перелазом подралися трое разом… Поп, пономарь да уездный секретарь…

– М-да… Яс-с-сно. – Аркадий встал, прошёлся по траве. Никита следил за ним тревожным взглядом. Задать вопрос он не смел и очень обрадовался, когда Аркадий наконец остановился, повернулся к нему и с улыбкой сказал:

– Чем же ты здесь занят всё время?

Никита украдкой вздохнул. Ему мучительно не хотелось ничего рассказывать, но он боялся рассердить старшего брата ещё больше и медленно, запинаясь, начал говорить. Аркадий слушал внимательно, глядя в лицо мальчика сощуренными серыми глазами, изредка кивая, слегка улыбаясь. Никите ещё никогда не удавалось так надолго привлекать чьё-то внимание своей персоной, и он неожиданно для самого себя рассказал брату всё – и о Силиных, и о цыганах, и о Катьке, и даже о том, как пытался уехать с табором. Ещё легче было говорить от того, что старший брат не удивлялся, не пугался и не ругал его. Когда Никита закончил, Аркадий некоторое время молчал. Затем неожиданно усмехнулся:

– Да-а, брат… бурная у тебя, однако, жизнь. Вот тебе и провинция! Ну что ж, грамотей, пошли в дом. Где, говоришь, папенька изволят быть?

Вечером Никита не мог заснуть. Молча лежал в своей комнатке, залитой голубоватым светом луны, стоящей прямо в окне, и прислушивался к разговору за стеной. Молодой, сердитый голос брата резко выговаривал:

– Что это значит, отец, я, право, не понимаю! Что тут творится у вас?! Никита совершенно дикий! Даже крестьянские мальчишки в его годы хоть чему-то обучены дьячком, а он мне изволит рассказывать «За церковным перелазом»! Почему вы не предприняли ничего для его образования, почему не взяли гувернантки, учителя?! Почему он болтается, как бродяжка, целыми днями один по селу? Он чуть не помер этой весной, – а вы мне даже не написали! Его чуть было не увезли цыгане, – а вы, я убеждён, об этом и не знали! Слава богу, они выкинули его из телеги под Тришкином, а если бы нет?! Что, я угадал, вы об этом приключении даже не слышали?! Хорошо же вы заняты вашим сыном!

– Но, Аркаша, помилуй, что ты такое говоришь… – послышался голос отца, и Никита безмерно удивился: никогда он не слышал у грозного, неприступного папеньки такого робкого, жалкого, умоляющего голоса. – Ты же знаешь, как мы стеснены в средствах… Я целыми днями занят на работах, рук не покладаю, не сплю ночами, считаю каждый грош, чтобы содержать тебя в полку, и…

– Я вам благодарен всей душой!!! Но вы, кажется, изволили напрочь забыть, что у вас есть ещё один сын! И что он тоже нуждается в вашей заботе! И что ему нужно получать образование и…

– Аркадий, милый, какое образование? У нас едва хватило средств…

– Отдать в корпус! – загремел Аркадий. – И не говорите мне, что денег нет! Найдите! Продайте Рассохино, лес за Вострином, что угодно! Да ведь его могут взять на казённый счёт, нужно только подать прошение, при дворе, я уверен, помнят ваши заслуги! Да что уж тут говорить о корпусе, если вы его даже грамоте выучить не удосужились! У деревенского дьячка, чёрт возьми!!!

– Аркадий, не забывайся, я твой отец! – опомнившись, повысил голос полковник.

– Никитке вы тоже отец! – не спасовал Аркадий. – И не вспоминали об этом, кажется, все одиннадцать лет! Да вы же сами могли хотя бы обучить его азбуке! Вместо этого он всю зиму просидел в мужицкой избе среди цыган! И выучился лишь драться, рассказывать глупые стихи и нюхать у коней под хвостами! А вы… вы… Чёр-р-р-рт!!!

Воцарилась тишина, перебиваемая лишь громкими, злыми шагами по комнате, от которых сотрясались, казалось, стены. Никита, дрожа от страха, сжался под одеялом и зажмурился, уверенный, что сейчас произойдёт что-то ужасное. Да… отец выгонит Аркадия из дому, проклянёт, лишит наследства, а его, Никиту, просто убьёт за то, что тот осмелился нажаловаться старшему брату. Но, к его изумлению, отец молчал. Смолкли и шаги Аркадия. И, наконец, снова послышался робкий, виноватый голос старшего Закатова:

– Аркадий… Аркаша, ты прав, разумеется… Я, верно, должен был подумать… Но…

– Так значит, корпус? – жёстко перебил его Аркадий.

– Аркаша, но как же?.. Ведь экзамены… Ты сам только что говорил: Никита неграмотен… Я, разумеется, могу поднять старые знакомства, обратиться к Марье Прокофьевне, к графу Браницкому…

– Вот и обратитесь! Лучше поздно, чем никогда. – Некоторое время Аркадий молчал, вышагивая по комнате. – Я же, со своей стороны, займусь Никитой. Времени, конечно, маловато, но хоть грамоте постараемся обучить, а там видно будет. Ох, отец, как же вы могли…

Дальнейших слов брата Никита не услышал, потому что в виски словно ударило обухом. Он выскочил из-под одеяла, босиком пробежал по голубой от лунного света комнате к окну, перевесился через подоконник в сад, жадно вдыхая всей грудью свежий, пахнущий цветами ночной воздух. «Я выучусь… поступлю в корпус…» – изумлённо думал мальчик – и не чувствовал при этом никакой радости, только бесконечное изумление и испуг. Луна ушла за крышу сарая, и комната погрузилась в темноту. Никита вернулся в постель, накрылся с головой одеялом и уснул.

Он так никогда и не узнал, что побудило Аркадия столь решительно заняться его судьбой. Но красавец гусар сдержал своё обещание и весь отпуск потратил на занятия с братом. Теперь утро целиком посвящалось занятиям азбукой, арифметике, французскому и немецкому языкам и Закону Божьему. Книги были куплены в уездном городе. Никита, у которого до сих пор не было ни одной книжки, относился к ним со страшным почтением и часами мог разглядывать, бережно перебирая жёсткие, ещё новые страницы. Грамота далась ему неожиданно легко: то ли Аркадий оказался способным педагогом, то ли Никита – старательным учеником. Его не столько тянуло оказаться в неведомом корпусе (в душе он был непоколебимо уверен, что не выдержит экзамена), сколько всеми силами хотелось угодить старшему брату. Впрочем, это было нетрудно: Аркадий никогда не сердился и не повышал голоса, терпеливо, не выходя из себя, объяснял буквы и цифры, иногда хохотал, звонко и откровенно, когда Никита, весь потный и красный от натуги, прочитывал какое-нибудь «толцыте и обрящете»:

– Ты, брат, будто баржу против течения тянешь! Не пыхти, передохни! У тебя и так отлично получается, просто шармант! В жизни не думал, что возможно за десять дней выучиться азбуке! Что значит наследственные закатовские мозги! Купаться тебя не отпустить ли?

Но об этом Никита и помыслить не смел. Впрочем, Аркадий не мучил его сверх меры и, отзанимавшись с братишкой два-три часа по утрам, отпускал его на свободу до послеобеденного времени, которое было отведено для самостоятельного чтения.

Никита искренне был благодарен брату, который не пожалел на него своего отпускного времени. Но близки они с Аркадием так и не стали: слишком велика была разница в возрасте и слишком мало времени они проводили вместе. Это были отношения не родных братьев, а учителя с учеником. История с Настей уже была стёрта в воспоминаниях Никиты, он едва помнил, какую роль в ней играл Аркадий, но какая-то горькая, непонятная обида на старшего брата до сих пор крошечной занозой сидела в сердце. И Никита по-прежнему говорил Аркадию «вы» и не искал его общества.

Чуда, впрочем, не произошло: подготовить Никиту в корпус за неполный месяц не получилось. Он выучился под началом брата грамоте, четырём действиям арифметики, азам французского и немецкого языков – и только.

– Ничего, брат, не грусти, – утешал Аркадий. – На будущий год поступишь непременно, уж в этом я тебе ручаюсь. Тобой тут всерьёз займётся Амалия Казимировна, я уже разговаривал с ней. Я уверен, она подготовит тебя в корпус превосходно. Только старайся, не балбесничай и прочти всё то, что я тебе советовал. Книги я вышлю тебе из Петербурга.

Веневицкая действительно вспомнила о своём институтском прошлом и занялась с младшим барчуком науками. Теперь каждое утро Никита садился за книги и сам не знал – нравится ему это или нет. Будь его воля, он вместо уроков с удовольствием ушёл бы на конюшню к Силиным. Учился он, впрочем, прилежно, был послушен и, обладая хорошей памятью, с лёгкостью запоминал целые страницы из книг. Амалия, обычно скупая на похвалу, часто хвалила его отцу:

– Вы не поверите, Владимир Павлович, как быстро Никита схватывает предмет! Особенно математику! Способный невероятно, кто бы мог подумать! Как вы правы, что занялись его образованием, из него может получиться в будущем значительная персона!

– Да?.. Ну, молодец, молодец, – рассеянно говорил отец, коротко взглядывая на сына и тут же поворачиваясь к старому сторожу, стоящему у дверей. – Что, Егорыч, от Аркашеньки писем не было?

– Не было, ваша милость… да откуда же, когда почта только третьего дня была? И на той только неделе Аркадий Владимирыч к вам писать изволили. Теперь уж, видно, до Покрова…

– Ах, да ведь ему, верно, нужны деньги, там какая-то подписка в полку, он упоминал прошлым разом…

– Упоминал, вы и выслали… О новых писано не было.

– Да? Ну и слава богу, слава богу. Ступай.

После обеда Никита был свободен от уроков и, как и прежде, никем не расспрашиваемый, уходил бродить по окрестностям. С полей уже убрали хлеб, нивы уныло топорщились скошенным жнивьём, над ними орали вороны. Однажды, уже в конце октября, Никита, сидя у пустой, блестевшей лужами дороги, целый день следил за тем, как улетали журавли. Они кружились в затянутом тучами небе, крича так тоскливо и жалобно, что замирало сердце, а с окрестных полей к ним серыми нитями поднимались новые и новые птицы. Уже к вечеру стая собралась, выстроилась неровным клином и, мерно взмахивая крыльями, потянулась к дальнему лесу. Никита всматривался в исчезающих среди туч журавлей до рези в глазах. Наконец те растаяли совсем… но вместо них появились какие-то точки на горизонте. Уверенный, что у него просто рябит в глазах, Никита крепко зажмурился и некоторое время сидел так. Когда же он снова взглянул на дорогу, чёрные пятна уже приняли точные очертания телег и лошадей, послышался усталый разговор, лай собак. Никита снова закрыл глаза. И не двигался с места до тех пор, пока цыганский табор не поравнялся с ним.

– Барин, Никита Владимирыч, вы ли? А выросли-то как, сущий жених! – вдруг весело окликнули его, и Никита увидел дядьку Степана – такого же чёрного, с кудрявой бородой, в заляпанной грязью голубой рубахе, с кнутом за поясом. Из-за спины у него выскочил Васька – страшно выросший за лето, грязный, лохматый, в рваной рубахе.

– Ох ты, барин, здоров будь!

– Здравствуйте… – еле выговорил Никита. – А где же… где Катька?

Дядя Степан вздохнул, улыбнулся:

– Замуж наша Катька вышла, барин. Уехала. С мужниной семьёй ещё весной ушла.

– Уехала?.. – одними губами переспросил Никита. В глазах у него потемнело. Он неловко ухватился рукой за борт телеги, несколько раз вздохнул. Слабо, растерянно улыбнулся, пожав плечами, – и пошёл через сжатое поле к усадьбе. Цыгане некоторое время озадаченно глядели ему вслед. Затем Степан вздохнул, прикрикнул на свою лошадь – и табор снова тронулся по раскисшей дороге к деревне.

Цыгане, как и прежде, остановились у Прокопа Силина, и Никита снова стал приходить туда. О Катьке он больше никого не расспрашивал. Там, как и прежде, его встречали весело и шумно, цыганята легко принимали его в свои игры, восхищаясь тем, что за лето он не забыл их язык. Веневицкая ворчала, когда её подопечный сразу после уроков натягивал тулупчик, прыгал в валенки и уносился прочь со двора:

– Что это за увлечение, не понимаю! Целые вечера просиживать в мужицкой избе! Чему там может научиться мальчик вашего круга? Никита, будьте же благоразумны, там совершенно неподходящее для вас общество, цыгане, мужики, – пфуй! От вас постоянно воняет лошадьми, вы от них в конце концов нахватаетесь насекомых, бр-р-р! Право, я пожалуюсь Владимиру Павловичу!

– Да папенька знает, – уверял её Никита. Веневицкая вздыхала, возводила блёклые глаза к потолку, недовольно бормотала по-польски. Однажды она и в самом деле решилась пожаловаться полковнику, но тот, по обыкновению, выслушал её рассеянно, быстро проговорил: «Ну ладно, ладно…» – и немедленно заговорил об Аркадии. Веневицкая вздохнула и смирилась.

В сидении над книгами прошёл целый год. На следующую осень Никита отправился в Московский кадетский корпус. Сопровождала его Веневицкая: отец остался в имении.

Из экономии ехали на своих лошадях, в дорожном дормезе, напоминавшем неряшливо обшитую кожей коробку на колёсах. Дорога была долгой и мучительной: по крайней мере, для экономки, которая беспрестанно охала, жаловалась и ругалась на постоялых дворах. Никита же, за всю свою двенадцатилетнюю жизнь не выезжавший дальше папенькиного села Рассохина, напротив, молчал весь путь, поражённый происходящим вокруг. Всё было ему интересно: и мелькавшие за окном допотопного дормеза сжатые поля, и тронутые ранним осенним золотом перелески, и деревенские церкви, и немноголюдные ярмарки, и шум уездных городов. Иногда он закрывал глаза и представлял, что едет на цыганской телеге, что рядом с ним сидят черноголовые, смуглые детишки, а рядом идёт, ловко ступая по грязи босыми ногами, Катька. Но мечты то и дело прерывались испуганными причитаниями Веневицкой: «Егор, держи правее, правее держи, там же колея, вот остолоп! А теперь левее! Да что же ты, пся крев, – пьяным напился?! Ну, дай только в имение вернуться!» Никита вздыхал, открывал глаза и снова начинал смотреть на проплывающие мимо поля.

В приёмном зале Московского кадетского корпуса было людно: мальчики уже съезжались для начала учёбы. Никита вошёл под высокие, тёмные своды, держась за руку Веневицкой. Та усадила его на деревянную скамью у стены и, наказав сидеть смирно и никуда не уходить, отправилась с письмом от полковника Закатова в руках искать ротного командира. Никита сидел на скамье, ёжился (в приёмной было холодно) и с интересом посматривал по сторонам. Несколько мальчиков, окружённых родными, точно так же сидели на скамьях. Один взахлёб рыдал в объятиях матери, худенькой блондинки, рыдающей так же самозабвенно. Другой, высокий, с холодноватыми чертами лица, сдержанно выслушивал наставления немолодого лысоватого господина в майорском мундире. Третий, рыжий и веснушчатый, воодушевлённо перепихивался на кулаках с младшими братишками, и все трое чуть слышно хихикали.

– Вот, Миша, тут, я думаю, можно… – послышался рядом спокойный женский голос, и Никита, вздрогнув, обернулся. – Вы ведь позволите, молодой человек?

– Разумеется, – охрипнув от смущения, ответил он и, поднявшись, вежливо поклонился даме лет сорока в строгом траурном наряде. Дама улыбнулась ему, и Никита увидел, что она, несмотря на траур, очень хороша собой: смугловатое полное лицо с родинкой возле губ, карие мягкие глаза, спокойная улыбка. Рядом с ней стоял худенький мальчик в коричневом костюмчике. Его большие тёмные, как у матери, глаза внимательно изучали Никиту. Возле губ у него тоже была родинка. Мать усадила его на скамью рядом с Никитой и тут же ушла куда-то.

– Может быть, познакомимся? – чуть слышно спросил мальчик. – Разрешите рекомендоваться: Михаил Иверзнев. Вы на подготовительный курс?

– Никита Закатов, – ответил перепуганный Никита, с которым впервые за всю его жизнь кто-то пожелал познакомиться. – И… нет, я уже на первый, я сдал экзамен.

– Значит, придёте к нам, будем учиться вместе. Откуда вы, из Москвы?

– Нет, из Смоленской губернии.

– Как далеко… – задумчиво протянул Миша. – И в Москве у вас нет родственников? А вот я московский. Мама очень хотела, чтобы я учился в гимназии, но отец настоял на корпусе. Из гимназии, по его словам, выходят одни враги отечества и якобинцы. С ним, знаете ли, сложно было спорить…

Никита постеснялся спросить, что такое «якобинцы», но решил, что это сродни «врагам отечества». Тем не менее он солидно покивал:

– Думаю, ваш отец прав. У нас в семье тоже все военные.

– Мне кажется, вы очень сильный. – задумчиво сказал Миша, разглядывая крепкую фигуру нового знакомого. – Померимся ростом?

Никита с готовностью встал и радостно убедился, что почти на голову выше своего нового знакомого. Да и другие мальчики, находящиеся в приёмной, были на вид меньше его.

– Что ж, вам тут будет легче. Думаю, не рискнут бить, – одобрительно сказал Миша и протянул Никите худую смуглую руку. – Хотите дружить навек?

– Конечно. – Никита без улыбки пожал протянутую ему ладонь. Теперь он был спокоен, поняв, что этот худенький мальчик хочет подружиться с ним из-за его силы, но при этом искренне был рад тому, что у него впервые появился друг, да ещё навек.

В приёмной появился ротный командир в окружении взволнованных матерей, и новоявленные кадеты поднялись ему навстречу.

* * *

Жизнь в селе Болотееве между тем текла своим чередом. По-прежнему календарь в имении считался по полевым работам, крестьяне запахивали землю, рубили лес, убирали хлеб, мяли лён, сеяли озимые, отрабатывали барщину, платили оброк. «Молодые господа», ни старший, ни младший, в имении не появлялись: Никита учился в корпусе, Аркадий не приезжал даже в отпуск, прожигая почти весь доход с имения на гусарские кутежи в Петербурге. Отец препятствий ему в этом не чинил и исправно высылал деньги.

В последние годы старый барин начал хворать: годы брали своё. То и дело у полковника Закатова прихватывало сердце, всё чаще отнимались ноги, ездить по работам он уже не мог; о том, чтобы взобраться в седло или хотя бы в дрожки, не было и речи. Летом он теперь целые дни просиживал в большом кресле на рассыхающейся веранде дома, глядя слезящимися, выцветшими глазами в заросший сад и беззвучно шевеля губами. Зимой – сидел в своём жарко натопленном, душном кабинете, шелестя старыми письмами от старшего сына или страницами расходных книг. Последнее, впрочем, делалось полковником без особой нужды и лишь по привычке: имением Закатовых самодержавно управляла Амалия Веневицкая.

Теперь болотеевские крестьяне с грустью вспоминали благодатное время, «когда старый барин в здравии был», и проклинали свалившееся на них, как божья кара, царствие «проклятой Упырихи». Через год её управления поместьем Веневицкую люто возненавидели все закатовские крепостные от старосты до последнего дворового мальчишки. Дворня, которая тряслась при звуке её шагов, клялась и божилась, что эта «сова полночная» никогда не спит. Сразу после утреннего чая, устроив традиционный разнос в людской, Упыриха ехала по работам. Ей ничего не стоило несколько дней кряду простоять на пашне, внимательно наблюдая, как поднимается земля под рожь или овёс, и зорко следя за тем, чтобы пахари не прерывали работу без нужды. Во время покосов Веневицкая так же исправно стояла над душой у косарей, и все они, как огня, боялись её бесстрастного сухого голоса: «Воды пить не бегать, дома набегаетесь! Кто раз отбежит – на конюшне вдоволь напьётся!»

Но и этого было мало: через два года своей власти Веневицкая объявила крестьянам, что мужики недостаточно работают для блага барина, и назначила шесть дней барщины – вместо прежних четырёх. Произошло это в конце июня – перед самым началом жаркой уборочной страды. Крестьяне не могли знать, что накануне полковник Закатов получил от старшего сына отчаянное письмо с угрозой застрелиться: Аркадий проиграл в карты около двадцати тысяч, и долг чести требовал немедленно их заплатить. Деньги полковник с большим трудом наскрёб, перезаложив Тришкино, продав рощу и кое-как собрав остальное у соседей-помещиков, но сделанные долги нужно было отдавать.

«Амалия Казимировна, что же нам делать? – с нескрываемым ужасом спросил полковник, глядя на экономку испуганными глазами. – Ведь эдак не перезимуем, попросту пойдём по миру! А ведь Аркашеньке ещё нужно будет выслать содержание! Мальчик же не виноват, что нарвался на шулеров, он ещё молод, неопытен, а кругом столько мошенников…»

«Владимир Павлович, предоставьте это мне, – твёрдо сказала Веневицкая. – Я не осмеливалась прежде говорить вам, но вы слишком снисходительны к своим холопам. Они ленивы и распущенны, много пьют и из рук вон плохо работают. Им необходима твёрдая рука – и всё наладится превосходно. Позволите ли вы мне заняться вашим благополучием? Я до гроба буду помнить вашу благосклонность ко мне».

«Разумеется, Амалия Казимировна, – обречённо сказал старик. – Поступайте, как найдёте нужным».

В тот вечер Болотеево долго шумело. С полсотни мужиков набилось на широкий двор Прокопа Силина.

– К барину старому пробиваться надо, к барину! – галдели они. – Влезть на двор всем обчеством и выть на коленях, покуда не выйдет! Что ж это за душегубство, изведёт ведь нас Упыриха эта чёртова, кровососица! Уж и так свету не видим, а коли шесть дён на барщине ломаться, так своя полоса и травой зарастёт! Эдак-то хороший хозяин и со скотиной не обращается, а мы хоть и подневольные, да всё ж люди! С голодухи попередохнем, так опять же прямой убыток барину будет! Прокоп Матвеич! Ну, что делать-то будем?! Что молчишь-то?!

– То и молчу, что без толку… – цедил сквозь зубы Прокоп, яростно ероша кулаком поседевшую бороду и глядя сузившимися злыми глазами в угол двора. – Что ж тут поделаешь-то… Воля барская, ведь не сама Упыриха до того додумалась, без господского дозволенья не посмела б… Дурачьё вы и есть. Нужны вы больно старому барину с вытьём-то вашим! И слушать не станет, ещё и перепорет, чтоб бунтовать неповадно было… Эх-х… Ладно, крещёные, расходиться время. Завтра, поди, в поле ехать надобно…

– Ему, Прокопу-то, оно, конечно, легче, вот и не полошится, – уныло рассуждали мужики, расходясь с силинского двора. – Силины богатые, их и Упыриха тронуть не захочет, на оброке оставит, без барщины… Богатому всюду хорошо, что и говорить…

Предсказания мужиков сбылись. Спустя неделю Веневицкая сама призвала в контору Прокопа Силина, проговорила с ним за запертой дверью более часа, а потом выяснилось, что семья Прокопа одна из всех болотеевских оставлена на оброке.

– Деньгу, поди, ведьме дал! – шипели завистники.

– Да она и без денег этак-то оставила б, – возражали те, кто были поумней. – Силины оброка-то больше выплатят, чем на барщине наработают. У них вон и земля хорошая старым барином дадена, и навозу конского они на неё кладут через край, и в уезде торговля хлебная у старших-то сынов… Эх, нам бы так-то!

– Ишь, куды возмечтал! Ты молись таперича, рванина, чтоб с голоду не околеть…

Прокоп Силин действительно был умным мужиком и понимал, что чрезмерно распалять зависть односельчан опасно. Пользуясь тем, что он один из всех деревенских имел на Упыриху какое-то влияние, он иногда ходил замолвить словечко за кого-то из провинившихся крестьян или выпрашивал для односельчан лишний рабочий день «на себя» во время кипучей летней страды. Веневицкая в глубине души не могла не знать, что в хозяйственных вопросах Силин умнее её, и, рано или поздно, всё же следовала его советам, всегда облечённым в форму глубочайшей почтительности. Вскоре и крестьяне уже привыкли к тому, что «наш Прокоп скажет – Упыриха пошумит, да по-евонному и сделает». Кроме того, Силин никогда не отказывался помочь самым отчаявшимся. Он давал в долг, не запоминая, и семян для посева, и молока, и муки в конце зимы, когда собственный хлеб у крестьян уже заканчивался, и не желал слушать благодарностей. Однажды он даже купил рекрутскую квитанцию на единственного сына Проньки Кривого – после чего вся Пронькина семья полдня простояла на коленях во дворе Прокопа, заунывным хором благодаря за благодеяние: Силиха тщетно пыталась выгнать благодарящих прочь. К обеду, впрочем, приехал с поля Прокоп и самолично с руганью вытолкал их за ворота:

– Не срамились бы, бестолочи! Пронька, бога бы побоялся! Твой тятька меня крестил, а я тебе, дурню, стало быть, денег взаймы зажму?! Бога благодари, христопродавец, а не меня! И чтоб духу вашего здесь не было, не то ни четверти ржи от меня к посеву не дождётесь!

Наотрез отказывался Силин помогать только пьяницам и горестные просьбы «дать на похмель» даже не дослушивал до конца:

– Иди-ка ты прочь, Данило, не вводи в грех, не то вон оглоблю от хлева возьму! Стыда в тебе нет! На вино деньгу находишь, а дети уж с голоду прозрачные! Пошёл вон, говорят тебе, ни гроша не дам!

– Матвеич, помилосердствуй! – горестно выл Данило. – Нутро жгёт!

– Ну так и подыхай с богом, семейству на облегчение! – бессердечно объявлял Прокоп. – Агафья хоть вздохнёт спокойно, рожу твою сизую не видевши…

– Матвеич, не поскупись за ради бога, дитям в пузо всунуть нечего…

– Вот дитёв ко мне и присылай, накормлю! Они – души ангельские, невинные. А сам прочь поди, смотреть на тебя невмочь, пакость!

– Тьфу, сквалдырник… Красного петуха бы тебе под застреху… – бурчал, отходя от ворот, Данило.

– Ась?.. – приподнимался Силин, и пьяницу как ветром сдувало, а Прокоп, недобро улыбаясь в сивые усы, садился на место.

– Ты один, что ль, Матвеич, вздумал обчество-то прокормить? – бурчала из избы Силиха. – Так ведь и наших доходов недостанет, чужих ртов-то многонько. Нюшку-то выдавать надобно, ай нет? Акима женить собираешься? Двадцать лет парню, давно пора, а тятька всё добро со двора чужим людям раздаёт!

– Помолчала бы ты у меня, ей-богу, Матрёна Парамоновна, – сумрачно говорил Прокоп. – Не то как раз вожжи-то со стены сыму по старой памяти… Не видишь, что времена вовсе гиблые настали? Нам с тобой нужно кажин день Бога благодарить, что у нас покуда не вовсе худо! У других-то поглядь, что деется! В каждой избе хлеб из травы с мякиной пополам! На детей посмотри, ведь в коросте все, от ветру шатаются! Пойми ты, дурища, что ежели мы давать не станем, люди-то озвереют и сами всё возьмут! Хоть и грех, а что угодно сделаешь, коли дети с голоду мрут! Так что хватай вон толокно да муку и к Агафье дуй, у ней четвёртый день печь не топлена и не варено ни мыши!.. Тьфу, и за что напасть на нас такая? Давеча я у отца Никодима спрашивал, отчего так: хорошие люди с голоду мрут, а всяка сволочь живёт себе да жиреет, как хряк в закутке, и ничего ей не деется…

– Грех это, Матвеич, – погибели для божьей твари желать, – вздыхала Матрёна и тут же интересовалась: – А что те отец Никодим ответил?

– А что он ответит… – с сердцем отмахивался муж. – У него на всё един ответ: неисповедимы пути господа… Будто я без него не знаю. А ещё сказал, что господь добрых людей к себе рано берёт, чтоб они поменьше здесь-то маялись.

– Оно и правда, верно… Что значит – человек учёный! – Матрёна тяжело вздыхала, брала горшок с толокном, отсыпала в торбу муки и шла к соседям.

– Васёнке с Нюшкой вели, чтоб не смели на посиделки китайчатые сарафаны вздевать! – летело ей вслед. – А ежели хоть одну ленту на них увижу – самую длинную крапивину выдерну да подолы позадираю, так и скажи!

– Совсем девок-то замучил! – лопалось терпение у Матрёны. – Когда ж им и порядиться-то, коли не в девичестве?! Ты ещё их в рогожку заверни и пенькой подпояшь! Дождёшься, что смеяться над ними станут, – мол, батька богатей, а дочери одну рубашку на двоих носят!

– Пусть смеются лучше, чем завидятся! – отрезал Прокоп. – Ты не слышала ль, что вон Данилка шипел? «Петуха б тебе красного», вот что! Чуть не в лицо мне! А ведь коли б не мы с тобой, они этой зимой околели б всем семейством, свой-то хлеб ещё до Святок вышел! И что ж, думаешь, один Данило этак мыслит? Коли ещё девки наши нарядами вертеть начнут – сгорят эти ихние наряды вместе с сундуками да с домом всем! Авось Данилка-то голодранец утешится тады!

Спорить Матрёна не решалась. Как ни рыдали взрослые дочери, отец так и не разрешил им шить себе сарафаны из камчи и дорогой китайки и покупать у прохожих офеней яркие ленты и перстни. Обе девушки на выданье ходили в простых рубахах, украшенных лишь вышивкой, и домотканых, крашенных луковой шелухой юбках. Женатые сыновья, жившие с отцом, не смели покупать жёнам дорогие подарки, и единственной роскошью, которую Прокоп позволял себе и им, были хорошие смазные сапоги.

В деревне к Силиным относились по-разному: кто искренне считал их своими благодетелями, кто ворчал, что Прокоп в сговоре с Упырихой.

«Сговорились с Амалькой проклятой, вот и кабанеют у мира на глазах, ни стыда ни совести! – бурчал на сходках Данило Шадрин. – Людям православным в брюхо впихнуть по неделям нечего – а они вона – свадьбу затевают, сына женить вздумали! Тьфу, грех один, срамота…»

Семья Шадрина считалась самой бедной даже в обнищавшем Болотееве. Серая, со дня постройки не подновлявшаяся избёнка их стояла на конце села, глядя подслеповатыми оконцами прямо в лес: зимой прямо под забор приходили отощалые волки и тоскливо выли. Крыша избы вечно была подпёрта жердями и брёвнами, но всё равно неумолимо съезжала набок – с каждым годом всё сильней. Щелястый забор каждую весну падал в палисадник, теряя жерди. Хозяин дома в молодости был лучшим плотником на всю округу, хотя и любил выпить. Однажды, находясь в небольшом подпитии, он устанавливал стропила в новом доме и упал с крыши. На беду, следом свалился и его топор, упавший прямо на хозяина и разрубивший ему правое плечо до кости. Сухожилия были перерезаны, Данило долго хворал, и рука его после этого повисла безжизненной плетью. Работать он уже не мог, без любимого дела скучал, злился и выпивал всё больше и больше. Через два года сутулая и худая фигура Данилы сделалась неотъемлемой принадлежностью деревенского кабака, куда им был стащен и не нужный больше плотницкий инструмент, и нарядная одежда, прежде водившаяся в доме, и даже понёвы и сарафаны из приданого жены.

Супруги своей Агафьи, суровой, сильной, молчаливой бабы, Данило, впрочем, побаивался и вещи из её сундука таскал украдкой, опасаясь закономерной трёпки. Но сколько ни била Агафья мужа кочергой, сколько ни осыпала его бранью, сколько ни призывала на его голову всю преисподнюю, – с каждым годом Шадрины жили всё хуже. За пятнадцать лет жизни с мужем Агафья родила двенадцать детей; выжило из них трое, и все были девочками.

«Лучше б я вас, девки, ещё в зыбке передушила… – без сердца, устало говорила по временам Агафья. – На какую вы жисть выжили у меня, что мне с вами делать-то?.. Кто вас, голозадых, замуж возьмёт? Народились вы на мою душу, выводок мышиный… хоть бы господь смилостивился да я б вперёд подохла, чтоб ваших мучений не видать… оглодки».

«Оглодки» помалкивали, покорно донашивая друг за дружкой истлевающие рубахи и юбки. Ленивицами шадринские девки не были: с малых лет они сновали по разваливающейся избе, скребя, готовя, моя, нянча друг дружку, пропадали в нехитром огороде, пока мать работала на барщине или сама, на одолженной у соседей кобыле, надрываясь над плугом, поднимала узенькую полосу каменистой земли. От пропадающего в кабаке главы семейства проку давно никто не ждал, но значительным подспорьем была Агафьина свекровь, Шадриха: известная на всю округу травница и знахарка.

Эта маленькая, сухонькая старушонка была, казалось, совершенно неутомимой. С поздней весны и до осени её невозможно было застать дома: она уходила глубоко в лес и иногда по неделям не возвращалась в избу. Бабы божились, что Шадриха и ночует там же, в лесу, под корнями вывороченного грозой дерева. Когда бабку спрашивали об этом, она только хихикала:

«Это вам, лодырницам, печку да подстилку подавай, без этого и сон нейдёт, а моим костям старым где угодно скрипеть вольготно… Вот ещё, пойду я до дому, когда медвежья трава одни сутки в году цветёт, да на весь наш лес всего три поляны с ней, и каждая от другой на семь вёрст…»

«Бабушка, а на что тебе та трава-то?» – отваживалась спросить какая-нибудь из баб.

«А вот как тебя, голубушка, животом схватит да ты своего Ванятку за бабкой Шадрихой спошлёшь, – тогда уж приду да скажу», – усмехалась Шадриха, и баба, испуганно перекрестившись, замолкала.

Невероятная чистота в заваливающейся набекрень избе Шадриных была заслугой именно бабки: та не уставала понукать маленьких внучек, гоняя их то за веником, то за водой, то за тряпками и щёлоком:

«Шевелись, девки, шевелись, скоблите, трава да коренья мокроты и грязи не любят – враз перегниют, негодны станут, чем вас на ноги подымать стану? А болести разные грязь сильно почитают, её из избы в три шеи гнать надо!»

Внучки слушались, и в избушке у Шадриных всегда было чисто: белели выскобленные полы, по стенам были истреблены клопы, бабка не терпела даже чёрных тараканов, которые, по твёрдому убеждению крестьян, притягивали в дом достаток. По стенам и под потолочными балками висели связки корешков, пучки трав и сухих цветов, пахнущих всю долгую зиму так, будто в избе не проходило лето. Внучек своему умению бабка не учила, но старшая, Устя, то и дело выполняла её мелкие поручения: растолочь в ступке корешок, проследить за кипящим в котелке отваром трав, мелко нарезать какой-нибудь стебелёк или слетать на опушку леса и надёргать там «травки золотенькой, головка синенькая, колючками». Плату за свои услуги, несмотря на яростное негодование невестки, Шадриха не брала: «Дело божеское, за что тут брать?» Крестьяне, впрочем, исправно оставляли бабке за её старания молоко, муку, яйца, и от этого уже она не отказывалась: «Коли человек сам вздумал – приму, а просить не могу».

В деревне Шадрихи побаивались, – несмотря на то, что вреда от неё отродясь никому не было, а лечила она всегда без отказа. Характер у бабки был суровый, за ней часто посылали, если нужно было угомонить расходившегося пьяницу или отнять бабу у колотящего её поленом мужика. Долгих разговоров с провинившимися Шадриха не вела и, лишь мрачно взглянув из-под платка зелёными, по-молодому ясными глазами, сквозь зубы обещала: «Не доводи, Фёдор, до греха…» Обычно этого было достаточно, чтобы Фёдор моментально трезвел и потихоньку убирался прочь из избы – отсыпаться в хлеву. Кланялись Шадрихе и при тяжких бабьих родах, и при лихоманках, она могла отчитывать кликуш, заговаривать животы у детей, лечить зубную боль и прострелы в спине, выводить чирьи, золотуху и прочие болезни. Её же звали, когда нужно было выйти на рассвете в поле и, помолившись на четыре стороны, плеснуть на гряды конопляным маслом, шепча заговор для урожая. Шадриха сбрызгивала с уголька испуганных детей, успокаивала заполошных баб, более-менее успешно изгоняла озорничающих домовых или хотя бы могла приструнить их. Единственное, на что бабка никогда не соглашалась, – творить заговоры на присуху или на остуду, как ни упрашивали бабы вернуть домой гулёну мужика или девки – приворожить пригожего парня. «Не умею! – был суровый ответ. – К Савке проклятущему идите, коли душу загубить охота, а я вам не потатчица! Вот ужо отцу Никодиму пожалуюсь!»

Единственным Шадрихиным врагом во всей округе был колдун Савка, проживающий на задворках деревни Тришкино в заросшей мохом и дикой травой избе. Это был отставной солдат, вернувшийся в родную деревню после двадцати пяти лет царской службы с высохшей, не способной к работе правой рукой и без правого же глаза. Маленький, юркий, чёрный и вредный мужичонка был, по мнению деревенских, одним из самых сильных колдунов на свете, и его всячески старались умасливать всем миром: «Чтобы только, ирод, не вредил». Бабы клялись, что душу нечистому Савка продал во время войны «с хранцузом» и что сам французский сатана учил его пакостить крещёным людям так, что русский чёрт только мог икать от зависти в своём болоте. Чуть свадьба в селе – и Савка уже первый гость, сидит в чистой, подаренной родителями жениха рубахе на почётном месте, пьёт водку, важно поглядывает по сторонам, а все опасливо кланяются ему и величают «Савелием Трифоновичем». Деревенские знали: стоит не позвать Савку на праздник – и свадебный поезд остановится на перекрёстке, как вкопанный, лошади будут храпеть, дико коситься по сторонам и, сколько ни хлещи их, – не тронутся с места. Не пригласи проклятого колдуна на крестины – и не дойдёшь с младенцем до церкви, потому что через дорогу опрометью бросится мохнатый, трёхцветный Савкин кобель или, ещё хуже, подкатится крёстным родителям под ноги. И каждому понятно, что после такого всё пойдёт прахом. Кобеля этого неоднократно пытались отравить, но тот был научен хозяином не брать пищу из чужих рук и только рычал и огрызался, морща уродливую морду. «Тьфу, два сапога пара – собака с хозяином!» – плевались деревенские, стараясь исподтишка запустить в проклятую псину хоть поленом, – но тот ловко увёртывался, бешено гавкал и уносился на кривых ногах прочь.

Савка, чувствуя подобное отношение деревенских, ходил гоголем, победоносно сверкая единственным чёрным глазом. Шадриха Савку терпеть не могла, в глаза и за глаза называла его «анчихристом поганым», но до поры до времени старалась не связываться. Терпение её, впрочем, лопнуло после Покрова, на свадьбе Трофима Силина.

Свадьба ожидалась большая и шумная: Силины всегда закатывали пир на всё село, выставляя столы прямо на своём широком дворе. Колдуна Савку за несколько дней до свадьбы пригласила, принеся богатые дары, сама силинская большуха Матрёна. Савка подарки, хоть и ломаясь, принял и пообещал не допустить «свадебной порухи».

На другой день колдун явился к Силиным в вывернутом наизнанку овчинном кожухе, выгнал всех, кроме Матрёны, из дому и начал внимательно осматривать углы и притолоки, гнусаво бормоча при этом себе под нос. Матрёна, обмирая от страха и не смея перекреститься, тревожно следила за хлопотами колдуна. Облазив весь дом, повертев стол, посчитав кирпичи в нижнем печном ряду и неодобрительно покачав косматой головой, Савка полез на полати. Вернулся торжествующий, со спутанным комком не то шерсти, не то волос в руках. Им Савка угрожающе помахал перед носом хозяйки.

– Видала? Кабы не я – плакала б свадьба ваша горючими слезами! Вот он – ведьмин колтун-то! Так я и знал, – тьфу, поганый! Печь с утра топлена? Уголья остались?

– Остались, родимый, остались, кормилец… – пролепетала Матрёна. – Снять заслонь-то?..

– Куды, дура?! Сгоришь, угольками рассыплешься! Сам я, так и быть… – с важностью сказал Савка и, деловито пошептав около печи, схватил заслонку и с грохотом швырнул её в угол, успев при этом трижды крутануться на месте и послать длинный плевок точнёхонько вслед заслонке. Затем Савка с истошным воплем «Сгинь, пропади, рассыпься, ведьмина волосня, от моего слова-а-а!» швырнул в печь ком волос, следом бросил пригоршню какой-то зеленоватой пыли – и из пода печи с треском полыхнуло огнём, повалил чёрный дым, а Силиха мешком повалилась на пол, лишившись чувств.

Конечно, на Савкины вопли сбежалось всё село. Конечно, большуху быстро привели в себя. Конечно, хлопотал вокруг Матрёны всё тот же Савка, бегая с наговорной водой и деловито брызгая на охающую тётку «с руки да с уголька». Прибежавший из конюшни Прокоп, хмурясь, согласился «добавить» Савке к уже подаренному накануне курочку да петушка, да сверх того – полмешка муки и жита. Наконец, Савка торжественно убрался, пообещав явиться перед самым отъездом свадебного поезда.

– Вот ей-богу, чуть весь дух напрочь из меня не выпер! – в тот же вечер жаловалась Матрёна бабам у колодца. – Натерпелася страху так, что посейчас все жилочки трясутся! И пусть только Прокоп теперя скажет, что, мол, пустые траты были на Савку-то! Сразу видно человека знающего! С минуту по избе покрутился, носом повёл, пошептал – и на полати! И клок-то этот поганый выволок! Оно понятно, завидущий человек подсунул… У нас, конечно, достатки, завсегда недобрый глаз на чужое-то богатство сыщется, как есть бы всю свадьбу Трофимке расстроили! А Савелий-то Трифоныч и пресёк!

Испуганные бабы крестились и с сочувствием смотрели на Матрёну.

– Тьфу, пропади он пропадом, шаромыжник турецкой… – бурчал тем же временем на конюшне Прокоп, яростно вычищая скребницей гнедого коня. – Вот ты мне, Фролыч, скажи, отчего я нутром чую, что жулик он?!

Притулившийся у двери кум многозначительно воздымал плечи. Осторожно говорил:

– Так, Матвеич, может, он и не вовсе жулик… Бабы-то, знаешь, они в таких-то вещах понимающие. Они ж и сами каждая малость того… Не в обиду будь сказано, ведьмы все до единой! Вот хоть мою Фёклу взять…

– Понимающие они… – цедил сквозь зубы Прокоп. – Дура на дуре и дурой подбита, вот и всё ихнее понимание! А Савка – он, змей, как раз умный будет! Недаром меня-то из избы выставил, а Матрёшку оставил! Я, глядишь, ещё бы и не побоялся этот ведьмин скрутыш в руки взять и со всех сторон осмотреть: не Савелий ли Трифоныч его свертел?

– Ну уж ты, Матвеич, тоже… того…

– Чего – того?! Тож небось не первый день на свете живём, кой-чего понимаем! И на порошочек, кой он в печь кинул, тоже хорошо глянуть бы! Всяки чудеса на свете бывают, только все они людскими руками творятся! А этот… Тьфу, поганец, выкинул бы я его со двора прочь, да бабьего визгу слушать неохота… Ляд уж с ним.

– И верно, Матвеич, не связывайся! – с облегчением соглашался кум. – Кто его знает, Савку, колдун он аль жулик – всё едино человечишко поганый. Хуже баб. А бабы, доподлинно тебе говорю, – ведьмы все до единой!

На том и сошлись.

Наутро колдун явился, как и обещал, раньше всех, в красной рубахе и с веткой бузины. «Девятизерновой стручок», завёрнутый в тряпицу, – верное средство от свадебного сглаза, – он передал свату и, когда все отправились в церковь, полез прямо за стол. Когда весёлый свадебный поезд вернулся из церкви и на двор Силиных повалили гости, славя «князя с княгиней», Савка-колдун был уже изрядно нарезавшись.

За стол Савка уселся рядом с молодыми. Прокопа Силина передёрнуло, но он смолчал, поймав умоляющий взгляд жены. Бабка Шадриха, которая вместе с другими женщинами и старшей внучкой Устькой суетилась около печи, взглянула на него неодобрительно, поджала губы.

– Выкинул бы ты его, ей-богу, Прокоп… – негромко проворчала она Силину. – Погляди, расселся за столом-то, как жених, морду сапогом задрал, холера… Так ведь и на шею скоро усядется и копыта свои по бокам свесит!

Силин нахмурился ещё больше, потемнел, но ответить не успел: вмешалась Матрёна.

– Что ты, Митродора Лукинишна, что ты, господь с тобой… – испуганно забормотала она, на всякий случай заискивающе улыбаясь колдуну. – Нешто сама не знаешь, что этот проклятик сотворить может? Ведь всю судьбу Трофимке спортит, не дай бог… Аль жену сглазит… Бог с им, пущай сидит, лишь бы не пакостил… Да и накануне помог он нам, уж как помог…

Шадриха с сердцем сплюнула и отвернулась. Савка из-за стола ехидно подмигнул ей, отвернулся и затянул непристойную песню. К счастью, подружки невесты догадались грянуть в ответ величальную в двенадцать голосов и успешно заглушили Савкину похабщину.

– Окоротила бы ты его, Лукинишна, – зло процедил Прокоп. – Могёшь ведь, знаю…

– И не проси, не возьму греха на душу! – таким же яростным шёпотом ответила бабка. И замолчала надолго, остервенело гремя посудой у печи и о чём-то сквозь зубы переговариваясь с десятилетней внучкой. За свадебный стол она, как ни уговаривали, так и не села.

Праздник шёл своим чередом, пили пиво, водку, вино, и к темноте колдун Савка был вдребезги пьян. Когда по обычаю вышла плясать молодая в красном камчатном сарафане, расшитой душегрее и шёлковом платке, Савка, ко всеобщему испугу, вылез из-за стола и, ломаясь, встал прямо перед ней.

– Ну, что ли, пройдёмся, Глаша-радость? – пьяно и радостно вопросил он. В мокрой бороде его запуталось пёрышко лука, грязные волосы были всклокочены, рубаха заляпана маслом. Силинские парни все разом поднялись из-за стола, но отец остановил их движением руки.

– Сядь, Савелий Трифоныч, сделай милость, – негромко попросил он. – Сядь, не гневи бога и праздника людям не порть. Мы к тебе со всей душой, но и ты совесть имей. Нехорошо делаешь, не по-божьи.

Чёрный Савкин глаз сощурился. Он сделал шаг к огромному Силину, задрал голову и с чувством рыгнул прямо в лицо отцу жениха.

– А ты меня, Прокоп, не учи! – растягивая слова, заявил он. – И богом меня не стращай – забыл, что ль, с кем говоришь?!

– Помню, – сдержанно ответил Прокоп. Брови его сошлась на переносице в сплошную грозную линию.

– А коль помнишь, так и помалкивай за печью! И не серди меня, не серди, не то сам знаешь!.. А ну-ка там, бабьё, песню нам с Глафирой Терентьевной, плясать будем, гулять будем, цаловаться будем!

– Да что ж это, люди добрые!.. – вырвалось у матери невесты. – Савелий Трифоныч, да что ж за нелепие ты творишь! Глашка, а ну отойдь от него!

– Шагу не сделает, покуда не поцалует! – щерясь беззубым ртом, пообещал Савка. Единственный глаз его горел диким огнём. – Ну-ка, Глашенька, свет мой, – могёшь без моего дозволенья с места сойтить?! Будешь Савелья Трифоныча цаловать?!

Наступила мёртвая тишина: примолкли даже пьяные. Вся изба с ужасом смотрела на Глашку, которая, побелев, как извёстка, испуганными, широко открытыми глазами смотрела на колдуна. Молодой муж ожесточённо дёрнул её за руку, но толку от этого не было никакого: Глашка действительно не могла двинуться с места. Мать невесты отчаянно завизжала. Тут же зашумели и другие бабы, кое-кто уже кинулся прочь из избы, Матрёна Силина с воем повалилась на колени перед колдуном, Прокоп яростно выругался, обвёл избу бешеным взглядом в поисках чего-нибудь потяжелей… И в это время, растолкав людей, на середину горницы быстро вышла Шадриха. В руках у неё был глиняный горшок. Увидев тёмное, перекошенное яростью лицо старухи, от неё шарахнулись прочь. Заметно побледнел даже Савка, хотя кривая ухмылка не пропала с его нечистой рожи.

Шадриха с размаху швырнула горшок об пол, глиняные осколки брызнули в сторону.

– Вон, нечисть! С нами Богородица! Сойди прочь, Глашка! – вскричала Шадриха хриплым чужим голосом… И молодая жена без чувств повалилась на руки матери. Её тут же подхватили и понесли прочь из избы.

– В баню её волоките, я сама следом буду! – велела вслед Шадриха. И повернулась к колдуну. Не сводя с него взгляда, отчётливо выговорила всё тем же чужим, странным голосом:

– Ну, Савка, сукин ты сын, довёл-таки до греха. Прости ты меня, господи, оскоромилась…

На миг в избе снова стало тихо. Перепуганные гости таращились на колдуна, ожидая, что тот упадёт, сражённый на месте молнией, или рассыплется мелкой пылью. Но прошла минута, другая, а с Савкой ничего не делалось. Шадриха опустила взгляд, несколько раз истово перекрестилась и быстрым шагом вышла из избы вслед за толпой баб. Следом побежала внучка. Савка криво, недоверчиво усмехнулся. Кто-то из крестьян разочарованно вздохнул.

– Тьфу на тебя, ведьма старая! – победоносно крикнул колдун вслед Шадрихе. – Ничего ты с Савелием Трифонычем сделать не могёшь, нет на то твоей во… – и вдруг молча, скривившись, начал заваливаться набок.

Домой, в его косую избёнку, Савку отнесли на руках. Он сдавленно стонал, корчился, умолял не мучить его и оставить в покое: «Ой, нутро жгёт, ой, смерть пришла, спасу нет, не трогайте… Шадриха, ведьмища проклятущая, спортила, ой, помираю, уже помру чичас…» Шадриха тем временем хлопотала в полутёмной бане Силиных вокруг молодой жены. Заботы её помогли: через час Глашка вернулась в избу, бледная, заплаканная, но на своих ногах. Шадриха пришла следом и во всеуслышанье объявила:

– Глашка – непорчена, в том слово своё даю, и никакого беса Савка в неё не пристроил! А ежели не хотите нечистую силу тешить, то пойте-гуляйте, будто не было ничего! Поймёт нечисть, что её не боятся, да к своим хозяевам на болото утащится!

Взволнованные гости с готовностью грянули плясовую, и свадьба понемногу покатилась своим чередом. Силин с женой, торопясь развеселить гостей, не заметили, как бабка Шадриха тихо вывернулась из избы и «заогородошной» тропкой быстро пошла к сельской церкви.

В маленькой, старой, тяжело осевшей набок, как хмельная баба, церкви Болотеева было пусто: только пономарь, ворча, выметал из углов сор, оставшийся после утреннего венчания. Отец Никодим, маленький седой попик с растрёпанной бородой, мёл в палисаднике сухие листья, освобождая от них ещё цветущие, поздние «золотые шары». Ему помогала внучка Шадрихи, молча нося в подоле охапки листьев и сваливая их к обшарпанной церковной стене.

– Бог в помощь, батюшка, – хрипло сказала Шадриха, входя в церковные ворота. Священник выпрямился, сощурился против садящегося солнца старыми слезящимися глазами. Над его головой шелестели последними листьями рябины.

– Лукинишна, да что там у вас стряслось-то? Устька твоя примчалась, кричит – Савка невесту на свадьбе испортил…

– Ох, истинно… Да идём в храм-то, помолиться мне надо! Савка, ирод, снова во грех вогнал… – сокрушённо бормотала бабка. – Ведь и зареклась – а соблазнил, поганец, прости меня, господи… Отец Никодим, ты б меня исповедовал, а?

– Ну так пошли, Христос с тобой, – растерянно сказал поп. – Обожди, епитрахиль воздену… Отец Варсонофий, поди с богом к матушке, она тебя чаем напоит… Да что сделалось-то, Лукинишна?

– Нет уж, давай по череду, сперва грех струси. – Шадриха опустилась на колени перед алтарём и, вздыхая и крестясь, начала излагать подробности.

Выслушав знахарку, отец Никодим только покачал головой. Не выходя из глубокой задумчивости, накинул на голову Шадрихи епитрахиль, отпустил грех, перекрестился, вздохнул и вместе с бабкой вышел из церкви на ясный и холодный осенний воздух.

– Грехи наши, грехи тяжкие… Беда с этим Савкой!

– Видит бог, я его не трогала допрежь, – удручённо сказала Шадриха. – Но тут уж мочи не стало: ведь до чего обнаглел, басурман! Чужу жену на глазах у мужа и людей целовать вздумал! Усовестил бы хоть ты его, батюшка!..

– Что ему я, когда он и в церковь не ходит, и божьего слова не признаёт? Пропащая душа… – Отец Никодим умолк, задрав голову и глядя в серое небо. – Уж к нему и исправник ездил, грозил, усовещал… Всё без толку. А ты бы его, Лукинишна, всё ж не трогала лучше. Твоя-то сила тоже не от Господа.

– А от кого ж?! – вскипела неожиданно Шадриха. – Я-то без святой молитвы ни одной травки не сорву! Аль я твою матушку от почечуя не лечила? Аль не сидела над ней ночи-то напролёт? Аль у дьяконицы младенца ногами вперёд из чрева не примала?! А прострел твой в спине чья забота была, когда тебя на Николу зимнего впополам скрючило?! Ишь что вздумал – меня с Савкой проклятым равнять!

– Спаси Христос, Лукинишна, что говоришь-то?.. – растерянно отмахнулся отец Никодим. – Я ведь не в обиду тебе, ты людям помогаешь…

– Я ведь и Савку-то проклятого сегодня Богородицы именем гнала! – ещё обиженно сказала Шадриха. – Вся изба слышала!

– Я тебе верю, – священник вздохнул. – Ты уж не обижайся, только… мне вот думается, что ты его, и Богородицы не помянувши, ринула бы.

– Твоя правда, – помолчав, грустно покаялась Шадриха. – В том и исповедалась. Я Богородицу-то матушку для того помянула, чтоб наши дурни не испугались. Что вот, мол, ведьма колдуна гоняет…

– Ну вот. И я про то ж…

– Да ну тебя вовсе, батюшка! – снова рассердилась старуха. – Я уж и сама не знаю – права ль, виновата ль… Уж сколько я разов тебе говорила – во всём роду нашем такая сила есть! И у матери моей была, и у бабки! В Устьке вот покуда не вижу… может, и слава богу.

– Она у вас отроковица хорошая, славная. В церкви часто бывает.

– Вот и дай господь… А я уж постараюсь, чтоб боле – ни в коем разе!.. Пусть Савка хоть всех баб в деревне перепортит – и глазом в его сторону не кину!

– Да нашим теперь на десять лет разговору-то хватит, – снова вздохнул отец Никодим. – Слушай, а мне верно рассказали, что Савку, всего скрюченного, на руках домой отнесли? И что животом он страшно страдает?

– Уже и доложили! – с усмешкой всплеснула руками Шадриха. – Да когда ж успели-то? Я навроде Устьку-то сразу к тебе послала, а она, хоть малая, лишнего не сболтнёт…

– Отец Варсонофий весь в мыле прибёг допрежь Устьки твоей! – усмехнулся и отец Никодим. – Я ему сначала-то и не поверил, потому знаю, что ты зарок дала…

– Будешь теперь мне до второго пришествия поминать?!

– Сохрани господь… Но ты Савку-то всё равно ослобони! Грех-то за мученье души христианской на тебе будет.

– У кого это душа-то христианская – у Савки?! – вскипела было Шадриха, но, подумав, кивнула и встала. – Ладно… зайду. Откачаю поганца. Хотя, по-моему, хорошо б ему, похабнику, хоть недельку помаяться.

– Да смотри, с молитвой, с молитвой святой! – встревоженно закричал ей вслед священник. – Да чтоб люди это видели! Не то, спаси господь…

Шадриха исполнила своё обещание всё-таки не сразу и пришла в избёнку Савки только через день. Отцу Никодиму она объяснила это тем, что раньше нигде было не найти трезвых свидетелей. А теперь целая толпа баб у колодца клялась и божилась, что на рассвете Шадриха вошла к Савке, распахнув настежь дверь, подошла к скорчившемуся на лавке под старой собачьей дохой колдуну, который уже не кричал, а только сдавленно, сквозь зубы стонал от боли, несколько раз перекрестилась и громко провозгласила:

– Именем Христовым и Богородицы Пречистой снимаю болесть твою! Встань, бессовестный, и вперёд людям не вреди! – повернулась и вышла вон. Следом выкатился и Савка, который, охая и что-то шепча, приник к кадке с дождевой водой у порога и выпил её мало не всю. Затем, выпрямившись и недоверчиво огладив живот, он покосился на застывших с вытаращенными глазами у забора баб и быстро убежал обратно в избу. На другой день, в воскресенье, отец Никодим прочёл приходу слегка сумбурную, но горячую проповедь о том, что любая сила, что идёт на добро людям, – от Бога, и авторитет Шадрихи взлетел в глазах всего окрестного крестьянства до небес.

* * *

В кадетском корпусе Никита Закатов провёл шесть лет своей жизни. Под высокими, унылыми сводами казённого заведения было собрано около трёхсот мальчиков от восьми до восемнадцати лет, и первое время Никита ходил с гудящей головой и шумом в ушах, оглушённый этим обилием детей, криками, гамом и плачем. Мальчики младшей ротной группы тяжело переживали отрыв от семьи и родителей и принимались реветь при первой возможности. Никита смотрел на них с искренним изумлением. Сам он не тосковал ни о чём. О родительском доме, где его никто не любил, скучать не было смысла, отсутствие отца Никита переживал скорее с облегчением, казённую нехитрую пищу в столовой он в отличие от прочих кадетов находил весьма недурной и, по крайней мере, свежей, а узкая койка с серым одеялом, в котором, к крайнему изумлению Никиты, не обнаружилось ни одного клопа, и вовсе казалась верхом совершенства. «Какие нытики, почему они так заливаются?..» – думал он, наблюдая за заплаканными однокурсниками, и удивление его понемногу переходило в презрение.

Гораздо более Никиту пугали начавшиеся занятия. С первых же дней обнаружилось, что наспех полученные им от брата и мадемуазель Веневицкой знания, эпизодические и беспорядочные, хоть и помогли Закатову поступить в корпус, но были совсем недостаточными для отличного учения. А учиться следовало блестяще, поскольку Никита с ранних лет усвоил, что пробиваться в жизни придётся самому. Некоторые лекции повергали его попросту в отчаяние: слушая преподавателя, он не понимал ни слова из сказанного и в воображении уже представлял картину своего позорного исключения из корпуса и возвращения в Болотеево. По спине бежали мурашки, и Никита принимался с удвоенным вниманием вслушиваться в непонятные слова, а некоторые из них – даже записывать, чтобы после добиться разъяснения у Миши Иверзнева.

Этот худенький темноглазый умный мальчик неотлучно был с ним рядом с самого поступления в корпус. Никиту это не раздражало, хотя и слегка удивляло. По его мнению, Миша, сразу показавший блестящие способности в иностранных языках, много и с удовольствием читавший, прекрасно ладивший со сверстниками, мог выбрать себе более подходящее знакомство, чем дикарь из смоленской глуши. Кроме того, Никита быстро понял, что и физической силой своего нового друга Мише пользоваться не нужно: здесь же, в корпусе, но тремя курсами старше учился ещё один Иверзнев – Пётр, Мишин брат, по прозвищу Геркулесыч, снискавший себе славу первого корпусного силача. Тронуть хотя бы пальцем Геркулесычева младшего брата не рискнул бы никто. В конце концов Никита вынужден был поверить, что Миша Иверзнев дружит с ним «просто так».

В первую же неделю пребывания Никиты в корпусе его попытались «осадить». Третьекурсник Свиридов, большелобый рыжий парень с тусклым взглядом голубоватых глаз, покосившись в столовой на широкоплечего новичка, командным голосом приказал:

– Ну-ка, воробей, назовись!

– Кадет Закатов, – спокойно и слегка удивлённо отозвался Никита. Вызывающий тон рыжего третьекурсника его не задел: он подумал, что, возможно, в корпусе принято такое обращение старших к младшим.

– Поди сюда, сопля! Да живо, на всех четырёх!

Никита послушался, хотя по нарастающему шёпоту и полетевшим из конца в конец столовой настороженным взглядам понял, что происходит нечто не совсем привычное. Подойдя к столу третьего курса, он убедился, что рыжий ниже его ростом и значительно уже в плечах, и вовсе перестал что-либо понимать. Он ещё не знал, что Свиридову уже пятнадцать, что он дважды оставался на второй год, что полное отсутствие мозгов и совести в нём компенсируется наглостью и замечательной безжалостностью: малышей он мучил так же изощрённо и с увлечением, как пойманных кошек или воронят. Выкинуть его из корпуса не могли, поскольку его отец был героем последней кампании и принадлежал к кругам высшего офицерства.

– Принеси мне кашу, – развалясь на скамье, потребовал Свиридов. – Да живо, тупилка, рассержусь!

Никита посмотрел на жестяную миску с кашей, стоящую на столе. Спокойно заметил:

– Но она же стоит перед вами.

– Смотрите, глазастый! – заржал Свиридов. Рядом подобострастно захихикали. Никита окончательно убедился в том, что над ним издеваются, и, пожав плечами, повернулся, чтобы уйти.

– Стоять, штафирка, тебя никто не отпускал! – заорал Свиридов.

– Я не нуждаюсь в вашем позволении, – сквозь зубы процедил Никита любимую фразу своего отца. В столовой наступила тишина. Свиридов не спеша встал, подошёл вплотную и ударил новичка по лицу.

Ротный воспитатель, капитан Селезнёв, примчался к столу третьего курса через мгновение, услышав такой крик и шум, словно рушилась крыша корпуса. Разметав сгрудившихся в плотное кольцо мальчишек, он узрел в середине круга, на полу, бледного, но спокойного новичка Закатова, сидящего верхом на Свиридове. У последнего было разбито в кровь лицо, и он яростно рычал сквозь зубы, но при этом не шевелился: рука его была немилосердно заломлена за спину Закатовым.

– Закатов, Свиридов, встать! – приказал ротный, отметив про себя ту быстроту, с которой новичок управился с главным корпусным лихом. – Что произошло?

Никита молчал. Свиридов поднялся, охая и стеная, и, вытирая пальцами кровь, обильно бегущую из носа, принялся живописать разбойное нападение на него «бешеного новенького». Ротный посмотрел на Свиридова, которого знал как облупленного, с крайним недоверием и перевёл глаза на Закатова.

– Кадет Закатов, это вы напали на товарища?

Никита молчал. Его уже успели предупредить, что нет большего греха, чем ябедничество.

– Что же вы молчите, отвечайте! – повысил голос воспитатель.

– Простите меня, господин штабс-капитан, – тихо, но твёрдо сказал Никита, глядя поверх голов взволнованных кадетов. – Отвечать не могу.

– Но отчего же? Вот наказание! Это вы устроили драку? Господа, кто всё видел? – обратился он к кадетам. И, к своему крайнему изумлению, Никита услышал сразу нескольких мальчиков, которые с жаром начали утверждать, что новичок первым привязался к Свиридову и первым же ударил. Свиридов перестал хныкать и начал важно кивать. Окончательно растерянный Никита мог предположить лишь одно: он нарушил какое-то неписаное, но страшно важное правило корпусного этикета, и эти мальчики своим поведением показывают ему всю низость совершённого поступка. Но в чём состоит эта низость, Никита, как ни силился, не мог понять. Весь охваченный тревожными мыслями, он едва сумел услышать распоряжение ротного:

– Закатов – в карцер! Свиридов – в лазарет и тоже в карцер! А…

– Позвольте, господин штабс-капитан! – послышался вдруг тихий, но негодующий голос, и из-за спин товарищей торопливо выбрался бледный Миша Иверзнев. – Позвольте мне сказать… Это неправда, кадет Закатов не виноват, он лишь защищался… Свиридов ударил первый, я готов присягнуть!

Ротный капитан с интересом и лёгкой насмешкой посмотрел на взъерошенного худенького Мишу. Затем перевёл глаза на Никиту.

– Однако, Закатов, защищались вы весьма… ощутимо. Свиридов, хватит завывать, не ведите себя, как баба на сносях! Отправляйтесь в лазарет! А вам, Закатов, следует усвоить, что вы находитесь в стенах кадетского корпуса, а не на деревенском кулачном бою. Если ваш товарищ оскорбил вас, вы обязаны поставить в известность ваше непосредственное начальство, то есть меня. И определить степень его наказания входит в мои обязанности. Вам ясно?

– Так точно, господин штабс-капитан.

– В таком случае марш в карцер до вечера, – распорядился Селезнёв. Никита пожал плечами и исполнил приказание.

Едва выйдя из карцера, Никита отыскал Мишу, нахмурившись, переждал радостные вопли друга и сумрачно спросил:

– Зачем вы вмешались? Вас это никак не касалось.

– Как же не касалось?! Вы с ума сошли, Закатов?! – изумился Миша, широко распахнув чёрные, и без того огромные глаза. – Я думал… Простите меня, Закатов, но я полагал, что мы друзья!

В голосе его Никита услышал едва скрываемую обиду, и ему стало немного стыдно.

– Разумеется… конечно, друзья, но…

– Знаете, вас теперь могут побить, – деловито сказал Миша. – Возможно, даже устроят «тёмную», в одиночку Свиридов не решится. Видимо, придётся несколько ночей не поспать. Попробуем дежурить?

Никита не возражал, всё ещё удивлённый таким участием этого чужого паренька в его судьбе и уже благодарный ему за это.

Разумеется, больше одной ночи мальчики выдержать не смогли. На вторую ночь Никита проснулся от ощущения чего-то душного, немилосердно вонючего, накинутого на голову, и от града ударов по рёбрам и животу. Никита попытался сдёрнуть дурно пахнущий мешок с головы – ему немедленно заломили руки, и от острой боли остановилось дыхание. Стиснув зубы и глотая солоноватую жидкость, наполнившую рот, он старался уже не отбиться, а хотя бы не стонать на радость своим мучителям.

– Немедленно прочь, скоты! – донесся вдруг до него сквозь режущую боль и шум в ушах знакомый голос, – и руки, державшие его, вдруг разжались. Никита немедленно вскочил на ноги, сбросил с себя кого-то, мощным ударом отправил в пролёт между койками ещё одного, – и только тогда увидел ощетинившегося, встрёпанного Мишу Иверзнева, висящего на спине Свиридова и молотящего его ногами по лодыжкам. С соседних кроватей поднялись стриженые головы, послышались сонные, удивлённые вопросы. Миша и Никита, переглянувшись, встали спиной к спине, на них налетели сразу четверо… и в это время в конце дортуара зажёгся газовый рожок и появилась фигура дежурного воспитателя.

Свиридов и его помощники были взяты с поличным: то, что произошло в спальне, было очевидным, сразу несколько мальчиков показали, что новенькие лишь защищались, а страшные ссадины на лице и боках Закатова были слишком красноречивы. Терпение корпусного начальства лопнуло, и кадет Свиридов, к бешеной радости младших курсов, был исключён. Немногословный, сильный новичок из Смоленской губернии тут же стал кумиром малышей. А день спустя в столовой к столу младшего курса неспешной форсистой походкой подошёл сам Геркулесыч – шестнадцатилетний парень с косой саженью в плечах и добродушным взглядом чёрных, лукавых глаз. Он тут же облапил весело запищавшего Мишу и через плечо младшего брата прогудел Никите:

– Так это тебя мой Мишка от рыжего гада отбивал?

– Да, Петя, именно его, – гордо подтвердил Миша. – Но, по совести сказать, он и без меня бы отбился. Такой сильный, что страсть!

– Вот и пусть бы сам!.. – буркнул Пётр, довольно нежно давая брату подзатыльник. – А то всегда ты каждой бочке затычка! И маман потом рыдает, что я за тобой тут плохо слежу! А ну-ка, Закатов, поди сюда… Давай силушкой померимся, пока вашего ротного нет. – Геркулесыч основательно уселся за стол и закатал рукав, крепко установив локоть на столешнице.

В первую минуту Никита испугался: победить Иверзнева-старшего было немыслимо, и мальчик подозревал в предложении черноглазого богатыря какой-то подвох. Машинально он взглянул на Мишу – и увидел в его глазах весёлые искорки. Это слегка успокоило Никиту, и он молча сел напротив Петра. Вокруг столпились возбуждённо гудевшие кадеты; подошли даже несколько человек со старших курсов.

– Раз… Два… Три! – скомандовал Миша, и Никита почувствовал, как страшная сила сжала его ладонь. Он был уверен, что через долю мгновения окажется повержен, но прошла секунда, другая, третья… а они с Геркулесычем, красные, вспотевшие, с оскаленными зубами, по-прежнему сидели vis-à-vis, яростно сцепив ладони, нажимая изо всех сил, – и ни один не сдавался. Младший курс орал от восторга. Старшие с изумлением переглядывались. Через плечи кадетов за исходом поединка с интересом наблюдал подошедший ротный командир. И понадобилось его негромкое: «Кхм-м, Иверзнев…», чтобы Геркулесыч, бешено оскалившись, с явной натугой опрокинул руку Никиты на стол и вскочил.

– Связался чёрт с младенцем, Иверзнев! Вам не совестно? Неужто брошенные лавры Свиридова подобрали? – упрекнул Селезнёв Петра, с уважением глядя при этом на вытянувшегося Никиту.

– Осмелюсь доложить, господин штабс-капитан. – Чёрные глаза Геркулесыча смеялись. – Это никак не младенец. Силён, как Илья Муромец, если бы не вы – лежать бы мне на полу!

– Полно врать, ступайте за свой стол. А вы, Илья Муромец, займитесь лучше кашей, она уже ледяная. Все по местам!

Кадеты кинулись за столы – и Никита оказался под перекрёстным огнём восхищённых взглядов. Через полчаса весь корпус знал, что новичок Закатов оказался чуть ли не равным по силе знаменитому Геркулесычу. И до самого окончания корпуса уже никто не осмеливался навязать Никите драку или даже косо взглянуть на него.

Много времени спустя Пётр, смеясь, сознался Никите, что поддался ему на глазах всей столовой по просьбе младшего брата: Миша опасался, что друзья Свиридова захотят отомстить за позорное исключение товарища. Но тогда Никита этого не знал и был совершенно оглушён свалившейся на него славой. Младшие кадеты ходили за ним, словно за апостолом; предложения дружбы сыпались как горох. Но Никита, хорошо помнивший, что в страшную ночь «тёмной» на помощь ему пришёл лишь Миша, ни с кем больше не сошёлся близко.

Миша Иверзнев происходил из старой, известной всей Москве дворянской военной семьи, в которой не водилось большого достатка, но образование детей считалось делом священным. После смерти генерала Иверзнева его вдове остались старый дом в Столешниковом переулке и пенсия. Марья Андреевна, круглолицая, добродушная, неутомимая женщина с родинкой над губой, была знакома со всей Москвой, имела кучу близких и дальних родственников по всей империи и непрерывно находилась в хлопотах. С утра до ночи она бегала по городу или сидела в приёмных значительных лиц, составляя протекции, выбивая пенсии, ища женихов, пристраивая сирот в приюты, а одиноких старух – в богадельни, собирая деньги на приданое очередной бедной невесты или на подарок чьему-то сыну, отправляющемуся на Кавказ. В Москве знали, что если за дело взялась генеральша Иверзнева, отвязаться от неё будет немыслимо. Значительные лица, которые зачастую приходились родственниками самой Марье Андреевне или её покойному супругу, обычно сдавались без боя: пенсии выписывались, дети принимались на казённый счёт учиться, дочери выдавались замуж, деньги собирались свыше необходимого и срочно отправлялись по назначению.

Старший сын Марьи Андреевны уже закончил корпус и служил в полку в Петербурге. Младшая дочь Вера училась в Екатерининском институте. Обо всём этом Закатов узнал от друга в первые же дни нахождения в корпусе. Миша рассказывал о своём семействе подолгу и с удовольствием, и Никита поначалу был абсолютно уверен, что новый друг врёт без зазрения совести.

– …а когда мы с Петькой рыбачили на Москве-реке и я о корягу себе ногу распорол, он меня полторы версты до города на закорках нёс! А там уж встретили знакомого извозчика, и он согласился в долг довезти до Столешникова и выгрузить на заднем дворе… Крови было ужас сколько, извозчик страшно ругался, что теперь в его тарантас никто сесть не пожелает! И вот, Петька остался с Федосьей, нашей кухаркой, отмывать на задворках тарантас, а меня старший брат, Саша, тащит на руках через малинник к окну папиного кабинета! И всё оч-чень тихо, потому что у мамы, знаете ли, нервы, и если бы она эту мою ногу увидела… Бр-р! Отец распахивает окно, свешивается и принимает меня прямо из Сашиных рук! Саша, натурально, тут же бежит за Егоровной, это наша няня, и все втроём как можно тише меня перевязывают… А Петька, отмывши извозчику его колымагу, вовсю заговаривает маме зубы в гостиной, уверяя, что на бульварах чудно цветёт сирень! Но маму, разумеется, не проведёшь… После было столько шума! Отец пытался в кабинете укрыться – не помогло… Только Егоровна маму и уговорила, а то бы сидеть мне без рыбалки до конца лета в своей комнате под арестом! А более всего обидно, что леща-то я тогда упустил! Огромнеющий был лещ, без малого аршин, даже Петька клялся, что никогда такого не видел! На другое утро они с отцом тайком от мамы туда ходили удить… и ничего! Ни единой плотвички! Хорошо, что хоть Петька того леща видал, а то бы мне и не поверил никто!

Никита тоже не верил собственным ушам. Он даже вообразить себе ничего подобного не мог.

– Но что же я один всегда болтаю? – спохватывался, наконец, Миша и виновато смотрел на Никиту блестящими тёмными глазами. – А вы вот всегда молчите… Расскажите что-нибудь, Закатов! Вы в имении, верно, очень весело жили? Я как-то ездил в гости к кузине Александрин в Калужскую губернию, так как же там было чудесно! Как раз попали на Иванов день, и хороводы, и купания, и песни в деревне пели… Кузина меня научила петь «Завивайся, хмель», так я, кажется, даже и не слишком фальшивил…

– Вы играли вместе с крепостными? – отваживался на осторожный вопрос Никита. – Ваш папенька не запрещал?

– Разумеется, нет! – Миша пожимал плечами. – Отец, напротив, считал, что наш долг быть рядом со своим народом, и что это очень познавательно, может многому научить… Да вы ведь должны более меня знать обо всём этом, расскажите!

Никита жарко краснел, не в силах выдавить из себя ни слова. О чём он мог рассказать?.. О долгих, скучных, безнадёжно одиноких днях в имении? О крестьянских ребятишках, боявшихся играть с маленьким барином? Об отце, которому стараешься лишний раз не попасться на глаза? О Насте с братом Аркадием?.. При воспоминании о Насте давняя боль толкала в сердце, и Никита отчётливо понимал, что никогда и никому не сможет рассказать об этом. Но Миша пытливо, любопытно смотрел на него своими тёмными очами, и именно эти глаза навели Никиту на счастливую мысль.

– Я… если вам интересно, я могу рассказать про цыган…

– Ах! – Миша даже подпрыгнул от восторга. – Вы знаете, я всю жизнь мечтал с ними познакомиться! Вы читали у Пушкина поэму «Цыганы»? Нет?! Ну, по случайности, верно, не попалась в руки, – деликатно поправился он, заметив смущение друга. – У кузины в имении иногда останавливался табор, но… всякий раз без меня, так досадно! А вы их знали близко? Расскажите же!

Никита, увидев, что Мише действительно интересно, сильно приободрился и начал рассказ. Сперва он, не привыкший ни рассказывать, ни вообще подолгу говорить, мучился, краснел и запинался, но Миша так восторженно смотрел на него, так ахал и всплёскивал руками, так энергично подбадривал и так восхищался, что Никита понемногу воодушевился и рассказал о своей «цыганской» зиме.

Упомянуть имя Катьки он так и не сумел. Зато рассказал всё и о таборе, и о лошадях, и о горластых грязных цыганских мальчишках, научивших его драться и ездить верхом, и о дядьке Степане, бородатом и сумрачном, которому он помогал однажды принимать жеребёнка. Рассказал даже о своём неудавшемся побеге из дома с цыганами, не сумев, впрочем, даже тут назвать Катьку. Впрочем, Миша не заметил лёгких запинаний друга, тут же посыпал вопросами и, вероятно, вытянул бы из Никиты ещё много чего, если бы не прозвучал сигнал ложиться спать.

С того вечера мальчики часто и помногу беседовали. Болтал, впрочем, в основном Миша, который, к восхищению Никиты, мог свободно говорить абсолютно обо всём: о своей семье и родне, о прочитанных книгах, об истории Москвы, о рыбалке, до которой был большой охотник, о колдунах и святых угодниках, о печатных пряниках, о гадании на картах и последней военной кампании… Никита с искренним удовольствием слушал его, тайно ужасаясь при мысли, что ему пришлось бы столько же проговорить самому. Миша, со своей стороны, оставил попытки разговорить товарища, убедившись, что для Закатова комфортнее молчать и внимать.

Более всего Никита любил слушать в иверзневском исполнении пересказы известных литературных произведений, которые для него самого были тайной за семью печатями. Миша поначалу не хотел даже верить в то, что Никита не читал ни барона Брамбеуса, ни Одоевского, ни Жуковского, ни Пушкина.

– Как, даже «Бахчисарайский фонтан»? И «Светлану» не читали?! И Загоскина? Закатов, вы, верно, шутите? – недоумевал он. Но, увидев покрасневшее, несчастное лицо друга, сам страшно смутился и почему-то шёпотом сказал:

– Простите меня, я не хотел вас обижать… Разумеется, вы много болели и не могли, я понимаю… Хотите, в ближайшее воскресенье мама принесёт для вас книг?

Никита отказался, решив, что чрезвычайно обременит этой просьбой госпожу Иверзневу и к тому же обнаружит себя перед ней полным болваном. Миша, к счастью, не стал настаивать.

– Ничего, вы придёте в гости к нам на Рождество и сами возьмёте в библиотеке какую вам вздумается книгу. Ведь придёте, Закатов? Ведь мама вас уже пригласила! И Саша приезжает из полка, и Петька тоже пойдёт на каникулы! Все наши будут ужасно рады!

Никита осторожно молчал. Действительно, в минувшее воскресенье, услышав от дежурного кадета, что госпожа Иверзнева дожидается сына в приёмной, Миша решительно потащил упирающегося Никиту за собой. Тот трусил отчаянно, но брыкаться на глазах всего отделения было слишком нелепо, и ему пришлось, насупившись и на ходу одёргивая курточку, следовать за Мишей. Он был ещё больше смущён, когда Марья Андреевна, весело блестя чёрными, как вишни, глазами, расцеловала его наравне с сыном в обе щеки, объявила, что уже наслышана о его геройстве и искренне благодарна ему за спасение сына «от этих ужасных жеребцов со старшего курса».

– Госпожа Иверзнева, я, право, не стою… И это не я Мишу, а наоборот… – неловко начал было Закатов, но мать Миши, засмеявшись, легко взъерошила ему волосы:

– К чему такие церемонии, Никита Владимирович? Кстати, вы позволите звать вас просто Никитой? Чудно, а вы называйте меня Марья Андреевна! Ведь мы с вами почти родня, вы ведь из смоленских Закатовых, не правда ли? Ну вот, а ваша соседка по имению, госпожа Барятьева, – моя кузина, я и батюшку вашего имею честь знать! А ваша покойная матушка приходится мне троюродной сестрой по отцу! Мы даже вместе были в институте, она училась курсом моложе! Сами видите, что никаких церемоний между нами быть не может!

Никита не мог и слова вымолвить в ответ: Марья Андреевна, точно так же, как её младший сын, смеялась, говорила и шутила одновременно, и ни перебить её, ни возразить не было ни малейшей возможности. Никита и оглянуться не успел – а уже дал своё согласие на то, что госпожа Иверзнева нынче же напишет письмо его отцу и попросит позволения пригласить Никиту на все рождественские каникулы.

– Как это будет чудно! – прыгал от радости Миша. – Маменька, право, вы идеал и совершенство!

– А ты – легкомысленный папильон! – последовала шутливая отповедь. – Взгляни на Никиту – вот каким должен быть настоящий мужчина! Скуп в словах, но решителен в действиях, как мой покойный Николай Ардальоныч говорил… – Её тёмные глаза неожиданно затуманились, улыбка пропала. – Боже, Мишенька, как же мне до сих пор тяжело без него…

Миша молча обнял мать и протянул ей свой платок. Марья Андреевна благодарно прижала его к себе – но через мгновение уже улыбнулась сквозь набежавшие слёзы и посмотрела на Никиту.

– Мон шер, вы уж простите нас за эту семейную сцену… Всё горюем об отце, замечательный был человек… Так я жду вас на Рождество и никаких отказов не приму, так и напишу вашему папеньке! А пока что – возьмите в дар! – и она с улыбкой протянула свёрток шелковистой бумаги. Бумага была развёрнута на кровати Никиты в дортуаре – в ней оказался огромный мясной пирог, горсть засахаренных фруктов, кулебяка с вареньем и холодная ветчина. Чудовищным усилием воли подавив желание накинуться на гостинец и в полминуты уплести его в одиночку, Никита тяжело вздохнул и жестом пригласил «налетать» всю левую половину спальни. Правая половина была таким же жестом приглашена Мишей Иверзневым: жевать гостинцы под кроватью считалось в Московском кадетском корпусе крайне дурным тоном.

В бесконечной зубрёжке прошла золотая московская осень, пролетел серый промозглый ноябрь с тоскливыми ливнями и первыми заморозками, делались всё короче и холоднее дни, с каждым разом всё труднее было вставать по утрам. Лекции казались долгими и нудными. Никита, поначалу старавшийся внимательно слушать учителей, теперь уже никак не мог взять в толк, зачем на уроках математики так долго и подробно объясняется то, что понятно с первого раза.

– Это вам понятно, Закатов… – вздыхал Миша, которому точные науки давались со страшным трудом. – После брата Саши первого человека вижу, который так легко лавирует в этой зверской математике! Ей-богу, как будто у вас в голове какое-то хитрое устройство вроде часов!

– Но ведь это на самом деле очень просто! – недоумевал Никита, который давно уже прочёл запоем, как роман, учебник по арифметике и мог решить задачу любой сложности за несколько секунд. – А вот отвечать завтра по словесности – вот это мучение…

– Тоже ещё, мучение… – фыркал Миша. – Ну, позвольте, я ещё раз прочту вам стихотворение – и вы мгновенно запомните! С вашей-то памятью!

Увы, запомнить не получалось. Замечательная математическая память Закатова позорно пасовала перед литературой: сказывалось отсутствие систематического чтения, и по словесности у него следовал кол за колом.

Наконец, наступила зима – морозная и снежная. Сидя после уроков на широких подоконниках корпуса, Миша и Никита часами следили за медленным кружением белых хлопьев, которые оседали на карнизах и лепнине домов, на заборах, на голых ветвях деревьев и на спинах лошадей, которые тянули извозчичьи сани по улице мимо корпуса. Москва вовсю готовилась к рождественским праздникам, а младшие кадеты – к первым в их жизни каникулам. Те, кто приезжал из дальних губерний, ждали посланных за ними саней; те несчастные, у которых средств на поездку домой не хватало, готовились остаться на праздники в корпусе. Никита знал, что ему также придётся остаться в Москве на Рождество, но в отличие от сокурсников ничуть не горевал об этом. Холодный, пустой отцовский дом, где его никто не ждал, ничуть не тянул его, и немного сожалел Никита лишь о том, что не увидит своих цыган. Письмо от отца пришло только одно и, кроме нескольких дежурных вопросов об учёбе и поведении Никиты, содержало подробный рассказ о жизни Аркадия в полку, о его успехах, о расположении к нему начальства, о любви товарищей и о гордости, которую он, отец, испытывает, узнавая об этом. Ничего нового в этих строчках для Никиты не было, распоряжений от отца насчёт рождественских каникул не пришло, и мальчик был уверен, что госпожа Иверзнева либо забыла написать его отцу, либо тот не счёл нужным ей ответить. Никиту это скорее обрадовало: впервые в жизни отправляться в гости, да ещё на все каникулы, он отчаянно боялся и в глубине души чувствовал, что предпочёл бы провести эти две недели один в пустом дортуаре корпуса.

– Должно быть, письмо не дошло, – утешал он расстроенного Мишу. – У нас в уезде почта иногда месяцами блуждает… ничего особенного. Извинитесь за меня перед вашей маменькой, а я останусь в корпусе. Соковцев из среднего возраста обещал мне дать свой учебник по фортификации… Думаю, будет очень интересно.

Однако письмо всё же пришло – за два дня до каникул. Оно было коротким: в нескольких строчках полковник Закатов выражал изумление тем, что Никите удалось расположить к себе вдову замечательного человека, генерала Иверзнева, с которым он имел честь находиться в одном полку во время последней кампании, разрешал сыну погостить у Иверзневых и сообщал, что благодарственное письмо Марии Андреевне им также отправлено. Далее шли поучения о том, как вести себя, чтобы не опозорить род Закатовых. Никита читал письмо со смесью разочарования и испуга, близкого к панике. Миша в это время, вне себя от радости, трубил сигнал атаки на сложенных воронкой ладонях и скакал по спальне:

– Ура! Ура, Закатов! Да здравствует мама! Да здравствует ваш отец! Да здравствует почта Бельского уезда! Да здравствует Господь Бог наш во веки веков, ура-а-а!

Никита машинально улыбался. В душе царил полный ужаса и тоски хаос.

Сумрачным утром конца декабря в дортуар, где ещё не разобранная родственниками последняя пятёрка кадетов играла в «чёт-нечет», заглянул дежурный дядька с вестью: «За кадетами Иверзневым и Закатовым прибыли!» Миша подскочил от восторга, расцеловал возмущённого такой непосредственностью дядьку, схватил перепуганного Никиту за рукав и потащил за собой в приёмную.

Паника Никиты разом увеличилась втрое, когда он увидел внизу, в огромной мрачной комнате с портретом государя императора не Марью Андреевну, а высоченного кавалерийского поручика в длинной шинели, с решительно закрученными, чёрными как смоль усами и чёрными же мохнатыми бровями. О молодости сего грозного воина говорили лишь весело и живо блестевшие из-под козырька фуражки глаза. При виде кадетов он поднялся и шагнул им навстречу.

– Михайло? Здорово, брат, вырос как, не узнать! Служба тебе на пользу пошла! – рокочущим басом объявил он.

– Здравствуй, Саша! Давно ли и ты прибыл, как прошла дорога? – чопорно ответил Миша, косясь на неподвижную фигуру дядьки у дверей, но в его глазах скакали такие отчаянные искры, что Никита видел: ему до смерти хочется кинуться брату на шею.

– Прибыл ночью, как снег на голову, всполошил весь дом… А вы, надо полагать, Закатов? – спокойно спросил военный у Никиты. – Позвольте рекомендоваться, поручик Петербургского полка Александр Иверзнев, старший и любимый брат вот этого недоразумения в мундирчике…

– Са-аша! – обиженно протянул Миша.

– Что «Саша»? Говорил я маменьке – не место тебе в военном, засовывайте его в гимназию, а там и в университет… Куда там! «Ваш покойный отец…», «Его последние слова…», «Семейная традиция…», «Все Иверзневы всегда шли на службу государю…». Всё равно ничего путного из тебя не выйдет, вот тебе моё последнее слово! Штафирка с книжкой под мышкой!

Поручик гудел басом и шевелил усами весьма сурово, но Мишу, судя по всему, эти пророчества ничуть не пугали: он весело улыбался и торопливо застёгивал пуговицы шинели, взглядом понукая делать то же и Никиту. Оделись быстро, строевым маршем пересекли заснеженный двор училища, предъявили усатому и подозрительному швейцару Сидору отпускные документы и выбрались на улицу к ожидавшему извозчику.

– Ну теперь, брат Михайло, пожалуй, и поздороваться можно, – объявил Александр и, оглянувшись на всякий случай на строгое здание корпуса, вдруг ловко и, казалось, без малейшего усилия схватил младшего брата под мышки.

– И-и-и-и-и!!! – зашёлся Миша, взлетая над Лефортовом. Никите от страха показалось, что старший брат подбросил Мишу выше корпусного забора, и фигура кадета Иверзнева мелькает сейчас непосредственно перед окном кабинета начальника корпуса. – И-и-и-и! Са-а-а-ашка! Ещё-о-о-о!

– С удо… вольствием… И-ех, полетай, родимый! Рот закрой – ворона влетит! – надсаживался Саша, ещё и ещё подкидывая брата вверх. Растрёпанный и визжащий от счастья Миша взлетел над забором не меньше шести раз, прежде чем был наконец милостиво установлен в подобающую кадету его императорского величества позу возле саней, и братья крепко обнялись.

– Лихо, лихо, вась-сиясь! – одобрил сивобородый извозчик в синем халате поверх тулупа. – Эх, не перевелись богатыри в России-матушке!

– Сам ты, борода, «вась-сиясь»… – со смехом отмахнулся поручик. – Свыше гривенника обговоренного ни копейки не дам, не надейся! Ну, что ж, господа кадеты, едем? Закатов, давайте ваш баул… Мишка мне про вас постоянно писал, и всё – с восторгом! Это верно, что вы играете в шахматы?

– Да, немного, господин поручик…

– Закатов, мы ведь не в корпусе и не в полку, к чему субординация? – слегка озадаченно сказал Саша. – «Александра» достаточно будет с меня, друзья брата – мои друзья! К тому же у меня в отношении вас вполне корыстный интерес: сам уважаю шахматы, а сыграть дома совершенно не с кем. От Петьки толку никакого, впору Егоровну обучать… Буду вас использовать немилосердно весь отпуск!

– А где же мама? – нахлобучивая на голову упавшую фуражку и отряхиваясь, спросил Миша. – Почему она тебя прислала, а не приехала сама?

– О, брат… – туманно протянул Саша. – Дома-то у нас нынче вавилон и столпотворение. Маменька вся в нервическом, ей не до вас… Кажется, Веру нашу выгоняют из института.

– Как, опять?! – ужаснулся Миша. – Это ведь уже третье заведение, кажется…

– Вот так. Не годится для нашей разбойницы дамское образование… Впрочем, поехали, а то ещё и мне достанется, что не привёз вас к обеду. Закатов, что вы там застряли, полезайте скорее в сани!

Растерянный Никита послушался – и до самого Столешникова ему не давали покоя две мысли: не лучше ли было ему отказаться от иверзневского гостеприимства, коль уж в семье стряслось несчастье; и отчего брату Аркадию никогда и в голову не приходило подкинуть его, Никиту, в воздух по приезде в отпуск. «Всё же странные люди эти Иверзневы», – решил он, когда сани уже сворачивали с Тверской в Столешников переулок.

Иверзневы жили в небольшом старом доме, расположенном по усадебному типу в глубине большого двора, заросшего яблонями, сиренью и смородиной. Кусты и деревья сейчас сплошь были завалены снегом, округлыми шапками сидящим на их голых ветвях. Возле огромной поленницы яростно дрались из-за хлебной корки воробьи; на них, восседая на брёвнах и изящно обернув хвостом лапки, брезгливо смотрела дымчатая кошка. На заснеженной рябине чинно сидели красногрудые важные снегири. Александр, Миша и Никита прошли по узкой, расчищенной дорожке к крыльцу, и поручик, повернувшись к гостю, начал было: «Милости прошу, Закатов, в наш дом…», когда хлопнула дверь и на крыльцо выбежала худенькая старушка в выцветшем саржевом платье и сбитом на затылок повойнике.

– Мишенька! Ангел мой господний! – всплеснула она ладошками и, к ужасу Никиты, ловко прыгнула с крыльца через три ступеньки: её едва успел поймать Александр.

– Егоровна, что ж ты этакие свечки делаешь?! Чай, не молоденькая!

– Поставь… Поставь, говорят тебе, негодник! Эко перехватил старуху поперёк живота! – сердитым воробьём трепыхалась в его руках бабка. Поручик, смеясь, выпустил её, и Егоровна кинулась к Мише.

– Мишенька! Дитятко моё, ангел божий, слава господу, что дождалась! – старушка мелко, торопливо целовала своего любимца. – Да что ж это в такую колючую шерсть вас заворачивают… А мне уж такой сон нехороший утресь привиделся, будто б снег всю дорогу завалил, да луна, злодейка, висит… Уж и просыпаться не хотелось, думаю – не приедет голубчик мой…

– Ну вот ещё, Егоровна! Как же это я не приеду, коли каникулы? – возражал Миша, несколько смущённо поглядывая через плечо Егоровны на Никиту.

– А у нас, изволишь видеть, снова вакханалия образовалась… Сестрица-то твоя опять маменьке расстройство соорудила, умудрилась! И в кого такая пошла, ведь маменька-то её – сущий херувим, как сейчас помню, из заведения-то вернулась после выпуску… Эфир, как есть эфир в кисее да бантах, всем семейством откормить не могли… Батюшки, да вы с гостем, а я тут про семейные горести языком мету!

Егоровна только сейчас заметила Никиту и чинно поклонилась ему, мимоходом шуганув при этом кошку с перил крыльца. Та с воем взлетела на забор; Никита невольно шагнул в сторону и как можно почтительнее поклонился в ответ.

– Закатов, это Егоровна, дому сему и нам всем хозяйка, гроза и благодетельница, – пресерьёзнейшим образом отрекомендовал старуху поручик.

– А вот по затылку бы тебе, ни на чин, ни на годы не посмотревши! – немедленно отпарировала бабка. – Усищи-то отрастил, как у таракана, а только и выучился, что старую няньку, коя его выкормила да взрастила, перед гостем опозорить!

– Ну, полно, Егоровна, виноват… – Саша с напускным покаянием снял фуражку и опустил голову. – Бей – да уж прости на радостях!

– Шут с тобою, печенег! Не хочу боженьку сердить перед праздником великим! – Егоровна полушутливо шлёпнула Сашу сухой ладошкой по лбу и снова повернулась к Никите. – Вот, милый мой, сами видите, в какое непутство угодили! Как вас величать, голубчик мой?

– Никита… Закатов…

– А по батюшке?

– Молод он ещё для батюшки! – снова встрял Александр. – Ты его лучше в дом веди да корми! Они с Мишкой после казённого-то харча прозрачные… Сами небось семь лет трескали, знаем.

– Сашка, как не стыдно!!! – гневно завопил Миша, но Егоровна не дала ему закончить и стремительно увлекла его с Никитой в дом.

В темноватой крохотной передней было очень тепло, пахло пирогами, мастикой для полов и донником. Пока Никита соображал, – то ли это духи, то ли в кухне у Иверзневых, как и в болотеевском имении, висят пучки сушёных трав, – Егоровна очень ловко освободила его от шинели, тут же убрала её куда-то, возвестила, что обед «сей же минут» будет подан, и умчалась в кухню. Миша потянул приятеля за рукав и повёл его через коридор в большую комнату с высокими, открытыми настежь дверями, откуда доносился голос Марии Андреевны.

– Маменька распекает Веру, – вздохнул Александр, прислушиваясь к негодующим раскатам. – Господи… в пятый раз по тому же кругу с самого утра… Выговор полкового командира, по-моему, легче перенести. Уж не в пример, по крайней мере, быстрее… По-моему, пора спасать сестрицу! Мишка, саблю наголо и в атаку! Закатов, вы будете резервным полком и принесёте нам победу, при вас маменька сразу утихомирится… Идите сзади с умным лицом!

– Вера, я, право, и не знаю, что с тобой делать! – голос госпожи Иверзневой приближался. – Это уже третье заведение и, судя по всему, последнее! Ты, я вижу, забываешь, как мы бедны! Почему у кузины Ирэн обе дочери на прекрасном счету в институте, она постоянно получает благодарственные письма от начальства, её Машеньке даже предложили остаться преподавать после выпуска, это будет такое подспорье для семьи, а ты… а ты… Я просто слов не нахожу! Понимаешь ли ты, что у меня нет средств для твоего обучения, что в каждое заведение тебя принимали на казённый счёт только из уважения к заслугам отца?!

– Это ничуть не повод для меня лебезить перед каждой классной дамой! – звонко и чётко ответил девчоночий голос. Остановившись вместе с братьями Иверзневыми в дверях, Никита увидел сидящую за столом девочку лет двенадцати – темноглазую, худенькую, с гладкими чёрными волосами, уложенными в тяжёлый пучок на затылке. Её смугловатое лицо было спокойным и насмешливым.

– Мама, я не понимаю вас, не по-ни-ма-ю! Я была бы виновата, если бы шалила на уроках, не выполняла заданного, была бы беспросветно тупа… Но у меня высшие баллы по всем предметам! Маман так тебе и пишет: «При блестящих способностях институтки Иверзневой…» Блестящих, мама! Я не виновата, что классная дама кидается в обморок, если я берусь рассуждать о прочитанном! Причём хотя бы она сама это прочла и знала, о чём идёт речь!.. Я не понимаю, почему у меня отбирают и прячут книги, будто это не Гоголь с Пушкиным, а что-то непристойное! Не могу я читать мадам Зонтаг, она пуста и глупа! И английские благонравные романы не могу! А покойный папенька говорил…

– Да, да, да! Всё ваш покойный папенька! – Марья Андреевна, нервно кутаясь в серую пуховую шаль, вышагивала взад и вперёд перед столом. – Сколько раз я с ним, покойником, бранилась: не учи ты её! Не давай девочке серьёзных книг, у неё от подобного чтения будут одни неприятности! Дамское дело – семья, дом, рукоделие! И, как видишь, я оказалась права!

– Мама, я отказываюсь в это верить, – твёрдо произнесла Вера, и у Никиты, который вообразить себе не мог, что можно подобным тоном говорить с родителями, захватило дух. Госпожа Иверзнева, видимо, тоже была возмущена.

– Вера, не смей мне дерзить! Ты должна слушаться старших! А тем более – своих родителей, которые…

– Воля ваша и папеньки для меня всегда была закон, – голос девочки слегка дрогнул, но тёмные глаза по-прежнему смотрели прямо и с вызовом. – И это папенька всегда говорил, что мы должны много читать, всем интересоваться, что только образование даёт человеку независимость…

– Тебе оно дало только несносный характер! И постоянное желание всё говорить наперекор, не считаясь ни с возрастом, ни с чином! А я – твоя мать, мне больно смотреть, во что ты превращаешься! Извольте видеть – классные дамы у нашей Веры глупы, начальство – тираны, однокурсницы – пошлы и тупы, одна она – столп творенья и венец мирозданья! Этак ты, милая моя, договоришься до того, что и мать твоя – глупа и вздорна, как индюшка!

– Мама, мама!.. – с горячим возмущением и горечью вырвалось у девочки, и она, вскочив, кинулась к опешившей матери на шею.

– Кхм-м, маменька… – решился, наконец, обозначить своё присутствие Александр, за широкой спиной которого спрятались Миша и Никита. Мать и дочь, не выпуская друг дружку из объятий, одновременно повернулись к дверям, и Никите сразу же бросилась в глаза их схожесть: одинаковые смугловатые лица, тёмные густые волосы, чуть вьющиеся над высоким лбом, похожие на переспевшие вишни глаза, одинаковые родинки над губой… Но черты лица Веры были более неправильными, резковатыми, подбородок упрямо выдавался вперёд, не портя, впрочем, привлекательности юного лица. Прошло несколько мгновений, прежде чем Никита понял, что девочка в упор, удивлённо рассматривает его. В лицо ему бросилась кровь, закололо горячими иголками спину, и он позорно отступил ещё дальше за спину Александра.

– Ох, ну вы меня напугали, дети, – опомнилась наконец Марья Андреевна. – Что же это за манера – так подкрадываться! Мишенька, поди сюда… да ты весь холодный! Иди скорей, сядь к печке… Никита, здравствуйте, сердечно рада вас видеть! Ваш папенька прислал очень любезное письмо, сразу видно настоящего дворянина и воспитанного человека, теперь уж молодёжь не такова! Надеюсь, вы у нас хорошо проведёте каникулы и… Миша! Вера!!! Да что же это такое!!! Что о вас подумает господин Закатов?!!

Но материнское воззвание пропало втуне: брат и сестра, обнявшись и хохоча, как безумные, скакали по комнате в невообразимой мазурке. Паркет гудел и трещал, дрожали замёрзшие стёкла в окнах, трепетали бархатные синие портьеры, подпрыгивали стулья вокруг круглого стола…

– Вер-ка дезер-тир! Вер-ка дезер-тир! Снова сбежала! Генеральное сражение, надеюсь, успела дать?

– Пусть дезертир! Лучше смерть дома, чем медленные муки в институте! Ай, Мишка, ноги отдавишь! Чему вас только учат в вашем корпусе!

– Уж не танцам «шерочка с машерочкой»! А вот я тебя сейчас на комод посажу, тогда узнаешь! И не дам никому снять, даже Сашке!

– Вот и поди тут с ними, – безнадёжно махнув рукой, сказала Марья Андреевна. – Проходите, Никита, садитесь, сейчас будем обедать… Что делать, брат и сестра страшно любят друг друга. Они ведь у меня погодки, всегда вместе играли, то Вера у Миши – вражеское войско, то Миша у Вериных кукол – бонна… Не поверите, когда Мишу взяли в корпус, Вера месяц в институте рыдала беспрерывно, даже книжки свои забросила, а это уж о многом говорит! И писала ему такие длинные письма, что классные дамы отказывались верить, что она пишет брату! Действительно, глупы они там, как курицы, даже маленьких девочек готовы подозревать бог знает в чём… – вполголоса добавила она, убедившись, что Вера, которую брат повалил на диван и щекотал, не в состоянии её услышать. – Так что уж извините их родственные чувства, сейчас они придут в себя, покажут вам вашу комнату и… А, Петя, уже вернулся?

Она повернулась к двери, весь проём которой занимал широченными плечами Пётр Иверзнев. Мать пошла к нему, и Никита, страшно обрадованный тем, что ему не нужно далее поддерживать разговор, привычно поднялся со стула.

– Да сидите вы, Закатов, ей-богу! – несколько смущённым басом велел Геркулесыч. – Мы не в корпусе! Вот здорово, что Мишка вас привёз, веселее будет! Хотите пари – кто из нас первый разобьёт Сашку в шахматы? Он считает, что я играть не умею, как будто не… Маменька, ну что же вы всё сызнова-то?! В доме гости!

– И снова, и всегда, и покуда дух во мне держится! – сурово заявила Марья Андреевна, наклонив к себе стриженую макушку сына и с упоением покрывая её поцелуями. – А гостю нашему придётся привыкать к моей бестолковости. – И, прежде чем Никита сумел понять, что она намерена делать, госпожа Иверзнева подошла к нему и ласково поцеловала в голову – точно так же, как только что своих сыновей. Улыбнулась и отошла. Никита растерянно посмотрел ей вслед, попытался улыбнуться – и не смог. Незнакомое ощущение накрыло его с головой, как тёплая волна воздуха, когда входишь с мороза в натопленную комнату, стиснуло грудь, и он, оглушённый, долго старался перевести дух. С дивана за ним пристально, внимательно наблюдали тёмные глаза Веры, но Никита не замечал этого.

Потом подали обед – суп с потрохами, котлеты, пирожки. После долгих корпусных дней, когда постоянно, с утра до вечера, хотелось есть, Никита чуть сознание не потерял от запаха и одновременно решил, что съест только то, что положат ему на тарелку, а просить ещё – не посмеет. Но, видимо, решимость эта очень явственно была написана на его лице, потому что нянька Егоровна, заменявшая метрдотеля, встала у него за спиной с половником и, не спрашивая позволения, наполняла его тарелку снова и снова, едва в ней показывалось дно. Точно так же, впрочем, она обращалась и с Петром, и с Мишей, и даже посягала на тарелку Александра, но тот сразу после супа спасся бегством, объявив, что уже насмерть закормлен Егоровной с утра, а пытать пленных – безнравственно.

После обеда снова пошёл снег: в проёме синих портьер медленно падали и кружились мохнатые хлопья. Осоловевший от еды Никита вяло наблюдал за этим кружением, утонув в старом, продавленном кресле, до тех пор, пока Александр не позвал его сразиться в шахматы. За маленьким столиком расставили фигуры, Саша великодушно предоставил гостю армию белых и с ними – право первого хода. Вокруг плотным кольцом стояли домочадцы, пришла даже кухарка Федосья – худая, ещё молодая женщина с сердитым лицом, беспрерывно отирающая руки скомканным фартуком. Никита, до сих пор никогда не игравший со взрослыми, заранее настроился на проигрыш, но уже после первых же его ходов с лица поручика пропала снисходительная улыбка, и он озадаченно посмотрел на младших братьев. Никита и Пётр переглянулись, гордо вздёрнули подбородки и хором сказали:

– Мы предупреждали!

– А вы, однако, хитры, Закатов… – проворчал Александр, с сожалением провожая глазами «съеденную» Никитой ладью. – Но и Петербургский полк не сдаётся без боя!

Через полчаса Петербургский полк вынужден был согласиться на ничью: Никита загнал чёрного короля в эндшпиль, но и сам с оставшимися двумя фигурами не мог сдвинуться с места, не угодив при этом в мат. Противники пожали друг другу руки, и Александр с жаром принялся было объяснять Никите принцип «сицилианской защиты», но появившаяся на пороге гостиной Марья Андреевна велела:

– А теперь, дети, марш во двор: посмотрите, какой вечер чудный! Не мешайте мне с Егоровной сочинять ужин!

– Мама, ну я-то могу остаться?! – взмолился Александр. – Ей-богу, закроюсь в библиотеке и просижу весь вечер, как вор в кладовке, носа не высуну!

– Незачем там, в пыли, сидеть, сударь мой! – отрезала мать. – Неужто не начитался ещё? Иди-иди, да поскорей!

– Думаете, отчего нас выставили? – смеясь, спросил у Никиты Пётр, когда они все вместе оказались на синем от ранних сумерек дворе. – Они будут ёлку наряжать! Уж, право, не понимаю, кому это больше нужно – нам или маменьке…

– Помолчал бы ты уже, брат, куда как взросл стал! – с мягкой насмешкой оборвал его Александр. – Я лично по этим ёлкам три года скучал в полку…

Никита, у которого в жизни не было ни одной ёлки, осторожно молчал.

– Я тоже очень рада! – горячо поддержала старшего брата Вера. – На ёлках в институте такая смертная тоска! Танцы – шерочка с машерочкой, правильно Миша смеётся, посиделки на стульчиках вдоль стен да благонравные разговоры, – и не дай бог хихикнуть… Фу!

– Ох, Верка, пугаешь ты меня, – сурово объявил Александр. Вера фыркнула, засмеялась. Нагнувшись, скатала снежок и метко запустила им в брата. Тот немедленно ответил, с правого фланга ударили двумя залпами Миша и Пётр, с голых вётел взметнулись, недовольно крича, озябшие вороны, и маленький двор утонул в серебряной холодной пыли, радостных воплях и смехе.

Вдоволь наигравшись в снежки, уже в темноте, вздумали бороться, и Александр воткнул каждого из младших братьев, а за ними и Никиту, головами в огромный сугроб под забором. Следом уже они, навалившись втроём, сбили его с ног и закидали снегом. После по очереди катали Веру на закорках от поленницы и до ворот, решили было слепить крепость, но в это время на крыльце появилась Егоровна и позвала всех в дом.

Потом грелись у изразцовой печи и восхищались ёлкой: маленькой, но так старательно сияющей игрушками и свечами, такой кокетливой в цепях из золочёной бумаги и посеребрённых орешках, что она казалась девочкой-подростком на своём первом балу. Гостей на этом празднике, кроме Никиты, не было. Не было и танцев, и шумного веселья: семья держала траур по отцу. Но на Никиту эта маленькая домашняя ёлочка произвела впечатление сказочного чуда, выплывшего откуда-то из давних, совсем детских снов. Они ели пироги Егоровны, пили чай с засахаренными орехами и конфетами, потом затеяли играть в лото, причём для игры пришла даже кухарка Федосья, мастерски управляющаяся с пятью карточками сразу. Никита сидел рядом с Верой, которая то и дело пропускала числа в своих карточках, и он сначала робко, а затем всё смелей и смелей подсказывал ей. Она с досадой ахала, благодарила: «Вот, ей-богу, сама не знаю, куда глаза глядят, права мама – как ворона на заборе!», а Никита ждал – вот сейчас она улыбнётся ему, непременно улыбнётся, и в тёмных глазах мелькнёт искорка, блеснут ровные зубы, дрогнет ямочка на щеке… Он никогда раньше не думал, что на свете есть такие девочки. Крестьянские растрёпанные девки в рваных рубашках, с серыми от пыли, потрескавшимися пятками, разбегавшиеся при его появлении, были для Никиты чем-то вроде собачонок. Кадеты в корпусе говорили о «девчонках» свысока, с непременной презрительной ноткой в ломающихся голосах, добавляли какие-то грязные подробности, расцвеченные бахромой лжи, и Никита, не поддерживая таких разговоров, всё же не знал, что на них возразить. В беспокойных мыслях и мечтах он провёл весь вечер, сам не заметил, как выиграл кучу орехов и конфет, тут же по корпусной привычке разделил их на всех, и Марья Андреевна, посмотрев на часы и ахнув, велела всем отправляться спать.

– А почитать-то, мама? Забыли? – жалобно напомнила Вера.

– Вера, господь с тобою, ночь на дворе! И я хороша – забыла про всё, а вы и рады!

– Мамочка, но хотя бы немножко… Я так скучала в институте по нашим чтениям!

– Маменька, а ведь и в самом деле, – с некоторым смущением кашлянул Александр. – Я присоединяюсь. Хотя бы несколько страниц вы просто обязаны…

– Непременно, мама, непременно! – переглянувшись, закричали Пётр и Миша. Никита смотрел на них с изумлением, не понимая, что приятного можно найти в чтении Псалтыри на ночь, когда глаза уже слипаются и без этого. Он уже приготовился героически не дать себе заснуть на первом же каноне, когда вдруг понял, что большая зелёная книга, вынутая госпожой Иверзневой из шкафа, вовсе не Псалтырь.

– Мама чудно читает, особенно Пушкина! – шёпотом объяснил Миша. – Вам нравится «Руслан и Людмила»? Ах да, простите, я, болван такой, забыл… – Он смутился ещё больше Никиты, явно вспомнив, что друг не читал ничего из русских классиков, и громко попросил: – Мама, если можно, начните «Руслана и Людмилу» с самого начала!

– Извольте, дети, но совсем немного! – с притворной строгостью сказала мать. – Помните, что уже десять часов!

Все чинно расселись за столом – только Вера позволила себе устроиться на маленькой скамеечке у ног матери. Марья Андреевна надела очки, раскрыла зелёную книгу, обвела взглядом обращённые к ней радостные лица, улыбнулась сама и начала:

У Лукоморья дуб зелёный,

Златая цепь на дубе том,

И днём, и ночью кот учёный

Всё ходит по цепи кругом…

С первых же строк Никита почувствовал, как по спине поползли мурашки. Сначала ему показалось, что и Марья Андреевна, и другие Иверзневы что-то перепутали: это не было похоже на литературное произведение. Напевные чудные строки напоминали больше сказки бабки Кузьминишны, которые он всё детство слушал в людской, спрятавшись на полатях. Стихи лились, переплетались лёгким чудесным узором, их музыка и убаюкивала, и звала за собой, и сладко томила сердце, сжимающееся от предвкушения нового, волшебного, никогда ранее не изведанного… Огоньки свечей отражались в ледяных оконных узорах, таинственно светились стёкла старого книжного шкафа. Тишина стояла в комнате, примолк даже сверчок за изразцовой печью, даже спицы в морщинистых руках Егоровны перестали стучать, и сама старая нянька слушала чтение так же заворожённо, как сидящие за столом дети. А Никита смотрел в замёрзшее окно и видел там высокую гридницу князя Владимира, и шумную свадьбу, и богатыря Руслана рядом с нежной красавицей Людмилой, совсем не похожей на величавых, суровых княжон Древней Руси, и трёх хмурых завистников в дальнем углу… Ему показалось, что прошло совсем немного времени, когда Марья Андреевна закрыла книгу, сняла очки и объявила:

– Ну, пора и честь знать, дети. Ночь на дворе. Подойдите прощаться, да и ступайте с богом спать. Егоровна, проводи нашего гостя в спальню.

Оглушённый, растерянный, ещё не вернувшийся из чудной сказки Никита сам не заметил, что вместе с Мишей подошёл под благословение госпожи Иверзневой и Марья Андреевна так же нежно поцеловала его и так же истово перекрестила, как и своих детей. Егоровна проводила его в крошечную комнатку с уже разобранной постелью, попыталась даже помочь раздеться, но Никита эту попытку с возмущением пресёк и, дождавшись ухода старой няньки, разоблачился сам.

Он был уверен, что после всех событий сегодняшнего дня заснёт мгновенно. Но время шло, тикали висящие в гостиной ходики, скрипел сверчок за печью, а сна всё не было. Из головы не шёл Руслан: куда он поедет, что увидит, кого встретит на своём пути?.. Змея-Горыныча о семи головах? Кощея Бессмертного, однозубую страшную бабу в избушке, поворачивающейся кругом себя на куриной ноге? Княжна Людмила, похищенная Черномором, виделась почему-то с лицом Веры Иверзневой и точно так же улыбалась, открывая белые ровные зубы, и наконец Никита в полном отчаянии понял, что попросту не дотерпит теперь до утра, чтобы расспросить кого-то из Иверзневых о том, что же было дальше с Русланом.

Неожиданно он вспомнил, что зелёная книга так и осталась лежать на столе в гостиной: Марья Андреевна не убрала её в шкаф. Сидя в постели, Никита напряжённо думал. Он не сомневался в том, что болтаться ночью по чужому дому, когда хозяева спят, будет очень невоспитанно. Но, с другой стороны, если он пройдёт в гостиную тихо и никому не помешает… Нужно всего-то пробраться по коридору до высоких дверей, а в окна гостиной наверняка светит луна и не нужно будет переводить дорогие свечи… Если пройти тихо-тихо, то, разумеется, он никого этим не потревожит. Промучившись ещё с минуту, Никита наконец решительно встал с постели и начал одеваться.

Его расчёт оказался верен: пустая гостиная была вся залита серебристым светом зимней луны, узоры на окнах искрились холодными блёстками, светясь словно сами собой, и зелёная книга лежала на столешнице с закладкой на том самом месте… Пробежав на цыпочках по холодному полу, Никита взобрался с ногами на стул, с замиранием сердца открыл книгу… и чуть не заплакал, поняв, что лунного света мало для того, чтобы читать. Строчки сливались в чёрные невразумительные полосы, разобрать слова было невозможно. Никита мучился и так и этак, почти прижавшись носом к странице, а лунное пятно в мёрзлом окне словно смеялось над ним.

– Ой, что вы тут делаете?..

У него остановилось дыхание. Чудом не уронив на пол тяжёлую книгу, Никита обернулся. В дверях стояла закутанная в шаль невысокая фигурка.

– Никита, это вы? – изумлённо спросила Вера, пересекая комнату и останавливаясь у стола. – А я-то думала, Петя пробрался за книгой… Отчего вы не спите?

Он молча, ошалело смотрел на девочку. Она, казалось, ничуть не была удивлена его посещением гостиной среди ночи и очень непринуждённо уселась за стол напротив.

– Вы тоже не спите… – наконец с трудом выдавил Никита. – Отчего?

– Не поверите – сама не знаю, – пожала она плечами. – Верно, это всё наши игры в снежки. В институте так не поиграешь, вот с непривычки-то и разошлась… Боже, боже, какое счастье, что я снова дома, Никита! – вдруг горячим шёпотом воскликнула Вера, и её тёмные глаза стали ещё больше на бледном от лунного света лице. – А вы скучаете по дому?

– Нет, – честно сознался Никита: солгать вдруг показалось ему немыслимым. Вера изумлённо взглянула на него. Губы её дрогнули, словно девочка хотела спросить о чём-то, но всё же не решилась.

– Вам нравится здесь, у нас? – наконец произнесла она.

– Да, очень, – так же тихо ответил Никита. Ему хотелось сказать, что он никогда не был в доме у таких людей, что с ним никогда не обращались так тепло и весело, никогда не разговаривали как с равным и в такие игры он никогда не играл и не читал таких книг. Но говорить подобные фразы Никита не привык, и сейчас язык словно примёрз к зубам.

– Вы – друг Миши и можете приходить к нам запросто, когда захотите, – улыбнулась Вера. – Все будут очень рады, мама от вас просто в восторге, мы с ней разговаривали перед сном… Мы всегда разговариваем. Она чудная, правда?

– Да… замечательная, – хрипло сказал Никита. И, внезапно осмелев, спросил: – Вера, вы, наверное, знаете… Руслан нашёл Людмилу? Что с ним было?

Вера удивлённо улыбнулась, ответила не сразу. В отчаянии Никита подумал: всё… Эта необыкновенная девочка поняла, что он круглый дурак, деревенская стоеросина, что он ничего не читал в своей жизни, что он смешон и что теперь больше никогда… Глядя вниз, на холодные лунные полосы на полу, Никита всей душой жалел о том, что время не отматывается назад и он не может оказаться сейчас в своей комнате под одеялом…

– Хотите, я почитаю вам?

Никита осторожно поднял голову. Вера больше не улыбалась, внимательно смотрела на него. Лунный свет отражался в её глазах.

– Но… это нельзя, – хрипло, с трудом выговорил он. – Я уже пробовал, слишком темно.

Словно в подтверждение его слов, серебристые пятна на оконных узорах погасли: луна ушла из гостиной, дымчатые полосы света пропали, сразу стало сумрачно.

– Не беда, я знаю наизусть.

– Всё?! – поразился мальчик. – До самого конца?!

– Конечно. На чём мы остановились вечером?

– На распутье…

Вера слегка наморщила лоб, вспоминая, и начала читать наизусть:

Что делаешь, Руслан несчастный,

Один, в пустынной тишине?

Людмилу, свадьбы день ужасный, —

Всё, мнится, видел ты во сне…

Через несколько строк Никита забыл обо всём: о том, что сейчас глухая ночь, что он сидит в чужом доме за одним столом с девочкой, с которой ещё утром не был знаком, что наверняка это неприлично и он злоупотребляет гостеприимством госпожи Иверзневой… Руслан беседовал с мудрым колдуном, бился с Рогдаем, сражался с огромной головой, носился под облаками, ухватившись за бороду Черномора… Вера читала стихи плавно, нараспев, изредка останавливаясь, чтобы припомнить то или иное место, и её тёмные глаза смотрели не отрываясь на Никиту. Тихо тикали часы, поскрипывал сверчок, шуршала мышь за стеной. Ночь тянулась к рассвету, а они всё сидели вдвоём в пустой тёмной гостиной, и Руслан с Людмилой незримо были вместе с ними.

Поэма закончилась, голос Веры умолк. Ещё несколько минут они сидели в полной тишине. В гостиной было темным-темно. Никита был как заколдованный и не мог даже шевельнуться, даже поблагодарить Веру. В голове ещё звучал её тихий голос, таяла волшебная музыка стихов. Вера поднялась из-за стола, накинула на плечи шаль, чуть слышно произнесла: «Спокойной ночи…» – и выскользнула из гостиной.

Никита спал как убитый до самого завтрака: уже в девятом часу Егоровна решилась поскрестись ему в дверь. Когда он, одевшись и наспех умывшись, влетел в столовую, все Иверзневы уже сидели там. Вера тоже была со всеми, свеженькая, аккуратно причёсанная, в простом утреннем платье. Они с Никитой обменялись взглядами заговорщиков, и Вера едва заметно улыбнулась, опустив ресницы. И после ещё много-много лет Никита вспоминал ту пустую, залитую луной гостиную, стол с раскрытой на нём книгой, девочку с распущенной косой, закутанную в шаль, тёмные, пристально глядящие на него глаза, её приглушённый голос, серебристые узоры на окнах… Никогда и никому он не рассказал об этом, но та ночь жила в сердце, как слова молитвы, как благословение родного человека, с которым и любая беда становится легче.

У Иверзневых Никита провёл все рождественские каникулы и к концу их совсем освоился в этом безалаберном, шумном доме, где все неистово любили друг друга. Он привык и к вечерним чтениям, когда так уютно было сидеть за столом с зелёной скатертью, смотреть на лампу и слушать голос Марьи Андреевны, и к прогулкам по Москве, и к совместным походам в церковь, и к шахматам со старшими братьями Иверзневыми, и к пирогам Егоровны, каждый размером с Сашин кулак, и к постоянным, с утра до ночи, приездам гостей. Последним Никиту представляли исключительно как «лучшего математика корпуса, великолепного шахматиста, первого силача, Мишеньке так спокойно в корпусе под его покровительством!». Сначала он смущался и пробовал возражать, но Марья Андреевна мягко и решительно пресекала эти поползновения: «Оставьте, Никита, я лучше знаю!» – и в конце концов он перестал спорить.

Когда каникулы закончились, Марья Андреевна отправила полковнику Закатову длиннейшее письмо, где восторженно распространялась о достоинствах и талантах его сына и на правах родственницы просила разрешения забирать Никиту на все рождественские и летние каникулы и впредь («Ведь дорога до Смоленска нынче так дорога, даже на своих, а нам это ничего не будет стоить, поверьте!»). Никита не сомневался, что отец, привыкший все средства тратить на содержание Аркадия в полку, согласится. Так и вышло.

Годы шли – один за другим. Поступил в Академию Генштаба, с блеском окончил её, женился и зажил своей семьёй в Петербурге Александр. Окончил корпус и отбыл в Польшу, в расположение своего полка, Пётр. Миша всё же сумел настоять на своём и за два года до выпуска из корпуса перевёлся в гимназию – с тем, чтобы потом поступить в университет. Марья Андреевна рыдала и сокрушалась, что не выполнила завета покойного мужа: всех сыновей отдать на военную службу. Но Пётр потихоньку сказал Никите, что на самом деле маменька рада до смерти: младший обожаемый сын останется при ней, в Москве. «Ей бы ещё и Верку навечно к своей юбке пришпилить – так и вовсе более ничего для счастья не надобно! Да какое там… Верка у нас – создание вольное и свободное!»

Вера всё же окончила институт: мать, убеждая её, нажала на самые чувствительные струны дочкиной души, уверяя, что только после получения аттестата Вера сможет заниматься преподаванием. Аргумент был серьёзный, и Вера смирилась. Она даже окончила дополнительный курс при институте, сдала экзамен на звание домашней учительницы, около полугода неплохо зарабатывала домашними уроками, а потом мать приискала ей место гувернантки в доме графа Соловина, в Подольске. Место было очень удачным, с платой около шестидесяти рублей в месяц: девочку необходимо было подготовить в пансион, а мальчика – в гимназию.

Никита хорошо помнил Веру в день проводов: высокую, худенькую, с тяжёлой короной из чёрных кос на голове, в строгом, без украшений, платье со стоячим воротничком, с тщательно скрываемым волнением в глубине тёмных глаз.

– Вы ведь будете писать мне, Никита?

– Разумеется…

Несмотря на обещание, ни одного письма ей Никита так и не написал. Самому себе он объяснял это невозможностью скомпрометировать Веру перед Соловиными: молодой девушке было неприлично получать письма от знакомых мужского пола, ведь, что ни говори, а родственником Вере он не был. К тому же Никита подозревал, что Вера просто шутила, прося его писать. За все шесть лет их знакомства между ними не было и намёка на самый невинный флирт. Вера никогда не кокетничала с Никитой, обращаясь с ним совершенно так же, как с братьями, – ровно, спокойно, чуть насмешливо, очень ласково. Никита был благодарен ей за это, но всё же вид молодых людей, друзей Александра и Петра, постоянно бывавших в доме и вовсю ухаживавших за Верой, приводил его в тихое бешенство. Утешало лишь то, что мадемуазель Иверзнева держала себя с кавалерами крайне холодно, – чем приводила в отчаяние мать.

– Посмотрите, господа, на эту царицу Савскую, она же меня в гроб сведёт, да-да! И не задирайте нос к потолку, сударыня, я с вами разговариваю! Чего вы, милая моя, дожидаетесь, каких таких женихов небесных? Чем вам князь Шилкин не угодил, ведь два месяца безвылазно в доме просиживал, до полуночи выставить не получалось! Уж могли бы, мадемуазель, и придержать язычок свой давеча! Как вы его осадить изволили? «Полтаву» написал не Лермонтов, а Пушкин, и стыдно студенту университета на пятом курсе этого не знать!» А ты, милая, знаешь, что у него сто тысяч дохода только от московского имения?!

– Это ему не даёт права путать Лермонтова с Пушкиным!

– Господи всемилостивый, царица небесная, Егоровна, ты слышишь?.. – стонала мать, бессильно распластываясь по креслу и не замечая хихиканья старших сыновей. – Видали вы такое?! Никогда Николаю Ардальонычу, покойнику, не прощу, что читать её пристрастил! Вон что из чтения-то получается! Замуж по-людски не пристроишь! А с твоей-то красотой уж куда какую знатную партию могла бы сделать! Кабы к этой красоте ещё и разума с золотник…

– Я, мама, вам весьма недорого обхожусь, – безмятежно отвечала Вера, но Никита видел сухой блеск обиды в её глазах. – Я с семнадцати лет зарабатываю на хлеб сама. Тем более что место мной уже получено и через месяц я полностью слезу с вашей шеи. Я вполне способна содержать себя самостоятельно…

– Это-то и плохо, глупая! – теряла терпение Марья Андреевна. – Молода ты ещё, душа моя, ничего-то в жизни не смыслишь! Всё мужчин бранишь, мол, тупы, тираны необразованные, – а того не понимаешь, что других-то взять негде, надо с этими как-то жить! Вовсе-то без мужчины нашей сестре счастья нет и воли нет, так уж Богом положено! Вот откажут тебе от места – что делать станешь? Обратно ко мне припрыгаешь? Хорошо, коли я ещё жива буду да другое место выхлопотать тебе сумею, а коль нет? Годы-то идут, вся красота твоя через пяток лет выйдет, и что тогда? Старая девка останется, гриб сушёный!

– С чего вы взяли, что мне откажут от места? – надменно пожимала плечами Вера. – Слава богу, обязанности мои мне известны, учить детей я могу, терпения у меня достаточно… Чего же больше?

– Молода ты ещё, молода и глупа! – с сердцем говорила мать. – Помяни моё слово, как поймёшь, что я права была, поздно будет локотки-то кусать! Постареешь и никому не понадобишься! Саша, Петя, как вам не стыдно, что я смешного сказала? Лучше бы объяснили этой ослице валаамовой, что мать истинную правду говорит!

– Мама права, Верка, все мужчины Божьим повелением скотообразны, – скроив постное лицо, подтверждал Александр. – Выбери наименьшего скота и выходи с богом замуж, а уж мы постараемся, чтобы он не сильно тебя тиранил. Верно я говорю, Закатов?

Никита терялся, краснел, молчал. Вера презрительно смотрела на братьев; шелестя платьем, выходила вон из комнаты. Марья Андреевна возводила мученические глаза к портрету покойного мужа. Портрет виновато безмолвствовал.

Никита окончил корпус с высшими баллами и отличием по математическим наукам. С такими результатами он мог выбрать себе место службы в обеих столицах, но, понимая, что содержать себя в гвардейских полках на жалованье невозможно, а помощи ждать неоткуда, благоразумно определился в кавалерийский полк, стоявший в Малоярославце. Закатов написал об этом отцу, получил в ответ сухое поздравление, отеческое благословение, повеление слушаться начальства и верно служить государю императору… и ни копейки денег.

Положение было просто катастрофическим: если прогонные деньги новоиспечённые подпоручики получали от корпуса, то обмундирование полагалось шить исключительно на собственные средства. Знавший о положении друга Миша решился без его ведома обратиться к Александру. Штабс-ротмистр Генерального штаба Иверзнев немедленно прислал триста рублей и грозное уведомление в том, что если Никита вздумает когда-нибудь возвращать «старшему брату» этот долг – они раздруживаются навсегда! Получив сие послание, Никита чуть было не убил подлого Мишку, но не принять денег от Александра теперь уже не мог: он знал, что Иверзневы на такие всплески гордыни обижаются раз и навсегда. Ещё пятьдесят рублей, – столько же, сколько собственному сыну в день поступления в университет, – дала ему Марья Андреевна, и двадцатилетний Никита чуть не расплакался, прижавшись к её тёплой, мягкой руке, так знакомо пахнущей пирогами и донником.

– Я никогда… никогда не смогу отблагодарить вас за всё, что вы сделали для меня, – с трудом, запинаясь на каждом слове, выговорил он. – Вашу семью мне Бог послал… хоть, Он свидетель, я ничем в своей жизни не заслужил…

– И полно, мальчик мой. – Ласковая рука госпожи Иверзневой привычно гладила его по голове. – Я сама счастлива, что вы вошли в наш дом, вы такой же мой сын, как Миша, Петя, Саша… Помните, вас всегда здесь ждут… и пишите непременно! Я жду от вас вестей сразу же, как устроитесь на новом месте, не забудьте! Обещаете?

– Обещаю.

И Никита действительно писал ей – так, как писал бы матери, если бы она у него была. Писал и Мише, и Петру, и Александру, получал в ответ их смешные, бодрые письма с уморительными описаниями бурь и штилей житейских: унывать братья Иверзневы категорически не умели. Вера не писала ему никогда, и Никиту это ничуть не удивляло. Изредка в письмах братьев проскальзывало несколько строк о том, что Вера здорова, по-прежнему сидит в гувернантках, наезжает иногда к матери и упорно не выходит замуж. Последний факт неизменно поднимал подпоручику Закатову настроение, но почему – он и сам не знал и не задумывался об этом.

* * *

Зима 1853 года в Смоленской губернии выдалась лютая. Сразу после Кузьминок выпало столько снега, что избы в Болотееве оказались засыпаны выше окон, и крестьяне целыми днями только и делали, что разгребали путь к хлеву да к колодцу, с ненавистью поглядывая на низкое, взбухшее небо. Улицу завалило так, что идти по селу можно было только по узенькому проходу, выкопанному всем обществом, и из окон можно было видеть лишь шапки да платки, плывущие поверх сугробов. А на другой день после небывалого снегопада ударил мороз, от которого звенели деревья и стыли на лету птицы. Сельская улица словно вымерла и до самых Святок оставалась пустынной: даже у мальчишек не было охоты прыгать по сугробам в этакую стужу.

В один из святочных вечеров болотеевская молодёжь затеяла посиделки. Собрались, как обычно, в избе старой солдатки Амвросихи, уже давно не слезавшей с печи и пускающей в свою избу молодых, чтобы не умереть за зиму с голоду. Парни и девки приносили добытый всеми правдами и неправдами мякинный хлеб, семечки, сушёные грибы, а если приходили силинские парни, то была и водка, и пряники, и калёные орехи: на угощение «обчества» старый Силин давал сыновьям денег без разговора. Грязную, тёмную избу Амвросихи девки ради праздника отскоблили до блеска, оттёрли сажу и копоть с потолка, вымели и помыли щелоком пол и даже снесли со всех домов цветные половики. В назначенный вечер солдаткина изба осветилась несколькими лучинами сразу, наполнилась топотом ног, смехом, песнями и перешёптыванием собравшихся девок. Парней, по обыкновению, ждали позже, в этот день они почему-то задерживались. Девушки скучали, понемногу смолкли и песни, и вскоре в избушке воцарился унылый перестук спиц и жужжание веретён: не зря же было пропадать хорошему освещению…

– Да где ж они болтаются, проклятики! – наконец с досадой сказала Акулина – красивая бойкая девка с надменным лицом, первая заводила и плясунья на селе. – Даром только лучину жечь, а их, иродов, и не видать! Ефимка Силин всех, поди, сговорил в Тришкино идтить, там, понятно, лучше… И изба больше, и поповны приходят…

Раздался дружный вздох: дочери попа, все как одна красавицы, были предметом жгучей зависти окрестных девиц.

– От Ефима этого хлопоты одни! – сердито буркнула рябая Васёна. – Оно, конечно, славно, коли они с братом пряников нанесут… Но уж больно он, Ефим-то, на чёрта похож! Ажно креститься хочется, в глазюки его разбойничьи глядючи! Не парень, а наказанье божье!

– Уж тебе, яйцу кукушкину, нечего бояться! – зло поддела её Акулина. – Ефим-то на тебя и не глядел отродясь! А чёрта, когда он с пряниками, и потерпеть можно! А уж коли он с моим Антипушкой явится, так кто его забоится-то!

Она мечтательно улыбнулась и отошла к окну поглядеть на улицу. Но там было пусто.

Рябая Васёна была права: Ефим, приёмный сын Прокопа Силина, воистину был божьим наказанием и для семьи, и для всего села. Незаконный сын старшего барчука и крепостной девки, оставленный семнадцать лет назад на заснеженном пороге деревенского старосты, вымахал в рослого, очень сильного парня с мощными плечами, тёмной медью вьющихся волос и жёстким взглядом светлых зелёных глаз. Вместе со своим старшим братом Антипом он был страстным лошадником, перенял у цыган множество их секретов, мог вылечить почти безнадёжную лошадь, и за Ефимом приходили даже из дальних деревень, слёзно умоляя «взглянуть на кормилицу». Все знали: насмешливый и упрямый парень в этом не откажет никогда и ради заболевшей лошади пойдёт в любую погоду за десяток вёрст пешком.

– Кабы ты людёв так же жалел – святым бы значился, – хмыкал по временам отец.

– Сволочи ваши люди, тятя, – огрызался сквозь зубы Ефим. – С чего их жалеть-то?

– Это чего ж так? – удивлялся Прокоп. – Навроде молод ты ещё – людей-то судить.

Ефим молчал, и Прокоп не решался продолжать разговор на скользкую тему. Он был уверен, что пасынок знает и своих подлинных родителей, и историю своего появления на свет: скрыть такие вещи в деревне было невозможно.

Как и его старшие братья, Ефим страстно любил кулачные бои, и в них ему не было равных. В бою Ефим стервенел, не чувствовал, казалось, ни боли, ни самых сильных ударов, ни заливающей глаза крови. Светлые глаза его застывали, словно схваченные льдом, делались пустыми и страшными, и от одного их взгляда пятились, робея, опытные бойцы. Его не могли оторвать от уже поверженного врага, и только Антип мог привести брата в чувство и уговорить выпустить окровавленную, едва дышавшую жертву. Прокоп, слушая о подвигах приёмного сына, темнел, но не запрещал ему драться: во-первых, до смерти Ефим ещё никого не «уваживал», а во-вторых – и это было главным, – в глубине души Прокоп чувствовал, что сын может и не послушаться. До открытого неповиновения отцу Ефим ещё не доходил, но Прокоп, глядя в холодные зелёные глаза приёмыша, понимал: этот миг недалеко.

– Женить бы его да отделить разом к лешему… – бурчал он иногда сквозь зубы. – Всё на себя его грехи не брать… Тьфу, взял в дом выблядка на свою-то хребтину… А всё из-за тебя, дура! Надо было его в дворне оставить! У барина под носом небось не забалуешь! Отодрали б пару раз на конюшне – и вся дурь соскочила б!

– Не серчай, Матвеич, молод он ещё, образумится, – осторожно вступалась за пасынка Матрёна. – Ты сам-то в его года…

– Я в его года пахал без продыху на барина да на родителя! – вскидывался Прокоп. – На кулачных меня раз в год опосля Великого поста видали!

– И Ефимка пашет! Слава богу, не хужей прочих, в поле не последний! Лошадей лечить ажно из других сёл его зовут, а парню семнадцать всего! Чего ты к нему цепляешься?

– Много чести будет – к нему цепляться… – ворчал Прокоп. – Уж хоть бы дураком в мать уродился, – так нет, весь в родителя, сволочь, прости меня, господи… Не-е-ет, надо женить!

С последним, казалось бы, заминки быть не могло: девкам Ефим нравился. Он не был красив, ни капли смазливости не находилось в этом жёстком, тёмном от загара лице, всегда словно расколотом неприятной ухмылкой. Но когда он появлялся на сельских посиделках, девки начинали переглядываться, хихикать, толкать друг дружку под бока и воодушевлённо шептаться. Добрая половина всех выдумок и проказ на селе принадлежала Ефиму. За ним ватагой ходили все парни деревни, и Ефим с лёгкостью подбивал их на самые головокружительные забавы. То орда парней завалит двери какой-нибудь избы в селе дровами из поленницы, а потом Ефим влезает на крышу и льёт в трубу воду: хату наполняет дым, хозяева носятся по ней с руганью и воплями, не зная, как выбраться, а во дворе гогочут парни. То на посиделках, играя с девушками в «барина и кухарку», Ефим изображает барина и своими щипками и объятьями доведёт несчастную «кухарку» до слёз. То в зимнюю ночь парни поснимают ворота сразу с нескольких изб, выволокут их на середину деревни и со всем старанием обольют водой – так, что наутро ворота, схваченные крепким и толстым льдом, невозможно и расцепить. А то ещё дадут в руки пьяному мужику на улице горшок с навозом и скажут, что это штоф водки «для сугреву» или разденут того же пьяного до исподнего и втолкнут в избу, где прядут и поют девки. Прокоп, узнав о подобных забавах, ругался немилосердно, драл сына и вожжами, и кнутом, но Ефиму всё было как с гуся вода.

– Ништо, мы тут тоже не из-под печки на тараканах выехавши! – обиженно сказала маленькая и веснушчатая хохотушка Танька Фролова. – И без этих обалдуев дело себе сыщем! Давайте вот хоть сказки сказывать!

Танька ещё не договорила, – а взгляды всех девушек уже обратились на Устинью Шадрину. Та сидела под самой лучиной, быстро работая спицами, из-под которых, дрожа, выползал серый нитяной чулок, а рядом, поджав босые ноги под рубашонки, сидели две её сестрёнки с худыми, большеглазыми от бескормицы лицами. Почувствовав, что на неё все смотрят, пятнадцатилетняя Устя подняла глаза – серые, сердитые, мрачно блеснувшие из-под нахмуренных бровей, – и, ничего не сказав, ещё ниже склонилась над работой.

– Гляньте, девки, как у Устьки-то глаза меняются! – с завистью протянула Акулина. – Когда добра – так сини, а как осерчает – сейчас серые, как льдышка! Устька, как ты это делаешь-то?

– Никак не делаю, дура… Само выходит, – огрызнулась Устя, сердито шаря вокруг себя в поисках укатившегося клубка.

– Ну да! Как же! Само! Нет, это ты, верно, какую-то тайность знаешь, тебя бабка выучила! Расскажи, а?

– Да пропадите вы, окаянные, навовсе! – рассвирепела Устя, вскакивая. – Сиди тут с вами, как гвоздь в стене, дурь вашу слушай! Ну вас к богу, а я до дому! Апроська, Дунька, вставайте, идём!

Но Устиньины сестрёнки, которым хотелось пряников и орехов, а идти домой по морозу через всё село вовсе не хотелось, дружно заревели. Завизжали и девушки, бросившись к Усте и со смехом удерживая её:

– Да что ж ты, вот ведь дура какая, уж и разобиделась! Пошто тут обижаться-то? Сиди, не вскакивай, вот и клубки твои! Девки, девки, покланяйтесь нашей Устинье Даниловне, чтоб своей милостью нас, грешных, не оставила!

– Тьфу, прости меня господь! – только и сказала Устя, когда хохочущие девушки принялись бить перед ней земные поклоны. – Охота страмиться, так и на здоровье!

– А сказку скажешь нам?

– Скажу, – неохотно согласилась она. – Покамест парней нет.

– А их пошто ж не осчастливишь?

– Чести много будет, – усмехнулась Устя, усаживаясь на прежнее место и мельком взглянув в окно, под которым в квадрате падающего из избы света искрился и ясно голубел снег. Сердитый блеск из её глаз пропал, недевичьи суровые черты смягчились. Девушки притихли, усевшись рядом. Кто-то чуть слышно попросил:

– Только, Устюшка, страшную!

– Страшную вам… – жёстко усмехнулась Устя, подцепляя спицей ускользнувшую петлю. – Уж, поди, не страшней жисти нашей выйдет…

К пятнадцати годам внучка Шадрихи выровнялась в угловатую, высокую, очень сильную девку с крепкими, как у парня, плечами. Её худое и бледное от вечного недоедания лицо с резкими впадинами под скулами казалось бы некрасивым, если бы не большие задумчивые глаза – не то синие, не то холодно-серые, они меняли свой цвет от малейшей смены Устиного настроения.

«Устькин глаз подмёрз – жди беды! – шутили деревенские. – Видит бог, её в зыбке кикимора подменила: Агафьиного младенца прибрала, а свою игошу[8] разноглазую подсунула! Они, почитай, в самом лесу живут, к Шадрихе эти кикиморы, как на посиделки, шастают! Устька с бабкой потому и в лесу по неделям пропадают, ничего не боятся!»

Шутить, впрочем, старались за глаза: цепляться к Устинье боялись. Всё село знало, что в тринадцать лет она в кровь, не жалея, избила ухватом пьяного отца, вышвырнула его из дома на мороз и заперла дверь. Данила орал непотребные слова, стучал и грозил, но дверь так и не открылась: ночевать ему пришлось у соседей. После этого Данила попритих и даже пьяным не отваживался драться. Не связывались с Устькой и сверстницы: одного хмурого взгляда серых глаз хватало, чтобы притихли самые языкатые насмешницы. На посиделках, куда Устинью, впрочем, удавалось заманить крайне редко, она молча, склонив голову, сидела со спицами или веретеном, не участвовала ни в играх, ни в веселье, к парням не подходила, да и они её не трогали: за щипок или сказанную сальность Устинья не раздумывая била в лоб.

– Устька, да что ж ты, лиходейка, творишь?! – ужасалась её единственная подружка, конопатая смешливая Танька. – Пошто ж ты Яшке всю харю разнесла, чем он провинился-то таковым?! Ну, ухватил тебя малость за бок, ну так не в обиду же!

– Я ему не горохова гряда, чтоб меня щипать, – следовала мрачная отповедь. – Пущай бога благодарит, что живой сбежал, вдругорядь не так угощу!

– И кто тебя, неласковую такую, замуж-то возьмёт?.. – тосковала Танька.

– Очень надобно – замуж… – сквозь зубы говорила Устинья. – Возьмёт вот этакой прыщ за себя да будет всю жизнь изгаляться, из-под кулака у него не вылезешь, а коли свекруха ещё… Много радости!

– Так ведь все люди так-то живут! – хмыкала Танька. – Другой-то житухи не припасено нам!

Устинья пожимала плечами, отворачивалась.

Между собой ехидные девки шептались, что посиделок Устька Шадрина не любит потому, что ей не во что нарядиться: ни праздничного наряда, ни лент, ни перстней у Шадриных не было и в заводе, и, постирав свои рубахи, девчонки сидели в избе нагишом до тех пор, пока единственная одёжка не высыхала. Но неласковая, разноглазая, оборванная «игоша» считалась лучшей сказочницей на всю округу, и её подружку Таньку загодя подкупали горохом и орехами, чтобы она уговорила Устю заглянуть на деревенский праздник.

Рассказать сказку Устя обычно соглашалась без долгих уговоров, спрашивая лишь: «Вам про что, про людей крещёных или про нечисть?» Её сказки «про людей крещёных» – о толстых попах, удачливых царевичах, красных девицах, богатырях и купцах – были захватывающими и смешными. Но гораздо больше Устя любила рассказывать про нехитрую деревенскую нечисть. Её домовые жили под печкой целыми семействами, ссорились, мирились, разводили мышей, женили детей, устраивали тараканьи скачки, спорили, чей сверчок голосистей поёт, делали смотрины невест-кикимор, и Устинья могла подробно описать и узор на рукавах невесты, и сколько корзин угля да шишек дано было ей в приданое, и каким глазом смотрела на неё шишига-свекровь. Водяной из рассохинского леса покупал себе в крепость русалок и, чтоб не плакали, дарил им речные жемчуга. Старый леший ревновал и с досады ломал деревья так, что на дорогах оказывались страшные засеки.

– Известно дело, кому, как не ей, всё знать-то про нечистую! – шептались после этих сказок девки. – Шадриха – знахарка, шептунья, и Устька завсегда за ней бегает – и по траву, и по корешок… Поди, бабка и научила! Эх, вот бы у ней допроситься приворот навести! Давеча я духу-то набралась, подошла – помоги, мол, должна не останусь… Так она, кикимора, на меня своими глазьями цветными так зыркнула, что я мало в сугроб не села! До сих пор в поджилках трясёт! А ведь умеет наверняка!

– Ничего она не умеет, – уверенно вступалась Танька. – Кабы умела – сама давно бы замужем ходила, а ведь не берут!

Устю действительно не сватали. Главной причиной была шадринская нищета: приданого за дочерьми Агафья не могла дать ни нитки. Но парней отпугивал и недобрый взгляд Устиньи, её неприветливость, нежелание отвечать ни на шутки, ни на заигрыши. На неё всерьёз обижались, утверждая, что Устинья больно уж горда и на посиделки приходит лишь для того, чтоб своими сказками «насобирать» вечно голодным сестрёнкам хлеба и сладостей.

– Так оно ж так и есть… – пожимала плечами Устя, когда Танька осторожно передавала ей эти сплетни. – Когда эти соплюхи ноют да с утра до ночи хлебца просят, к чертям на вилы пойдёшь, не то что к вам на вечёрку.

– А самой тебе будто и не в радость?

– Скажешь тоже… радость, – криво усмехалась Устинья. – Много счастья будто вас, визгух, слушать. А опосля ещё парни, дурачьё это, завалятся, да хмельные, винищем от них разит… Будто я от тятьки за жизнь не нанюхалась! Лучину задуют и пойдут вас, дур, в потёмках лапать, – а вы и рады, верещите, чуть изба не раскатывается… Тьфу!

– Ну, уж ты и впрямь загордилась, боярышня моя! – обижалась Танька. – Какого ж такого обчества тебе надобно? Господского, может, барского?

– Так и у господ, поди, всё то же, – хмыкала Устя. И умолкала, сумрачно глядя в стену. Танька пожимала плечами, но расспрашивать дальше не решалась.

– …и вот вздумала тогда царевна погадать на суженого, – нараспев рассказывала Устинья в кольце едва дышавших девушек. – Дождалась она, покуда весь терем заснёт, разделась до рубахи и пошла через двор к царскому овину! Вот идёт она… а кругом ни души, только месяц светит, голубыми искрами снег метит, да звёздочки в небе шепчутся, а по небу – чирк, чирк, – ведьмы на помелах шмыгают.

– Охти, господи, страсти-то… – испуганно крестился кто-то. Устя не замечала этого; на её угрюмом лице блуждала незнакомая улыбка, глаза смутно поблёскивали в свете лучины.

– Да-а, вот ведь как бывает, – вздохнула Акулина, когда сказка кончилась. – Не побоялась ворожить пойти – и мужа-царевича подхватила! Кабы и нам так!

– К овину-то боязно ворожить идти, – поёжилась Васёна. – Мне ещё баушка сказывала – в овине, мол, зимой черти греются, и ходить туда не надобно, всякое поблазниться может.

– Не-е, там овинник живёт, мне тятя говорил! – возразила Акулина. – Он сам, как под Егорья, выпивши, задами домой шёл, так того овинника и видал! Сидит, мол, под бревном и гляди-ит, а глаза-то угольями горят, так и пышут! Из тяти и хмель повышел, бегом через сугробы домой зарысил… Два дня к овину подойти боялся!

– Глупости! – решительно объявила Танька. – Кот, поди, блудный там сидел аль лиса хоронилась! Спьяну-то чего не померещится…

– Спьяну?! – воинственно подбоченилась Акулина. – Да вот лопнуть мне на месте, самое верное гадание будет – у овина-то! Вот подвиньтесь-ка, я вам обскажу… Да ближе, чтоб малые не услышали, ни к чему им…

Хихикающее кольцо девушек сомкнулось вокруг Акулины. Её рассказ то и дело прерывался то испуганным аханьем, то взрывом смеха.

– Акулька! Воистину, ума лишилась! Вздумать этакое!

– Да ну вас, дуры! Вот ей-богу, правду говорю! – истово крестилась Акулина. – Только беспременно крест тельный надо снять! А то ничего не узнаешь, хоть до утра под овином высиди!

– Чепуха это всё одна… – зевнув, отмахнулась Устя. Но Танька досадливо ткнула её локтем под рёбра и снова придвинулась к Акулине:

– Акуль, Акуль, а дальше-то как? Вот прямо с задранным-то подолом?!.

– Истинно!!! – таращила глаза Акулина. – Поворачиваешься к овину-то голым задом и шёпотом спрашиваешь: «Батюшка овинник, подскажи суженого!» И ждёшь… А он тебя погладить должон. Коли мохнатой лапой погладит – верный знак, в этом же году замуж выйдешь! Коли голой лапой аль вовсе никак – нет покуда твоей судьбы. – Акулина обвела притихших девушек глазами и важно закончила: – Но сама я не пытала, врать не буду.

– И так уж наврала с три телеги, – проворчала Устинья. – Дуры вы, девки, а ты, Акулька, наипервеющая.

– А я бы вот попробовала… – тихо сказала Танька. Устя повернулась к ней, сдвинув брови:

– И думать забудь! Ума-то достанет…

– А нашей Таньке одна Устинья Даниловна голова! – ехидно подзудила Акулина. – Как их милость скажет – так Татьяна и сделает, а то как же?

– Дура ты дура, дубина стоеросовая… – сквозь зубы процедила Устя. Танька, воинственно тряхнув рыжей косой, вскочила:

– А пойду вот! Сами поглядите, как пойду! Сейчас и пойду!

– И крест сымешь?

– А вот сыму!

– Ступай, ступай, коль башка пустая. Страху натерпишься да зад отморозишь, велик будет барыш! – сердито сказала Устинья, но её голос утонул в дружном визге девичьей ватажки:

– И то верно! Иди, Танька! Опосля расскажешь, как всё было-то, может, и мы…

Танька медленно и торжественно поднялась с лавки. Перекрестившись и пробормотав: «Прости меня, господи, дуру непутную…», она сняла с шеи шнурок с крестом, отдала его насупленной Усте и накинула платок.

На двор, под голубой свет месяца, высыпали все вместе. Было тихо, снег искрился и блестел, темнея лишь под деревьями, чёрная чаша неба, сплошь забросанная звёздами, опрокинулась над селом. От мороза тут же защипало щёки.

– Всем нельзя, – строгим шёпотом сказала Акулина. – Ей одной надо, пойдёмте, девки, назад в избу. А ежели она заверещит аль позовёт – тогда все вместе выручать и кинемся.

Танька в последний раз широко перекрестилась и решительно зашагала через пустой заснеженный двор на зады. Овина не было видно за высокими сугробами, и вскоре Танькин платок пропал из виду.

Девушки вернулись в избу, но разговор не клеился: все сидели, как на иголках, тревожно переглядываясь. Устя застыла у окна, прилипнув к замёрзшему стеклу.

– Вот моё тебе слово, Акулина, – не оборачиваясь, пообещала она. – Если хоть чего с ней приключится – я тебе всю морду кулаком разворочу. Уж точно никто не посватается, хоть ты все овины на селе с голым задом обеги.

– Да нешто я её нудила, Таньку твою? – обиженно буркнула Акулина, на всякий случай отсаживаясь подальше. – Сама она…

Она не договорила: со двора донёсся дикий, отчаянный, полный смертного ужаса крик. Девушки повскакали с мест и, роняя спицы и прялки, кинулись во двор. Устинья, раскидав всех, выскочила первая, босая ринулась по снегу навстречу чему-то взъерошенному, орущему, сломя голову летящему через двор – и поймала Таньку в объятия.

– Что, дура?! Нагадала?! Сухотку б на тебя!.. – и повлекла подругу в сени.

В избе, в кучке взволнованных, испуганных девушек Устя разжала руки, и встрёпанная бледная Танька мешком осела на пол. Она была перепугана так, что не могла говорить, её колотило, и ковш с водой невозможно было поднести к её трясущимся губам.

– Танюш, что там? Что было с тобой? Что, что, расскажи?! – теребили её подруги, но Танька лишь мотала головой и судорожно прижималась к Устинье. По её лицу текли слёзы, из горла вырывались короткие, отрывистые всхлипы, и видно было, что говорить она не может. Её трясли за плечи, брызгали в лицо водой, крестили, дули в глаза, но лишь через несколько минут Танька с трудом, заикаясь, смогла вымолвить:

– Схва-тил… Схвати-и-ил… И ка-а-ак за… за… заво-о-оет…

– Кто – овинник?! – обрадовалась Акулина. И тут же с воплем полетела на пол от сильного удара, а Устинья, морщась и потирая костяшки кулака, уже приказывала сестрёнкам:

– Дунька, Апроська, бегом до дому, бабку разбудите, пущай сюда поспешает, скажите – совсем худо с Танькой! Да живо мне, живо!

– Я с ними, чтоб не пужались! – подхватилась Васёна, и всех троих вынесло за дверь. Устя же, не обращая внимания на ревущую благим матом Акулину, сунула ноги в валенки, накинула свою куцую шубейку и шагнула за порог. Тут же вернулась – но лишь затем, чтобы взять у печи ведро с водой.

– У, шалая… Куда?!. Ведро-то на што тебе? – кинулись было за ней. В ответ яростно грохнула дверь. Прижавшись к замёрзшему окну, растерянные девушки следили за тем, как Устинья широким мужским шагом идёт через двор. На миг она задержалась у сарая, – чтобы взять в свободную руку увесистую жердь, – и тут же скрылась за сугробами.

На дворе, казалось, ещё больше усилился мороз. Месяц в радужных кольцах висел прямо над селом, заснеженные деревья потрескивали от холода. Устинья, свирепо раздувая ноздри, шагала по оставленным Танькой следам, не замечая, что в дырявые валенки набился снег и противно тает там, моча пятки. Впереди уже показался чёрный зев овина. Устинья поудобнее перехватила жердь и прибавила шагу.

Весь снег перед овином был истоптан. Устя, бухнув ведро на землю, некоторое время разглядывала следы, затем обошла овин кругом, сердито сплюнула, вернулась и заглянула внутрь. Было тихо и темно, хоть выколи глаза.

– Ну, кто там, – вылазь по-хорошему! – сурово приказала она. В ответ – тишина. Устя ждала долго, и в конце концов ей послышался не то писк, не то сдавленный смешок. Больше она не колебалась и, схватив ведро, с силой выплеснула воду прямо в чёрное нутро овина.

Раздался многоголосый вопль, и чёрные фигуры вылетели из овина на снег. Устинья взмахнула жердью, и та с треском опустилась на плечи одной из них. Снова истошный крик:

– Что деешь, ведьма?! Бога побойся! Эй, робя, Устька Шадрина здесь!

– Ну, кто в череду?! – Устя снова замахнулась. Человек шесть парней стояли перед ней, тяжело дыша, двое ожесточённо отряхивались от ледяной воды.

– Сдурела, стерва! – процедил один из них, взъерошив рукой мгновенно заиндевевшие волосы, и Устя узнала Ефима Силина. – Ну – чего взъярилась?! Пошутили над вами, дурами, – делов-то!

– Шутить умеючи надо, подлюга! – выругалась Устинья. – Танька вон чуть дышит! Через тебя, иродину, не дай бог, на всю жисть язык потеряет! А тебе что! Ты всё шутки шутишь, погань! Весело тебе! Выискал забаву, жеребец, чуть в могилу девку не загнал! Не слыхал, что люди до смерти пугаться могут?!

– Кто тебе тут погань, холера? – Ефим шагнул в свет месяца, отразившегося синим блеском в его недобрых глазах. Устинья поудобнее перехватила жердь. Ефим, заметив это, криво усмехнулся краем губ.

– Зря скалишься, – спокойно сказала Устя. – Ты меня, знамо, заломаешь, но и я добром не сдамся. Покалечить беспременно смогу, а там хоть убивай.

Ефим качнулся к ней, но опомнившиеся парни уже протестующе загудели, и от них отделился Антип – старший брат Ефима, кряжистый, широкоплечий парень со спокойным и некрасивым лицом.

– Осади назад, Ефимка. И так нехорошо сделали… – Он взял брата за плечи, отвёл от Усти. Ефим не сопротивлялся; видно было, что лезть в драку с девкой ему не хочется.

– Уходим, робя, – приказал Антип. Парни, смущённо поглядывая на Устю, ещё не опустившую своей жерди, начали отходить за овин. Антип легонько толкнул вслед за ними ещё ворчащего сквозь зубы Ефима. Взглянув на Устинью, спросил:

– Ты как нас углядела-то? Вроде б тихо сидели…

– Снег вы поистоптали за овином, как с задворок пробирались, – сумрачно ответила Устинья, оглядываясь в поисках брошенного ведра. Оно закатилось в глубь овина, в темноту. Антип нашёл его первым, протянул Усте. Та, принимая ведро, со вздохом спросила:

– Тебе-то как не совестно, Антип Прокопьич? Уж на голову умней этих жеребцов, а туда ж за ними – девок по овинам стращать… А не ровён час, совсем худо с Танькой-то станется?

Антип яростно засопел, потёр кулаком лоб.

– Так ведь это… Кто ж знал-то… Ефимка сказал – пошуткуем только… Да и Танька ваша тоже куда как умна оказалась! Задрала подол да и уселась прямо перед овином голым задом светить! Кто её научил-то, недотыку?!

– Та и научила, которая вас сюда подманила! Ух! – Устинья бешено потрясла жердью прямо перед носом Антипа. – Акулька Клюкина зазвала? А?! Хорошую ты себе невестушку подобрал, неча сказать!

– Я к ней не сватался, – проворчал Антип. – То брёх один. Коль раза два на посиделках рядом сели, так уж и невеста?.. Языки ваши сорочьи…

Устинья, не слушая его, с сердцем швырнула свою жердь в снег у овина и, размахивая ведром, зашагала в сторону дома. Антип проводил её взглядом. Затем сокрушённо вздохнул; подняв жердь, аккуратно прислонил её к стене овина и, по-медвежьи переваливаясь, пошёл через зады прочь.

Пока примчавшаяся Шадриха приводила Таньку в чувство, Устинья за косу выволокла на двор Акулину и сразу же в кровь разбила ей лицо о мёрзлые ворота, а потом долго ещё молотила твёрдыми кулаками, повалив в снег и не слушая истошных воплей. На другой день Акулинина мать пришла ругаться к Шадриным. Агафья была в церкви, но в дверях гостью встретила Шадриха, которая очень тихо сказала ей несколько слов, после которых Фёкла разом притихла и засобиралась домой. А полчаса спустя высыпавшие на улицу соседи изумлённо наблюдали за тем, как растрёпанная Акулина с воем бегает по двору, крича: «Ой, матушка, убьёте!», а за ней, пыхтя, носится мать с метлой.

– Я те, лахудра, покажу! Я те в игры-то поиграю, косы-то повыдеру! Узнаешь у меня, в каком месте зори сходются, чёртова кукла! Теперь хоть домой не приходи! Тьфу, крапивно семя, взрастила на свою-то голову, кто тебя, холеру, только замуж возьмёт?!

История дошла и до Прокопа Силина, который шум поднимать не стал: молча и от души выпорол Ефима кнутом на конюшне. Ефим всё стерпел без звука, назвать тех, кто был с ним, наотрез отказался и допоздна просидел в стылой конюшне один, обхватив руками колени и хмуро глядя в потёмки. Уже поздно вечером в конюшню заглянул Антип.

– Вечерять-то тож не придёшь? Мать кличет…

– Не приду, – сквозь зубы сказал Ефим. – Ступай до хаты.

– Держи, – Антип сел рядом, сунул брату краюху хлеба, две луковицы. – Будя губу-то дуть на родителя: за дело, поди, огрёб.

– Ну-ну… Ты там тоже был, да что-то спина целая.

– Меня тятя тож раза три супонью на дворе вытянул, – вздохнул Антип. – Он же знает, что где ты, там и я, порознь не гулеваним. Ну, понятно, мне меньше досталось… Сердце всё на тебе сорвал.

– Игоше этой, Устьке, я припомню, – пообещал Ефим, отхватывая крепкими белыми зубами сразу половину луковицы и яростно работая челюстями. Один из ударов кнута пришёлся ему через лицо, и сейчас бровь со скулой вздулись багровым рубцом, из которого мрачно и зло выглядывал зелёный глаз. – Теперь из-за неё хоть на улицу не выходи, страмно!

– Брось, братка, – хмуро отозвался Антип. – Сами грешны, чего уж. Могло бы и впрямь бедой кончиться. И я дурак был, что тебя послушал.

Ефим, ничего не ответив, встал, бешено сплюнул и пошёл к лошадям. На пороге остановился и, не поворачиваясь к брату, пообещал:

– Я не я буду, коль эта сулема у меня не поплатится!

Антип, нахмурившись, хотел было что-то ответить, но брат уже ушёл. Чуть погодя Антип тоже поднялся, плотнее затянул кожух и вышел из конюшни на двор.

На сельской улице не было ни одного человека, и Антип в одиночестве дошёл до избы Клюкиных. Во дворе было пусто; только взъерошенная собака остервенело чесалась, гремя цепью возле своей будки, да мальчишка лет семи в отцовской, сползающей на глаза шапке, шёпотом ругаясь, отбивал топором от ворот намёрзшие сосульки.

– Ванька! – тихо позвал Антип, показываясь из-за забора и бросая мальчишке ржаную пышку. – Сестру покличь…

Топор упал в сугроб; Ванька ловко поймал пышку, тут же сунул в рот и кинулся в дом. Оттуда долго никого не показывалось. Антип терпеливо ждал, пряча руки в рукава и поглядывая на тонкий месяц в звенящем от мороза небе. Наконец, чуть слышно скрипнула дверь, и закутанная в платок фигура, крадучись, пересекла двор.

– Антип! Очумел ты, что ль?! – Акулина выглянула в калитку, испуганно посмотрела на него. – На што явился-то?! Я и без тебя нынче от матери отхватила, все плечи ноют! Коль она выглянет да нас с тобой увидит, – весь хребет мне переломает! А всё из-за Устьки этой, чтоб ей в канаве околеть!

– Небось, я ненадолго, – Антип сосредоточенно рылся у себя за пазухой, выискивая там что-то. Акулина ждала, зябко попрыгивая с ноги на ногу и с опаской оглядываясь на чёрную хату. Наконец, парень вынул аккуратно сложенный шейный платок, щедро украшенный красной вышивкой.

– Вот… Забери.

Акулина молча подняла на него глаза. Долго, тревожно смотрела в лицо. Антип отвечал прямым, спокойным взглядом.

– Пошто ж ты так со мною, Антип Прокопьич? – наконец тихо спросила Акулина. – Я от сердца дарила…

– Потому не надо нам с тобою боле видеться, – сдержанно сказал Антип. – Коли грешен в чём был – прости, а на вечерушках боле ко мне не садись, и я к тебе не пойду.

– Да как же… – Акулина всплеснула руками, на глазах её искрами в свете месяца блеснули слёзы, – Антип Прокопьич! Антипушка! Да как же можно этак?! Да кто тебе про меня набрехал чего?! У-у, девки-паскуды, языки паршивые, всё с зависти брешут, а ты!.. Ты-то пошто слушаешь?! У меня ведь ты один свет в окне, никого боле, ни к кому другому даже глазом не подходила, вот те крест истинный, да я…

– Я знаю, Акуля, – почти мягко перебил её Антип. – Я-то больше твоего виноват. Не надо было тебе вчера эту шутку с овинником придумывать. А мне слушать тебя.

С минуту Акулина молча, изумлённо хлопала глазами. Две слезы сбежали с её ресниц, покатились по щекам, но девушка их не заметила. Было ясно, что она ждала услышать что угодно – но не это.

– Антипушка, да ты выпимши, может?.. – растерянно спросила она. – То ж пустячок был, шутка глупая… Да разве можно из-за такого-то?..

– Можно. – Антип отвернулся. – Танька чудом с языком осталась, а Шадриха опосля говорила, что могло и сердце у ней лопнуть с перепугу. И как бы я потом на свете жил?

– Так ведь моя одна придумка-то была, моя! – шёпотом заголосила Акулина. – А как обделать – всё ваш Ефим выдумал, а не ты!

– Оно понятно… Но ведь я с Ефимкой-то пошёл. И отговаривать его не стал… Но коли б знал, что такое выйдет, – кобелём цепным бы на нём повис, а не пустил бы! У меня допрежь в ушах Танькин крик бьётся. Худо это было… – Антип поднял голову и, глядя в заплаканные глаза Акулины, твёрдо сказал:

– И с тобою я видеться посему боле не могу. Радости не будет на тебя смотреть. Ты – девка красивая, лучшей себе найдёшь, а мне – не надобно. И шуток таких вперёд не выдумывай. Дурак-то, навроде нас с Ефимом, на них завсегда найдётся, можно и до смерти человека уморить.

Акулина разрыдалась.

– Да что ж это… Антип, да что ж ты делаешь… Из-за пустяка меня бросаешь, кромешник ты! А перед людьми мне теперь как показаться? Что люди-то скажут?! Осрамят меня, осмеют, а за што?!

– Чего тебя срамить? – немного удивился Антип. – Мы с тобой, друг Акуля, не женихались, тятя тебя для меня не сватал, я тебе не обещался…

– Скажешь, и не целовал меня, паскудник?!

– Ну, может, и было один раз… Так не видал же никто!

– Сердце моё видало! – выкрикнула Акулина. Антип кивнул ей на дом, но девушка, уже ничего не видя, отчаянно кричала ему в лицо:

– Ах ты, срамник, паскудник, леший бессовестный, идолище поганое, да за что же?!. Нешто я тебя не любила?! Нешто не говорила тебе, что, кроме тебя… кроме тебя… И из-за чего?! Из-за Таньки-дуры ты меня… Да чтоб тебе света не увидеть, и-и-ирод…

В доме скрипнула дверь, тусклый клин света упал на снег.

– Ступай, Акуля, не то мать выйдет, – посоветовал Антип и, уже отходя в темноту, добавил: – Прости. Не ведал, что так обернётся.

Акулина в ответ подхватила брошенный у ворот топор и запустила его в Антипа. Через мгновение топор прилетел обратно и аккуратно воткнулся в заборную поперечину. Мёрзлый забор загудел. Акулина беззвучно взвыла и, зажимая руками рот, опрометью кинулась в избу.

Прошло больше месяца. Зима уже шла к концу, стал понемногу прибавляться день. Голодное село считало часы до снеготая, но в феврале вновь ударили такие страшные морозы, что застыла даже вода в колодцах. На улицах не было ни души: лишь ватаги бесстрашной молодёжи по-прежнему шатались по селу или забивались в солдаткину избу для посиделок. Захаживал туда, как ни в чём не бывало, и Ефим Силин, который теперь в открытую крутился возле рыжей Таньки. Та расцветала всеми веснушками, млела, бледнела и теряла дар речи, оставаясь в силах лишь лепетать, когда Ефим давал волю рукам: «Да что ж это вы, Ефим Прокопьич, вздумали, на людях-то…» Ефим всхохатывал, скаля зубы, и время от времени косил зелёными наглыми глазами на пустое место у окна.

– Что, Устьку дожидаешь? – ржали парни.

– Надобна больно крапива эта… – сразу темнея, цедил сквозь зубы Ефим. – Попомнит она ещё у меня, дождусь времечка…

Но на лавке рядом с кадушкой больше никто не сидел: никакие уговоры, никакие посулы не могли заставить Устинью Шадрину прийти на посиделки.

– Смотреть на вас тошно… – зло говорила она прибегавшей за ней Таньке. – А на тебя, дуру, больше всех! Он тебя чуть до родимчика не довёл, опозорил на всё село – а ты за ним, задрав хвост, бегаешь! Посрамилась бы, тетёха! Он ещё и насмеётся над тобой, за ним не замёрзнет, прибежишь опосля мне жалиться!

Танька обижалась, надувала губы, убегала на посиделки одна.

В ночь на Сретенье холод стоял такой, что позеленевшее небо, казалось, вот-вот расколется от мороза и осыплет звёздами снежные холмы. На удивление забившихся по избам крестьян, в эту ночь парни особенно разошлись: почти до рассвета на сельской улице слышались смех, ругань, песни.

– И мороз их не берёт, наказанье с чертями! – дивились мужики, свешивая бороды с печей и сонно прислушиваясь к крикам и хохоту за околицей.

– Кромешники! – шипели бабы. – Праздник святой, а они, нехристи, лиходействуют! Тьфу, прости господи, грома небесного нет на них…

Наутро у колодца нашли замёрзшее тело Данилы Шадрина. Он лежал на снегу, скорчившись, в одной рваной рубахе, рядом стоял пустой полуштоф, а дырявый зипун висел высоко на дереве у него над головой. Кто-то пошутил над ним, пьяным, забросив зипун на ветку, и Данило в эту ледяную ночь так и не дошёл до дома.

Село взорвалось. Почти во всех домах родители пытали взрослых сыновей: «Ваше дело, каторжники?!.» Но испуганные парни клялись и божились на всех святых, что Данилы Шадрина они не трогали. Тут же как-то разом все вспомнили, что Ефим Силин всю зиму грозился отомстить «проклятой игоше». Парни, впрочем, на Ефима не показывали; напротив, утверждали, что этой ночью его никто не видел. Но Прокоп Силин, вернувшись домой с сельской сходки, пошёл прямо на конюшню.

– Ты Данилу уходил, сатана? – в упор спросил он пасынка. Лицо у него было такое, что двое цыганских мальчишек, разбиравших ремни упряжи, быстро переглянулись и выскочили из конюшни прочь. Ефим, который чистил скребницей смирного рыжего мерина, поднял голову, взглянул на отца сумрачно.

– Не я… – сказал словно нехотя. – Меня и в селе-то не было.

– А где был? Где был, сучий потрох, отвечай!

– Не скажу.

Каменея лицом, Прокоп запер двери конюшни и снял с гвоздя вожжи.

К вечеру того же дня Силин подъехал на санях к дому Шадриных, откуда уже вынесли в церковь покойного. Навстречу гостю вышли Агафья со старшей дочерью. Устинья, не поздоровавшись, сразу же ушла в сарай, стукнув промёрзшей дверью так, что звон пошёл на весь лес. Агафья же, с сухими воспалёнными глазами, с застывшим лицом, поклонилась:

– Здоров будь, Прокоп Матвеич.

– Прости, ради Христа, Агафья, – не ответив на приветствие и стягивая с головы мохнатый волчий малахай, хрипло сказал Прокоп. – Прости, недоглядел. Ефимка мой созоровал. Пошутить, дурни, думали, головы-то пустые, а вон чего вышло…

Агафья коротко вздохнула. Молча, кивком головы, пригласила Прокопа в избу. Тот ненадолго задержался у саней и в избу вошёл, нагруженный двумя мешками.

– Муки вам привёз, – сдавленно, отдуваясь, сказал он и сбросил свою ношу у печи. – Солонины, пшена… Масло вот тут… примешь, что ль?

– Спасибо, Прокоп Матвеич, – помолчав, сказала Агафья. – Девки-то у меня просвечивают уж. Верно, грех такое говорить, только отмучился Данило и меня мучить перестал. Ведь всё из дома в кабак перетаскал… прости, господи, его душу грешную, – она перекрестилась. Несколько минут молчала, словно задумавшись. Молчал и Прокоп. С улицы доносилось яростное скрипение лопаты: Устинья раскидывала снег.

– Сердита уж больно, – мотнул Прокоп головой на улицу.

– Вестимо… – Агафья отошла поправить свечу у чёрного образа в углу. Не поворачиваясь к гостю, сказала: – Ты на сына не греши. Может статься, и впрямь не он…

– Он, Агафья, некому больше, – сквозь зубы, мучительно выговорил Прокоп. – Знал я, что без стыда растёт, но что до такого доживу – и в страшном сне не видал… И что за отродье, господи прости… Вот она – кровь-то порченая! Барская!

Агафья молчала, глядя тёмными неподвижными глазами в бревенчатую стену.

– Вот что я ещё просить тебя хотел, Агаша, – чуть погодя медленно выговорил Прокоп. – Коль откажешь – без обиды, сам всё понимаю… только вот не отдашь ли Устьки своей за моего Антипа? Всю голову мне продолбил, с самых Святок житья от него нету…

Агафья недоверчиво посмотрела на Силина. Криво усмехнулась углом растрескавшихся губ.

– Неужто не побрезгаешь, Прокоп Матвеич?

– Дура ты, Агашка, была и осталась! – вспылил Прокоп. – И говорить с тобой не можно!

– Понятно, что дура, – со вздохом согласилась Агафья. – Коли б не дура была, нешто б…

Прокоп впился острым взглядом в её лицо, весь подался вперёд – но Агафья больше не произнесла ни слова. Чуть погодя, словно раздумывая, молвила:

– Дать мне за ней нечего, Прокоп.

– Да кто с тебя спрашивает! – просветлел лицом Силин. – Соглашайся, Агашка, о дочери подумай! Ей хоть житьё будет, у нас, слава господу, пока достаток держится…

Агафья тоскливо усмехнулась.

– Что я-то… Я-то бы со всей радостью… Хоть бы одну на сытость пристроить… – глубокая морщина перерезала её переносье. – Да ведь, может, не пойдёт она. Знаешь её, девка нравная.

– Ты – мать, тебе за неё решать.

– Ну, уж не будет того! – отрезала Агафья. – Я её нудить не стану! Ей и так на свете несладко! С ней силой-то, Прокоп, нельзя… В кого она такая уродилась – не пойму, вот тебе крест истинный… Данило – тот, упокой господь душу его, хуже студню говяжьего был… Я – так и говорить нечего, сам, поди, помнишь всё… А Устька – кремень девка! Ещё много горя через это примет, помяни моё слово.

– Ну, хоть поговори ты с ней! Коли не пожелает – что ж… Так Антипке и скажу: не годишься, мол, Устинье Даниловне, рылом не вышел, – хмуро усмехнулся Силин.

– Поговорить – поговорю, – нехотя согласилась Агафья.

– И на том спасибо. – Прокоп вздохнул, поднялся, перекрестился на образ и вышел из избы.

Во дворе Устинья по-прежнему бешено кидала снег. На скрип шагов она даже не повернула головы и выпрямилась, отставив лопату, лишь тогда, когда мать позвала её в дом.

Войдя, Устя скинула промёрзшие валенки, отбросила со лба прядь выбившихся из косы волос, вопросительно посмотрела на мать. Агафья вздохнула. Зачем-то потеребила в пальцах край изорванного передника, тоскливо взглянула на закопчённую икону Спаса в углу. Устинья наблюдала за матерью, недоверчиво нахмурив брови.

– Для ча звала-то? Я ещё до анбара почистить хотела…

– Что до него чистить, всё едино в нём шаром покати! – с сердцем отозвалась Агафья. – Ты вот что… Поди-ка ко мне, сядь. А вы, луковки, брысь в сенцы!

– Студёно ж там! – с недоумением сказала Устинья, когда за сестрёнками захлопнулась дверь. – Апроська и так дохает всю зиму…

– Ничего, ненадолго. – Агафья яростно крутила в пальцах край передника. – Устька… Вот что я тебе скажу. Замуж тебе пора.

Устя ничего не сказала, лишь лицо её стало суровым и внимательным одновременно, а на переносье явственно обозначилась такая же, как у матери, жёсткая складка. Агафья ждала ответа, но дочь молчала. В тёмной хате отчётливо слышался треск горящей лампады, пахло сухой травой и ладаном.

– Я тебя не понуждаю, боже сохрани, – глухо сказала наконец Агафья, глядя в стену. – Но погляди ты, ради бога, на жисть нашу. Отца господь упокоил, и слава богу… А дальше-то как? Других женихов тебе всё едино не искать. Так всю жизнь у меня на загорбке и просидишь?

У Устиньи дрогнуло лицо, дёрнулся по-мужски желвак на скуле.

– Кажись, не даром хлеб-то ем, – сквозь зубы сказала она. – Кажись, не у окошка день-деньской сижу. Меня выдашь – на ком пахать-то весной будешь?!

– Миром вспашем! – вскинулась и Агафья. – Уж заместо кобылы тебя не запрягу, небось! Да как же с тобой, дура, говорить-то, ежели ты счастья своего не разумеешь?! К Силиным пойдёшь – кажный день досыта есть будешь! И ты, и дети твои! Мало тебе, царевишна этакая?

– Мне у них кусок в горло не влезет, – угрюмо сказала Устя, отворачиваясь. – Но коль ты Прокопу Матвеичу обещала – так тому и быть. Я из твоей воли не выйду. Отдавай, матушка родная, в ножки поклонюсь…

– Да пожди ты, болван упрямый! – с сердцем вскричала Агафья. – Что ж ты, дура, думаешь, я тебе доли не желаю?! Да бог с тобой, сиди в девках! Дохни с голоду, на здоровье! Только чем тебе Антипка Силин не гож, скажи?! Никто дурного про парня не скажет, никакого озорства за ним не водится, в поле за семерых пашет, а ты!.. Тьфу, в кого уродилась только! Царя ждёшь? Ангела с небес? Самого Михайла-архангела?! Да ты рожу свою чёрную умой сначала, аспидка!!!

Если бы в горнице не было так темно, а Агафья не была так возмущена, она заметила бы, как смертно побледнело лицо дочери, как чуть слышно ахнула она. Но через мгновение, когда Агафья закончила свою гневную тираду, Устинья уже взяла себя в руки и негромко спросила:

– Так это… за Антипа ихнего, что ли, мне идти?..

– А ты за кого подумала? – недоверчиво посмотрела на неё мать. – У Афоньки ихнего невеста в Тришкине, Серёнька ещё малой. В женихах только Антипка да этот… чтоб он сдох… да кто ж за него пойдёт? А что ж, Антип тебе разве ничего не говорил?

Устя покачала головой. Агафья только пожала плечами. Чуть погодя устало, тихо сказала:

– Я, Устька, тебе вот что скажу: дурой не будь. Что ж я, по-твоему, сама молодая не была, не разумею ничего? Красоты-то у меня больше твоего было, а упрямства – втрое. Меня тятенька-покойник за Прокопа Силина отдать обещал… Так ведь я, дурында, на дыбы встала! Умру, кричала, а не пойду, в реку кинусь! И кинулась ведь! Насилу выловили! Тятенька меня опосля вожжами выпорол так, что месяц синяя ходила… а только всё едино я по-своему наладила! И за тятьку твоего вышла, будь он, проклятый, трижды… – Агафья осеклась, кинула быстрый виноватый взгляд на икону, шумно перевела дух. – А кабы ума у меня тогда поболе было… да не испугайся тятенька, что я всамделе грех над собой сотворю, да мать его не уговори, да барин не согласись… жила б я сейчас, как царица. И дети б мои сыты были, и бита я б не была, и нутро б с голодухи не крутило, и селезёнка не надорвана, и… – она не закончила, вдруг уронив лицо в ладони. До Устиньи донесся низкий, короткий звук, похожий на рычание.

– Ну-ну… вздумала, – растерянно сказала она, подходя к матери и садясь рядом. – Будет выть-то.

– Тебя, дуру, жалко, – не отнимая рук от лица, глухо сказала та. – Такая ж ты, как я, вся такая же. Я тебя не понуждаю, делай как знаешь… а коль матернино слово для тебя не пустяк, выходи за Антипа. Коль о себе думать не желаешь, про сестрёнок подумай. Авось с голоду не подохнут, не бросит Прокоп родню, не таков он… – и неожиданно тихо заплакала, скорчившись и уронив растрёпанную голову на колени. Устинья некоторое время молча смотрела на мать. Затем поднялась и вышла из избы.

На дворе стоял холод. Студёное, розовое от заката небо гасло на западе, покаркивали нахохленные вороны на вётлах. Устинья медленно дошла до сарая, где темнела воткнутая в сугроб лопата, вытащила было её, копнула снег… и замерла вдруг, словно подломленная, тяжело навалившись всем телом на черенок.

– Господи-и-и, вразуми… – хрипло, со стоном вырвалось у неё. Устя зажмурилась. Две слезинки выбежали из-под плотно сжатых век – и замёрзли, не долетев до земли, упав в сугроб крохотными льдинками.

На другой день уже всё Болотеево знало о том, что Устька Шадрина отхватила такого жениха, какого и не снилось самым достойным невестам в округе. На двор к Шадриным набилась толпа баб, требующих подробностей сговора, но Агафья решительно прогнала всех прочь, а до дочери допустила только Таньку. Та повисла на шее подруги с таким счастливым визгом, что заплаканная Устя, разбирающая на лавке скомканную серую кудель, скупо улыбнулась:

– Порося ты недорезанное, рыжее… Давай садись, помогай, покуда светло. Надо хоть на рульку холста напрясть успеть.

Тем же вечером Антип Силин валил в лесу сухие берёзы на дрова. Солнце, красное, дымное, уже падало за макушки заснеженных елей, вытягивая между стволами меркнущие языки света. Торопясь, Антип уже втаскивал на розвальни длинные лесины (ещё несколько с необрубленными сучьями лежали рядом на снегу), когда услышал приближающееся скрипение снега. Антип отпустил промёрзший берёзовый ствол, обернулся.

– А, Ефимка! – обрадовался он, увидев младшего брата с топором за поясом. – Вот это дело, что пришёл, я уж не поспеваю! Давай, сучья-то вон у тех берёзин руби, а я покуда погружу…

Ефим молчал. Сверху над его головой скакнула с ветки на ветку белка, осыпав парня снегом. Ефим выругался сквозь зубы, тряхнул головой. В упор, зло посмотрел на брата.

– Ты чего? – удивился Антип. – Стряслось что? Тятя тебя послал?

Ефим, не сводя с него взгляда, подошёл ближе и, к крайнему изумлению брата, вытащил из-за перепоясывавшей его верёвки топор.

– Рехнулся?.. – озадаченно спросил Антип. – Аль пьян?

– Ты на что Устьку себе выпросил? – сквозь зубы спросил Ефим, и в глазах его Антип увидел знакомый по кулачным боям страшный, сухой блеск. – Ты на что, сукин сын, промеж нас с ней встрял?!

– Чего?!. – опешил Антип. В тот же миг в волоске от его головы пролетел и воткнулся в ствол старой берёзы топор. Парень ошалело проводил его глазами – и пропустил первый удар кулаком. Охнув от боли, он упал в сугроб. Ефим, рыча, метнулся следом, но Антип уже пришёл в себя, путаясь в зипуне, вскочил на ноги, и через мгновение братья Силины, сцепившись, кубарем покатились по снегу.

В какой-то миг Антипу показалось, что ему пришёл конец. Ефим не был сильнее, но бил кулаками с таким остервенением, словно не шутя намеревался убить. Каким-то чудом Антипу удалось отшвырнуть его от себя в глубокий сугроб под елью и, пока Ефим барахтался в снегу, поднимаясь на ноги, – тряхнуть эту ель со всей мочи. С колючих ветвей пластами обрушился слежавшийся снег, засыпавший Ефима с ног до головы. Через мгновение Антип подоспел с кнутом и несколько раз с силой вытянул младшего брата по спине:

– Одурел?! Вожжами вязать мне тебя?! Убил бы ведь, иродово племя!.. Я те дам на живого человека топор подымать, анчихрист!!!

– Ну, сучье вымя, дай встать… – рычал Ефим, с перекошенным лицом вылезая из сугроба… но в это время из потемневшего леса, в котором давно погасли последние искры солнца, послышался долгий, пронзительный, тоскливый вой.

Антип замер с кнутом на замахе. Затем, с силой дёрнув брата за воротник, крикнул:

– Слыхал, дурень?! Волки! Живо поспешай, успеем, может, ещё!

Ефим молча вытер кровь с лица и кинулся к кобыле, которая мелко дрожала и косилась на тёмные ели. Обхватив её голову, он что-то зашептал в трепещущее лошадиное ухо, огладил холку, спину, похлопал по крупу. Антип тем временем торопливо закидывал в розвальни оба топора, верёвку и обрубленные тяжёлые сучья.

– Брось! – крикнул ему Ефим. – Налегке выедем!

– Надо будет – по дороге выкину! Зазря, что ль, полдня валил? – Антип подтолкнул розвальни сзади, озабоченно вслушиваясь в волчий вой. – Погоняй, вражья сила, скорей! Да небось – у меня, ежели чего, огонь есть, еловых веток наломаем, запалим!

– Пёс боится! – Ефим изо всей силы тянул за узду, выводя дрожащую кобылу на наезженную просеку. – Живо, живо, ластушка, пошла, не бойся… Я тебя, милушку, тут не брошу, только и ты мне пособи, идём-идём…

Уговаривать не пришлось: оказавшись на твёрдом насте, на знакомой дороге, испуганная кобыла припустила во всю мочь. Антипу и Ефиму пришлось бежать за санями, то и дело оглядываясь назад. Розвальни вынеслись в поле, когда волчий вой уже слышался со всех сторон, а несколько зелёных огоньков мелькали в кустах. Но на открытом месте волки отстали, и Антип, вспотевший и взъерошенный, забежал вперёд и дёрнул кобылу за узду, вынуждая перейти на шаг.

– Тпр-р, понесла, бабка, с перепугу, всё, всё… Полверсты до деревни-то, вон – шадринские окна уж горят… – осёкшись, он покосился на брата. Ефим молча шагал за розвальнями, придерживая сползающие лесины. Даже в темноте были видны набухающие синяки на его лице. Несколько минут братья шли по дороге молча.

– Головы у тебя нет, – наконец, поглядывая вперёд, на седые столбы дымков над крышами села, сказал Антип. – С чего ты взял, что я промеж вами влез? Кабы ты, остолоп, мне хоть слово сказал про вас с Устькой, – нешто б я сунулся? Что я, нехристь какой, брату дорогу переходить?!

Ефим молчал, не поднимая встрёпанной головы, бешено грыз берёзовую щепку.

– И коль у вас с ней сговор, – отчего тятя тебе её не сватал?

– Нету никакого сговора, – хрипло бросил Ефим. – Устька, она же… Она ж с посиделок бежит, когда я туда вхожу! Нипочём она за меня не пойдёт, и сватать нечего! Я ей и не говорил ни слова! И слушать бы не стала! Подступишься к игоше этой, как же…

Антип помолчал. Через минуту озадаченно спросил:

– Так за что ж ты мне тогда, анафема, рыло чистил?

Ефим не ответил. Впереди уже показалась деревенская околица; в темноте над крышами всплыла в небо белая, ущербная луна. Антип снова придержал кобылу, потянул узду, сворачивая к дому.

– Эка припозднились, чичас ещё тятя взгреет… Ты про волков-то ему молчи, смотри! – предупредил он, оглядываясь назад. Не дождавшись ответа, вполголоса сказал:

– Ты бы, братка, не дурил боле. С топором на людей кидаться – большого ума не надобно… только и прока никакого. Лучше найди час, подойди к Устинье. Ежели она с тобой согласится венчаться – я мешать не стану.

– Подойти?.. К Устьке-то? Мне? – со странным смешком переспросил Ефим, поворачиваясь к брату. Лунный свет бился в его сощуренных глазах. – Она ж думает, что я её тятьку уходил!

– А это… разве не ты его? – помедлив, спросил Антип. Ефим покачал головой. Невесело усмехнувшись, перекрестился:

– Вот тебе крест… Не я.

– А где ж ты был тогда? Ночью-то той? Мы с робятами без тебя гуляли!

– У бабы одной в Рассохине. У ней мужик в отхожих промыслах, с Покрова не показывался. Я обещался её не называть никому, чтоб люди мужу не болтнули.

Антип молча, растерянно поскрёб затылок. Ефим прошёл мимо, загремел воротами, отдирая примёрзшую створку. Антип, подойдя, взялся за перекладину, дёрнул – и створка со скрежетом подалась.

– Хочешь, я Устьке про то скажу? – спросил он, не глядя на брата. – Мне она, может, и поверит.

Ефим мотнул головой, отошёл, проваливаясь в снег, к розвальням, потянул кобылу за повод. Вместе с братом они разгрузили сани, побросав мёрзлые лесины у стены сарая, распрягли лошадь, и Ефим, взяв ветошь, начал осторожно обтирать ей потные бока. Антип принёс ведро воды, бухнул его перед лошадиной мордой и уже тронулся к дверям, когда его нагнали несколько тихих слов. Антип остановился, усмехнулся в темноте. Негромко сказал, не оборачиваясь:

– Бог простит, – и не спеша пошёл к дому.

Через две недели состоялся официальный свадебный сговор между двумя семьями: Устинья Шадрина была просватана за Антипа Силина. До конца зимы Прокоп не сказал пасынку ни слова. А когда снег сошёл и до пахоты остались считаные дни, он, подновляя вместе с Ефимом в конюшне борону, решительно объявил:

– Осенью, ежели с урожаем будем, и тебя, жеребца, женю. Хватит вам вольничать, наворочали уж делов… Антипка-то, как старший, первым окрутиться должон, а за ним и ты. Какую тебе надобно? Мне и Танька Фролова, и Наташка Очипкина – обои сгодятся, работницы добрые. За тобой они, как осы за мёдом, носятся, какую сватать?

– Хоть обеих враз, мне без вниманья, – мрачно отозвался Ефим. Его зелёные недобрые глаза смотрели через плечо отца в голубеющую ранним светом дверь конюшни.

– Ты мне не шути! – взорвался Прокоп. – Дошутился уж до смертного греха, отродье бесово! Последний раз спрошаю, собачий сын, – котору девку за тебя брать?!

– Какую сам знаешь. – Ефим не обернулся. – Тебе без разницы, а мне тем боле.

– Ну… – Прокоп яростно затёр бороду, скрывая растерянность. – Тады, на мой глаз, Татьяна лучше. Работать могёт, худого о ней люди не говорят, и язык не такой пакостный, как у Наташки-то… раздору в доме меньше будет. А что дура – тебе ж легше. От бабского ума гадости одни. Ну? Чего молчишь? Аль дитёв рыжих заводить не желаешь?

– Тебе моего слова надобно? – Ефим наконец перевёл тяжёлый взгляд на отца. – Сам выбирай, на какой тебе пахать сподручней будет.

– Тьфу, сатана, прости, господи… – сплюнул Прокоп, встал и вышел из конюшни, хлопнув дверью.

* * *

– Nicolas, не отвлекайтесь! Чем вы так заняты? Вы совсем меня не слышите!

Худенький темноглазый мальчик лет двенадцати, увлечённо следивший за запутавшейся в занавеске бабочкой, виновато обернулся:

– Простите, мадемуазель. Я… я нечаянно…

– Друг мой, вы совершенно одичали за лето! – строго сказала Вера. – Через неделю вам ехать в корпус, и…

– Но я ведь уже сдал экзамен! – обиженно возразил мальчик.

– Сданный экзамен – вовсе не повод немедленно выкинуть всё выученное из головы! В корпусе вам придётся сразу же приняться за учёбу, и учёбу нешуточную! Я знаю, что говорю, два моих брата окончили это заведение! Так что сделайте милость, вернитесь к диктанту! Итак: «Владимир, оставшись один, написал просьбу об отпуске, закурил трубку и погрузился в глубокие размышления. Раз-мыш-ле-ни-я…» Написали?

Коля Тоневицкий, подперев рукой щёку, прилежно скрипел пером. В ожидании, пока её ученик допишет фразу из «Дубровского», Вера остановилась у раскрытого настежь окна, из которого открывался прекрасный вид на гладкое, как зеркало, озеро. Прямо под окном росла огромная старая липа, заглядывающая ветвями почти в самую комнату. Листья липы уже тронуты были ранней желтизной, особенно ярко выделявшейся на фоне прозрачно-синего неба, в котором бесшумно носились стрижи. Со стороны деревни послышался сиплый крик петуха, по озеру прошла лёгкая рябь, и Вера, глубоко вдохнув свежий, чуть прохладный воздух, в который раз подумала – как же здесь хорошо… Стояли последние летние дни, всё ещё тёплые и ясные, но уже короткие, с холодными росами, с густыми, низкими туманами, которые словно снятым молоком обволакивали по вечерам большую усадьбу. В окрестных полях кипела страда, вовсю шла уборка ржи, крестьяне даже не возвращались в деревни на ночлег, а ночью работа стихала лишь на четыре-пять часов, чтобы ещё затемно возобновиться вновь. Князь Тоневицкий, которому принадлежали в уезде обширные угодья пахотной земли, несколько лесов, восемь деревень, три больших села и шесть тысяч душ, назначал своим крепостным барщину два-три дня в неделю, и крестьяне благословляли судьбу за «доброго барина».

Это место нашлось для Веры три года назад, совсем неожиданно для неё, когда дети графов Соловиных с блеском поступили в учебные заведения, и их гувернантке стало нечего делать в Подольске. С восторженным рекомендательным письмом от графини Вера вернулась в Москву, в дом матери, с твёрдым намерением сразу же искать нового места с хорошим жалованьем: рекомендации Соловиной могли весьма этому способствовать.

У матери гостила дальняя родственница: небогатая помещица из Смоленской губернии, Протвина Раиса Алексеевна. Эта дама с уже увядшим, но ещё хранящим следы прежней красоты лицом уже много лет не снимала траур по погибшему жениху. Тот был убит во время подавления варшавского бунта в 1831 году, и сражённая горем девятнадцатилетняя девушка поклялась навеки хранить о нём память. Замуж Протвина действительно так и не вышла и жила одна в своём крошечном имении в Гжатском уезде. С Иверзневой, своей троюродной кузиной, они были очень дружны, переписывались и ежегодно ездили друг к дружке в гости.

– Верочка, Верочка, да какая же ты стала взрослая! И красивая! – обрадовалась Раиса Алексеевна, увидев дочь кузины. – Господи, зачем же ты не выходишь замуж?! Ещё год-два – и поздно будет, тебе ведь уже двадцать лет! Девичий-то век короткий, портимся мы быстро! Посмотри вот на меня, сущий гриб сушёный, а ведь покрасивей тебя гляделась!

– Ну уж и покрасивей, мать моя! – ревниво заспорила Марья Андреевна. – Хоть и хороша ты была, а не лучше Верочки! Нос твой утиный завсегда тебе парад портил!

Вера, которой подобные разговоры надоели хуже горькой редьки, только улыбнулась, пожала плечами и села за стол завтракать. К счастью, от неё не требовалось поддерживать разговор: Протвина сама тараторила без устали, пересказывая кузине уездные сплетни, перемывая кости общим знакомым и взахлёб пересказывая подробности жизни соседей.

– … и вообрази, дорогая, от этих Тоневицких сбежала без оглядки уже третья гувернантка! Просто страсть, до чего они у них не задерживаются!

Услышав слово «гувернантка», Вера повернулась к столу. Протвина, не заметив этого, увлечённо продолжала:

– И, казалось бы, такие почтенные люди, князь Станислав Георгиевич – прекрасный человек, весь уезд его обожает, он ведь предводителем у нас, и имение Бобовины огромное, и он – всё сам, управителям не доверяет… и правильно, душа моя, делает, ведь воры же все до одного! И так его жаль, бедняжку… Жена безнадёжно больна, уже много лет всё ездит по водам да заграницам, в Бобовинах почти не показывается… А ведь какая красавица была, ты её должна помнить, урождённая Гранчинская!

Обе дамы с воодушевлением принялись спорить, та ли это Гранчинская, которая была представлена Марье Андреевне на балу в Дворянском собрании перед самой войной с турками, или та, которая сбежала с женихом из отчего дома против воли родителей и венчалась в польской церкви. Вера с досадой слушала их перебранку, ожидая, когда же разговор вновь повернётся к незадачливым гувернанткам у Тоневицких.

– Ну так вот, милая, поскольку жена всё время в Италии да в Виши, то и дети на отце, а когда же несчастному Станиславу Георгиевичу ими заниматься? Князь берёт им гувернанток, и ни одна дольше месяца не выдерживает! С мальчишками просто сладу нет никакого, воистину – без матери растут… Старшему давно пора в корпус, а у него одна забава – гонять голубей! И характер каторжный – невесть в кого! Занимается мальчиками какой-то старик из дворовых, а чему же он может их научить, коли сам неграмотен? Девочка очень хороша собой, но и до неё никому нет дела. Князь просто в отчаянии, – ведь надо же, в самом деле, что-то делать! Вот перед самым отъездом в Москву я с ним виделась… так никого по сей день и не нашёл! Уж обещает сто рублей в месяц жалованья, ведь какие деньги огромные! – и то никто нейдёт из знакомых, уж наслышаны…

– Сто рублей? – не выдержала Вера, против всех правил хорошего тона вмешавшись в разговор старших. – Но это в самом деле много!

– Эк загорелась Верочка-то! – улыбнулась Протвина. – Может, захочешь взяться? Так я отпишу князю…

– Позволь, но это же далеко! – заволновалась Марья Андреевна. – Вера, не смей и думать! Я тебя насилу отпустила в Подольск к своим добрым знакомым, а тут – в такую даль, в Смоленскую губернию, невесть к кому!.. Бог знает, что там за дом, если гувернантки не держатся!

Но тут Раиса Алексеевна обиделась:

– Позволю заметить тебе, душенька моя, очень известный и почтенный дом! Всё же Тоневицкий – предводитель дворянства, а не какой-нибудь затрапезный корнет в отставке! У него лучшее имение в губернии! И он мой очень-очень хороший и давний знакомый, прекрасный, светский человек!

– Но… ты ведь говоришь, жены всегда нет дома? – волновалась Иверзнева. – Как же я отпущу Верочку в дом к одинокому мужчине, это ведь неприлично, что будет с её репутацией?

– Маша, там с ним живут его сёстры-девицы! И эскадрон приживалок у каждой! – По лицу Протвиной видно было, что её внезапная идея ей чрезвычайно нравится. – По-моему, ты зря раскудахталась, душа моя… Если уж у тебя Вера так самостоятельна, что сама зарабатывает на жизнь, то у Тоневицкого в самом деле ей будет хорошее место.

– Чего ж хорошего, коли никто не усиживается? – упорствовала Марья Андреевна.

– Дуры неграмотные, оттого и не усиживаются! – убеждённо сказала Протвина. – Два слова по-французски в институте выучат да думают, что уж записные гувернантки! А наша Верочка разве такова? Три языка, да грамматика, да истории с географией сама обучилась по книгам, да музыка на фортепьяно… И рекомендации такие чудесные! Этаких гувернанток сейчас с руками рвут! И кроме того, моё Смородинное всего в двух верстах от Тоневицкого! Верочка всегда сможет послать ко мне человека или зайти сама и рассказать, как ей служится! В крайнем случае, просто соберёт вещи, и я на своих лошадях отправлю её к тебе в Москву! По-моему, Маша, стоит попытаться.

– По-моему, тоже, – решительно сказала Вера.

Так и вышло, что полмесяца спустя Вера Иверзнева стояла в просторном, светлом, заваленном книгами и бумагами кабинете князя Тоневицкого перед хозяином – высоким человеком лет сорока с холодно глядящими на неё из-под пшеничных бровей синими глазами. Предложив Вере сесть и любезно сообщив, что его соседка, госпожа Протвина, дала мадемуазель Иверзневой самую лестную характеристику, князь взял её рекомендательные письма и, сев за массивный, крытый зелёным сукном стол, начал внимательно читать их. Вера молча ждала, рассматривая тёмное от полевого загара, с резкими чертами и квадратным подбородком лицо Тоневицкого, силясь вспомнить, кого оно ей напоминает. Тоневицкий дочитывал последнее письмо, когда Вера, наконец, сообразила, что такая же суровая, жёстко очерченная физиономия, хоть и обросшая внушительной бородой, была у их институтского швейцара Порфирия, и чудом сдержала смешок. Но губы её всё же дрогнули в улыбке, и князь, подняв глаза от письма, пристально посмотрел на неё.

– Что ж, мадемуазель Иверзнева, рекомендации ваши просто блестящи. С графом и графиней Соловиными я имею честь быть знакомым, и коли графиня так аттестует вас, – значит, вы действительно того стоите. Но… признаться, я не предполагал, что вы так молоды. Вы уверены в своих силах?

– Безусловно, ваше сиятельство, – со всей возможной твёрдостью сказала Вера, хотя лёгкий холодок всё же скользнул по спине. Её замешательство усилилось ещё и тем, что, говоря, Тоневицкий не спускал с неё глаз.

– Сколько вам лет, Вера Николаевна? – неожиданно спросил он. – Двадцать два?

– Двадцать, ваше сиятельство.

– Ещё того лучше… Зачем же вы пошли в гувернантки? – Тоневицкий по-прежнему не улыбался. – Вы могли бы просто выйти замуж… Не думаю, что для вас в этом было бы затруднение.

Вера пристально посмотрела на него, но ни тени игривой скабрезности не было ни в спокойном тоне князя, ни в его холодном взгляде, и это её успокоило. Как можно твёрже девушка сказала:

– Моя семья весьма бедна, ваше сиятельство, и покойный отец не оставил нам большого состояния. Я бесконечно благодарна матушке за то, что она позволила мне выучиться и самой обеспечивать себя. Мой труд мне нисколько не в тягость. Напротив, я рада, что не сижу на шее у матушки или братьев и могу приносить пользу.

– Как вы странно рассуждаете, дитя моё, – помолчав, заметил князь, и Вера, испугавшись, что ей могут отказать от места, добавила:

– Но ведь таких, как я, много, не так ли?

– Пожалуй, – согласился Тоневицкий. – Но не все довольны таким своим положением. Впрочем, это неважно, вернёмся к вашим обязанностям. С Аннет, я думаю, забот у вас не будет, она послушная девочка. Может быть, излишне живая, немного капризная, но сердце у неё доброе. Теперь вот пошла мода учить зачем-то и девочек… Я в этом большой нужды не вижу, приданым моя Аннет, слава богу, не обижена, так что всего понемногу, французский, рисование, музыка – и довольно будет с неё. Думаю, и Коля вам мигрени не сделает. Он непоседлив, правда, невнимателен, но это для девятилетнего мальчика не грех: справитесь, думаю. А вот с Сергеем придётся помучиться. Видимо, тут я сам виноват: слишком много было дел, и с хозяйством, и с общественными обязанностями… Я не занимался его образованием. Должен, к стыду своему, признаться, что мальчишек у меня Митрич воспитывает… Это мой крепостной, я его как приставил к Сергею десять лет назад, так всё до сих пор и остаётся. И Коля тоже всё время с ними. Так что, думаю, будет лучше, если мальчики будут заниматься вместе.

– Но у ваших сыновей, кажется, три года разницы в возрасте? – удивилась Вера.

– Вы сами убедитесь, что это не имеет значения: оба болваны. – Князь встал из-за стола, и Вера вынуждена была подняться тоже. – Сейчас ступайте с Прасковьей, она покажет вам вашу с Аннет комнату, располагайтесь, через час будем обедать, после сходите прогуляйтесь… А с завтрашнего дня и приступайте с богом.

Комната, в которой Вера должна была жить вместе со своей подопечной, оказалась достаточно просторной, с большими окнами и вмещала в себя фортепьяно, круглый стол, комод и две кровати без всякого впечатления тесноты. Восьмилетняя Аннет, действительно очень живая и болтливая синеглазая девчушка с немного большим ртом и непослушными, выбивающимися из лент кудряшками, понравилась Вере, и она почувствовала, что особенных хлопот с этой малышкой не будет. Мальчики не пришли обедать, и Вере не удалось их увидеть. После обеда они с Аннет отправились гулять: юная княжна непременно хотела показать новой мадемуазель свои Бобовины.

Вера, до сих пор никогда не жившая подолгу в деревне, была поражена открывшейся ей красотой имения Тоневицких. Вокруг усадьбы раскинулись зелёные пологие холмы, между которыми, словно в чаше, лежало сверкающее под солнцем озеро. За холмами шумели сквозные, полные света и узорных теней берёзовые рощи, в густой траве которых целыми семействами торчали грибы. Обширный приусадебный парк с дубовыми и липовыми прохладными аллеями, цветники и клумбы, где с утра до ночи возились крепостные садовники, радовал глаз. Аннет, без устали стрекоча и поминутно восхищаясь то красотой Веры, то её словами, то тем, как она смеётся или поправляет шляпу, тащила свою гувернантку всё в новые и новые места. Был ей с гордостью продемонстрирован и знаменитый Митрич: высокий, с мощными плечами и растрёпанной седой бородой старик ладил на скотном дворе новую тележную ось. Аннет весело подозвала его, косясь при этом на ворох сена в глубине сарая, где явно кто-то прятался. Подозревая, что это и есть Митричевы воспитанники, молодые князья Тоневицкие, Вера всё же сделала вид, что ничего не заметила, и протянула руку неспешно подошедшему старику:

– Здравствуйте.

Старик недоуменно осмотрелся, словно ища ещё кого-то рядом с собой; затем вытер испачканную дёгтем руку о штаны и, осторожно сжимая Верины пальцы, усмехнулся:

– Здравствуй, барышня. Я ведь вроде один… Кому ж это «вы» говорено?

– Прости, я так привыкла, – слегка смутилась Вера. – Ну, коли мы на «ты», то так и лучше.

– Поутру приехала? – вежливо поинтересовался старик. – Тяжкая дорога была? Хорошо ль здесь у нас?

– Добралась отлично, с вашей соседкой Раисой Алексеевной. И здесь мне очень нравится. – Вера улыбнулась старику, чуть скосив глаза в сторону сарая. Митрич проследил за её взглядом, и в его бороде мелькнула хмурая улыбка.

– Я вижу, ты работаешь, Митрич, не буду тебя занимать надолго. Мы ведь ещё увидимся.

– Беспременно увидимся, барышня, – заверил Митрич. – Ежели в горнице что починить надобно, аль печь дымит, аль ещё какое неподобие – сейчас за мной посылайте, налажу.

– Спасибо, я так и сделаю. Идёмте, Аннет.

Домой учительница и ученица вернулись уже в сумерках, весьма довольные друг дружкой и так уставшие, что едва сумели выпить чаю, из последних сил помолились на сон грядущий и рухнули в постели.

Вера была уверена, что после целого дня, проведённого на свежем воздухе, она сразу же уснёт без задних ног. Но сон не шёл и не шёл; в окно, загадочно глядя сквозь кисею занавески, светила луна, в кустах сирени посвистывал соловей. Слушая его, Вера думала о Никите, о том, что за три года их разлуки он так и не написал ей ни одного письма, хотя и обещал… Вера, впрочем, знала, что этот неразговорчивый, нелюдимый юноша, светлые глаза которого всегда были устремлены на неё, никогда не напишет ей – точно так же, как он никогда не заговаривал с ней, если она сама не спрашивала его о чём-то, не улыбался, если не смеялась она, и даже не приглашал её танцевать, если она сама в шутку не брала его за руку и не тащила на паркет. Миша, который слал сестре письма каждую неделю, писал о том, что Закатов служит в кавалерийском полку под Малоярославцем, на хорошем счету у начальства, сумел расположить к себе полковника – страстного лошадника и, кажется, вполне доволен службой, но скучает.

«Написала бы ты ему сама, Верка, право! – ехидничал Миша в письме. – Я уверен, что он дохнет с тоски по тебе, а написать не смеет, потому что вот таким уродился иноком смиренным, всё думает, что ноги твоей недостоин. Я его, дикаря, как говорит наша Егоровна, «наскрозь зрю», недаром пять лет провели бок о бок в корпусе! Он меня в каждом письме с невероятной осторожностью спрашивает, не вышла ли Вера Николаевна замуж! Как будто кто-то рискнёт на тебе, синейшем чулке, жениться, кроме него! Успокой ты его, разнесчастного, сделай милосердное дело хоть раз в жизни, жестокая!»

В ответном письме Вера выругала брата за то, что он вмешивается в её судьбу, не имея на это никакого права, но в глубине души знала, что её чуткий, внимательный к чужому сердцу братец кругом прав. «Вот приехать бы к Никите в Малоярославец как снег на голову, – что бы он сделал?!.» – вдруг подумалось Вере, и, представив себе такой кунштюк, она чуть не рассмеялась вслух. Потом вздохнула, подумала о том, что теперь по меньшей мере целый год у неё не будет возможности поехать и повеситься на шею Закатову, улыбнулась лунному пятну в окне и наконец уснула.

На следующее утро Вера бодро вошла в классную комнату, где её должны были ждать братья Тоневицкие. За большим, старым, с содранной местами полировкой столом сидели два насупленных, взъерошенных и очень небрежно одетых мальчика. У старшего в сильно отросших тёмно-пепельных волосах запуталась солома, рукав домашней полотняной курточки был испачкан землёй и травой, синие глаза с жёсткого «отцовского» лица смотрели на гувернантку недоверчиво и с вызовом. Младший мальчик с нежным и красивым, большеротым, как у Аннет, личиком и вовсе был заплакан; то и дело он с испугом оглядывался на угол комнаты, где в кресле с высокой «вольтеровской» спинкой восседал князь Тоневицкий в ночных туфлях и шлафроке. Веру этот утренний вид отца семейства привёл в некоторое замешательство, но князь, судя по всему, чувствовал себя весьма непринуждённо.

– Итак, мадемуазель, проэкзаменуйте этих олухов в моём присутствии и скажите, что тут возможно сделать за год, – сухо сказал он. Вера присела в книксене, повернулась к мальчикам и, улыбнувшись, попросила их назвать свои имена.

Через десять минут стало ясно, что перед Верой открывается неподнятая целина педагогической деятельности. Юные князья Тоневицкие не знали решительно ничего, кроме русской грамоты, нескольких французских фраз и того, что Польша навеки принадлежит Российской империи.

– Что ж, вы сами всё видите, мадемуазель, – сокрушённо заметил Тоневицкий после того, как Сергей объявил, что Юлий Цезарь был боярином при Иване Грозном. – Видит бог, я пытался… но в кого они такими чурбанами уродились – невозможно понять. Как думаете, сможете ли вы подготовить Серёжку в корпус? И не в подготовительный класс, разумеется, а в первый, а лучше – сразу во второй, поскольку он уже здоровый жеребец.

Вера вздохнула, с огромным трудом подавив в себе желание посоветовать князю нанять для каждого мальчика отдельно учителей по языкам, грамматике и арифметике. Вслух же сказала:

– Я сделаю всё, что в моих силах, ваше сиятельство.

– Называйте меня Станислав Георгиевич. – Князь поднялся из кресла во весь свой высокий рост, провёл ладонью по густым седеющим волосам. Синие глаза пристально взглянули на Веру и сразу же – на притихших сыновей.

– Слушайтесь мадемуазель Иверзневу, панове, и будьте прилежны. Мадемуазель, в случае их дурного поведения жалуйтесь сразу мне. Розог нарезать недолго.

И, смерив мальчишек ещё одним внимательным и холодным взглядом, Тоневицкий вышел за дверь. Вера вздохнула, ободряюще улыбнулась своим ученикам и достала учебник грамматики.

К своим двадцати годам Вера полагала себя уже опытной учительницей: в двух порядочных семьях ей удалось подготовить детей в гимназии и корпуса, и полученные ею блестящие рекомендации были заслуженными. Но первые же занятия с сыновьями Тоневицкого привели её в ужас. Сразу же стало понятно, отчего прежние гувернантки бежали из этого дома, отказываясь от прекрасного жалованья. Мальчики вовсе не были испорчены, но гувернантка была для них чем-то вроде крепостного повара или горничной. Призвать их на занятиях к вниманию было невозможно, они отвлекались на каждый звук из-за окна, будь то перебранка дворовых, гусиный крик или доносящаяся от озера песня. Если они не висли на подоконнике, то препирались между собой, толкаясь и обмениваясь подзатыльниками, и Вере стоило многих усилий привлечь их внимание. Князь Тоневицкий, поприсутствовав на первом занятии и сочтя, очевидно, на этом родительскую миссию выполненной, больше в классной не появлялся, а Вера не желала ему жаловаться, полагая, что тем самым распишется в полной своей беспомощности. Ни французский, ни история с географией за целый месяц ни на шаг не двинулись с места. Ученики не могли и не хотели даже вслушиваться в то, что пыталась рассказать учительница.

– Серж, вы же должны поступить в корпус самое большое через год! – не выдержала Вера после того, как посреди урока её учебник французской грамматики был отправлен старшим братом в голову младшего, но, перелетев цель, стукнулся о стену и рассыпался на отдельные листы. – Я ничему не смогу научить вас при подобном поведении!

– Вот и хорошо, мадемуазель! – дерзко ответил Сергей, с вызовом глядя на неё синими глазами. – Я вовсе не хочу в корпус! Папаша говорит, что надо, а к чему?

– Вы не хотите быть военным? Не хотите служить государю и отчизне? – спокойно спросила Вера. – Как же вы можете считать себя дворянином?

– Воевать можно и без наук! – решительно сказал мальчик. – Если есть храбрость и чувство долга – науки не нужны!

– Вы правы, но этого мало, – заметила Вера.

– Не ваше дело судить об этом! – грубо сказал Сергей.

– Отчего же? Мой отец всю французскую войну двенадцатого года прошёл рядом с Николаем Раевским и имел, между прочим, блестящее образование! Я не знаю книги, которой бы мой батюшка не прочёл! Мои братья окончили тот же корпус, в который собираетесь поступать и вы, с высшими баллами, старший окончил ещё и Академию Генштаба, ему всего двадцать восемь лет, а он уже полковник!

– Чтобы сделать карьеру, нужны деньги и знакомства в высшем свете, и более ничего! – важно заявил Сергей. Было очевидно, что он повторяет чужие речи, и Вера очень надеялась, что не родительские, когда осторожно возразила:

– Это не совсем так, Серж. У моих братьев нет ни того ни другого, и свою карьеру они делали только собственным умом и старанием. И когда мой отец, генерал Иверзнев, попал в окружение при Лейпциге в тринадцатом году, он мог, разумеется, закричать ура, храбро кинуться грудью на французские штыки и героически быть заколотым во имя государя! И не только он, но и его солдаты! Но вместо этого отец предпринял блестящий тактический ход, вовремя отступив, и сумел за считаные минуты вывести из-под картечи две сотни солдат и четыре орудия! Тогда сумели вынести даже раненых, а уже получасом позже саксонская армия, подневольно сражавшаяся под знамёнами Бонапарта, полностью перешла к союзникам, и победа осталась за нами! Судите сами, Серж, что было нужнее государю: никчёмная, но геройская смерть двухсот человек – или их возврат в строй при самых небольших потерях?

Мальчик гневно кусал губы, не зная, что ответить. Младший, Коля, в спор не вмешивался, но в его карих глазах билось отчаянное любопытство.

– Для чего на войне французская грамматика?! – выкинул последний козырь Серёжа. Вера улыбнулась: разговор начал её забавлять.

– Ну, хотя бы для того, чтобы при вылазке в тылы противника понимать, о чём говорят вражеские солдаты. Или переводить захваченные штабные документы. Или составлять ложные донесения, вводя в заблуждение вражеское командование. Кричать ура и умирать на штыках, к прискорбию, могут все. Но вот приносить настоящую пользу своему государю и стране способны только образованные люди.

– В каких ещё сражениях участвовал ваш отец, мадемуазель? – живо спросил мальчик.

– В ваше свободное время я с удовольствием расскажу вам о батюшке, – заверила Вера. – А сейчас сделайте одолжение, продолжим урок. Поднимите книгу. Она ничем не заслужила подобного обращения.

Серёжа покраснел и насупился. Вера посмотрела на него в упор. Он ответил таким же прямым, злым взглядом, не двинулся с места.

– Что ж, я сделаю это сама. Мои книги дороги мне, – ровно ответила Вера, отправляясь в угол комнаты, где на полу лежала растрёпанная грамматика. – Но вам, Серёжа, должно быть стыдно, что вы, русский дворянин, будущий офицер российской армии, ведёте себя подобным образом с дамой.

– Вы – гувернантка, а не дама! – мгновенно вспылил Сергей. – Нищая, нищая! – Он топнул ногой, не зная, чем сильнее уязвить Веру, оглянулся зачем-то на младшего брата и выпалил: – Вам папаша деньги платит, и вы сами должны всё поднимать! Все свои противные книги! Вас тут из милости держат! Я папаше слово скажу – и он вас выгонит вон!

– Что ж, сделайте это, – посоветовала Вера, нагибаясь за книгой. Тут же до неё донёсся резкий удар двери, а когда она выпрямилась, Сергея уже не было в комнате. Маленький Коля остался на месте, в его глазах стояли слёзы.

– Вы пожалуетесь папеньке? – шёпотом спросил он. – Поверьте, мадемуазель, Серёжа вовсе не хотел… Он просто вот такой… Митрич говорит – голова у него шалёная… то есть, шалая… шальная! Папа непременно высечет его!

– Нет, жаловаться я не стану, – пообещала Вера. – Вы, Nicolas, желаете остаться или прервём наш урок? Хотите, после занятий я расскажу вам сказку?

Мальчик даже рот открыл, недоверчиво глядя на Веру. Затем осторожно сказал:

– Папенька говорит, что все эти сказки глупы и пошлы. Нам не позволяют ходить в людскую и слушать…

– Ваш папенька совершенно прав, – поспешно заметила Вера. – В людской действительно можно услышать неподобающие для вас вещи. Но то, что расскажу вам я, и безвредно, и интересно. Но это позже, а сейчас вернёмся к грамматике.

Коля был заинтригован и целый час стоически спрягал французские глаголы, вызвав одобрение Веры. А после, когда с грамматикой было покончено, Вера села за стол рядом со своим учеником и начала на память читать «Сказку о царе Салтане»:

Три девицы под окном

Пряли поздно вечерком.

Говорит одна девица:

«Кабы я была царица…»

Коля был очарован: его большие тёмные глаза стали огромными, рот открылся. Мальчик едва дышал – и чуть не заплакал от разочарования, когда Вера, прервав повествование, объявила, что на сегодня довольно.

– Мадемуазель! Пожалуйста, мадемуазель! Ещё, ещё, ещё!!!

– Завтра, Nicolas, – строго сказала она. – Если вы будете прилежны.

Коля жалобно посмотрел на Веру, наткнулся на её непреклонный взгляд, сокрушённо вздохнул и начал складывать учебники.

Вечером ужинали всей семьёй: был редкий для семейства Тоневицких день, когда князь не наблюдал за работами, не уехал в гости и никого не принимал у себя. Сёстры князя, две престарелые девицы в одинаковых коричневых платьях, сидели за столом прямо и чинно, едва поклёвывая с фарфоровых тарелок, и было очевидно, что манеры их не изменились с тех пор, как более четверти века назад барышни Тоневицкие покинули Смольный. Веру они не удостаивали взглядом и не сказали ей ни слова с того дня, как она появилась в Бобовинах. Веру, впрочем, это ничуть не смущало. Сама она привычно сидела рядом с Аннет, следя за тем, чтобы её подопечная прямо держала спину и не опрокинула на себя тарелку. По другую сторону от неё сидели мальчики. Сергей держался спокойно, но сидел бледный и за всё время ужина ни разу не поднял глаз на гувернантку.

– Как проходят уроки? – поинтересовался в конце трапезы князь. – Мальчики ещё не замучили вас, мадемуазель?

– Что вы, нисколько, – улыбнулась она. – Nikolas делает большие успехи, у него прекрасная память.

– Меня больше беспокоит Серж, – сурово заметил Тоневицкий. – Вы говорите, что уроки идут хорошо, а я его только и вижу, что на голубятне! По-моему, давно пора её спилить…

– Я уверена, что не стоит лишать мальчиков этой невинной забавы. Сама императрица Екатерина Великая считала, что игры полезны для юношества и только помогают их развитию. А в корпус Сергей непременно поступит… Аннет, будьте добры, передайте бланманже.

Коля вздохнул так облегчённо, что его сестрёнка захихикала и чудом не уронила бело-розовое, воздушное пирожное на скатерть: Вера едва успела придержать тарелку.

– Как вы неловки, осторожнее! – мягко упрекнула она, водворяя бланманже на место. Мельком Вера взглянула на Сергея. Тот, плотно сжав губы, упрямо смотрел в сторону.

На другое утро оба мальчика дожидались её в классной комнате. Сергей был по-прежнему хмур и поздоровался с Верой сквозь зубы, но, к её облегчению, занимался прилежно и отвечал вчерашний урок толково.

– Благодарю вас, Серж, – выслушав урок, улыбнулась Вера.

– Я не нуждаюсь в вашей благодарности! – отрезал мальчик. – И… и в вашей снисходительности тоже! Вот так!

– Я поняла вас. – Вера старалась не выходить из себя. – В таком случае вернёмся к уроку. Сегодня у нас арифметика, откройте книгу.

Ответный взгляд Сергея был таков, что Вера подумала: сейчас её ученик вылетит из классной комнаты вновь. Но мальчик остался на месте и, процедив сквозь зубы что-то сердитое, открыл учебник. Коля укоряюще посмотрел на него, вздохнул. Тихонько спросил:

– Мадемуазель, а вы расскажете после сказку?

– Если вы будете старательны, – улыбнулась ему Вера.

После занятий они с Колей снова остались вдвоём: Сергей покинул классную так поспешно, что забыл книги на столе.

– Я сам соберу их, мадемуазель! – торопливо заверил Коля. – Мы остановились вчера на «Ветер по морю гуляет и кораблик подгоняет»!

– О, вы даже запомнили, похвально! – обрадовалась Вера. – Ну, раз уж так, слушайте дальше…

В этот вечер она рассказала «Царя Салтана» до конца. После последних строк Коля, положив голову на кулаки, задумчиво сказал:

– Как же хорошо… А я думал, Пушкин скучный.

– Отчего же?! – поразилась Вера.

– Я учил его наизусть, по приказанию папеньки.

– Что же вы учили?

Коля встал, выкинул вперёд руку, набрал в грудь воздуха и, выпучив глаза, забарабанил:

– Я памятник себе воздвиг нерукотворный к нему не зарастёт народная тропа вознёсся выше он главою непокорной александрийского столпа…

– Недурно, – стараясь не смеяться, сообщила Вера, когда мальчик закончил и долго ещё, стараясь отдышаться, как рыба, хватал ртом воздух. – Надо полагать, вы много времени потратили, чтобы затвердить это?

– Целую неделю! – с гордостью заявил Коля. – Дольше я только «Символ веры» учил у отца Евлампия!

– Так объясните же мне, в таком случае, как вы поняли это стихотворение.

Просьба гувернантки поставила Колю в тупик, и он долго и растерянно смотрел на Веру своими черешневыми глазами.

– Как можно… понять стихотворение, мадемуазель? – наконец почти шёпотом спросил он, и Вера снова чудом не расхохоталась.

– Сами, своими словами расскажите мне, о чём писал Пушкин в этом произведении, что он хотел сказать?

– Ну… памятник… народная тропа… как у нас к колодцу, – пожал плечами Коля. Вера озабоченно подумала, что «Памятник» слишком сложен для девятилетнего мальчика, но всё же храбро постаралась растолковать простыми словами классическую оду. Коля морщил лоб, ерошил пальцами волосы, сопел: силился понять, но видно было, что дело с места не идёт.

– Я глупый, да? – огорчённо спросил мальчик. – А папеньке очень нравилось…

– Я тоже рада, что вы учите стихи, – улыбнулась Вера. – И что вам нравится Пушкин. Послушайте лучше вот это:

Глухой глухого звал к суду судьи глухого.

Глухой кричал: «Моя им сведена корова!»

«Помилуй! – возопил глухой ему в ответ,

Сей пустошью владел ещё покойный дед!»

Судья решил: «Почто идти вам брат на брата?

Не тот и не другой, а девка виновата!»

С последними строчками Коля захохотал.

– Неужели это тоже Пушкин? Как… как забавно! И весело! Ещё, мадемуазель, ещё, пожалуйста! Вы так славно читаете, вот бы мне научиться!

– Вы научитесь непременно, но вам пора гулять, – едва скрывая сожаление, вздохнула Вера. – А у меня – занятия музыкой с Аннет.

Полтора часа занятий пролетели, как одна минута: Аннет, несмотря на свои восемь лет, была старательна и очень одарена музыкально. Уроки с ней Вера считала удовольствием, девочку не надо было ни подгонять, ни поощрять, она сама рвалась к инструменту и всерьёз расстраивалась, когда Вера прекращала занятие. Князь считал, что всё хорошо в меру, и был уверен, что от долгого сидения за фортепьяно у дамского пола развиваются мигрени. Вера не осмеливалась спорить, хотя и видела: серьёзные занятия могли бы очень развить эту умную, любознательную малышку.

Весело поблагодарив гувернантку, Аннет убежала играть. Вера собрала ноты, закрыла инструмент и вышла из залы. Было около полудня, но, взглянув в окно, девушка увидела, что над взволнованно шелестящим садом собираются тучи. Всё небо над озером уже сплошь было обложено густой синевой, по воде бежала быстрая рябь. Следовало выйти в сад и поискать Колю.

Когда Вера, на ходу набрасывая шаль, спустилась в парк, там уже сильно потемнело, и старые липы в аллеях глухо гудели ветвями. Ветер гнал по дорожке песок и сухие листья; вдалеке блеснула сверкающей нитью молния, приглушённо загрохотал гром. Домик голубятни, поднятый на толстом столбе, смутно белел на фоне неба; стая турманов бесстрашно носилась над ней, и Вера, остановившись, невольно залюбовалась кувырканиями пушистых пёстрых комков.

– Что вам здесь нужно? – послышался сердитый голос, и из голубятни высунулась встрёпанная голова Сергея. Скомканную фуражку он держал в руке, рукав холстинной рубашки был испачкан голубиным помётом.

– Я ищу Колю, он не у вас?

– Нечего Кольке делать здесь! – Сергей, недоверчиво сощурившись, поглядел на Веру. – На что вы смотрите?

– На ваших птиц. У вас замечательные турманы, – заметила Вера, не сводя взгляда с рыжего красавца, совершавшего виртуозные сальто-мортале над самой крышей голубятни. – Вот этот, кажется, делает сразу три оборота?

– Да, в самом деле! – хвастливо подтвердил Сергей, презрев лесенку и лихо спрыгивая с трёхаршинной высоты на траву. – А вы понимаете в голубях, мадемуазель?

– Мой старший брат в Москве их очень любил и держал голубятню… Да где же Nikolas? Вот-вот польётся дождь…

– Сидит где-нибудь в сирени, весь в стихах и соплях! – презрительно усмехнулся Сергей. – Вам же приспичило морочить ему голову россказнями!

– Nikolas очень разумный мальчик, у него пытливый ум, – сдержанно сказала Вера. – Я рада, что могу ему помочь.

– Дурак он набитый, и вы – дура! – неожиданно выйдя из себя, выкрикнул Сергей. Синие глаза его потемнели, он смотрел на Веру с неприкрытой ненавистью, весь подавшись вперёд, словно изготовившись для драки. Растерявшись и не понимая, что спровоцировало эту метаморфозу, Вера не сразу нашлась с ответом, а через мгновение её возмущённое «Вы несносны, Серж!» заглушил вихрь в полотняной курточке и выцветших штанишках. С треском вылетев из кустов, Коля толкнул старшего брата обеими руками в грудь.

– Ты… ты не смеешь! Ирод! – отчаянно, со слезами выкрикнул он.

– Кто не смею – я? – неприятно усмехнулся Сергей и сильным ударом отправил Колю обратно в кусты. Тот вскрикнул жалобно и гневно, упав на спину. Сергей кинулся к нему с кулаком на замахе, но тут уже Вера окончательно пришла в себя и перехватила этот кулак.

– Прекратите немедленно!

– Пошла прочь! Нищая мерзавка! – выругался мальчик, дёргая руку. Но Вера, хоть и с трудом, всё же удержала его.

– Ос-та-но-ви-тесь, Серж! – отчеканила она, разозлившись уже по-настоящему и стиснув локоть Сергея так, что тот сморщился от боли. – Меня вы можете оскорблять, как вам вздумается: мне это, право, всё равно. Я видела детей и грубее, и глупее вас, удивить меня вы никак не сможете. Но если вы ещё раз ударите брата, я немедленно пойду и пожалуюсь вашему отцу!

– Пустите… фискалка! – с перекошенным лицом выпалил Сергей и рванулся изо всех сил. Вера, не сумев удержать, выпустила его руку, покачнулась, чудом не упав, – и Сергей тут же кинулся к сидящему на земле Коле. Вера бросилась за ним… и остановилась, внезапно с налёту ударившись головой о чей-то живот. Она испуганно выпрямилась. Перед ней стоял князь Тоневицкий – в охотничьей куртке, перемазанных грязью сапогах и с ружьём.

– Боже мой… – пробормотала Вера. – Простите, ваше сиятельство…

– Станислав Георгиевич. Мы ведь условились, – спокойно напомнил он, не глядя на Веру. Синие холодные глаза князя были устремлены на сыновей, и, повернувшись, Вера увидела, как бледнеет лицо Сергея, вытянувшегося перед отцом и неловко одёргивающего подол испачканной рубашки.

– Ступай к себе, – коротко бросил сыну князь. У мальчика дрогнули губы, но он ничего не сказал и, повернувшись, медленно пошёл к дому. Коля, вскочив, с мольбой посмотрел на отца.

– Идите домой, Nikolas, сейчас пойдёт дождь, – тихо сказала Вера. Князь кивнул, и мальчик стремглав кинулся к дому. Вера и Тоневицкий остались одни. Над их головами глухо, угрожающе рокотнул гром, и из-за этого раската Вера не услышала слов обратившегося к ней князя.

– Ваше сиятельство?..

– Вы чрезмерно распустили Сержа! – громко и сурово повторил Тоневицкий, в упор глядя на испуганную Веру. – Кажется, что похвалы в ваших рекомендательных письмах сильно преувеличены! Ведь это уже не первый раз он забывается до такой степени? Почему вы до сих пор не пожаловались мне?

– Я не видела в этом нужды, – Вера постаралась взять себя в руки и говорить спокойно, но голос её дрожал. – Судите сами, ваше сиятельство, чего я буду стоить как гувернантка, если стану беспокоить вас из-за каждого пустяка?

– Пустяка?! – взорвался князь. – Он обращается с вами, как с дворовой девкой! Отчего вы не сумели внушить этому паршивцу уважения к себе?!

– Оттого, что очень трудно переломить в ребёнке то, что воспитано родителями, – сдержанно заметила Вера, глядя через плечо князя на затянутое рябью озеро. – Серж повторяет то, что ему внушено с малолетства, только и всего. Гувернантка для него прислуга, а обращению с прислугой он не мог выучиться нигде, кроме как в собственной семье.

– Вы… вы забываетесь, госпожа Иверзнева! – хрипло, гневно выговорил Тоневицкий. – Не вам судить об обращении с прислугой в этом доме, и…

– Человек не может не судить о том, что напрямую его касается! – коса нашла на камень, и Вера тоже повысила голос. Они стояли возле опустевшей голубятни и смотрели друг на друга как кровные враги, а над ними в свинцово-сизом небе кружила стая голубей.

– Кто же ещё, по-вашему, мог внушить мальчику мысль о том, что бедность – оскорбительна? Что труд – удел рабов, что он унижает достоинство дворянина?! Я сама – столбовая дворянка по матери и по отцу, ваше сиятельство, но мне противна мысль о том, что я буду сидеть на шее матери или старших братьев! Я – которая уже несколько лет сама зарабатывает свой хлеб! Вам это кажется смешным и унизительным – что ж, не смею вас разуверять! Но, по-моему, в сотню раз оскорбительней быть приживалкой у богатых людей, которые ничем не лучше тебя! Исполнять их прихоти! Передавать сплетни! Каждый миг дрожать, что тебя выкинут на улицу, как собачонку! Выпрашивать копейки у богатых родственников! Сколько таких приезжает к вам по праздникам, и их не пускают дальше передней? Сколько несчастных женщин, вдов и сирот, ищут милости у ваших сестёр?! Я, слава богу, зарабатываю на жизнь сама и считаю счастьем то, что могу посылать своё жалованье матери! По сравнению с этим капризы невоспитанного мальчика – сущий пустяк!

Небо над голубятней вдруг раскололось, осветив весь сад бледно-голубым блеском молнии, яростно грохнуло. Вера умолкла. Князь молча, пристально смотрел на неё; в его глазах, казалось, не было никакого выражения. «Ну, вот и всё… – спокойно подумала Вера. – Я уволена». По листьям деревьев, по примятой траве забарабанил дождь, несколько холодных капель упали на лицо Веры.

– Идите в дом, мадемуазель Иверзнева, – медленно, словно раздумывая над каждым словом, сказал Тоневицкий. – Начинается гроза. Уверяю вас, Серж будет наказан.

– Станислав Георгиевич! – взмолилась Вера. – Ради бога, не надо!

– Не надо? Вы изволите говорить – не надо? – Князь холодно улыбнулся. – После того, как сами напомнили мне о том, что вы – дворянка и мой сын нанёс вам оскорбление?

– Но, ваше сиятельство… Ручаюсь, Серёжа попросит прощения, и…

– Просить прощения мой сын не будет, – решительно перебил её Тоневицкий. – Это один из недостойных способов избежать наказания… которое он вполне заслужил.

– Я прошу вас, Станислав Георгиевич… – убитым голосом проговорила Вера. – Серж – вовсе не дурной мальчик, я хотела бы сама…

– Ваше дело, мадемуазель, учить его языкам и грамматике, – снова оборвал её князь. – Прочее – моя обязанность как отца.

– В таком случае позвольте мне завтра же уехать отсюда, – глухо сказала Вера, вытирая с лица капли дождя и глядя на мечущийся под ветром сад. – Я не вижу резона заниматься с вашими детьми, если они с самого начала будут меня ненавидеть. Не спорю, мне жаль терять хорошее жалованье, но вы не оставляете мне выбора. Мне, право, очень, очень жаль.

– Вы… серьёзны, мадемуазель? – впервые в голосе Тоневицкого просквозило что-то, похожее на изумление.

– Да. – Вера изо всех сил старалась говорить уверенно, но мешал вставший в горле комок. – Разумеется, жалованье за этот месяц я не вправе получать. Буду очень благодарна, если вы предоставите мне лошадей до станции.

Некоторое время князь молчал. Вера чувствовала, что он не сводит с неё взгляда, но упорно смотрела в сторону.

– Что ж, как будет угодно, – наконец сухо сказал Тоневицкий, коротко поклонился и, перехватив ружьё, зашагал в сторону дома. Вера, растерянная, едва сдерживающаяся, чтобы не заплакать, пошла за ним.

Гроза бушевала всю ночь. Аннет страшно боялась грома и молнии, и Вера полночи провела возле её постели, успокаивая, уговаривая, крестя и рассказывая сказки. В конце концов ей пришлось взять дрожащую девочку к себе в постель. Аннет тут же успокоилась, пробормотала: «Je vous aime, mademoiselle…» – и, обняв Веру за шею, заснула. Вера же, боясь пошевелиться и свалиться с узкой кровати на пол, до утра пролежала без сна, морщась от боли в затёкшем теле и глядя на вспышки молний за окном. От отчаяния хотелось разреветься.

«Доигралась… Дура! Такое прекрасное место, сто рублей в месяц, где бы ещё ты нашла эти деньги?! Даже рекомендации теперь не дадут… Зачем ты полезла в спор, кому тут нужны твои мысли, твои бесценные выводы?! Гувернантка! Ещё вздумала козырять своим дворянством! Права была мама, нет сил обуздать характер – выходи замуж, а не иди в гувернантки! Завтра вот поедешь домой несолоно хлебавши! Расхвасталась, что сама зарабатываешь на хлеб, а где теперь найти место?! Как жаль, боже, как жаль, Коля едва начал делать успехи, и Аннет – умница… А этот папенька ещё отправит её в институт! Учить французский и манеры! – Но тут же, вспомнив о произошедшем, Вера яростно одёргивала себя: – Мало тебе, дура?! Думай теперь, как прокормить себя! Вперёд, может, умнее будешь!» Совершенно измучившись и даже немного поплакав, Вера, наконец, уснула на краю кровати тревожным, неспокойным сном.

Утро было свежим и ясным. Ранние лучи блестели на забрызганных водой окнах, в кустах радостно гомонили птицы. Вера спала мёртвым сном и проснулась только от вежливого голоска Аннет:

– Мадемуазель, к завтраку звонили!

«О господи!!!» Вера вскочила на кровати, испуганно глядя по сторонам. Аннет, игравшая в своей постели с куклой, подарила ей весёлую улыбку.

– Аннет, бо-оже… Что ж вы не разбудили меня! Мы опоздаем, видит бог, опоздаем!

– Ничего, поторопимся, – спокойно сказала девочка, откладывая куклу и выбираясь из постели. – Если хотите, я помогу вам одеться.

«Только этого мне не хватало», – подумала Вера.

– Аннет, вы княжна Тоневицкая, а не горничная и ни в коем случае не должны…

– А вы тоже дворянка, мадемуазель, я знаю! – В сощуренных глазах малышки прыгали лукавые искорки. – И никогда не зовёте горничную, а одеваетесь сами и причёсываетесь тоже! И я слышала, как вы говорили, что порядочная девушка, если она не инвалид и не больна, в состоянии делать такие пустяки самостоятельно!

– Вы, ма шер, слышите много такого, чего вам слышать не следует, – строго заметила Вера, стараясь не расхохотаться. Но тут же ей вспомнился вчерашний день, и она неловко опустилась на край постели. «Боже мой! Ведь я уволена…»

– Что с вами, мадемуазель? – удивлённо спросила Аннет, увидев, как гувернантка изменилась в лице. – Вам дурно?

– Нет, нет. Давайте одеваться, – поспешно сказала Вера, вставая. Все силы теперь нужно было направить на то, чтобы уйти из дома Тоневицких с достоинством.

К завтраку они, разумеется, опоздали: князь с сыновьями уже сидели за столом. Аннет бросилась на своё место и весело закричала: «Тимофей, подавай скорее!!!» Вера, сделав книксен сидевшему на своём месте князю и ответив на «Доброе утро» Сергея и Коли, осторожно опустилась на краешек своего стула.

– Вы сегодня поздно, – ровно заметил князь.

– Да, прошу прощения. Ночь была беспокойная, Аннет плохо спала, я тоже. – Вера осторожно скосила глаза в сторону своих воспитанников… и очень удивилась, наткнувшись на сияющий взгляд Коли. Было видно, что мальчика так и распирает от каких-то счастливых мыслей, и только присутствие отца удерживает его от того, чтобы выпалить их вслух. Вера осторожно посмотрела на Сергея. Тот спокойно уписывал булочку, запивая её молоком, о чём-то напряжённо думал, но не казался ни расстроенным, ни злым. Встретившись взглядом с Верой, он покраснел, поспешно отвернулся. Вера тоже поспешила заняться завтраком, всё же не сумев удержаться от сердитого взгляда в сторону князя: «Фу, изверг… Всё-таки выпорол мальчика!»

– Что ж, пора за дела, – заметил наконец «изверг», поднимаясь из-за стола. – Я еду на работы в Помятино, а вы – за грамматику, панове! И извольте слушаться мадемуазель! Вы слышите меня?

– Да, папа! – радостно ответил Коля. Сергей промолчал, низко опустив голову. Вера изумлённо смотрела на князя. Тот уже шагнул за порог столовой, когда она решилась спросить:

– Ваше сиятельство, когда, с вашего позволения, я смогу уехать?

Князь обернулся к ней. Синие глаза посмотрели на Веру насмешливо.

– Куда это вы собрались, мадемуазель? Я не намерен вас отпускать, извольте заниматься своими обязанностями, – и вышел, аккуратно закрыв за собой дверь. Следом, щебеча и смеясь, выбежала на залитую солнечным светом веранду Аннет. Сергей поднялся тоже и, не глядя ни на кого, медленно пошёл в классную. Вера и Коля остались одни, и мальчик тут же кинулся ей на шею.

– Мадемуазель, спасибо вам! Невозможное просто спасибо! Вы так добры, так великодушны, так…

– Коля, Коля, Nikolas! Что случилось? Объясните мне, наконец! – испугалась Вера, машинально обнимая мальчика и заглядывая в его широко распахнутые, сияющие глаза.

– Так вы не уедете? Не уедете, мадемуазель?! Я полночи не спал, боялся! И ещё спасибо, что Серёжа… что его… Это ведь вы упросили папеньку, чтобы его не высекли?! Правда?! Я уже вправду думал – всё… А папа сказал вчера Серёже, что он полностью заслужил… и должен… но мадемуазель поручилась… и ещё что-то, я… я не смог услышать, – вдруг, покраснев, сознался он, и Вера нахмурилась:

– Так вы подслушивали? Недостойно!

– Я знаю, – вздохнул мальчик. – Но я так волновался… А потом папа сказал уже нам обоим, что мадемуазель расстроена нашим поведением и хочет уехать, и он насилу упросил вас остаться, и что если мы не переменим своего отношения к наукам, то вы…

– Я уверена, что вы его перемените. – Вера была уже не в силах сдержать улыбку и крепко прижала мальчика к себе. Счастье, как в детстве, нахлынуло тёплой волной. «Так Серёжа не был наказан! И я не уволена! Господи, как же хорошо, как хорошо…» Крепкие руки мальчика стиснулись вокруг её шеи, кудрявые волосы Коли щекотали Верино лицо, он смеялся и что-то торопливо, путаясь в словах, силился рассказать, но его шёпот заглушал щебет ласточек за окном и петушиные крики со скотного двора.

Занятия в этот день шли как по маслу. Коля старался так, что высидел полтора часа, как истукан, не шевелясь и не сводя с Веры глаз. Заданный урок он ответил назубок, тараща от усердия глаза. Сносно ответил и Сергей, хотя он ни разу не поднял взгляда на гувернантку, и голос его при ответе был глухим и хриплым. Вера рассказала им о Пунических войнах и Карфагене, затем перешли к немецкому и французскому. Вера, увлёкшись, принялась даже за подробный разбор Наполеоновских войн, когда в дверь просунулась кудрявая головка Аннет:

– Мадемуазель, уже моё время! Я уже сыграла даже гамму без вас!

– Что ж, на этом всё, господа. Благодарю вас, я очень довольна вашим прилежанием, – с улыбкой сказала Вера. Коля радостно улыбнулся в ответ. Сергей ещё ниже опустил голову, безмолвно собрал свои книги и вышел за дверь.

Солнечный, тёплый, полный птичьих криков день казался бесконечным. Позанимавшись с Аннет, Вера ушла вместе с ученицей гулять в рощу, затем они спустились к деревенскому пруду, где Коля, босой, с закатанными до колен штанишками, стоя по щиколотку в воде, сосредоточенно ловил голавлей. Мальчик немедленно передал Вере свою удочку со словами: «Вы же говорили, что человек всему должен стараться научиться!» Дабы не опровергать собственной теории, Вера мужественно выстояла целый час с удочкой в руках. Они едва успели к обеду домой, потом Аннет спала, а Вера попыталась заняться с разморённым, сонным Колей арифметикой. Но через четверть часа обоим стало ясно, что ничего путного из этого не выйдет, и Вера, пообещав себе впредь все серьёзные занятия переносить на утро, начала читать ученику наизусть «Марфу-посадницу». Оба они увлеклись этим настолько, что не сразу услыхали, как горничная зовёт «молодого барина и барышню» откушать земляники со сливками. Коля умчался; Вера собрала его книги и тетради и, радостно предвкушая два часа полной свободы, взяла с собой томик Лермонтова и вышла в парк.

На голубятне было тихо: турманы не кувыркались над тесовой крышей, не слышалось воркования голубок; вокруг головок клевера вились с басовитым гудением шмели. Вера уже свернула было на дорожку к парку, когда вдруг совсем рядом, напугав её, послышался хрипловатый голос:

– Подержи-ка, барин… Выправлять крыло-то надо. Кошка, видать, цапнула его.

– Сейчас, – ответил голос Сергея, и Вера, поспешно шагнув в густую липовую тень, увидела в высокой траве у голубятни седую голову Митрича. Сергей спрыгнул к нему из деревянного домика, подошёл, сел рядом.

– Дай возьму.

– Да головку-то тоже придержи. Глупа птица-то. Не разумеет, что ей помочь хотят. Вся в хозяина, прости господи.

– Может быть, уже довольно? – сердито сказал Сергей, и тут же послышался суровый окрик старика:

– Ты чего, барин, дёрнулся-то, чего? Больно сделаешь… Держи покойно, а коль собой не владаешь, так отдай мне.

– Ничего, подержу, – сквозь зубы ответил мальчик. Некоторое время тишина нарушалась лишь гульканьем возмущённого голубя. Потом Митрич довольно крякнул:

– Ну вот… слава богу. Теперь сажай его в голубятню, пущай в себя придёт. Даст бог, через три денька уж сызнова закувыркает. А ты ступай домой, свою гаграфею учи, мамзель не расстраивай. И так уж во всей красе себя обозначил, нечего сказать… Хорошо, что барышня добрая, вступилась, а другие-то чуть чего – сейчас папеньке жалиться бежали! Не помнишь, запамятовал? И то – видать, мало с тебя шкуру-то спущали!

– Митрич!!! – взвился Серёжа. Из-за липовых ветвей Вере прекрасно было видно его покрасневшее, злое лицо, и она страстно молилась о том, чтобы остаться незамеченной.

– Ась?.. – невозмутимо спросил старик. – В кои-то веки стоящая мамзель приехала, так и ту доведёшь! Ну, так что ж… Твоё дело господское, грошей не считать. Сиди всю жисть на голубятне, свисти в дулю. Братец по военной линии пойдёт, будет, как папенька, всего уездного дворянства водителем… А то и енаралом!

– Зато я старший, и всё наследство моё будет! – заносчиво заявил Серёжа.

– Знамо, будет, – спокойно подтвердил Митрич. – Только Николай Станиславыч и своими силами не хужей достаток у государя заслужит, коль учён да старателен окажется. Дед ваш два двора и шесть крепостных имел, вместе с ими коров пас. А как грянула война, так и заслужить у отца-анператора сумел! Вон какое богатство детям-внукам оставил! Ну, что ж… Младший братец-то тебя, поди, не оставит. Как просвистишь батюшкино наследство, – небось, в приживалы возьмёт, трубку подносить.

«Господи… – ужаснулась Вера, прижимаясь спиной к старой липе и благодаря бога за то, что её коричневое платье превосходно сливается со стволом дерева. – Что за глупый старик, как же он решается так говорить с барчуком…» Вглядываясь через лиственную завесу в перекошенное от бешенства лицо Серёжи, она ожидала взрыва, злого крика, брани… Но к её страшному изумлению, мальчик молчал, лишь гневно сопя.

– Так что ж теперь прикажешь делать?! – наконец процедил он. – Скакать вокруг этой нищей особы и выполнять её прихоти?

– Приказывать тебе – не моё дело, барин, – неторопливо ответил старик. – Только прихотев у барышни я не больно наблюдаю. Уж месяц с тобой мучится и ни разу не нажаловалась и голоса не подняла, да и братец с сестрицей весьма довольны, весёленьки бегают. Коли и эта тебе не годна, какову ж тогда надобно? Коли вовсе учиться не желаешь, так папеньке и скажи! Выпорет – да и плюнет на тебя! Барин уж и так уверился почти, что ты бестолочь стоеросовая. Как Вера Николаевна уедут – вовсе на воле окажешься, ни в корпус, ни опосля служить не поедешь. Куды ж тебе в корпус, коль над тобой, болваном, там товарищи потешаться станут?

– Не посмеют! Я – князь Тоневицкий!

– Так и там не холопья учатся, барин, – пожал плечами дед. – Тоже и князья, и графья, и дворяне столбовые. Ты промеж них чурбан чурбаном окажешься, только батюшку да имя родовое опозоришь. К чему? Сиди уж лучше до седых волос на голубятне, пятки чеши.

Сергей сидел, кусая губы, не поднимая взгляда от земли.

– Она… Она всё равно не смеет мне приказывать! – наконец выпалил он, страстно подавшись вперёд. – И делать мне замечания! И говорить со мной в неподобающем тоне! И…

– Так и я ж, барин, тоже не смею, – спокойно заметил Митрич. – И коль Вера Николаевна тебе – нищая, так я и вовсе твоего папеньки холоп и раб и совсем с тобой говорить по своему холопству не должон. Сам, барин, голубков лечи, сам и голубятню чини, а я, покудова приказу от батюшки не будет, – с места не сдвинусь. У меня на скотном четыре телеги бесколёсные стоят! Барин, поди, с меня спросит, а я что скажу? Что с барчонком голубей весь день гонял? Мне-то свою спину, хоть старая, а жалко. Пойду… А ты, Сергей Станиславыч, знай: покуда перед мамзелью не повинишься да за ум не возьмёшься – ко мне и не подходь! Потому не смею я, холоп и хам, с тобой беседовать!

Старик поднялся с места, аккуратно стряхнул с рубахи стружку и, прихрамывая, зашагал прочь из сада. Сергей вскочил, и, взглянув в его лицо, Вера всерьёз испугалась, что у мальчика может начаться истерический припадок.

– Митрич!!! – во всё горло заорал Серёжа вслед удаляющейся холщовой спине. Старик не оглянулся, не сбавил шагу и вскоре скрылся за малинником. Мальчик проводил его полными слёз глазами, затем круто развернулся и во все лопатки припустил через сад к дому.

Вера ещё долго стояла не двигаясь. Затем осторожно выбралась из-под липовых ветвей и быстро пошла к пруду, где в зарослях сирени белела одинокая скамья. Сев на неё, Вера раскрыла книгу, но так и не смогла прочесть ни слова и целый час сидела в задумчивости, глядя на зелёную, покрытую тиной и жёлтыми кубышками воду. Из этого оцепенения её вывел звонкий голосок Коли, возвещавший, что уже пять часов и Серёжа давно ждёт мадемуазель в классной комнате. Вера ахнула, вскочила и взапуски со своим учеником помчалась к дому.

По вечерам они с Серёжей обычно два часа занимались историей и географией, и сегодня Вера решила не спрашивать мальчика, а рассказать ему что-нибудь сама. К её удивлению, Сергей слушал её спокойно и сдержанно, не перебивая, не отвлекаясь – но и не посмотрев при этом на Веру ни разу. Не зная, хороша или дурна подобная перемена в ученике, Вера старалась вести себя как обычно и в конце занятия сказала:

– Задания сегодня я вам не даю: вы и так прекрасно занимались. Надеюсь, и в будущем всё будет так же. Благодарю вас, Серж, ступайте.

– Дайте мне задание, мадемуазель, – не глядя на неё, потребовал Серёжа.

– Что ж, извольте, – Вера почувствовала, что лучше не спорить. – В таком случае, пять страниц из истории и три – из географии.

Мальчик кивнул и принялся складывать книги. Вера пошла к выходу из классной комнаты и уже взялась за ручку двери, когда услышала хриплое, тихое:

– Мадемуазель…

Она обернулась. Серёжа сидел за столом, судорожно прижимая к груди стопку своих книжек. Впервые за весь день синие глаза смотрели прямо на Веру, и, поймав этот взгляд, она тут же вернулась к столу.

– Я слушаю вас, Серёжа. Что с вами, что случилось?

– Мадемуазель Иверзнева… – Серёжа судорожно сглотнул, и книги посыпались из его рук на пол. – Я… хотел просить вас… Я виноват перед вами, пожалуйста, простите меня!

Последние слова он почти выкрикнул, и Вера, испугавшись этого смертельного страдания в голосе двенадцатилетнего мальчика, торопливо села рядом с ним и, повинуясь внезапному порыву, обняла Серёжу за плечи.

– Ну, полно… – шепнула она, взъерошивая ладонью его густые пепельные волосы. – Вы ведь не будете больше, правда?

Он кивнул – и вдруг разрыдался. Рванулся было прочь из-за стола, но Вера удержала, и дальше Серёжа уже плакал не таясь, уронив голову на скатерть и содрогаясь всем телом, а Вера сидела рядом и, понимая, что никакие слова не помогут сейчас, молча гладила его по голове.

– Вы… никому не скажете? – прошептал он после.

– Конечно нет.

– А ту историю… про царя Салтана… вы прочтёте мне? Колька, подлец, хвастается… Только об этом и говорит…

– Прочту непременно. И ещё много других, – Вера приподняла за подбородок голову Серёжи, улыбнулась, поцеловала его в лоб. – Если взамен вы пообещаете не называть младшего брата подлецом.

– Да… я обещаю… вам.

Вспомнив сейчас этот вечер, Вера невесело улыбнулась. Да… вовсе не всё было гладко, не всё получалось сразу. С Серёжей пришлось мучиться ещё долго: его вспыльчивый, неровный характер постоянно проявлялся на уроках, они ещё не раз ссорились, но, слава богу, Вере удавалось выходить из положения без помощи князя Тоневицкого. Она обнаружила у мальчика упрямый характер, бешеное честолюбие и недюжинную волю, которые ей удалось направить в нужное русло. Осознав, что он вполне может стать первым учеником в корпусе и заслужить тем самым уважение товарищей, Серёжа принялся страстно учиться. Вера сумела приучить его читать и даже рассуждать по поводу прочитанного. Она всерьёз опасалась, что князь будет возражать против таких новшеств в образовании детей, но тот более не вмешивался в Верину педагогическую деятельность. Лишь однажды князь Тоневицкий и гувернантка сцепились не на жизнь, а на смерть: когда перед самым отъездом Сергея в корпус умер Митрич.

С чего старику вдруг вздумалось помереть, не знали ни дворовые, ни деревенские. С утра Митрич ещё был бодр и здоров, ладил крышу на сарае, покрикивая на молодых плотников, потом поправлял забор на скотном, чинил Колину удочку… а после обеда вдруг задумался о чём-то, глядя на клонящееся за озеро солнце, долго стоял, щурясь против ослепительного света, а потом ушёл в людскую и лёг под образа, строго велев оторопевшей кухарке:

– Вели, Пахомовна, меня боле не тревожить. Угол у хлева пусть Петряй без меня подымает. Помирать буду.

Весть о том, что Митрич при смерти, мгновенно разнеслась по усадьбе. Послали за попом. Вера, на свой страх и риск, отправила дворового мальчишку за Сергеем, который был с отцом в поле на работах. Митрич уже успел причаститься и собороваться, когда Серёжа, всполошив куриный выводок и чуть не задавив млевшего в луже поросёнка, ворвался в усадьбу верхом на незасёдланной крестьянской лошади. Вихрем взлетев по крыльцу, растолкав сгрудившихся в людской дворовых, Серёжа кинулся на колени перед лавкой, где лежал старик, и рявкнул на людей:

– Пошли вон!!! Закройте дверь, скоты!!!

Дворовые кинулись прочь, и мальчик остался наедине с умирающим стариком. Спустя десять минут он вышел с белым лицом и плотно сжатыми губами. Нашёл глазами Веру и едва сумел выговорить:

– Кон-чил-ся…

– Серёжа… – ахнула Вера, ловя мальчика в объятия и обнимая его худые, уже не по-детски сильные плечи. Он содрогнулся всем телом, прижавшись к ней, и долго стоял так, не шевелясь, не плача, пока дворовые, всей толпой ввалившись в людскую, охали и выли на разные голоса.

Князь приехал с работ как обычно, уже на закате, и, встретившись с Верой в столовой, довольно холодно спросил, где Сергей и почему он не занимается.

– Я отпустила его спать. Ему очень тяжело.

– Не понимаю… – сквозь зубы заметил Тоневицкий. – Это вы послали сегодня за ним гонца?

– Да, – храбро созналась Вера. – Мне показалось, что это нужно было сделать.

– Кто вам дал право отрывать сына от его обязанностей? – мрачно спросил князь. – Он даже не спросил у меня позволения отлучиться! Как крестьянский мальчишка, вскочил на первую попавшуюся лошадь и взял в галоп! И что я теперь должен делать? Уже в какой раз я замечаю, что вы учите его не повиноваться родителям и…

– Ничему подобному я его не учила! – вспылила Вера. – Но я никогда не простила бы себе, если б Серёжа не смог попрощаться с Митричем! Это безбожно, и…

– Мадемуазель!!! – загремел князь. – Мне самому жаль Митрича, это был прекрасный, непьющий работник, без него в хозяйстве, не спорю, будет трудно… Но потрудитесь увидеть, наконец, разницу между князем Тоневицким и его крепостным слугой! Вспомните о приличиях! Что теперь будут говорить по соседям?! Надеюсь, Серж не собирается идти завтра за гробом и рыдать всем на потеху?

– Боюсь, что собирается, – глядя прямо в лицо князю, сказала Вера. – Вы намерены его не пустить?

– Разумеется! – снова взорвался Тоневицкий. – Кажется, мне придётся указать вам ваше место, мадемуазель Иверзнева, и напомнить, что вы здесь не для того, чтобы внушать моим сыновьям вредные идеи! Они…

– Вредные идеи?! – снова вскинулась Вера. – Мне, ваше сиятельство, тоже придётся напомнить вам, что место своё я знаю! И, конечно, не в моих силах отменить наложенный вами запрет! Но что же вы за отец, если не позволите сыну проститься с… – Тоневицкий, весь подавшись вперёд, в упор, гневно смотрел на неё холодными синими глазами, но Вера собрала всё своё мужество и с нажимом закончила: – …с единственным близким человеком, который один в этом доме по-настоящему любил его! Ваш сын – горячий, искренний мальчик, а лицемерию и ханжеству его ещё не успели научить! Но это, слава богу, произойдёт уже без моего участия, и…

– Довольно, мадемуазель! – резко оборвал её Тоневицкий и быстро вышел из столовой. Вера без сил опустилась на стул и заплакала.

На другой день были похороны, и Вера ничуть не удивилась, увидев в толпе крепостных, идущих за гробом, Серёжу и Колю. Коля плакал навзрыд, размазывая кулаками по лицу слёзы и протяжно шмыгая носом; Вере пришлось несколько раз прижимать его к себе, чтобы успокоить. Серёжа держался сдержанней, не рыдал, шёл за гробом спокойно, сжимая в кулаке фуражку, но слёзы сами беспрерывно текли по его лицу. Вера забрала мальчиков уже с поминок в людской, сама уложила их в постели, сама почитала им на ночь и готова была наутро выслушать приказ о своём увольнении, но – как и раньше – такового не последовало. Князь более не вспоминал ни о Митриче, ни о неподобающем Верином поведении – словно ничего не было.

А осенью Серёжа уехал в корпус. Вере он писал длинные письма, в которых подробно рассказывал о жизни на новом месте, об учителях и товарищах, о пройденных предметах, о книгах, которые ему теперь редко удаётся читать… Несколько раз Вере вручали эти письма распечатанными, и она понимала, что делал это князь. Тоневицкому Вера ничего не говорила, считая, что тот, как отец, имеет право знать, кому и что пишет его подрастающий сын. Князь тоже не говорил ей ничего и, казалось, всецело положился на гувернантку в вопросах воспитания детей. Вере даже удалось уговорить его нанять для Аннет хорошего учителя музыки: свои скромные способности она находила недостаточными для воспитания настоящего таланта. Оставался Коля, которого Вера также должна была подготовить в корпус, но тут уже не было никаких сложностей: мальчик отлично и с большим интересом учился, и Вере казалось даже, что место ему не в кадетском корпусе, а в недавно открытой в Смоленске классической гимназии.

Супруга князя по-прежнему не появлялась в усадьбе. Из редких разговоров с Тоневицким Вера знала, что его жене всё хуже, что доктора в Италии более не говорят ничего утешительного и что дни княгини сочтены. Около трёх месяцев назад пришло последнее письмо из Палермо, получив которое, князь Тоневицкий, оставив дом на своих сестёр, спешно выехал за границу. Он вернулся с вестью о том, что княгиня Тоневицкая скончалась и похоронена в окрестностях Палермо.

Коля и Аннет расстроены не были, хотя молебен за упокой души рабы божией Аглаи выстояли в церкви чинно, сохраняя на лицах приличествующую случаю скорбь. Сергея даже не стали забирать из корпуса, и, получив от бывшего ученика очередное письмо, Вера нашла в нём лишь сухие строки сожаления об умершей матери, в которых, впрочем, не было ни горя, ни искренней печали.

…Очнувшись от своих мыслей, Вера заметила, что уже наступили сумерки. За окном классной комнаты поднялся ветер, ветви липы глухо стучали в окно, шелестел встревоженный парк. «Погода портится… Верно, пойдёт дождь. Что ж, пора, скоро осень». – подумала Вера, отходя от окна и садясь за стол на место Коли. На сегодня дел у неё больше не было, и она собиралась написать письма матери и братьям, а потом немного почитать у себя в комнате.

Вера закончила писать, когда за окном уже совсем стемнело, а от поднявшегося ветра гудел и стонал большой парк. В углу комнаты массивные напольные часы с маятником прозвонили одиннадцать раз. Одновременно с последним ударом в коридоре послышались тяжёлые шаги, ручка двери повернулась, и в классную комнату вошёл князь Тоневицкий в шёлковом шлафроке – впрочем, тщательно застёгнутом. Вера изумлённо смотрела на него из-за стола, забыв даже подняться и сделать привычный книксен. Обычно в такой поздний час князь, встававший до зари, всегда спал.

– Это вы? – без особого удивления спросил он Веру. – А мне вот отчего-то не спится. Поднялся, пошёл в библиотеку, смотрю – из-под двери в классной свет. Решил, что горничная забыла погасить свечу. Что вы здесь делаете, Вера?

– Дописывала письма семье, – осторожно ответила она, гадая, с какой стати князю понадобилось подробно объяснять ей свои намерения и куда делось его привычное обращение «мадемуазель». Как можно незаметнее Вера потянула носом и убедилась в своём подозрении: Тоневицкий был слегка пьян.

– Ваше сиятельство, я уже закончила и с вашего позволения хотела бы пойти спать.

– Подождите немного, – велел князь, садясь у стола и пристально глядя на Веру сощуренными глазами. – Мне бы хотелось посоветоваться с вами относительно Аннет. Пора, должно быть, отдавать её в институт.

– Едва ли я имею право вам советовать, – пожала плечами Вера. – Вы отец, и Аннет подчинится вашей воле, какова бы она ни была.

– Это само собой. – Князь по-прежнему не сводил с неё взгляда. – Но мне хотелось бы знать ваше мнение. Вы три года занимаетесь моими детьми, из корпуса мне регулярно приходят письма с благодарностями за Сергея, он великолепно учится, на прекрасном счету у начальства, и это целиком ваша заслуга. Коля этим летом блестяще сдал экзамен, и вы сбываете его с рук. Пора подумать и о будущем Аннет.

– Вы давно знаете моё мнение, – помолчав, сказала Вера. – Я сама прошла курс в институте и смею полагать, что Аннет там не место.

– Отчего же?

– Оттого, что институт, к сожалению, не учит ничему, кроме французского и хороших манер. Питание там отвратительное, внимания к детским заботам, даже к здоровью девочек, – никакого. Нет никакой нужды отдавать Аннет на несколько лет в этот холод и голод, к истеричным классным дамам и глупым подругам. Институт лишь заморозит её душу и напрочь испортит характер.

– Однако вы суровы к своей alma-mater, – князь сказал это шутливым тоном, но глаза его, устремлённые на Веру, были серьёзны. – Вас сие заведение, кажется, не слишком испортило.

– На это был ряд причин. – Вера, чувствовавшая себя неуютно под пристальным взглядом Тоневицкого, отошла к окну. – Во-первых, я не была, как другие, замурована в стенах института на шесть лет: моя мама – кузина инспектрисы, так что меня отпускали домой и на рождественские каникулы, и на лето. Во-вторых, я с детства знала, что зарабатывать на жизнь мне придётся самостоятельно, а без институтского аттестата немыслимо получить ни хороших уроков, ни достойного жалованья. Хотя, видит бог, все свои знания я получила из книг, занимаясь по ним сама. Так что я училась там, сначала уступая просьбам матери, затем – уже осознанно, понимая, ради чего я мучаюсь в ледяной спальне, ем жидкий габер-суп и слушаю вздорные окрики старых дев. И сейчас не жалею, поскольку другого способа получить приличный аттестат у меня не было. Но вашей Аннет это всё совершенно ни к чему. Французский у неё и так чудесен, манеры – очаровательны, а зарабатывать самой на хлеб ей вряд ли придётся. При её красоте и вашем богатстве она сделает блестящую партию.

– А вы ведь тоже весьма красивы, Вера, – задумчиво заметил князь, вертя в пальцах кисть шлафрока. – И совсем молоды. Вам двадцать три года. Отчего вы не захотели устроить собственную судьбу? Признайтесь, ведь были предентенты на вашу руку?

Вера молчала, лихорадочно соображая, как себя вести. Скользкая тема разговора застала её врасплох. Синие глаза мужчины напротив, безотрывно глядящие на неё, смущали её ещё сильнее, и, кое-как собравшись с духом, она холодно сказала:

– Я не смею обсуждать с вами подобные вещи.

– «Не смею»… – усмехнувшись, передразнил её князь. – Целых три года вы смеете мне указывать, как воспитывать моих собственных детей, да ещё в начальственной форме! И я, заметьте, всегда подчинялся! А ответить на самый простой вопрос – не смеете? Ну же, Вера! Отчего вы не вышли замуж?

– Я не хотела, – коротко сказала она.

– Не хотели?! – князь рассмеялся так громко, что Вера в отчаянии подумала: не хватало только, чтоб услышала прислуга… – Положим! Никогда не поверю, чтобы женщина не хотела замуж!

Вера молчала, лихорадочно соображая, как сбежать из классной.

– Бросьте, Вера, право же… Только не говорите, что искали свободы и независимости!

– Именно этого я и искала, – сухо заметила она. – В браке всё это немыслимо.

– Неужели, болтаясь по чужим домам и вытирая носы чужим капризным детям, вы более независимы? Вы ведь уже всю молодость убили на гувернантство… Ещё слава богу, что вы так красивы! То есть имеется в запасе ещё два-три года, а дальше? Неужели вашу семью устраивает такое положение вещей?

– В нашей семье не принято совать нос в чужие дела.

Тоневицкий перестал улыбаться. Медленно поднялся, подошёл к Вере и встал за её спиной.

– Вера, я не собирался вас обижать, но судите же сами: гувернантка – самое зависимое существо на свете. Ею помыкают, ей могут задержать или вовсе не выплатить жалованье, могут выгнать за пустяк, обращаются, как с прислугой… В некоторых домах её и за стол с господами не пустят, и несчастная мамзель обедает в людской! Неужели это лучше положения хозяйки в собственном доме?

– Вы отчасти правы, ваше сиятельство. – Вера поспешно отошла от князя к столу, сделав вид, что собирает рассыпанные по нему письма. – Но мне повезло. Я не просто гувернантка. Я гувернантка с отличными рекомендациями, с тремя иностранными языками, умею учить музыке, знаю естественные науки, могу заниматься и с мальчиками, и с девочками, подготовить и в гимназию, и в корпус, и в любой пансион… Всю свою жизнь я училась, чтобы достичь этого! И продолжаю учиться до сих пор! И, признаться, ни разу я не почувствовала, чтобы кто-то мною помыкал. Но, даже если это и случится, я всегда могу оставить дом, в котором служила, вернуться к матери и дальше жить уроками почти безбедно. Мне даже предлагали место в нашем училище со столом и квартирой! А куда я денусь от супруга?

– М-м… Возможно, вы правы, – глубокомысленно заметил Тоневицкий. – Я женился на Аглае буквально через месяц после её выпуска из Смольного. Матка боска, до чего ж это было эфирное создание! Вообразите, боялась за столом есть и принималась рыдать, увидев гусеницу! Я, как супруг, полгода провёл в жутких мучениях, не смея даже прикоснуться к…

– Вы напрасно стараетесь меня поразить, – перебила его Вера. – Все мои подруги из института покинули его такими же эфирными созданиями. Но не каждая смогла сделать такую блестящую партию, как ваша супруга. Жизнь их теперь гораздо тяжелее моей, смею вас уверить.

– Ну, а любовь-то, мадемуазель? – Тоневицкий, казалось, откровенно забавлялся, упорно следуя за Верой вокруг стола. – Зачем же так жестоко давить в себе человеческое естество? Вы же молоды, неужто ни разу не взыграло ретивое? Неужто ни один военный с усами?.. Ведь танцевали же вы с кем-то вальсы и мазурки! И слушали комплименты, – я уверен, искренние! – и получали цидульки любовные… Ну – было?

– Ваше сиятельство, позвольте мне пойти спать. – Вера уже по-настоящему испугалась и, бросив на столешницу сложенные было письма, шагнула к двери. Но та, к её ужасу, оказалась заперта.

– Откройте дверь! – собрав остатки самообладания, потребовала она.

– Немедленно, – согласился Тоневицкий, но с места не двинулся. – Однако сначала успокойте меня и скажите, что вы нормальная женщина! Что вы были влюблены, наконец, хоть раз в своей жизни! И влюблены, видимо, безнадёжно – иначе с чего бы такой красавице тратить молодые годы на чужих балбесов, когда можно нарожать дюжину собственных? Может быть, вы имели несчастье влюбиться в дурака? Или в женатого?

– Как же вам не стыдно, ваше сиятельство! – взорвалась Вера. – Чем я заслужила подобное обращение?! Если вы больше не нуждаетесь в моих услугах – я готова уехать прямо утром! Но не смейте говорить со мной в таком тоне! Отвечать на ваши пошлые вопросы я не намерена! Чего стоят ваш титул, ваше богатство, если вы не умеете себя вести с дамой! Откройте дверь и позвольте мне уйти!

– Не открою и не позволю! – Тоневицкий встал прямо перед ней. Впервые за три года он находился в такой близости от Веры, синие шальные глаза смотрели ей в лицо, шлафрок распахнулся на груди, открывая рубаху. – Как, однако, бесконечно правы те, кто утверждает: учёная женщина – попросту синий чулок, и более ничего! В ней умирают все чувства, пропадает женское чутьё, которое в любой дурочке безошибочно, когда дело доходит до мужчины! Вы же ничего не видите и ничего не чувствуете! Сухарь с книжкой в руках – поздравляю! И кабы хоть уродлива была – всё не так обидно…

– Вы оскорбляете меня, ваше сия…

– Я говорю правду! А ведь я мог выкинуть вас из дома ещё три года назад! Когда вы взяли на себя смелость указывать мне, как воспитывать сына!

– Я всего лишь пыталась не дать вам высечь мальчика из-за пустяка!

– …без всякого на то вашего права! А я напрасно пошёл на поводу у ваших чудных чёрных очей! И не смотрите на меня так, мадемуазель, я всего лишь не смог отказать красивой женщине! И до сих пор убеждён, что хорошая порка пошла бы Сергею только на пользу, его несносный характер необходимо было обламывать!

– Характер у него, к несчастью, наследственный! – отрезала Вера.

– Возможно! Но меня отец воспитывал таким же методом! И ничего худого не получилось!

– В самом деле?! Получился наглый хам, свинья и подлец, способный только издеваться над людьми, – и вы об этом говорите «ничего худого»?! У вас безграничное самомнение, ваше сиятельство!

С минуту князь молча смотрел на Веру. «Сейчас он меня убьёт…» – с ужасом подумала она.

– Вы потрясающи, мадемуазель, – наконец хрипло сказал Тоневицкий. – Видит бог, моя Аглая никогда не обнаруживала такого… м-м… темперамента.

Он приблизился и преспокойно взял обомлевшую Веру за плечи.

– Пре… прекратите… – только и сумела прошептать она.

– Да ни за что на свете, – усмехнулся он. – Ну? И где ваша независимость, девочка моя? Вы находитесь у меня в руках, в моём доме, в полной моей власти. И я могу сделать сейчас с вами всё, что мне заблагорассудится. Криков ваших никто не услышит, мне достанет сил заткнуть вам рот. Напрасно разве я мучился три года, молча взирая на ваши прелести и позволяя делать из собственных сыновей тряпок?

– Вы не смеете… – Вера с силой упёрлась в грудь князя обеими руками. – У меня есть братья, они…

– А они вам скажут, что, если вам дороги женская честь и достоинство, – нечего шляться гувернанткой по чужим домам! Лично я своей сестре сказал бы именно это! И навряд ли у вас не было подобных очаровательных приключений в других семьях! Знаю я Ваньку Соловина, служили вместе в гусарах когда-то… Там, где есть мужчины, ваши роковые чёрные глаза незамеченными не останутся, ручаюсь! Итак, Вера? Вы всё ещё девица? Молчите… Что ж, это легко проверить.

– Остановитесь… Где же ваша честь? – одними губами выговорила Вера.

– Помилуйте, какая же честь у подлеца, свиньи и хама? – удивился Тоневицкий. И с силой прижал девушку к себе. Вера закрыла глаза, художественно пискнула – и лишилась чувств.

Последовала минута озадаченной тишины.

– Мадемуазель, ну что за комедия, право? – наконец, с досадой спросил Тоневицкий, довольно грубо встряхивая её. – Прекратите ломаться! Вера, ну? Тьфу ты, пропасть, вот вам и…

Закончить он не успел. Едва почувствовав, что державшие её, как в клещах, руки ослабили хватку, Вера рванулась изо всех сил, кинулась к столу и, схватив с него первый попавшийся предмет, швырнула им в князя. Это оказалась массивная чернильница, которую Вера этим утром самолично налила доверху. Фиолетовая струя щедро залила светлые штофные обои, князь выругался так, что Вера зажмурилась, и отпрянул, схватившись за лицо. Понимая лишь одно: через мгновение он придёт в себя и снова схватит её, Вера взлетела на подоконник и яростно толкнула раму. Та подалась, и в лицо девушки сразу же ударил холодный порыв ветра. Внизу ходуном ходили чёрные кусты, но она, не задумываясь, подхватила юбку и спрыгнула вниз. Упала на мокрую от дождя, скользкую траву, тут же вскочила, обрадовавшись: не подвернула ногу, – и опрометью бросилась бежать под тёмные своды мечущегося под дождём парка.

– Вера! Вера, постойте! Чёрт возьми, подождите! – гремело ей вслед, но она бежала прочь – не останавливаясь, не оглядываясь.

* * *

Три года Никита Закатов прослужил в кавалерийском полку, расквартированном в крохотном уездном городке под названием Малоярославец. Друзей у Никиты за эти годы не появилось: его нелюдимость и несклонность к разговорам по-прежнему принималось всеми за высокомерие, а сам он никогда не страдал от одиночества, привыкнув к нему за свою жизнь. Никита не искал ни с кем близости, не мог, живя на одно жалованье, давать взаймы, в карты тоже не играл, хотя однажды, сев за преферанс, оставил с пустыми карманами весь офицерский состав полка. Ошеломлённые товарищи объяснили это тем, что «новичкам всегда везёт»; сам же Закатов понимал, что любая карточная игра основана на хорошей памяти и точном математическом расчёте, поэтому счёл собственную удачу разновидностью шулерства и более никогда не садился за зелёный стол. Немного ближе сошёлся он только с штабс-ротмистром Несвицким, у которого обнаружилась вполне приличная библиотека, и Никита пользовался ею беззастенчиво. Он не мог не видеть расчёта Несвицкого, имевшего четырёх дочерей на выданье, но считал вполне приемлемой платой за пользование книгами время от времени флиртовать с барышнями и выдерживать перекрёстный огонь четырёх пар пламенных глаз. Возвращаясь домой от Несвицких, он смотрел в тусклое, никогда не протираемое денщиком зеркало, морщился, глядя на собственное лицо: жестковатое, потемневшее от загара, со светлыми, цвета ячменного пива, никогда не улыбающимися глазами. «Чёрт знает что… Если бы хоть деньги были, так ведь ничего, кроме жалованья… Что значит – во всей округе нет приличных кавалеров!» Ему и в голову не приходило, что среди малоярославецких девиц поручик Закатов – непьющий, умный, воспитанный, умеющий неплохо танцевать и даже знающий наизусть стихи («Да к тому же такой янтарно-глазенькая душка, мesdames, вылитый фавн!..») считался завидным кавалером, и сёстрам Несвицким люто завидовали. Но «душка» и «фавн» упорно не желал ни в кого влюбляться, время от времени ездил с офицерской компанией в публичный дом для отправления естественных потребностей, но больше читал у себя дома и гораздо более внимания уделял лошадям, нежели барышням.

Лавры непревзойдённого ремонтёра Закатов неожиданно снискал себе после того, как вмешался на конном рынке в торг известного всему городу цыгана-барышника Федьки и подпоручика Друнина, – весёлого и доброго двадцатилетнего мальчика, ничего, впрочем, не смыслившего в лошадях.

Федька, сверкая круглыми чёрными глазами и яростно ероша обеими руками курчавую башку, навязывал подпоручику гнедую кобылу не первой молодости, грустно хрупавшую сеном рядом с ним. Проходившему мимо Закатову достаточно было одного беглого взгляда на Федькино сокровище, чтобы убедиться: под седло сия красотка не годна. Будь на месте Друнина кто-нибудь другой, он прошёл бы мимо. Но Коля Друнин был также из Бельского уезда Смоленской губернии, почти сосед Закатовых по имению, всё своё небогатое жалованье слал домой – матери и выводку разновозрастных сестёр-бесприданниц, и покупка никчёмной лошади проделала бы значительную брешь в его бюджете. Закатов остановился.

– Друнин, ради бога, простите за вмешательство, но вы ведь глупость делаете! Дайте-ка я взгляну… Ну конечно, эта красавица с запалом! Федька, где ты только выкопал такую доходягу? По зубам видно, что ей сто лет!

Цыган, выкатив жёлтые белки глаз, взвился на дыбы:

– Зачем напраслину возводишь, барин?! Молодая лошадь! И ничего не с запалом, много ты разумеешь! Отойди по-хорошему, не с тобой торгуюсь, а с ихним благородием, они уж и цену хорошую дали…

– Друнин, не слушайте его. Клянусь вам, она упадёт через полверсты строевого марша, – продолжал говорить Закатов, методично осматривая холку, крестец, ноги и бабки меланхоличной гнедушки. – Ну, взгляните сами, здесь трещина в копыте и здесь… А чем это так разит? Сущая сивуха… Федька, сукин сын, да ты её водкой опоил, что ли?

– Грех тебе, барин!!! – завопил Федька, колотя себя в грудь коричневым кулаком и бешено крестясь. – Какой-такой водкой, трезвая лошадка, как архирей, вот чтоб мне детей своих схоронить!

– Помолчал бы насчёт детей… врёшь ведь. Угу… – Закатов продолжал осматривать кобылу, открыл ей рот, кулаком вывернул язык и вынес окончательный вердикт: – Никуда не годится. По зубам ей лет двадцать, сами взгляните, как грубо сделаны эти ямки… стамеской, видимо… Да ещё и хромота…

– Какая хромота, бари-и-ин… – простонал, уже безнадёжно мотая головой, цыган. – Кабы хоть спотыкалась лошадка, а то ведь чистая напраслина…

– А спотыкаться она начнёт через пару часов, когда протрезвеет, – усмехнулся Закатов. – Друнин, видите, на задней левой утолщение кости? Видимо, нога была перебита, кое-как залечена, и… Денег вы этому чёрту ещё не давали?

– Н-нет… – растерянно пробормотал Друнин. – Спасибо, Закатов… Так вы абсолютно уверены?..

– Абсолютно, – уверенно кивнул Никита. – Федька, иди отсюда со своей клячей, тебе сегодня не повезло.

– Совести в тебе нет, барин! – мрачно объявил цыган, дёргая за узду злополучную кобылу.

– Зато у тебя, гляжу, её с избытком, поделись по-божески! – съязвил Закатов. – Ступай прочь, говорят тебе, ищи дураков в другом месте… Друнин, вы позволите выбрать вам хорошую лошадь?

Если поручик Друнин и колебался до сих пор, то стремительное исчезновение с поля боя цыгана и его хмельной лошади полностью убедило его в правоте Закатова, и он весело протянул руку:

– Спасибо, вы меня просто спасли! Я, признаться, мало во всём этом смыслю, а лошадь, хочешь не хочешь, нужна, вот и… Где вы всему этому научились, Закатов?

– У цыган же… – пожал плечами Никита, уже пожалевший о том, что вмешался: теперь предстояло отвечать на вопросы. – У нас в имении каждый год останавливался табор. Ну, да что об этом, пойдёмте, посмотрим для вас лошадку. Какими средствами вы располагаете? Шестьдесят? Немного… Ну, поглядим, что можно сделать.

Через полчаса он нашёл в дальнем ряду золотисто-рыжую лошадку-пятилетку, немного вислоухую, но спокойную, крепконогую и без видимых изъянов. С продававшим её молодым цыганским парнем Закатов поговорил несколько минут на его языке, и тот, огорошенный, сам сознался, что единственный недостаток лошади – «свечки делает».

– Ну, можно исправить… – задумчиво сказал Закатов, оглаживая весело косящуюся на него кобылку. – Как вы хотите, Друнин? Я берусь это сделать за пару недель… Чяворо, даю пятьдесят за твою лошадь.

– Шестьдесят пять, барин, лошадь молодая, хорошая… – заикнулся было мальчишка.

– Друнин, пойдёмте.

– Эй! Стой! Бог с тобой, подожди, согласный я! Забирай, без ножа режешь, забирай за пятьдесят! – истошно завопил молодой цыган, и Закатов, усмехаясь про себя, вернулся обратно к рыжей лошадке. Они уже ударили по рукам и передали из полы в полу верёвочный недоуздок, когда цыган, косясь на Закатова хитрым чёрным глазом, вполголоса спросил:

– Романо чяво сан, сумнакуно миро?[9]

– Нат, – усмехнулся Закатов. – Дживавас ромэнца. А пхэн ту мангэ, морэ, на джинэс э Катька Мурашка?[10]

Цыган медленно покачал кудлатой головой, не сводя с Закатова изумлённых глаз.

– Не слыхал. Мы ж не смоляки сами, здесь по делам только. А скажи, барин драгоценный, ты не…

Но Закатов уже уходил сквозь рыночную толпу, уводя за собой лошадь. За ним торопился заинтригованный Друнин, на ходу засыпая Никиту вопросами. Тот нехотя что-то отвечал, потом и вовсе умолк, сквозь зубы отговорился какими-то несуществующими делами, передал опешившему товарищу недоуздок и свернул в первый попавшийся переулок. Отчётливо понимая, что ведёт себя по-свински, Никита тем не менее надеялся, что обиженный Друнин никому не расскажет о сцене на рынке.

Расчёт Закатова не оправдался. В тот же день весь офицерский состав полка знал о том, что необщительный, молчаливый поручик Закатов – великолепный знаток лошадей и цыган, что он видит тех и других насквозь, что цыганские барышники трепещут от одного его вида, что он легко говорит на их языке, жил когда-то в цыганском таборе, как Алеко, и, как Алеко же, имел там смертельную и несостоявшуюся любовь. Последние подробности дорисовало уже пылкое воображение двадцатилетнего Друнина, но, поскольку всё остальное оказалось правдой, Никита Закатов, к его искренней досаде, стал героем дня. И если от расспросов офицеров ему ещё как-то удалось отвертеться, то отказаться от приглашения к обеду полковника Симановского он не мог.

Впрочем, ему не пришлось жалеть. Обед был весьма неплохим, а сам полковник – человеком неглупым и в лошадей влюблённым страстно. Прямо из-за стола, не дождавшись десерта, к крайнему негодованию госпожи Симановской, полковник потащил Закатова в конюшню. Оба застряли там на целых три часа, осматривая лошадей и обмениваясь секретами выявления породы. К вечеру Закатову была предложена должность полкового ремонтёра.

– Согласитесь, поручик, это же большая редкость, когда такой молодой человек, как вы, не пьёт, не делает долгов, не злоупотребляет картами и… м-м… женским полом и к тому же столь великолепно разбирается в лошадях! Это надобно ценить!

– Вы мне, право, льстите, – неловко отговаривался Никита, с нежностью оглаживая по холке высокого вороного ахалтекинца Азраила, на котором обычно Симановский принимал полковые парады и смотры. – Злоупотреблять картами на жалованье поручика невозможно при всём желании.

– К прискорбию, многих это не останавливает, – вздохнул полковник. – Итак, вы согласны на моё предложение? Ведь согласитесь же, ужасно обстоит дело в полку с лошадьми! Я давно уже говорю и даже посылал записку в министерство, что пора ввести в корпусах обучение, так сказать, лошадиному делу! Ведь доходит до того, что любой крестьянский мальчишка, не говоря уже о цыганских, знает больше, чем кавалерийский офицер! Ездить-то научились, а вот знать лошадь, чувствовать её, лечить… Они, сопляки, даже не понимают, что самая захудалая коняшка уже умнее человека! Её и учить-то не надо, порой достаточно в двух словах объяснить да немного показать… А скажите, это верно, что вы жили с цыганами? – вдруг без всякого перехода спросил Симановский. Никита удивился, заметив, что серые глаза полковника, которые до этого казались ему блёклыми и невыразительными, внимательно и остро смотрят на него.

– Табор стоял у отца в имении… – пожал он плечами.

– И история с цыганкой тоже правда? Не смущайтесь: уж я-то, поверьте, не буду сплетничать об этом в собрании, – заверил Симановский, заметив пробежавшую по лицу Закатова тень. – Ну-ну, Никита, не обижайтесь, вы вправе не отвечать, я же спрашиваю не как ваш начальник…

– Это неправда, господин полковник, – невесело усмехнувшись, сказал Никита. – На «историю с цыганкой» в любом случае нужны большие деньги, а у меня их никогда не было.

– Да, вы правы… – медленно сказал Симановский, не сводя взгляда с морды своего вороного. Он разглядывал Азраила так пристально, что Никита наряду с изумлением почувствовал странное смущение, словно проявил недопустимую бестактность. – Вы абсолютно правы, мой милый… Итак – вы согласны заниматься ремонтёрством?

– Буду очень рад, – искренне сказал Никита, обрадовавшись смене темы разговора.

На том и порешили. В полку после ещё долго обижались на Закатова, называя его гордецом и молчальником: ни о цыганах, ни о таборной красотке он так и не стал рассказывать никому. Подозревали Никиту и в том, что таким сложным способом он пытался добиться расположения полковника, заядлого лошадника. Но как бы то ни было, вскоре ни один офицер полка не покупал себе лошади, не заручившись предварительно поддержкой на конном рынке поручика Закатова.

Никите приходилось делать и крупные закупки для полка: часто по поручению Симановского он ездил в ярмарочные города в поисках хороших лошадей, и это доставляло ему подлинное удовольствие. И на каждом конном базаре, отыскав таборных цыган – чёрных, взъерошенных, в смазных сапогах и линялых рубахах, – он неизменно задавал им вопрос: не видели ли, не знают ли они Катьки, дочери дядьки Степана Парно, из Мурашек? Цыгане, с минуту постояв с разинутыми от удивления ртами (уж очень не вязался вид кавалерийского офицера с хорошей цыганской речью Закатова), честно начинали морщить смуглые лбы, вспоминая. Но толку от этих воспоминаний было мало. Несколько раз Закатову говорили, что да, была такая, замужем и где-то кочует с мужниной семьёй, но точных мест не называли. Да Никита и не ждал этого. Он понимал, что той встрёпанной, смешливой, большеротой девчонки, которая когда-то кормила его липкими, обсыпанными табачной крошкой леденцами, теребила и учила говорить по-цыгански, уже нет, что Катьке сейчас должно быть под тридцать, что у неё уже растут дети, и вряд ли она при встрече вспомнит его, но… Но, сам не зная зачем, стыдясь этого про себя, упорно продолжал расспрашивать цыган. И однажды, осенью, когда Закатов по ранним заморозкам приехал в Серпухов на ярмарку для закупки лошадей, первый же попавшийся ему цыган объявил:

– Катька-то Парнэскири? Смоленских? Да, есть такая, в хоре на ярманке поёт.

– Как… в хоре? – тупо переспросил Никита. Сообщение было настолько диким, что даже не обрадовало его. – Нет, брат, думаю, мы с тобой оба ошибаемся: она кочевая цыганка, в хоре петь никак не может.

– Это ты, твоё благородие, может статься, ошибаешься, а я нет! – обиделся цыган. – Она и была кочевая, только, видать, вышла вся! Вон, кажин вечер в трактире соловьём разливается, много господ ходит слушать, и купечество её любит! Да ты бы и сам сходил глянуть, а опосля скажешь мне – ты иль я ошибались-то. Может, ты про другую какую Катьку говоришь, мало ли их, галок-то этих, бегает…

Он говорил что-то ещё, сердито блестя глазами и теребя заткнутый за пояс кнут, но Никита уже уходил прочь через ярмарочную толпу. Говор, смех, шаги сотен людей вокруг доносились до него словно сквозь стены, в голове было звонко, ясно и пусто. Никакой радости он не испытывал. Под сердцем дрожал странный, непонятный испуг.

На ярмарку Закатов больше не вернулся, хотя не успел даже толком взглянуть на лошадей в конных рядах. До самого вечера Никита оставался в своём маленьком грязном гостиничном номере, не чувствуя времени, находясь в странном, тяжёлом оцепенении, какое бывает во время болезни. Он сидел на кое-как застеленной серым покрывалом кровати, тяжело навалившись локтями на колени и глядя в щелястый, плохо вымытый пол; иногда вставал и медленно ходил от стены к стене, курил, не чувствуя горечи от дешёвых папирос во рту, выглядывал в окно, за которым по пронзительно-синему, ледяному небу неслись растрёпанные облака, слушал ярмарочный гул и крики. Когда за окнами стало смеркаться, Закатов вспомнил, что для ресторана в любом случае нужны деньги. Для трактира, где поют цыгане, – тем более.

У Никиты было при себе десять тысяч рублей, полковые ремонтёрские деньги, и около полусотни своих. Никаких трат на ярмарке, кроме «лошадиных», он совершать не собирался, половина денег уже ушла на оплату гостиничного номера и на еду в дешёвом трактире. Стоя у темнеющего окна, Никита мучительно думал. Собственно, выход был один: вообще никуда не ходить, потому что с пятью десятками рублей в цыганском трактире можно было только опозориться. Прикоснуться к десяти тысячам полковых было немыслимо, и Никита старался даже не думать об этом. Да, решено… он попросту не идёт ни в какой трактир; тем более что там скорее всего и нет Катьки, а если есть, то не та. Завтра же с утра – на ярмарку, сделать все необходимые закупки, и – домой, в Малоярославец… Но за окном вставала тёмная, ветреная, полная огней и шума ночь, в которой, казалось, никто не спал, горели жёлтые окна ресторанов и трактиров, разносилась по улице разудалая музыка, кое-где уже раздавались пьяные крики, звонко стучали по мостовой копыта лошадей, скрипели колёса экипажей, смеялись женщины, которыми, казалось, было здесь наводнено всё… А перед глазами стояло, выплывая из-за завесы минувших лет, тёмное, смеющееся девичье лицо с лукавыми глазами. Сколько времени он не видел её? Десять лет? Двенадцать? Больше?.. Когда из-за клочьев облаков на тёмном небе выглянула белая луна, Никита быстрым, неловким движением выхватил из ящика стола разбухшее портмоне и, грохоча сапогами, вылетел за дверь, забыв её запереть. Впрочем, украсть из номера было уже нечего.

Цыганский хор ещё не начал выступление, но в трактире уже было не протолкнуться. Никите пришлось сунуть половому двугривенный, чтобы он отыскал для него свободный стол. Закатов сел, стараясь вести себя как можно независимее; половой, угодливо поклонившись, зажёг свечи на столе, принял заказ, убежал. Вокруг было шумно, тесно, за каждым столом шёл разговор, разгорячённые водкой и удачным торговым днём купцы громко обсуждали свои дела, половые носились с безумными глазами, высоко подняв подносы с посудой, у дверей робко жались несколько уличных девиц в крикливых платьях, и буфетчик из-за стойки сердито шипел на них, требуя «ослобонить проход». У Закатова отчаянно болела голова, хотелось курить, но папиросы он забыл в номере. Он был уже готов попросить папирос у полового, но в это время послышались радостные вопли и шум: на крошечном пятачке перед столами, где уже стояли полукругом стулья, появились цыгане.

Это был небольшой ярмарочный хор: полтора десятка певиц, несколько гитаристов. Цыганки в ярких, но старомодных платьях, с цветными шалями через плечо, торопливо рассаживались на стульях, мужчины в синих казакинах с гитарами в руках вставали у них за спинами. Не дожидаясь, пока поднявшийся шум уляжется, хор запел «Матушку-голубушку».

Песни Никита почти не слышал; в ушах шумело, словно после крепкой выпивки, голоса хора слились, казалось, в одну раскатистую волну, в которой он, как ни старался, не мог узнать голоса Катьки. И саму её Закатов никак не мог рассмотреть среди цыганок – темнолицых, глазастых, сидевших неестественно прямо, равнодушно улыбавшихся в зал. «Её нет, – с облегчением подумал он, отворачиваясь от хора. – Разумеется… откуда ей здесь взяться, она кочевая, таборная… Вздор! Чуть было не наделал глупостей… Нужно скорее уходить». Он уже приподнялся было, чтобы подозвать полового, когда из ряда певиц поднялась высокая, худая цыганка, закутанная в белую шаль. Сумрачно взглянув в притихший зал, она откинула за спину небрежно заплетённые косы, резким движением поправила платок на голове, и ещё не начала петь, – а Никита уже узнал её: по этому короткому движению, по беглому взгляду диковатых глаз, и сердце гулко, тяжело ударилось в груди. И, словно нарочно, Катька запела «Не вечернюю», и – словно не было этих долгих лет, не было разлуки…

Ай да зорька, зорька ты моя,

Затуманилась, желанная,

Запечалилась, вечерняя…

Катька пела, а Закатов смотрел в тёмное, словно прокопчённое лицо её, неуловимо постаревшее, усталое, без тени того лукавства и бесшабашности, которое он видел в нём когда-то. Нельзя было представить, что эта женщина когда-то могла смеяться до слёз, блестя белыми зубами, так заразительно, что начинали улыбаться все, кто стоял рядом. «Что с ней стало, как она жила, отчего она такая?» – почти с испугом подумал Никита, всматриваясь в худое лицо. Но песня кончилась, цыгане грянули что-то залихватское, с дробным звоном бубна, из первого ряда вскочила и, ломаясь, заходила перед столиками молодая цыганка в красном платье. Никита с досадой отвернулся от неё, снова нашёл глазами Катьку. Та сидела на своём прежнем месте, судорожно кутаясь в шаль, хотя в зале было душно, остановившимися глазами смотрела куда-то поверх голов посетителей. Не сводя с неё взгляда, Закатов подозвал пробегавшего мимо полового.

– Скажи-ка, любезный… как тебя зовут?

– Афанасий, ваше благородие.

– Вот что, Афанасий… Долго ли ещё цыгане будут петь?

– Так что долго ещё, ваша милость, – зевнул половой, долговязый парень с рябоватым сонным лицом. – Оне чичас для всех поют, а опосля по кабунетам пойдут, коли кто пригласит. Только это отдельно стоит, а ежели какую цыганку к себе позвать, так это и вовсе не выйдет, это таких денег стоит, что и сказать страшно, так что…

– Спасибо, – оборвал его Закатов. – Ты, брат, вот что… Видишь ту, высокую, в белой шали?

– Катьку-то? Как не видеть версту таку коломенску… На мой взгляд, длинна слишком.

– Так вот сделай милость… улучи минуту, подойди к ней и передай, что её старый знакомый из Болотеева, Никита Закатов, ждёт её возле трактира. Не перепутаешь?

Пятёрка исчезла из пальцев Никиты так стремительно, что он даже не смог заметить, как половой перехватил её. Бросив недоуменный взгляд на Катьку, Афанасий зашептал:

– Всё исполню, ваша милость, и не сумлевайтесь даже… Только ведь она и не пойтить может. У них ведь, цыганей этих, строго: деньги в хор надо платить, хореводу в руки, видите того, седого, Акинфия Фёдорыча? Уж куда какой суровый, они, черти, у него по струнке ходют… И, ежели цыганку у него выкупить намерены, то это тыщ двадцать будет стоить, меньше – и говорить не станет! Наверное знаю, не первый год здесь служу!

– Я тоже всё это знаю, – устало сказал Никита. – Тем не менее, сделай, как я прошу. Только не забудь: Никита Закатов из Болотеева.

– Тогда уж позвольте присоветовать… – Афанасий сощурил жёлтые глаза, скосил их на цыган. – Коли вы этой Катьке знакомые, вы уж её не перед трактиром, а на заднем дворе подождите, потому, если она к вам выйтить возжелает, так чтоб другие цыгане не видели.

– Её муж… тоже в хоре? – Никита постарался спросить это как можно равнодушнее, но половой понимающе усмехнулся:

– И господь с вами, барин, мужа там в помине нету. Она, Катька эта, второй месяц тут, и никакого супруга окрест не наблюдается. Так что, может, и выгорит дело ваше. А всё ж меня послушайте, на задний двор подите.

– Спасибо за совет, так и сделаю. Ступай.

Афанасий исчез. Закатов не глядя бросил на стол несколько монет, встал и быстро вышел из зала.

На дворе было темным-темно. Над чёрным городом опрокинулось ледяное осеннее беззвёздное небо; прилетевший с реки северный ветер сразу же прошил холодом до костей, и Никита плотнее завернулся в шинель. Глухо скрипели, стучали ветвями старые деревья вокруг трактира, из туч выглядывал и тут же пропадал мутный край луны, где-то со стороны ярмарки захлёбывалась гармонь и несколько пьяных голосов воодушевлённо и вразброд ревели «Камаринского». На окраине тоскливо завывала собака. Никита ждал, казалось, целую вечность, кутаясь в шинель и отогревая озябшие ладони под мышками. Из трактира доносился гам и цыганское пение, вопли, хмельная ругань, но дверь чёрного хода не открывалась. Мимо шмыгали кошки, что-то шуршало в куче мусора, отвратительно пахло тухлой рыбой и помоями, и с каждой минутой Никита терял надежду. Он не сомневался в том, что Афанасий выполнил его просьбу, но Катька?.. Захочет ли она вспомнить, придёт ли? Уже смолкла бесприютная гармонь на пристани, перестала выть собака, уже луна, устав метаться между тучами, погрузилась в огромное чёрное облако и скрылась, утопив город в темноте, а Никита, прислонившись к холодной, бревенчатой стене, всё стоял неподвижно и ждал. И вздрогнул от неожиданности, когда протяжно скрипнула дверь и совсем рядом хрипловатый знакомый голос чуть слышно позвал:

– Барин… Никита… Здесь ты?

Закатов хотел сказать: «Я здесь», но голос не послушался его. Он не мог даже с места двинуться и стоял столбом до тех пор, пока Катька, совершенно невидимая в потёмках, не подошла к нему вплотную. Он не мог её разглядеть, как ни таращил в непроглядной тьме глаза, только видел смутно белеющие зубы и слышал этот знакомый голос, от которого останавливалось дыхание:

– Никита… Чаворо миро, ту сан? Да пхэн же, ту сан?[11]

– Мэ…[12] – хрипло отозвался он. – Это я.

– Дэвлалэ…[13] – ледяные руки на ощупь легли ему на плечи, Катька прижалась к нему, вся содрогаясь – то ли от холода, то и от волнения, её волосы защекотали лицо Никиты, кисти шали скользнули по руке, когда он неловко обнял её.

– Я тебя искал… Я тебя всё время искал… – хрипло говорил он, одной рукой обнимая худые, дрожащие плечи цыганки, а другой гладя её растрёпанные косы. – Видишь, я не забыл по-цыгански, я всё помню…

– Господи, Никита… Господи, мальчик… – монотонно, не слушая его, говорила она и всё сильней прижималась к его шинели. – И кто б подумать мог… Господи, господи…

Скрипнула дверь, на крыльцо шагнула приземистая мужская фигура.

– Катькэ, кай сан?[14] – послышался сердитый голос. Цыганка замерла, прижавшись к Никите, и, казалось, перестала даже дышать. Он тоже стоял не двигаясь, моля бога о том, чтобы из туч не показалась луна. Тот, кто звал Катьку, ещё некоторое время стоял на крыльце и недовольно сопел, потом окликнул ещё раз, ответа не дождался, сердито сплюнул и вернулся в трактир. Хлопнула дверь. И сразу же Катька потянула Никиту за руку.

– Идём… Идём отсюда скорей, покуда не увидели… Ну же, ну!

Никита не сопротивляясь шёл за ней, ступая наугад по грязи. Скрипнув, открылась калитка, выводя их в кривой проулок, ведущий вниз, к ярмарке, и Никита увидел впереди тускло горящие оконца своей гостиницы.

– Идём ко мне, тут недалеко, в «Плезире», – шепнул он. Какое-то мгновение Катька колебалась; холодные пальцы в руке Никиты дрогнули, камень кольца царапнул его ладонь. Но в следующую минуту цыганка кивнула и, резко повернувшись, сама зашагала к гостинице.

Открыв комнату, Никита шагнул к столу, поставил свечу. Медленно, словно боясь, повернулся… и вздрогнул: Катька, неслышно подойдя, уже стояла рядом с ним и пристально смотрела в его лицо.

– Господи… и впрямь ты, – глухо сказала она. – А я не верила… Изменился. Мальчик был, а теперь… И красивый какой стал! Вот ведь, воистину, повезёт кому-то…

Закатов молча смотрел в её лицо: худое, тёмное, большеглазое. Смотрел – и не мог заставить себя улыбнуться, сказать в ответ что-нибудь весёлое. Катька первой отвела взгляд; медленно прошлась, осматриваясь, по маленькому грязноватому номеру, присела на кровать, стянула с плеч шаль.

– Тепло у тебя… Я посижу немного, можно? Так устала сегодня…

– Ты не голодна? – спохватился он. – Я сейчас прикажу принести… и чаю тоже…

– Не надо, есть не хочу, – по-прежнему глядя мимо него, отозвалась Катька. – А вот самовар… да, вели, пожалуйста. Знобит почему-то…

Никита поспешно вышел из номера. Когда он вернулся, Катька всё так же неподвижно сидела на кровати, глядя в окно. Он подошёл, сел рядом.

– Как ты жила всё это время? Я спрашивал у твоих, мне сказали – вышла замуж и уехала. И – ни слуху ни духу…

– Да… вышла.

– И что, тебе плохо было с мужем? – против воли Никиты в его голосе прозвучала надежда, и Катька невесело усмехнулась.

– А кому с мужем хорошо? Понятно дело, не сахар… Ушла вот.

– У тебя есть дети?

– Нет.

– И ты сейчас… совсем одна?

– Никита, Никита, маленький мой, да что ж ты спрашиваешь? – вдруг прошептала Катька, всем телом поворачиваясь к нему, и Закатов увидел на её лице влажные дорожки слёз. – Что ж ты спрашиваешь, зачем?! Ох, и что же я за дура, зачем только пошла с тобой… Зачем только чёрт нас свёл…

– Катька, Катя, что ты такое говоришь… – Никита поймал её руку, прижал к губам. – Ведь это счастье, что мы встретились, это же такое чудо, я тебя столько лет… повсюду… Замучил всех цыган на ярмарках, всех расспрашивал про тебя…

– Глупый, глупый, зачем… – шептала она, отворачиваясь.

– Господи, Катя, как же ты не понимаешь?! Я ведь… Я всё время помнил про тебя! – Никита умолк, сам испугавшись того, что вырвалось. Катька молча смотрела на него широко открытыми, мокрыми от слёз глазами.

– Господь с тобой, Никита… Что ты говоришь-то… – с усталой, безнадёжной, резанувшей его по сердцу улыбкой отмахнулась она. – Что ты выдумал себе, маленький мой? Да ведь я и стара для тебя, погляди!

– Катя, постой, послушай меня… – торопливо заговорил он. – Послушай, ты же не венчана со своим мужем?

– Нет. Ну и что ж? Цыгане-то, сам знаешь, редко венчаются…

– Но ведь других помех быть не может! – Он взял её за руки, настойчиво заставил повернуться к себе. – Катя, выходи за меня. Я… очень прошу тебя. Выходи.

Она вдруг безудержно рассмеялась, закинув голову, и этот тихий бесконечный смех и бегущие по Катькиному лицу слёзы напугали Закатова ещё больше, чем собственные слова.

– Отчего ты плачешь? Катя, милая, расскажи мне, что случилось? Если ты совсем не рада мне – что ж… Я провожу тебя сейчас, куда ты сама хочешь, и расстанемся… Но если я могу помочь… Скажи же мне, Катя, скажи, отчего ты плачешь?

– Ох, дылыно, саво тыкно, дылыно, дэвла[15], прости меня… – простонала она, невольно подаваясь к Никите, – и через минуту уже плакала, уткнувшись в его грудь, содрогаясь всем телом, а он неловко, неумело гладил её острые плечи, худые лопатки, перепутанные волосы… От Катьки пахло ресторанным чадом, вином, дешёвыми духами, дождём и мокрыми улицами, и Никита сам не замечал, что всё сильнее и сильнее прижимает её к себе, прячет лицо в её волосах, вдыхая этот сырой и пряный запах, от которого кругом шла голова и таким простым и лёгким казалось всё.

– Катя, мы поженимся… Непременно – слышишь? Я не затем искал тебя столько лет, чтобы… Да чему же ты смеёшься? Ты не хочешь? Я знаю, ты меня не любишь, но…

– Никита, Никита, что ты… Что ты, глупый… Да зачем же ты мне платье рвёшь, оно же денег стоит, погоди, маленький, я сейчас сама… Ох, пропали бы вы все пропадом, за что мне это всё, за что?..

– О чём ты? Кто тебя обидел? Скажи, я постараюсь помочь, я всё сделаю… Может быть, тебе нужны деньги?

– Деньги… – Катька с горечью усмехнулась сквозь слёзы, стягивая платье и оставшись в одной рубашке грубого серого полотна. – Откуда у тебя, Никита, деньги, скажи мне, маленький мой?.. Где ты их возьмёшь? Не болтай попусту, ложись лучше, холодно… Нищие мы с тобой, Никитушка, и негде нам…

– У меня есть деньги, – перебил её Никита, чувствуя, как обрывается, летит куда-то вниз разом похолодевшее сердце. – Сколько тебе нужно?

Катька, уже лежащая в постели, пристально посмотрела на него, но так ничего и не сказала. Лишь молча вытерла ладонью мокрое лицо, отбросила за спину волосы и обеими руками, с силой притянула Никиту к себе.

…Ночью пошёл дождь – холодный, октябрьский, с яростью молотящий по стёклам и бессильно сползающий вниз извилистыми дорожками. В комнате было темным-темно, с улицы не доносилось ни звука: угомонились уже и в кабаках, и в весёлых домах. Закатов лежал на спине и боялся шевельнуться, потому что на его плече лежала голова Катьки. Тёплое, ровное дыхание щекотало его грудь.

– Катя, ты спишь? – едва слышно спросил он.

– Нет, – тут же отозвалась она. – Никитушка, вот ведь глупость какая, а я тебя даже и не спросила ничего… Откуда ты здесь взялся, зачем приехал? Я думала, ты всё там же, у батюшки, в Болотееве…

– Батюшке я без надобности, – спокойно ответил он. – И в Болотееве мне делать нечего, оно отписано брату.

– Гадость это какая… Вот хоть что мне говори – а гадость! – сердито сказала Катька, приподнявшись на локте; белки её глаз зло блеснули в потёмках. – Этак и подлый народ не делает, цыгане так со своими детьми не делают… Что ты, байстрюк какой, чтоб тебя безо всякой провинности наследства лишать?

– Это не наше с тобой дело, Катя, – ровно сказал он. – Батюшке виднее, пусть поступает, как знает. Я, видишь ли, уже привык сам за себя отвечать. Я служу в полку, мне идёт жалованье, в скором времени ожидается повышение в чине… Это я тебя так соблазняю выйти за меня замуж.

– Никита, ну что ты… – проговорила Катька. – Ты какой-никакой, а всё же барин. А я кто? Цыганка несчастная. На что это похоже будет? Нет уж, ни к чему. А… откуда же у тебя тогда деньги?

– Какие деньги? – растерялся Никита.

– Ну, ты же вот говорил… что у тебя какие-то большие деньги есть… А откуда же, коли батюшка к наследству не допускает? Жалованье-то, поди, грошовое?

– Так и есть… Но это не мои деньги, а полковые, я здесь для закупки лошадей. Помнишь, как дядька Степан учил меня всему? Вот и пригодилось. Ну, так что же ты мне ответишь, Катя? Я тебя теперь всё равно никуда не отпущу, я и часу без тебя не проживу… Не хочешь выходить замуж – просто поехали со мной! Я постараюсь, чтобы тебе не пришлось ни о чём жалеть, и…

Рассмеявшись в темноте, Катька прижалась к Никите и сухим, коротким поцелуем закрыла ему рот.

– Спи, Никита… Утро скоро. Утро-то вечера мудренее, завтра поговорим про всё. Глядишь, и у тебя в голове проветрится, глупенький. А сейчас – спи. И я буду.

Он улыбнулся, притянул цыганку к себе, прижался щекой к её волосам, некоторое время слушал, как ровно, спокойно дышит она, засыпая под его рукой. Потом заснул и сам.

Закатов открыл глаза уже после полудня. В забрызганное дождём стекло сочился серый день, старый клён шелестел за окном красными листьями. Некоторое время Никита лежал не двигаясь, ещё не освободившись от ленивой дрёмы. Затем вдруг разом вспомнил обо всём и резко повернулся.

Катьки рядом не оказалось. Комната была пуста.

– Катя! – позвал он. Никто не ответил. Ни белой шали, ни платья не лежало на стуле у кровати, возле двери не стояли узкие ботинки со шнуровкой. И, поднявшись, Никита увидел раскрытый шкаф. В груди прыгнул холодный мячик, пробежали по спине мурашки. Он уже знал, что увидит там, – и не ошибся. Его саквояж был открыт, ящик стола выдвинут, а карман пуст – и десяти тысяч полковых денег, аккуратно вложенных в портмоне, как не бывало.

Сам не зная зачем, Никита вытащил все вещи из шкафа, разложил их на полу и внимательно всё осмотрел. Разумеется, денег не нашлось. Кое-как покидав всё обратно, он медленно оделся, сел на развороченную постель. На столе белели невскрытые конверты вчерашней почты; Никита придвинул было их к себе, но так и не распечатал ни одного. За окном потемнело, по крыше снова застучал дождь. Красный кленовый лист, оторвавшись от ветки и ударив в раму, прилип к мокрому стеклу. Никита остановившимися глазами смотрел на него. Не шевелился.

Он не знал, сколько просидел так – неподвижно, глядя на прилипший к окну кленовый листок. Когда лист, подхваченный порывом ветра, наконец, улетел, Никита всё так же продолжал смотреть в окно – и вздрогнул от неожиданно раздавшегося, осторожного стука в дверь.

– Кто там? – голос сорвался, и ему пришлось несколько раз откашляться, чтобы громко позвать, – Да кто же там, входите!

На какой-то миг под сердцем толкнулась отчаянная надежда на то, что вернулась Катька… Но вместо неё в дверь боком протиснулся немолодой, уже седой человек в потрёпанном синем казакине и смазных, распространяющих невыносимый запах дёгтя сапогах. Войдя, гость поклонился, чёрные, внимательные глаза из-под сросшихся бровей уткнулись в лицо Никиты, и тот с изумлением узнал вчерашнего цыгана-хоревода из трактира.

– Доброго утра, господин штабс-ротмистр.

– Я поручик, – машинально ответил Закатов. – Здравствуй, чем могу быть полезен?

Цыган вздохнул, зачем-то осмотрел комнату, задержался взглядом на растерзанном чемодане, снова вздохнул.

– Позвольте назваться, Акинфий Фёдоров я буду.

– Чего же тебе угодно?

– Господин поручик, дозвольте спросить: Катька наша у вас заночевала?

Никита молчал, не зная, что ответить старому цыгану. Тот некоторое время ждал, глядя на Закатова острыми чёрными глазами. Затем медленно, сурово выговорил:

– Грех тебе, барин, понимать бы должен: с цыганками этак-то не поступают. У нас порядок старый, дедами заказанный: не ей, а хору уплачено должно быть, и деньги немалые.

– Я и заплатил ей, поверь, немало, – со странной усмешкой сказал Никита. – Она не должна жаловаться, а ваши расчёты, уж прости, мало меня интересуют.

Акинфий покряхтел, снова огляделся, снова остановил взгляд на чемодане.

– А дозволь спросить, барин: куда ж она, Катька-то, делась? Я-то думал у тебя её застать…

– Сам видишь, что здесь её нет, – Никита постарался сказать это как можно равнодушнее, но старик усмотрел что-то в его лице и торопливо придвинулся ближе. В глазах его мелькнула явная тревога.

– Барин, ты мне по чести скажи… Катька… она не натворила ль тут у тебя чего? Не взяла ли, спаси бог, чего?! Борони господь от греха… Барин, отвечай немедля!

Последняя фраза прозвучала уже как приказ, и Никита окончательно растерялся под упорным взглядом хоревода. Но уже через мгновение взял себя в руки и сдержанно сказал:

– В любом случае тебя, Акинфий Фёдорович, это никак не касается. Если это всё, что тебе…

– Деньги взяла, паскуда? – в упор спросил цыган, словно не замечая холодного тона Закатова. – Много? Барин, говори как есть! Тут не шутка, тут всего хора честь на кону!

Никита молчал. С минуту они с цыганом мерили друг друга недобрыми взглядами. Затем Акинфий, вероятно, понял, что коса нашла на камень, шумно вздохнул, встал и, не глядя на Никиту, принялся мерить шагами маленькую комнату.

– Ты, барин, вот что пойми… – наконец сквозь зубы выговорил старый цыган. – Катька-то эта самая – не наша, не хоровая. У нас-то хор известный, мы все здешние, серпуховские, испокон веку тут живём и поём господам на радость… Доселе никаких жалоб от господ не было, а одна только приятственность. Коли гостю какая девочка из наших приглянулась – мы со всей душой, но по старому обычаю: в хор двадцать тыщ платишь и в жёны девку забираешь, а иначе – никак невозможно. Гости с пониманием были, соглашались, а коль нет – так без обиды! И того, чтобы у гостей дорогих без спросу взять чего, не то чтобы денег, а хоть и вещию какую, хоть копеешную, – николи такого не было! На кресте поклясться могу!

– Зачем ты мне это говоришь? – пожал плечами Никита, зная, что старик не врёт.

– Затем, что Катька эта – не наша! – твёрдо повторил хоревод. – На мне грех лежит, взял её не подумавши… Суди сам, барин, время ярмарочное, гостей кажин вечер в трактире немерено, а у нас, как на беду, сразу две певицы замуж повыскочили! Заразы этакие, не могли конца сезону дождаться, приспичило им, шалавам!.. А Катька эта пришла, прими, говорит… Я её послушал – поёт знатно, из себя хороша… И взял на свою голову! Чтоб ей, проклятой, черти хвостами дорогу выстелили, чтоб у ней кишки колючками проросли, у бессовестной!

– Так что же ты хочешь от меня? – устало спросил Никита.

– В полицию не подавай, барин! – страстно попросил старый цыган, прижимая к груди кулак и искательно заглядывая в лицо Закатова. – Не подавай, драгоценный мой, не страми нас, ведь никогда такой беды на хор не падало! Никогда нас ворами-то не звали! А у нас дети, старики, все есть хотят! Коли слух пойдёт, что у Акинфия Фёдорова воры поют – кто к нам придёт, кто цыган к себе пригласит? Это же разоренье сущее, всем хором по миру пойдём! А коли у тебя убыток большой, так ты цифирь назови, мы скинемся да заплатим тебе! И нам, и твоей милости ненакладно будет! Сколько взяла-то босячка эта?

– Десять тысяч, – машинально ответил Никита, и в глазах старого цыгана метнулся ужас. Он было недоверчиво наморщил лоб, но, тут же догадавшись, что Никита говорит правду, беззвучно охнул, схватился за голову и забормотал сквозь стиснутые зубы по-цыгански.

– Ай, лубны, билажявескири, хасиям, со ж тэ кэрас амэн акана, дэвла… Ай, да тэ мэрэс тукэ, бэнгэскри папуш…[16] – донеслось до Никиты.

– На кушь ла, пхурором[17], – хрипло сказал он, в упор глядя в расширившиеся от страха чёрные глаза напротив. – Мэ на джява кэ рая, совлахава[18].

– Ту романо чаво?![19] – с испугом выговорил цыган.

– Нат… Нет. Я не цыган. Я жил с ними. Но ты не бойся, в полицию я не пойду.

– Да зачем же ты ей такие деньги показал?! – взвился Акинфий. – Нешто ты дитё малое, нешто совсем пьян был?! Надо же понимание иметь! Что ж теперь с тобой-то, дураком, будет, деньга-то, поди, казённая?!

Никита молча кивнул, отвернулся к окну. Старик, шумно дыша и яростно скребя в затылке, снова принялся ходить по комнате из угла в угол.

– Говоришь, давно знаешь её? – процедил он сквозь зубы.

– Они табором стояли у нас в имении.

– А про мужа её знаешь?

– Нет. Мы расстались ещё до её замужества, и…

– То-то и оно!!! – снова взорвался Акинфий. – А мы знаем! Мужик у неё – конокрад такой, что свет ещё не родил! Все цыгане его знают! Катька эта за него чёрту душу продать готова и в огонь и в воду пойдёт, не задумается даже!

– И дети есть? – для чего-то спросил Никита. Ему страшно хотелось рассмеяться, и он чудовищным усилием давил это желание.

– Есть, а как же! Четверо, со свекровью её живут! А Яшка ейный, Катькин-то, сейчас в тюрьме сидит, так Катька затем и в хор пошла, чтоб денег ему на откупку сорвать! Думала, дура, здесь горы золотые на нас сыпятся! Ну, теперь, понятное дело, откупит его, за твои десять тыщ-то… За этакие деньги полиция и самого сатану, прости господи, на волю пустит, не то что Яшку…

– А где он сидит, здесь, в Серпухове? – спросил Никита. Старый цыган резко, будто споткнувшись, остановился, в упор взглянул на него. Не спеша достал из кармана платок, вытер вспотевший лоб и, тщательно убирая белый лоскут на место, сказал:

– Этого я тебе, не обессудь, не скажу. Не сердись. Десять тысяч – деньги большие, ты за них Катьку засудишь… и прав будешь… Но она, поганка, всё-таки наша. Цыганка, будь она неладна. Не могу я тебе сказать, не могу, прости.

– Я понимаю, – криво улыбнувшись, сказал Никита. Наступила тишина. Дождь за окном пошёл сильней, небо совсем потемнело, в комнате стало сумеречно. Закатов сидел на кровати ссутулившись, глядел в пол. Старый цыган, застыв у окна, пристально смотрел на него.

– Как будешь-то теперь, барин? – негромко спросил он. – Стреляться-то, спаси бог, не вздумаешь? А то знаю я вашего брата… Чуть чего не так, в карты продулся, али всё до гроша у цыган спустил, – сейчас в башку палить, а на что? Башка-то одна, отстрелишь – новая не отрастёт, а денег завсегда добыть можно, господь не оставит! У тебя хоть занять есть у кого?

– Нет.

– А имение? Родители? Доход-то имеется?

Никита даже рассмеялся, представив себе, как он просит у отца десять тысяч, чтобы погасить долг перед полком.

– Нет ни дохода, ни… родителей. – Он поднял глаза на старика и, продолжая улыбаться, пояснил: – Мне, видишь ли, теперь даже не на что вернуться в полк и заплатить за гостиницу, так что положение моё очень… занимательное.

– Ох ты, господи… – пробормотал старик, качая седой головой и глядя на Никиту со смесью сожаления и испуга. Тот неловко пожал плечами, отвернулся. В горле снова встал комок, и никак не получалось убрать с лица неуместную улыбку.

Старый цыган отошёл от окна. Вынув из-за пазухи несколько ассигнаций, положил их на стол, прижал коробкой с папиросами.

– Прими, барин, сделай милость. Тут и на гостиницу, и на проезд хватит. И помолчи ты, ради Христа! – рявкнул он, увидев, что Никита собирается протестовать. – Не хватало мне ещё за тебя грех на душу брать, коли ты убиться вздумаешь! Моя вина, что эту потаскуху в хор взял, не понимаю, думаешь?! Бери да глупостей, смотри, не делай, и так уж наворотил на десять тыщ! Езжай, начальству своему в ноги падай, всё на цыганку-воровку вали! Господь милостив, не оставит!

– Спасибо, Акинфий Фёдорович, – сдавленно сказал Никита. – Я не забуду.

– Храни тебя бог, – коротко сказал старый цыган, выходя. Хлопнула дверь. В комнате остался крепкий запах табака и дёгтя. Несколько минут Никита сидел не двигаясь. Затем поднял саквояж и, забыв закрыть окно и взять со стола свою нераспечатанную корреспонденцию, быстро вышел из номера.

Позже, много лет спустя, Закатов старался – и не мог вспомнить подробностей этого своего путешествия. В голове, казалось, не было ни единой мысли, ни одного решения. Он собирался возвращаться в Малоярославец, в полк, – да и куда ещё ему можно было ехать? Но, находясь всё в том же заторможенном полусне, он дошёл до станции, заказал экипаж до Москвы, несколько часов, не чувствуя ни холода, ни пронизывающего ветра, ожидал его на станционном дворе, затем сел в скрипящую колымагу и, закутавшись в отсыревшую шинель, не то заснул, не то впал в забытьё. Дождь то переставал, то усиливался, барабаня по кожаному верху, ветер снаружи рвал последние листья с деревьев, мимо мелькали сжатые поля, серые деревеньки, неслись над ними свинцовые, лохматые облака. Никита спал, неудобно прислонившись головой к спинке сиденья, не чувствуя сквозняка, тяжёлым прерывистым сном. Время от времени он просыпался и сразу же с тупой болью в сердце вспоминал о том, что случилось. Со странным спокойствием думал, что возвращаться в полк ему, собственно, незачем. Следовать совету старого цыгана, падать в ноги полковнику Симановскому, каяться и просить снисхождения Никита не собирался. Обращаться к отцу было немыслимо. Взять денег было совершенно негде. «Стало быть – всё…» – думал он, вспоминая о том, что пистолет его, слава богу, в порядке и лежит на дне саквояжа. – «Но зачем же тогда я еду в Москву? Иверзневы? Да… Может быть, Саша?..» Мелькнула вдруг отчаянная мысль: отправиться в Петербург, к Александру, который уже полковник Генерального штаба, занять денег у него… Но десять тысяч – немалая сумма даже для полковника, у Саши – семья, четверо детей, сможет ли он?.. Нет, это тоже немыслимо, невозможно, стыдно! Закатов покачал головой, словно отказывая невидимому собеседнику. Горько усмехнулся, снова подумав: стало быть, судьба… А может быть, так и лучше. В мыслях вдруг с беспощадной резкостью поднялась, выстроилась вся его прежняя жизнь. Что он представляет собой – он, Никита Закатов, поручик кавалерийского полка? Чем он жил прежде, что его ждёт впереди? Скучная, безрадостная служба, крошечное жалованье, вечный подсчёт копеек, долгие, мутные вечера в офицерском собрании за вистом или преферансом, дешёвое вино или водка, серые усталые лица солдат, одиночество… Хорошо, если война, мгновенная героическая смерть… «Как же живут другие люди? – вдруг ошеломлённо подумал он, глядя на затянутые туманом поля. – Ведь живут же как-то… и есть у них друзья, есть близкие, кто-то думает о них, беспокоится, кто-то готов за них отдать последнее, им есть к кому пойти со своей бедой… Они, должно быть, чем-то лучше меня, эти другие люди? Но чем же? Брат Аркадий, например… Его любила покойная маменька, и отец тоже живёт лишь для него… Аркадий умнее, честнее меня? Возможно, не мне судить… Но ведь в детстве нашем этого ещё не могло быть заметно, отчего же для Аркадия уже тогда всё сложилось наилучшим образом, я же… Нет, так думать нельзя, это нехорошо, бог велит нам терпеть… Да, нужно терпеть – но кому? Всем? Или только таким, как я? Разумеется, в том, что случилось, винить мне некого, я один кругом виноват, и отвечу за всё сам, но… Но если бы, не дай бог, такое случилось с Мишкой Иверзневым… О-о, он бы не остался один! Он мог бы кинуться и в Петербург к Саше, и к Петру в Варшаву, у него куча родственников, которые в память о заслугах его отца помогли бы… Боже, да Марья Андреевна для него заложила бы последнюю деревнюшку, продала бы дом! Поставила бы вверх дном всю Москву и нашла бы денег! Отчего же именно я оказываюсь недостойным, нестоящим всего этого?.. Отчего у меня путь только один – выстрел и… темнота?»

Крепко зажмурившись, Никита усилием воли отогнал эти мысли.

«Нечего жалеть себя. У каждого человека свой путь, есть на свете и круглые сироты, и совсем уж нищие люди, а тоже ведь живут и пробиваются. Симановский вот любит рассказывать, что в детстве сам коней пас, потому что у родителей было всего два крепостных и те – древние старики. И ничего, выбился в люди, командует полком… Хотя, если бы не двоюродный дядя-генерал, который вздумал помереть и оставить наследство… пас бы Симановский этих коней до сих пор. Стало быть, путь один… Да. Я сам виноват, один виноват во всём. Катька – ни при чём, она так, верно, любит своего конокрада, что от одного отчаяния пошла на это воровство… Если подумать, меня с моей глупой страстью ей сам бог послал. Я ведь ничем её не лучше, так отчего же не пожертвовать мной, если от этого будут счастливы уже двое – Катька и её разбойник? А ещё – её дети, которым, может быть, уготована провидением какая-то великая судьба. Неисповедимы пути господни… И потом смерть – это только мгновение! Когда я в корпусе упал с лошади и подвернул ногу – и то было больнее, а тут миг – и всё, всё кончено. Стыдно солдату бояться боли. От тяжёлых ран мучаются и страшнее, и дольше. А тут… не будет больше ни мучений, ни позора, ни этой долгой бессмысленной жизни, ни одиночества… И неправда, что бог не прощает самоубийц. Иначе он не складывал бы воедино все обстоятельства так, что другого выхода нет. Ведь предположим на минуту, что я не застрелюсь. Что тогда? Бесчестье, позор, тюрьма? Нет… Выхода нет».

– Через пять вёрст в Москву вкатим, барин! – раздался вдруг над ухом усталый голос ямщика, и Никита вздрогнул. Закрыв глаза, начал думать о том, кого из Иверзневых он сможет застать дома. Марью Андреевну, разумеется, если только она не уехала к кому-нибудь в гости. Непременно Мишку, он учится в университете… Веру?.. Вера сейчас под Смоленском, гувернантка… Ей решительно нечего делать этой осенью в Москве. Сердце вдруг болезненно сжалось при мысли, что он никогда больше не увидит Веру. Ей сейчас уже двадцать три, как и ему… Не вышла ли замуж? Нет, должно быть, иначе или Мишка, или Марья Андреевна написали бы. И внезапно, зажмурившись до боли, Никита вспомнил ту давно минувшую зимнюю ночь, серебряную луну, глядящую прямо в окно, раскрытую книгу с тонкогравюрным витязем на картинке, девочку в накинутой на плечи шали, её чуть слышный голос, читающий напевные, как музыка, строки.

…и медленно в душе твоей

Надежда гибнет, гаснет вера…

– вспомнилось ему. Никита вздохнул, улыбнулся, открыл глаза. Напомнил себе, что скоро всё кончится, и снова повернулся к залитым дождём полям.

В Москве дождя не было. Блёклое, едва очистившееся от туч небо хмуро глядело на ряды рыжих клёнов и золотистых лип на Тверской, на красные, беспокойные кисти рябины, свешивающиеся через заборы в Замоскворечье, отражалось в лужах на мостовой. Денег, которые дал Никите старый цыган, едва-едва должно было хватить на обратную дорогу до Серпухова, и он, не рискнув тратиться на извозчика, шёл до Столешникова переулка пешком. Впереди уже показался знакомый зелёный забор с выплёскивающимися через него золотыми шарами на длинных стеблях. Странно… Почему открыты ворота? Никита ускорил шаг. В сердце гвоздём зацарапалась тревога.

Подозрения его сразу выросли до невероятных размеров, когда он увидел настежь распахнутую дверь дома и стоящих на крыльце женщин. Это были незнакомые Закатову, немолодые дамы, все в чёрном и то и дело прижимающие к глазам платочки. Среди них он увидел Егоровну, сгорбленную и закрывающую лицо полотенцем. Несколько мужиков возились около длинных дрог, в которых Закатов сразу же признал похоронные, и сердце со страшной силой ударило в рёбра.

«Кто?.. Господи милостивый, кто?!.» Вихрем, растолкав испуганно заахавших женщин, он взлетел по скрипучим ступенькам, миновал тёмные, полные людьми сени, кухню, в которой стучали ножи и плавали облака пара, и ворвался в гостиную. И сразу же увидел Веру.

Она сидела за столом и порывисто поднялась ему навстречу – высокая, тонкая, кажущаяся ещё стройнее в чёрном платье, с чёрным же кружевным шарфом на волосах. Мокрые от слёз глаза распахнулись прямо ему в лицо, и с коротким хриплым криком Вера бросилась Закатову на шею.

– Никита, милый, милый… Вы успели, всё-таки успели…

– Успел?.. – растерянно повторил он, обнимая её. Нахлынувшее было облегчение, – почему-то он был уверен, что несчастье случилось именно с Верой, – сразу пропало. Через плечо плачущей девушки он обвёл глазами комнату. Сразу увидел согнутую фигуру Миши в углу дивана, – он не встал ему навстречу, не поздоровался, даже не поднял головы. Рядом с ним сидела и рыдала взахлёб молодая женщина, повторяя: «Осиротели, Мишель… Осиротели…» Вместо него подошли Александр и Пётр – похожие, как никогда, сумрачные, бледные, с траурными повязками на рукавах мундиров.

– Стало быть, всё же успел, – хрипло сказал Александр, обнимая Никиту. Пётр молча протянул руку, и Закатов увидел, как дёргается у него горло под мундирным воротником и какие красные у него глаза.

– Молодец… Право, молодец. Мы не думали… Что и говорить, быстро маменька сгорела. Мы и оглянуться не успели, как… Спасибо Верке – сообразила всей родне загодя отписать, а так… Мы бы и не…

Голос Саши сорвался, он резко махнул рукой, отошёл к окну. И только сейчас Никита заметил край стоящего в соседней комнате гроба, над которым вполголоса читала псалтырь старуха в чёрном. Оттуда тянуло ладаном, свечной гарью.

– Но… отчего же? – словно со стороны услышал Закатов собственный голос. – Что произошло? Как? Она же… никогда не жаловалась ни на что…

– То-то и оно, что не жаловалась. Оттого и сгорела в неделю, – хрипло отозвался Саша. – Нынче ночью отошла, мы с Соней едва успели проститься… – Он кивнул на молодую женщину, плачущую рядом с Мишей на диване. – Петька вон из Варшавы примчался, Вера… Ну, она уже давно тут. Ходила за мамой, делала, что могла, всех докторов в Москве всполошила… Ничего не помогло. Слава богу, что письмо ты успел получить.

– Получить письмо?.. – непонимающе переспросил Никита… И сразу же тяжёлый жар ударил в голову. Он вспомнил письма – нераспечатанные конверты, небрежно брошенные на смятую скатерть в гостиничном номере. Письма, пересланные ему в Серпухов из полка… Он так и не открыл, так и не прочёл их… Марья Андреевна умирала, он ещё мог успеть, мог застать её живой, в последний раз прижаться к этой тёплой, шероховатой, пахнущей донником руке, покрыть её поцелуями, заплакать, как Мишка, поблагодарить за всё… Теперь никогда больше он не сможет это сделать: единственный человек, который любил его, лежит теперь неподвижный в деревянном ящике, и возле него бормочет молитвы чёрная старуха. Поздно, поздно… Никита закрыл глаза, чувствуя, как колючий стыд комом стоит в горле. К счастью, Александр отошёл к жене и не заметил его смятения. Вера, стоящая рядом, комкала в руках мокрый платочек, не отрываясь смотрела на него.

– Какое счастье, Никита, что вы здесь… – прошептала она, касаясь его локтя, и от этого прикосновения Закатов вздрогнул, как от удара. – Я уверена была, что вы не поспеете… Я написала вам прежде всех, я рассчитывала, что… Но после, обо всём после. Сейчас подите к ней. Скоро вынос в церковь, попрощайтесь с ней здесь… дома.

Никита кивнул и, не поднимая головы, шагнул в открытую дверь к чёрному гробу. Старуха, увидев его, шмыгнула к стене. Он подошёл к покойной, тщетно вспоминая слова молитвы, не в силах сглотнуть вставший в горле ком. Бледное лицо Марьи Андреевны, утопленное в чёрном шёлке, показалось ему незнакомым, чужим.

– Ма-мень-ка… – одними губами выговорил Никита, чувствуя, как темнеет в глазах. – Маменька… Простите меня…

И, неловко прислонившись к щербатому дверному косяку, заплакал.

Глубокой ночью он стоял у окна своей комнаты, – той, в которой всегда ночевал в доме Иверзневых, смотрел в непроглядную темноту осенней ночи. Невидимый дождь шуршал в саду. Страшно болела голова, от усталости ломило всё тело, но уснуть Закатов не смог, как ни старался, и, битых два часа прокрутившись в постели, в конце концов встал и оделся. Перед глазами мелькали, как в детском калейдоскопе, осколки минувшего дня: вынос гроба, дорога под сереньким дождём до кладбища, поминки в доме, широкие столы, рисовая кутья с изюмными глазками, множество каких-то незнакомых старух и монашек, бледные лица родни, – все это прыгало и металось перед глазами в сумятице и беспорядке, не давая успокоиться. И преступно, упорно шевелилась в глубине сознания мысль о десяти тысячах. Огромен был соблазн всё же попросить денег у Саши… Но Никита отчётливо понимал, что не сможет сделать это: ведь тогда пришлось бы рассказать обо всём. Разве сумел бы он сознаться, что даже не удосужился прочесть письмо о болезни Марьи Андреевны, поскольку был чересчур занят цыганкой из ярмарочного хора… Что приехал к Иверзневым исключительно в надежде найти денег… Боже, какой позор, как стыдно… лучше смерть… Да, смерть. Один миг боли – и всё, какое счастье, снова с облегчением подумал Никита. Всё кончится, его тоже вынесут в чёрном ящике. Рыдать над ним, правда, будет некому, но ведь он этого и не увидит, не почувствует… Машинально он провёл руками по карманам в поисках папирос, но там ничего не оказалось. Нахмурившись, Никита начал вспоминать, где мог оставить портсигар. После поминок, когда прочие приглашённые разошлись, он ещё долго разговаривал с братьями Иверзневыми, и все вместе они надымили так, что прибежавшая Вера объявила, что дым уже сочится из окон. Портсигар скорее всего остался там, в гостиной, на круглом столе. Взглянув на часы и увидев, что уже третий час ночи, Никита заколебался: стоит ли идти по скрипучим полам за папиросами через весь дом. Но курить хотелось смертельно, и он, помедлив, всё же осторожно вышел за дверь.

В гостиной было темно. Никита растерянно осмотрелся, жалея, что не прихватил свечи из своей комнаты. Затем решился искать на ощупь, неуверенно сделал несколько шагов к столу… И замер, внезапно почувствовав, что в гостиной, кроме него, кто-то есть.

– Кто здесь? – тихо спросил он.

Послышался короткий вздох.

– Это я, Никита… Я, Вера.

Отдёрнулась штора, слабый свет ущербной луны проник в комнату, и Никита увидел Веру, сидящую за столом. Она была всё в том же глухом чёрном платье, но шарфа на голове уже не было. Волосы полураспустившейся косой лежали на спине. На Никиту Вера посмотрела прямо, спокойно. Без всякого удивления спросила:

– Вам тоже не спится?

Он кивнул, молча сел за стол напротив неё. Вера придвинула к нему его портсигар.

– Курите… Вам же хочется, верно? Меня не беспокоит это. Насколько вам, мужчинам, право, проще… Закурил или выпил вина – и уж легче становится. Надобно, видимо, и мне научиться.

Никита закурил, продолжая смотреть на освещённую лунным светом Веру. Впервые за весь сегодняшний день он мог как следует разглядеть её – после того, как они не виделись три года. Он даже не смог бы с уверенностью сказать, что Вера стала красивее: напротив, она выглядела похудевшей, осунувшейся, под скулами запали тёмные прогалины, глубокие тени легли у глаз, делая её старше своих лет. Но глаза – тёмные, большие, живые, – остались прежними и смотрели на Никиту так же внимательно и изучающе.

– Вот мы и осиротели все… – медленно сказала она. – Смешно, но я до последнего надеялась. Доктор уж предупредил, чтобы я была готова… что сделать ничего невозможно… А я всё ждала невесть чего… чуда какого-то… Скоротечная чахотка, всего неделя в постели – и всё… всё… И это маменька! Которая дня в своей жизни не проболела! Которая любые невзгоды переносила на ногах! У неё ведь любимая была фраза насчёт того, что ипохондрия и хвори – весьма дорогое удовольствие, и она себе его позволить не может! Боже мой, боже мой…

– Вера, – осторожно перебил её Никита, почувствовав, что девушка вот-вот разрыдается. – Скажите, отчего вы здесь? Я, разумеется, не имею никакого права спрашивать… Но Мишель писал мне, что вы – гувернантка у Тоневицких, уже несколько лет. Отчего вы оставили своих подопечных? Что-то произошло?

Вера молчала так долго, что Никита окончательно уверился в своей бестактности и уже готов был просить прощения, когда она, глубоко вздохнув и отвернувшись к окну, тихо сказала:

– Как странно, Никита… Меня ведь никто об этом ещё не спрашивал. Кроме маменьки, разумеется. Она-то всё знала, я не могла от неё скрыть, хотя если бы только было возможно!.. Братья так убиты горем, что им, слава богу, и в голову не пришло спросить – а что я, собственно, делаю дома уже месяц? А вы… Вы не успели приехать – и сразу же…

Никита растерянно молчал. Вера, повернувшись, некоторое время рассматривала его в упор тёмными, болезненно блестящими глазами. Затем, как-то разом сникнув, опустив голову на руки, глухо сказала:

– Как она была права, мама, как права… И как это ужасно – то, что она была права. Нет выхода, нет надежды. Ничего нельзя сделать.

– Вера, так не бывает, – как можно твёрже сказал Никита, желая и не решаясь отвести эти тонкие руки от лица, прикоснуться к этим горько упавшим худеньким плечам. – Надежда есть всегда… если вы не одни. А вы не одни. Да, все мы осиротели, Марьи Андреевны нет больше с нами… Но у вас есть братья, их жёны, которые любят вас, я, наконец… – сказав это, Никита почувствовал, как кровь приливает к лицу, но Вера не подняла головы, и он продолжал: – Все вместе мы справимся с любой напастью.

– Вы полагаете? – сказала она. – Поверьте, я тоже думала так. С самого детства самонадеянно полагала, что сильна, умна и справлюсь с чем угодно – была бы только воля и ясный разум. И вот… Сижу здесь и трясусь при мысли о том, что вскоре всё будет известно братьям.

– О чём же? Расскажите мне, Вера, пожалуйста!

Она не ответила, но это молчание неожиданно придало Закатову уверенности.

– Вера, я готов дать вам слово, что никогда и никому не обмолвлюсь о вашей тайне. И не предприму никаких действий без вашего дозволения. Клянусь честью.

– Никита, Никита, что вы себе вообразили? – Вера подняла голову, и опешивший Закатов увидел, что она улыбается. – Петя как-то писал мне, что в провинции совершенно невозможно достать хороших книг и он пробавляется исключительно французскими романами. Вы, видимо, тоже в них ищете спасения?

– Мне повезло больше, – буркнул слегка уязвлённый Закатов. – У одного из моих полковых знакомых прекрасная библиотека.

– Тем лучше для вас, – уже без улыбки сказала Вера. – Вы говорите о тайне… Никакой тайны нет. Обычная житейская зауряднейшая мерзость. Просто горько расставаться с утраченными иллюзиями… и с книжными мечтами. Но, видимо, рано или поздно нужно. – Вера встала, прошлась по тёмной комнате. Остановилась на миг возле окна, и Никита увидел, что Вера снова плачет.

– Простите, Никита… Не обращайте внимания. Мне трудно сегодня держать себя в руках, – сдавленно сказала она, отворачиваясь.

Закатов встал. Двумя широкими шагами пересёк комнату и, уже ничего не боясь, крепко взял Веру за руку. Она изумлённо посмотрела на него снизу вверх, но не двинулась с места.

– Вера, расскажите мне обо всём, – снова попросил Никита, глядя в её полные слёз глаза. – Вы дороги, вы близки мне… Ваша семья – и моя семья также, другой, как вы знаете, у меня не было никогда. И коль уж так вышло, что я первым догадался о вашей… о том, что у вас несчастье, – расскажите мне о нём. Иначе я сойду с ума от беспокойства, не смогу выполнять в полку свои обязанности, и бог знает чем это может кончиться. Кто вас обидел, Вера? Клянусь, ни Саша, ни Петя, ни Мишка ничего от меня не узнают, если вы этого не захотите.

– Я действительно не хочу, Никита, – не сводя с него глаз, прошептала она. – Но, поверьте, не потому, что мне есть чего стыдиться. Я ни в чём не виновата… Разве что в бесконечной своей глупости и самонадеянности, но ведь глупость – не грех, а несчастье, как народ говорит.

– Вы нисколько не глупы.

– Спасибо, но… тем хуже. – Вздохнув, Вера мягко отстранила Никиту, вернулась к столу, села. И долго молчала, глядя в тёмное окно. Молчал и Никита. В голове его вихрем проносились мысли о Катьке, о десяти тысячах, о револьвере на дне саквояжа… Он подумал, что если бы не смерть матери, не собственная беда, Вера непременно догадалась бы обо всём, а так… А так она ничего не узнает. И не поймёт даже, что её письмо о болезни Марьи Андреевны до сих пор лежит, нераспечатанное, в номере плохой гостиницы в Серпухове и что сюда он приехал с мыслью о деньгах, про которые теперь ни за что не осмелится заговорить… Но Вера вдруг повернулась к нему, положила ладонь на его рукав. Тёмные глаза, уже сухие, почти спокойные, заглянули в его лицо, и больше Никита ни о чём не мог думать.

– Права была мама… Глупый, своевольный характер, – глухо выговорила она. – Вы ведь знаете, я всю жизнь мечтала о независимости. Так хотелось жить своими силами, своим умом… И я наивно полагала, что сумею. Ведь мы выросли отнюдь не в роскоши, я могу довольствоваться малым, могу годами носить одно платье, и меня это нисколько не мучает… А ведь множество женщин, вовсе не дурных, не испорченных, все силы теряют оттого, что им не на что купить обновку! Я не хвастаюсь, это не моя заслуга, такова уж я уродилась. Вспомните, я с семнадцати лет по урокам бегала, вздохнуть было некогда! Тогда, видимо, и возомнила о себе… Ведь деньги зарабатывала хорошие, такая помощь маменьке была, что она и Мише давать, и Пете посылать умудрялась, ведь Саша к тому времени уже женился, дети пошли, он не мог всем нам помогать, как прежде… Я тогда и решила: что за вздор, что женщина должна вечно зависеть от мужских прихотей? Замуж – к чему? Позволить издеваться над собой человеку, который, возможно, в десять раз глупее и испорченнее меня?

– Вы могли бы связать свою жизнь с достойным человеком, – осторожно сказал Никита.

– Все женихи достойны, откуда потом берутся изверги мужья? – скупо улыбнулась девушка. – Нет уж, Никита, не уговаривайте. Я теперь понимаю: именно поэтому не нужно давать женщине образования, не нужно развивать её. Когда она сможет с ясным умом осмотреться вокруг себя, то сразу начинает видеть подлинную цену мужчинам. А если при этом она может ещё и сама обеспечивать себя – муж ей становится не нужен ни для чего. Таким образом, женское образование напрямую приводит к прекращению рода человеческого на земле. Видите, как просто?

– Действительно, – с натяжкой улыбнулся Никита. – Но… Может быть, не все мужчины так плохи? Как же ваши братья?

– Да, пожалуй. Мои братья… И ещё разве что вы. – Вера вздохнула, горько улыбнулась, посмотрела Закатову прямо в глаза. – Но поскольку ни за кого из вас я выйти замуж не могу, лучше будет всё оставить как есть. Ступайте спать, Никита, день был тяжкий. И мне пора тоже.

Закатов не двинулся с места. Стоял, как громом поражённый. «Я ведь люблю её… Я всегда её любил!» – с какой-то ошеломляющей ясностью вдруг понял он, чувствуя, как поднимается в груди горячая волна, не дающая вздохнуть. Каким-то дальним, ненужным воспоминанием мелькнула в памяти ночь в холодном гостиничном номере, лихорадочно блестящие глаза цыганки, случайно вернувшейся в его жизнь, её бессвязный, прерывистый шёпот, её слёзы – лживые… Как далеко теперь было это, каким пустым оказалось… А сейчас, сию секунду, перед ним стоит Вера, ещё миг – и она уйдёт из его жизни не обернувшись. И Никита понял, что если он не удержит её, не скажет того, что нужно было сказать ещё несколько лет назад, – он не простит себе этого до конца своих дней.

– Вы не можете выйти за меня замуж? – хрипло спросил он, делая шаг к Вере. – Но отчего же?

Она обернулась к нему. Несколько мгновений смотрела в упор, изумлённо. Затем пожала плечами… И вдруг улыбнулась.

– Как отчего? Никита, какой же вы смешной, право… Да оттого, что вы меня не любите! Чего же проще?

«Я люблю вас!» – почти уже вырвалось у него, уже дрогнули губы, готовясь выпустить три простых слова. Но пелена, накрывшая его горячим счастьем ещё мгновение назад, уже спала. Словно очнувшись от детского радужного сна, Никита со всей тяжёлой бесповоротностью вспомнил причину, по которой он оказался здесь. Безвозвратно пропавшие десять тысяч казённых денег. Денег, которых ему негде взять, не у кого занять, нечем восполнить. Рассказать сейчас обо всём Вере, признаться, что действительно не может жениться на ней, поскольку впереди у него – выстрел в голову или, если не хватит духу, арестантские роты? Но как, чёрт возьми, как говорить об этом?! Мелькнуло вдруг дикое желание упасть ей в ноги, покаяться во всём, как на духу, покрыть поцелуями эти тонкие руки, сказать, что готов жизнь отдать за то, чтобы быть рядом с ней… И Никита даже засмеялся, вообразив себе всё это. Нет… чёрт возьми, нет. Рассказать обо всём этой измученной, больной от горя девочке? О деньгах? О Катьке?! О том, что должен застрелиться? И сделать после этого предложение руки и сердца? Сердца, которое через несколько часов должно быть пробито?! О, французские романы, где вы?!

– Никита, что с вами? – испуганно спросила Вера, касаясь его руки. – Что вы только что сказали? При чём тут французские романы? Посмотрите на меня! Никита, милый, ради бога, посмотрите на меня!

– Прощайте, Вера, – хрипло, едва сдерживая всё ещё душивший его странный смех, сказал Закатов. Повернулся и, неловко задев плечом дверной косяк, вышел вон.

Через час он был уже на почтовой станции.

В Серпухов, в свою гостиницу Закатов прибыл на рассвете следующего дня. Заспанный и сильно похмельный половой отворил ему дверь, выдал ключ от комнаты, получил пятак и отправился досыпать на табуретку за стойкой. Медленно, стараясь не заснуть на ходу, Никита начал подниматься по тёмной, ещё не мытой с вечера, пахнущей мышами и солёными огурцами лестнице.

В его номере всё осталось так же, как четыре дня назад: даже постель не была убрана и горбатилась скомканным одеялом, нераспечатанные письма по-прежнему лежали на столе, а на подушке осталось несколько вьющихся тёмных волос. Никита криво усмехнулся, смахивая их на пол. Достал и пересчитал оставшиеся деньги. Возвращаться в Малоярославец, в полк, было уже не на что. Стало быть…. Стало быть, пора. Сев за стол, Закатов придвинул к себе чернильный прибор и лист жёлтой бумаги. С минуту думал, потом болезненно поморщился (глаза щипало от бессонницы) и начал писать. Полковник Симановский всё же должен был знать, куда делись полковые деньги.

Он уже заканчивал своё письмо, когда послышался стук, и знакомая рябая физиономия полового просунулась в дверь.

– Извиняйте, ваше благородие… До вас дама дожидаются.

– Дама?.. – растерянно переспросил Никита, оборачиваясь к двери вместе с табуреткой. – Какая дама? Это, верно, ошибка? Цыганка? Или… из благородных?

«Вера!» – немедленно выстрелило радостью в сердце. «Катька?..» – осторожно предположил разум.

– Никак-с нет, ошибки быть не могёт. Но это никак и не цыганка, благородные, видать. Ещё четвёртого дня прибыли, в аккурат как вы отбыть изволили. Им сказано было, что вы воротитесь и нумер за собой оставили и ни одной вещи не взяли, так они и дожидаются! Двенадцатый сняли и приказали немедля доложить, как вы воротитесь. Уж и доложено, ждут-с, пущать прикажете?

– Разумеется, болван, проси, – в полном изумлении велел Никита. Облегчение от того, что это не Катька и тем более не Вера, которая никак не могла дожидаться его здесь уже три дня, схлынуло, и к сердцу снова подкатила тревога. Половой убежал. Никита успел только кое-как задёрнуть одеяло на кровати, затолкать в саквояж комок грязных рубах, ещё не отданных в стирку, и сунуть незаконченное письмо Симановскому под скатерть, когда в дверь постучали, и на пороге появилась немолодая женщина в вытертой душегрее поверх чёрного простого платья и в старомодном чепце. На остром, желтоватом, словно сделанном из воска носу сидело пенсне, сквозь которое на Никиту в упор, не мигая посмотрели блёклые круглые глаза. Взгляд этот показался ему смутно знакомым. И всё же прошло несколько мгновений, прежде чем Закатов растерянно провёл ладонью по лбу и спросил:

– Амалия Казимировна? Боже мой… Это вы?

– Здравствуйте, Никита Владимирович. – Гостья низко поклонилась ему, и её скрипучий резкий голос избавил Закатова от последних сомнений. – А я вот сразу вас узнала. Хоть вы и сильно изменились, не спорю. Стали настоящим мужчиной.

– Здравствуйте, я… я очень рад, право. – Никита торопливо придвинул Веневицкой стул. Та спокойно, с достоинством села, выпрямилась, положила руки на колени.

– Как же… Как вы меня здесь нашли? – запнувшись, спросил он.

– Я сначала прибыла в ваш полк. – Круглые совиные глаза по-прежнему в упор смотрели на него, и Никита, как в детстве, почувствовал себя неуютно под этим взглядом. – Мне сообщили, что вы отбыли в Серпухов на конную ярмарку. Я приехала сюда, мне сказали, что вы уехали, не сказав куда, но обещали вернуться. Я сняла для себя номер и, сами видите, дождалась вас.

– Но что случилось? – Никита, наконец, понял, что если Веневицкая столько сил приложила, чтобы увидеться с ним лично, то причина сему весьма серьёзная. Последнее письмо от отца он получил почти год назад, брат и вовсе никогда не писал ему. – Что-то стряслось в имении? Отец здоров?

Веневицкая вздохнула и ладонью, по-католически перекрестилась.

– Никита Владимирович, ваш папенька скончался. Примите мои соболезнования.

Никита машинально перекрестился тоже. Понимая, что нужно хоть что-то сказать, долго, мучительно искал слова, но они всё не находились: так ошеломительна, так внезапна оказалась новость.

– Упокой, господи, душу его… – наконец с трудом выговорил он то, что более-менее подходило к случаю. – Но… Отчего, в чём причина? И… брат, Аркадий знает? Отчего вы поехали ко мне, а не к нему? Вы написали ему? Он успел на похороны?

Веневицкая снова перекрестилась.

– Вашего брата тоже нет. Вы остались одни из рода. Молитесь богу.

Закатов молча смотрел на неё.

…Всё случилось две недели назад, когда в Болотеево привезли почту из уезда, и Веневицкая, как обычно, за завтраком передала её Владимиру Павловичу.

– От сына! – довольно сказал старый полковник, помахивая конвертом. – Петербургский гусарский полк… генерал Вязмитинов. Это же начальник Аркаши? Странно… Ничего не понимаю!

Торопливо освободив письмо от казённого конверта, Закатов начал читать. Амалия намазывала маслом булку… и выронила серебряный ножичек, услышав истошный, пронзительный, почти женский крик полковника. Перепугавшись, она вскочила – и на её глазах Владимир Павлович, хватая скрюченными руками воздух, тяжело повалился со стула на пол. Злополучное письмо соскользнуло со скатерти под стол. Поднялись шум, беготня, дворовые тащили барина в спальню на кровать, взмыленные казачки бегали с водой и нюхательными солями, немедля был послан верховой в уездный город за лекарем, а на село за знахаркой Шадрихой уже неслась, задрав подол, перепуганная девка.

Все хлопоты оказались напрасными: через час барин перестал узнавать домочадцев, у него отнялся язык, отец Никодим едва успел соборовать его, и прибывший на другой день из города доктор застал Владимира Павловича Закатова уже на столе. Веневицкая к тому времени уже успела прочесть роковое письмо. В нём сообщалось, что весь Петербургский гусарский полк и его командир генерал Георгий Вязмитинов искренне скорбят о безвременной смерти ротмистра Аркадия Закатова и выражают искренние и сердечные соболезнования его отцу. Аркадий был убит на дуэли своим однополчанином, имя дамы, из-за которой произошло сие событие, осталось неизвестным.

Прочитав известие о гибели Аркадия, Веневицкая немедленно вызвала к себе старосту, оставила на его попечение имение и работы, собрала необходимые бумаги и выехала в Малоярославец, к младшему сыну Закатова, оставшемуся единственным наследником имений и состояния покойного полковника.

Закончив свою речь, Веневицкая долго смотрела на Никиту, но тот молчал, уставившись в стол и не замечая, что папироса в его пальцах давно погасла. Амалия Казимировна деликатно откашлялась и повторила:

– Вы остались единственным наследником, Никита Владимирович. Близких родственников, кроме вас, не имеется, завещание покойного полковника ждёт вас в уезде, в стряпчей конторе, и требуется поехать и принять дела. Отчёт по всем работам у меня с собой, также и деньги…

– Деньги?.. – Никита, как внезапно пробуженный от тяжёлого сна человек, поднял голову. С недоумением посмотрел на погасшую папиросу, бросил её в пепельницу и поднял на экономку воспалённые глаза.

– Простите, Амалия Казимировна… Вы говорили о каких-то деньгах?

– Разумеется, о них. – Веневицкая сухо улыбнулась. – Продажи зерна, льна, сена, холстов… За всё уже получены деньги, и получать мне пришлось самой, сразу после похорон. Поэтому я и задержалась так надолго. Я послала вам письмо, но вы его, видимо, не успели получить.

– Да… не успел, – торопливо сказал Никита, покосившись на нераспечатанную пачку писем.

– Я не хотела предъявить вам дела в беспорядке. А оставить всё на Прокопа тоже побоялась, он мужик хотя и честный и непьющий, но всё же в отчётности смыслит мало. А у меня учтена каждая ваша копейка, благоволите проверить и принять вырученные средства. – И Веневицкая решительно открыла свой старый потёртый саквояж.

– Что вы, Амалия Казимировна, какая может быть проверка, я полностью вам доверяю! – запротестовал Никита. – Батюшка всегда полагался на вас во всех делах! Я надеюсь, вы и меня не оставите? Я ведь ничего не смыслю в этой хозяйственной отчётности, а вы – настоящий управляющий!

– Я вам очень благодарна, Никита Владимирович. – На тонких губах Веневицкой снова появилась бледная улыбка. – Мне, признаться, тоже не хотелось бы оставлять ваш дом, ехать мне из него некуда.

– Ну, так и прекрасно! – с облегчением сказал Никита.

– Но деньги всё же примите, я и так натерпелась страху, когда ехала с такой суммой к вам. Верите ли, ни одной ночи спокойно не спала, всё боялась воров!

– Неужто такие большие деньги? – усмехнулся он.

– Не большие, но и не совсем маленькие, – поджала губы Веневицкая. – Четырнадцать тысяч потрудитесь получить и проверить по ним все бумаги.

Пальцы Закатова, беспокойно барабанящие по столешнице, замерли.

– Четырнадцать тысяч? – переспросил он.

– Четырнадцать и ещё двести тридцать два рубля тридцать восемь копеек, – размеренно выговорила Веневицкая. Ей удалось, наконец, извлечь из своего саквояжа объёмистый бумажный свёрток. Никита увидел стопку мелко испещрённых цифрами бумаг и справок и поверх всего этого – аккуратно перетянутую розовой лентой пачку ассигнаций.

– Годовой доход от Болотеева извольте принять, – объявила Веневицкая. – И ещё тысяч шесть ожидаются к выплате, очень хорошо в этом году жито уродилось, значительные продажи были в уезде. Благоволите счесть, Никита Владимирович!

– Разумеется, – хрипло сказал он, вставая из-за стола. – Амалия Казимировна, сделайте милость, обождите меня. Я сейчас… Сию минуту.

Веневицкая понимающе кивнула и вновь выпрямилась на стуле, устремив взгляд в стену. Никита быстро вышел из номера, спустился на один лестничный пролёт и уже там, стоя на скользких, пахнущих селёдкой ступеньках и прислонившись лбом к бревенчатой стене, несколько раз сдавленно прошептал: «Господи мой, Господи… Господи…» Других слов не было – ни одного. Горло давила судорога.

Через некоторое время Никита вернулся в номер, где ожидала его экономка. Ровным, спокойным голосом он сказал, что безмерно благодарен госпоже Веневицкой за все её хлопоты, рассчитывает на её помощь и впредь и советует ей немедленно возвращаться в имение. Туда же прибудет и он сам, когда закончит дела в полку и получит отпуск у начальства. Это займёт всего несколько дней. Амалия кивнула, встала и, сделав короткий поклон, вышла из комнаты, оставив на столе бумаги и связку ассигнаций. Никита спрятал и то и другое в свой саквояж, задвинул его поглубже под кровать, запер дверь, не раздеваясь, свалился вниз лицом на грязную постель и через мгновение уже спал тяжёлым, глубоким сном обессилевшего человека.

* * *

На следующее утро Вера проснулась очень поздно. За окном стоял мутный дождливый день, вяло постукивали по раме ветви полуоблетевшего клёна за окном. Глядя в залитое дождём стекло, Вера вдруг почувствовала, что лицо её – тоже мокрое, мокра и подушка под щекой. «Что такое, я плакала?..» – изумилась она и разом вспомнила всё: похороны матери, поминки, толпу чужих людей в доме, их сочувственные разговоры, весь этот долгий, тяжёлый день… И Никита. Болезненно сморщившись, Вера вспомнила их короткий, нелепый разговор в тёмной гостиной, смутно блестевшие глаза Никиты, его хриплый, незнакомый голос… Его внезапный уход из дома в ночь. «Почему, почему?.. – прошептала Вера, утыкаясь лицом в подушку. – Что я сказала дурного, чем могла его обидеть? Верно, всё верно, я не женщина, а просто несчастный уродец… Ничего не могу понять, ничего не способна чувствовать… У него, возможно, какое-то горе, неприятности по службе… Он мог бы рассказать… Но какое там! Он, верно, и вклиниться не мог в твои, дура несчастная, жалобы на судьбу! На упущенную независимость! Слава богу, хоть достало ума не рассказывать ему ничего! Не хватало только его дуэли с Тоневицким, а ведь мог бы, мог бы! Но отчего же, почему он ушёл? Куда направился? Может быть, братья знают, он сказал им?»

Эта мысль неожиданно воодушевила Веру, и девушка, спрыгнув с кровати и наспех умывшись из кувшина, начала одеваться. Кое-как покончив с туалетом, не заплетя даже косы, она кинулась на поиски братьев – но, к своему разочарованию, нашла на кухне лишь Егоровну, ворчащую над остатками вчерашних поминок. Егоровна сообщила, что мальчиков с жёнами нет дома, что они все вместе поехали отдавать визит Растолчиным, обещали быть к обеду, а её, Веру, Егоровна не дала будить.

Прихлёбывая поданный старой нянькой горячий чай, Вера думала о том, что, хочешь не хочешь, пора приходить в себя. Пора одеваться и идти по знакомым в поисках уроков. В который раз вспомнив, что её рекомендательные письма вместе с прочими вещами были оставлены в усадьбе Тоневицкого, Вера с досадой поморщилась. В доме не осталось ни одного приличного платья, в котором можно было ходить с визитами; даже то траурное, что было на ней, Вера наспех переделала из старого туалета Марьи Андреевны. Вера горько усмехнулась, вспомнив, как в ночь бегства из имения Тоневицкого до рассвета шла лесной дорогой в соседнее село Смородинное, где жила Раиса Алексеевна Протвина. Выслушав рассказ Веры, благородная дама пришла в страшное негодование и сразу же согласилась одолжить девушке денег на отъезд в Москву и предоставить ей лошадей до станции. Она даже предлагала на другой день съездить к соседу и высказать ему всё, что он заслуживает выслушать после такого мерзкого поступка, но Вера уговорила её этого не делать. И сейчас, прихлёбывая чай, она уныло думала о том, что напрасно отказалась от помощи Протвиной: по крайней мере, та могла бы забрать от Тоневицких и переслать Вере её вещи. Теперь же нужно обзаводиться новыми, а на какие средства? Просить денег у братьев? Но тогда придётся рассказать им обо всём, что было совершенно немыслимо. Допустить дуэли и кровопролития из-за собственной глупости Вера не могла. Стало быть, как и прежде, надеяться можно было только на себя. Целый месяц, ухаживая за больной матерью, она гнала от себя мысли о собственной судьбе. Теперь уже отвертеться от них было нельзя. Вера решила, что пока можно ходить по знакомым и в траурном платье, а как только для неё найдутся уроки, на первый же заработок она купит материи и сошьёт ещё одно. А заодно нужно спросить у Сашиной жены – не нуждаются ли какие-нибудь её петербургские знакомые в учительнице для детей.

Вера закончила завтрак, помогла Егоровне унести в кухню посуду, застлала свою постель и уже занималась причёской, нетерпеливо дёргая перед зеркалом густые тёмные волосы, когда в прихожей зазвонил колокольчик. «Верно, братья вернулись», – подумала Вера, обрадовавшись, что прямо сейчас сможет поговорить с Соней. Егоровна пошла открывать, и по тому, как долго она разговаривала с пришедшим, Вера сразу поняла, что это – чужие. «Опять кто-то с соболезнованиями, вот досада…» – поморщилась она, сообразив, что принять визитёров, кроме неё, некому, а времени на пустой разговор уйдёт скорее всего уйма. Но Егоровна вошла в комнату, трепетно держа двумя пальцами белую карточку, и лицо у неё было испуганное.

– Верочка, там к тебе… Какое-то сиятельство явились… Царица Небесная, ведь они и назвались, а я с перепугу всё забыла… вот, сама прочти. Стоят и говорят – спроси, примет ли меня Вера Николаевна. Верочка, это ж откуда у тебя этакие знакомства?! Принять, что ли, велишь?

Вера машинально взяла из сморщенных старушечьих пальцев белый прямоугольничек. «Князь Станислав Георгиевич Тоневицкий», – значилось на ней.

Первой здравой мыслью, пробившейся сквозь охвативший Веру ужас, было: «Слава богу, что братьев ещё нет…» Но с минуты на минуту они могли приехать – и застать Тоневицкого в дверях. Что он сказал бы им? Как она, Вера, смогла бы объяснить его визит?!

– Егоровна, гони его немедленно, немедленно вон! – Вера зажмурилась, судорожно обхватив плечи руками. – Господи, как же некстати…

– Верочка, да как же это?! – шёпотом взмолилась старуха, оглядываясь на двери. – Как же это человека вон гнать, когда они – князь и ничего худого тебе не сделали? Это ведь и неприлично, и отродясь матушка твоя так с людьми не поступала! У Иверзневых этак-то не делается! Коль виноват в чём, так выйди да сама от дома и откажи, а через прислугу разговаривать – не годится!

– Егоровна, побойся бога, какая же ты прислуга… – простонала Вера, понимая, что старая нянька права и что будет в сто раз хуже, если вернувшиеся братья сами пригласят Тоневицкого войти. – Да… Да. Ты, верно, права… Проси скорее в гостиную, я сейчас.

Подойдя к зеркалу, она торопливо взбила волосы щёткой, уложила их на затылке, яростно, одну за другой, вогнала в узел шпильки. Глубоко вдохнула и быстро вышла из спальни.

Князь ожидал в гостиной, стоя у стены перед портретом Марьи Андреевны в траурной рамке. Когда Вера вошла, он обернулся. Знакомые синие глаза в упор взглянули на неё. Вера ответила таким же прямым, холодным взглядом. Некоторое время оба они молчали.

– Здравствуйте, Вера Николаевна, – наконец с натяжкой поздоровался Тоневицкий. Вера, не отвечая, наклонила голову.

– Ваша матушка скончалась?

– Да.

– Прискорбно… Такое страшное горе для вашей семьи. Примите мои соболезнования.

– Благодарю. – Вера прикрыла за собой дверь, оперлась о неё спиной и тихо сказала: – Ваше сиятельство, я приняла вас только потому, что с минуты на минуту должны вернуться мои братья, которые ничего не знают о… об истинной причине моего отъезда из Бобовин. Я не сочла нужным расстраивать их ещё и этим. Нас всех и так подкосила смерть мамы. Так что, прошу вас, немедленно покиньте мой дом… И я искренне надеюсь никогда более с вами не встречаться.

– Вера Николаевна, я не займу вас надолго, – поспешно сказал князь. – Клянусь, что ваши братья не узнают от меня ничего.

– Зачем вы здесь?

– Я… – он запнулся на минуту. Затем медленно, не поднимая взгляда, выговорил: – Я приехал умолять вас о возвращении в Бобовины.

– Да… как же вам не совестно, низкий вы человек! – взорвалась Вера. – Вам мало сделанной подлости?! Вам мало того, как вы обошлись со мной?! По вашей милости теперь я – «гувернантка, побывавшая в истории»! Моей репутации конец! А я ведь должна зарабатывать на себя сама, но какое вам до этого дело? Вы хотели позабавиться – вот и всё! Боже, какая подлость, какая гадость, и вы ещё… Как же вы смели явиться сюда, на что вы рассчитывали?! Как же… как же, боже мой, вам не стыдно?!

– Рассчитывал я на ваше милосердие, Вера Николаевна. – Князь отвернулся, отошёл к окну. Вера, тяжело дыша и стиснув зубы, следила за ним. – Более мне, право, надеяться не на что. И напрасно вы полагаете, что мне не стыдно.

– Сделайте одолжение, убирайтесь вон, – сдавленно выговорила Вера. – Не городите одну пошлость на другую. У меня и без вас сейчас достаточно забот, и… – она запнулась, помолчала, затем медленно, устало махнула рукой. Почти шёпотом попросила: – Уходите, ваше сиятельство. Мне в самом деле нечего вам сказать.

Несколько минут слышно было только, как свистит ветер в трубе и колотит в раму облетевший клён. Тоневицкий молчал, всецело, казалось, поглощённый пляской сухих листьев за окном. Молчала и Вера, уже понимая, что князь не уйдёт.

– Вера Николаевна, отчего вы молчите? – не оборачиваясь, спросил он. – Моя соседка по имению, госпожа Протвина, высказывала мне своё возмущение не в пример дольше! Право, я и не предполагал в ней такого… неаполитанского темперамента! Гнев Ахиллеса, ей-богу, ничто в сравнении с тем, что мне пришлось выслушать! В пылу праведного гнева госпожа Протвина позабыла даже о том, что должна мне тридцать четвертей ржи и собиралась купить моего повара! Вот до чего может довести достойную женщину мужское свинство!

– Вам это смешно, ваше сиятельство? – холодно спросила Вера, с досадой думая про себя, что Протвина всё же не стерпела и отвела свою стародевическую душу сполна. Что по сравнению с этим несостоявшаяся покупка повара!.. И хоть бы слово написала, лиса…

– Мне, Вера Николаевна, не до смеха, – в тон ей ответил Тоневицкий. – И госпожа Протвина была полностью права в своих репримандах, так что Фильку я ей всё-таки продам. Пожалуй, даже за полцены. Я в самом деле вёл себя по-свински и…

– Рада, что вы готовы это признать, ваше сиятельство, – перебила его Вера. – Но по-прежнему не вижу нужды в вашем визите. Вы в самом деле не понимаете, что мне не хочется вас видеть?

– Ещё как понимаю. – Тоневицкий, наконец, отвернулся от окна, взглянул на Веру, невесело усмехнулся. – Помните, как несколько лет назад мы спорили о воспитании Сергея? Тогда я говорил вам, что просьба о прощении – лишь недостойный способ избежать наказания.

– Превосходно помню эту вашу дикую фразу. И что же?..

– Своё наказание я уже получил сполна. Вера Николаевна, я действительно безнадёжная скотина, но, смею думать, не идиот. Я отдаю себе отчёт, что после этой мерзкой выходки вашего расположения мне уже не вернуть, но…

– Князь, опомнитесь! О каком расположении вы говорите? – вскричала Вера, чувствуя, как нарастает внутри смятение. – Я всего лишь гувернантка ваших детей! Что за недостойные вещи вы…

– Вера, чёрт бы вас побрал, я люблю вас! – заорал Тоневицкий. – И не смейте притворяться, что не знали этого!

– Не кричите, мы не одни в доме… – машинально пробормотала Вера. – Ваше сиятельство, как же вам не…

– Очень стыдно, сколько раз ещё повторять! – Тоневицкий стукнул кулаком по дверному косяку, отвернулся, быстрым шагом вернулся к окну. – И оправданий мне быть не может! Три года смотреть на вас каждый день, держать себя в узде, напоминая о супружеском долге перед женой… Вы ведь ничего не знаете, Вера! Я страшно любил Аглаю когда-то… Разогнал всех её поклонников, она убежала со мной венчаться против воли отца. А этот старый скряга проклял её потом! До конца дней не мог простить родной дочери, что она вышла за меня, а не за какого-то дряхлого генерала с тремя тысячами душ, которого папаша ей прочил! Но её болезнь… Она всегда была слабенькой, годы в Смольном совсем подорвали её здоровье. Доктора вовсе запрещали ей рожать детей, но Аглая и слушать никого не хотела! Рождение Аннет её подкосило окончательно… Она гасла день ото дня, лечилась за границей, но… Впрочем, вам это всё и так известно. Я пятнадцать лет был мужем тяжелобольной женщины, и это, поверьте, несладко. И вдруг… приезжаете вы. Вы – юная, красивая, с железным характером… Так не похожая на Аглаю… Она ведь курице боялась сказать «кыш»! И с первых дней вы начинаете мне сурово диктовать, как воспитывать детей! И легко справляетесь с Сергеем, которого никакие наказания вразумить не могли уже с трёх лет! И дети вас обожают, Коля по доброй воле обкладывается книгами, и вся дворня вздыхает с восхищением: «Ах, какая барышня, пошли ей господь!» И даже Митрич вас одобряет! И Аннет изволит заявлять, что она никогда не выйдет замуж, а вместо этого станет известной пианисткой!

– Вы полагаете, это моё влияние?..

– Чьё же ещё? – Тоневицкий пожал плечами. – Вера, мне сорок лет. Я много старше вас и, полагаю, опытнее. Но каждый день я смотрел на вас и понимал, что… что ничего подобного за всю свою жизнь не видел. Никогда не предполагал, что в женщине может быть так привлекательна независимость!

– По-вашему, гувернантка независима?! – взвилась Вера. – Но вы же сами…

– Гувернантка – никогда, – серьёзно сказал князь. – Но вы… Я ведь прекрасно видел, что вы, угрожая мне покинуть имение, не блефуете! Помните тот вечер, когда вы отстаивали Сергея? Я понял тогда, что вы и в самом деле можете уехать в любой миг – и, чёрт возьми, прекрасно устроиться в жизни без меня! Что большим жалованьем вас не соблазнить и не заставить отклониться от ваших взглядов на воспитание – весьма твёрдых, надо заметить! Что вы отнюдь не беспомощны и сумеете без жалоб выдержать что угодно! Что вы гораздо свободней любой из встреченных мною женщин! Свободны от тряпок, цацек, балов, комплиментов, поклонников, флирта, – всего, без чего дамы абсолютно не могут жить! Другие – не могут, а вы обо всём этом даже не беспокоитесь! Вам этого не нужно! Вы всё на свете можете сами, а что не можете – без того превосходно обойдётесь! Я даже не уверен, что вы хотите рожать детей! Ведь для этого всё-таки необходим мужчина! Без этой составляющей, увы, никак-с! Нового способа, специально для независимых дам, ещё не изобретено!

– Ваше сиятельство!!!

– Простите… – Тоневицкий умолк.

Молчала и поражённая Вера. За окном потемнело, снова начался дождь, капли глухо забарабанили по крыше дома. В сгустившихся сумерках Вера не видела лица князя.

– И вот… Я в свои сорок лет чувствовал себя совершеннейшим щенком! Я знал, что время Аглаи на исходе, что ей уже не помочь… и старался делать всё, чтобы её последние дни ничем не были омрачены. Она, надеюсь, не почувствовала моей перемены к ней. Она умерла в Палермо, у меня на руках, последним её словом было моё имя… Бог мне судья, но все эти месяцы в Италии я думал только о вас. Даже когда ехал после похорон Аглаи в Россию – думал только о вас! Готовился выдержать приличный траур и сделать предложение! Полагал, что я всё же буду не самой бросовой партией для вас… – князь криво усмехнулся. – Но я, болван, не учёл, что вам вовсе не нужна никакая партия. Даже овдовевший князь Тоневицкий. Впрочем, вы мне быстро обо всём этом напомнили.

– Ваше сиятельство, вы заблуждаетесь, – жёстко сказала Вера, взяв себя наконец в руки. – Я никоим образом не могла вам ни о чём напомнить, поскольку у меня и в мыслях не было…

– Именно это я и имею в виду, – устало перебил Тоневицкий. – Я никогда не сомневался в вашей искренности. Вы действительно в упор ничего не видели и не понимали. И вы не поверите, как я этим восхищался! Женская искренность, Вера, – слишком большая драгоценность, чтобы не замечать её. Но… всё на свете имеет обратную сторону. После похорон жены я ясно понял, что если полезу к вам с предложением – вы мне бесповоротно откажете. Потому что не любите меня ни на грош, а на доходы от моего имения и моё родовое имя вам, уж простите, наплевать. Уж таким вы уродились феноменом… на мою голову. Поверьте, я вовсе не собирался… делать то, что сделал. Напротив, я готовился ждать, терпеть, надеяться… У меня всё же ещё было время, вы ведь сами заметили, что Аннет незачем отправлять в институт. Стало быть, вы занимались бы её образованием и далее, жили бы в имении, видели бы меня каждый день, и, возможно… Но всё это благоразумие пошло прахом лишь оттого, что я слишком много выпил в тот вечер… А вы задержались одна в классной комнате. Рассчитывать мне больше не на что. Итак, Вера Николаевна, – я кругом виноват перед вами и наказан сполна. Могу ли я теперь просить вашего прощения?

– Зачем вам это, ваше сиятельство? – грустно спросила Вера. – Не думаю, что мы с вами ещё увидимся когда-либо.

– Я в самом деле прошу вас вернуться в Бобовины.

– Это невозможно. Вы не можете не понимать.

– Вера Николаевна… – Тоневицкий снова подошёл к окну и долго не произносил ни слова, глядя на затянутый дождём двор. Затем, не поворачиваясь к Вере, негромко сказал: – Я помню ещё одну нашу с вами беседу. Помните похороны моего Митрича? Помните, как вы убеждали меня отпустить Сергея идти за гробом? Вы говорили, – и весьма сердито, – что Митрич был единственным близким человеком для моих сыновей. И вы были правы… к сожалению. Мне, как отцу, тяжело это признать, но мои дети меня никогда не любили. Я не женщина и рыдать по этому поводу не стану, но… всё же это неприятное чувство. Жаль, что дети не выполняют пятой заповеди Христовой, но тут уж, верно, ничего не поделаешь.

– Вы, я думаю, плохо помните пятую заповедь. – Вера наконец смогла подойти к столу и от свечи зажечь масляную лампу. Комнату осветило мягким зеленоватым светом, и две тени вытянулись на паркете навстречу друг другу. – В ней ни слова нет о любви. «ПОЧИТАЙ отца своего и мать свою» – сказано там. И Серж, и Коля, и Аннет всегда относились к вам с почтением и уважением. И ваша воля для них закон. Разве не это превыше всего, ваше сиятельство?

– Вы, конечно, вправе иронизировать… И скорее всего будете правы: я оказался плохим отцом. Чем же ещё объяснить то, что самые близкие люди для моих детей – старик дворовый и приезжая гувернантка? – Князь вздохнул, повернулся к Вере и, прямо глядя ей в глаза, сказал: – Вера Николаевна, весь этот месяц в доме ад. Аннет ни разу не подошла к инструменту, не взяла ни одной книги, почти ничего не ест, рыдает, валяется в постели, никого к себе не подпускает. Коля… – князь вдруг замолчал на полуслове, и тревожное предчувствие вдруг толкнуло Веру в сердце.

– Что Коля, ваше сиятельство? Он уехал в корпус? Он… он здоров?

– Нет, – глухо ответил князь. – В корпус он не поехал. Как только он понял, что вы уехали не простившись и скорее всего не вернётесь… согласитесь, не мог же я мальчику двенадцати лет, собственному сыну, рассказать в подробностях о том, что произошло! Вы были правы, он… он слишком нервный, слишком впечатлительный… Очень похож на свою покойную мать…

– Станислав Георгиевич, что с Колей?! – перебив его, вскричала Вера. Тревога её перешла в панику; плохо понимая, что и зачем она делает, Вера схватила Тоневицкого за руку. – Говорите же!

– У Коли была истерика… Пришлось уложить его в постель… и несколько дней я опасался за его рассудок. У него начался страшный жар, лихорадка… Он плакал, требовал, чтобы я послал за вами, порывался написать вам сам… Клянусь вам, Вера Николаевна, худших дней в моей жизни не было! Даже когда умирала Аглая, я так не мучился: ведь в её смерти я, по крайней мере, не был виноват! А тут…

– И вы только сейчас говорите мне об этом! – вскинулась Вера. – Битый час рассуждать здесь о чувствах, искать оправдания собственной подлости, напоминать мне о моих же сказанных случайно фразах… И ни словом не упомянуть о том, что Коля при смерти! Что же вы ему сказали, как объяснили?!

– Сказал, что вы спешно выехали к вашей матушке… И что вы непременно вернётесь.

– Что?.. – прошептала Вера. – Как же вы могли?!

– Вера, я не мог сказать ничего другого, – неожиданно жёстко проговорил Тоневицкий. – Более того – я здесь, умоляю вас о милости и готов на коленях просить о том, чтобы вы выехали со мной в Бобовины. Я поклялся сыну, что вы вернётесь и что я сделаю для этого всё, что в моих силах. Вера Николаевна, я понимаю, что как мужчина безнадёжно пал в ваших глазах. Но как отец прошу вас… Вы стали для моего сына больше, чем матерью, я не ожидал этого и не мог предвидеть. Вы же помните, ни один из детей не плакал после смерти Аглаи… Они не виноваты, они не могли любить её, почти не видя и совсем не зная. Но вы… Я не смогу жить, если Коля… если с ним… А ведь ещё и Сергей ничего не знает! Он с его бешеным нравом может закатить и не такое! Особенно в его теперешнем ослином возрасте, когда любой мальчишка мнит себя взрослым мужчиной, способным на решительные поступки! Вера, мне кажется, что за три года я достаточно изучил ваш характер. Он у вас скорее мужской, нежели женский, сантименты для вас – ничто. Но ваше чувство долга достойно восхищения. Мне остаётся уповать лишь на него. Я бесконечно грешен перед вами, но дети… Они не должны страдать из-за свинства их отца.

– Но как же вы могли-и… – простонала Вера, падая в кресло и закрывая лицо руками. Тоневицкий молчал. Лампа светилась зелёным светом, тени скрещивались на полу. За окном барабанил дождь.

– Вера, судьба моей семьи, моих детей в ваших руках, – князь грустно усмехнулся. – Звучит пошло, сознаю, но мне сейчас не до выбора выражений. Каковы будут ваши условия? Что я должен сделать для того, чтобы вы вернулись в Бобовины?

– Станислав Георгиевич… – Вера вытерла слёзы, выпрямилась. – Но вы же должны понимать, что… Моё бегство из Бобовин, надо полагать, стало главной уездной новостью. Вы сами говорили, что госпожа Протвина…

Князь молча наклонил голову.

– И, подумайте, что скажут ваши соседи, если я как ни в чём не бывало вернусь сейчас в ваш дом и вновь займусь вашими детьми?

– Неужто вас волнует мнение соседей? – искренне удивился князь.

– Ничуть, – устало заверила Вера. – Но я воспитываю вашу дочь. Подумайте сами – при юной княжне Тоневицкой будет состоять девица с погубленной репутацией! Гувернантка, с которой была «сомнительная история», которая не постыдилась, сбежав ночью от домогательств главы семейства, вернуться туда вновь! Повторяю, я могу жить, не оглядываясь на сплетни и пересуды. Но подумайте об Аннет. Все окрестные кумушки будут качать своими чепцами и вздыхать о том, что на бедную девочку оказывает влияние безнравственная особа и бог знает ещё чему она её научит! Пострадает в первую очередь репутация вашей дочери, а ей ведь скоро нужно будет выезжать! И… и я, право, не знаю, что можно тут сделать. В самом деле не знаю, ваше сиятельство. – Она всплеснула руками и с досадой выговорила: – Как же вы могли заварить такую кашу, Станислав Георгиевич! Вы! В ваши годы! С вашим умом! С вашим опытом! Как же, право, бестолковы и бесполезны все мужчины!

Тоневицкий отошёл от окна и, опустившись на колени рядом с креслом, взял в ладони холодную, мокрую от слёз руку Веры.

– Мне нечего сказать. Простите меня.

– Встаньте, глупо… – вздохнула Вера, не глядя на него. – Боже, но что же нам, в самом деле, делать?..

– Выходите за меня замуж, Вера Николаевна, – серьёзно и грустно сказал князь, склонившись над её рукой. – Боюсь, что больше здесь ничего не поделаешь. Разумеется, настаивать я не посмею, но…

В маленькой комнате воцарилось молчание. Вера беззвучно плакала, не вытирая слёз и не вырывая своих пальцев из ладони князя. Тот ждал, глядя в сторону, туда, где на паркете пересекались их тени. Негромко тикали часы в углу. Стучал дождь.

– Встаньте, ваше сиятельство, – наконец хрипло выговорила Вера. – Встаньте… и, пожалуйста, уходите. Где вы остановились?

– В гостинице «Элизиум».

– Завтра я извещу вас о своём решении. А сейчас оставьте меня.

Тоневицкий посмотрел в её тёмные, блестящие от слёз глаза, поднялся, коротко поклонился и вышел. Вера дождалась, когда за ним закроется дверь, и медленно, закрыв глаза, запрокинула голову на спинку кресла. Больше всего на свете ей хотелось сейчас просто умереть.

Через две недели Вера Иверзнева и князь Станислав Тоневицкий обвенчались в церкви Андрея Первозванного на Дмитровке. Ещё через три дня князь и княгиня выехали в имение Бобовины. А на другой день, 16 октября 1853 года, Турция объявила войну России.

* * *

– Усть, Усть… Подымайся! Зорит уж…

Устинья подняла голову, сонно осмотрелась. Зари ещё и в помине не было, тёмное небо было сплошь в звёздах, рогатый месяц садился в облака над лесом, опоясавшись туманным сиянием. Полог из мешковины, под которым спали косцы, был сплошь покрыт леденистым бисером росы, над ним поднимался мерный храп смертельно усталых людей.

– Вставайте, крещёные, ишь, раздрыхлись! Зоря! – снова раздался суровый голос матери. Её высокая фигура в рубахе и домотканой юбке смутно белела в предутренней темноте. Агафья, как обычно, пробудилась раньше всех и обходила косцов, бесцеремонно пиная их босой ногой.

– И что ты, ей-богу, тётка Ага-а-аша… Рань-то экая!

– А я говорю – светает! Вам бы дрыхнуть только, а забыли – скоро Упыриха наша в тарантасе явится! Аль спин не жалко? Аль кому под красну шапку всхотелось?

– И то верно… Православные, вставай!

Устинья окунула ладони в сырую траву, потёрла лицо, встряхнула растрепавшуюся за ночь косу. Переплетать её было некогда: над лесом уже появилась чуть заметная, зыбкая полоска света. Косцы, ещё заспанные, зевающие, разбирали сваленные у стога косы. Когда над кромкой леса в золотистом сиянии появился край солнца и по земле торопливо побежали, прячась, ночные тени, цепочка крестьян уже мерно взмахивала косами, идя через широкий болотеевский луг вниз к реке. Из-под кос с писком разбегались мыши, вспархивали заполошные перепёлки. Роса, играя бликами света, вспыхивая радугой, тяжело скользила с падающих стеблей в сухую июльскую землю. Небо неумолимо светлело, наливалось синевой, таяли звёзды, растворялся в рассветном тумане рожок месяца. Со стороны деревни донеслись петушиные крики, мычание: к реке спускалось господское стадо.

– А наше-то некошено стоит… – протяжно вздохнул дядька Яким, отец рыжей Таньки: невысокий и жилистый, весь словно связанный из верёвок мужик в старой заплатанной рубахе. Вытянувшись на цыпочках и прикрыв ладонью глаза от солнечных лучей, он вглядывался в даль – туда, где за рекой тянулись некошеные крестьянские луга.

– Тьфу, будь она проклята, Упыриха… – с сухой ненавистью процедила Агафья. – Не стой, идол, маши косою-то, ведь росу упустим… И вы там, кромешники, чего остолбели? Живо! Ночью, ежель бог поможет, и своё докосим.

– Траву жалко, Агашка… – горестно бормочет Яким, сгибаясь ещё больше над неотбитой косой Усти. Агафья яростно вытирает рукавом пот со лба, крепче перехватывает свою косу и взмахивает ей. Над травой взлетают, искрясь и вспыхивая, брызги росы.

Засмотревшись на всё это, Устинья сбросила оцепенение, торопливо схватила у Якима свою косу и, сильно взмахивая ей, пошла широкой полосой вслед за остальными. Вскоре пот побежал по лбу, перехваченному травяным жгутом, загорелась спина и плечи под рубахой, но некогда было смахнуть бегущего по шее жука или хлопнуть слепня: роса уже сохла под жгучими лучами, а косить нужно было много.

Солнце уже высоко поднялось над макушками леса, когда на дороге показались очертания бесформенного, похожего на коробку, сплющенную с одного бока, тарантаса, запряжённого пузатым серым мерином. Когда экипаж приблизился, косцы чинно выстроились вдоль дороги, поснимав шапки и согнувшись в поклоне до земли. Бабы на всякий случай даже стали на колени.

– Здоровья на долгие годы, Амалия Казимировна… – послышались робкие голоса, когда из кривого тарантаса медленно, торжественно вышла Амалия Веневицкая. Её серое платье домашнего полотна было чистым и аккуратным, из-под накрахмаленного чепца не выбивалось ни волоска. Желтоватые, пронзительные глаза мгновенно обежали ряды скошенной травы, остановились на согнутых у обочины фигурах крестьян, и те склонились ещё ниже.

– Поспели? – отрывисто спросила Веневицкая, через головы крестьян глядя на Агафью.

– Как видеть изволите, – хрипло сказала Агафья. – Самую малость осталось, там, у ложка…

– Так росы уже нету? Не могли, подлые, затемно подняться да пораньше начать?!

– Помилосердствуйте, и так уж на месяце поднялись. Почитай, что и вовсе не спали! Какой уж день в поле-то ночуем… – сдержанно, не переставая кланяться, говорила Агафья. – В ложке-то росно ещё, тень… Уж не прогневись, Амалия Казимировна, доспеем.

Веневицкая, уже взбираясь в тарантас, сухо приказала:

– Девкам после покоса – в лес, по ягоду. После – все корзины на барский двор.

Крестьяне снова безмолвно склонились до земли. Кособокий тарантас тронулся с места и со скрипом покатился по дороге.

– Из тришкинских покатила душу вынать, сулема… – сплюнула Агафья. И тут же зычно заорала на притихших девок: – А вы чего выстроились? Живо ложок докашивать! А то с этой станется, последний наш денёк у нас заберёт!

– Хоть бы чёрт её саму забрал, нам на счастье… – сквозь зубы сказал Яким и неловко побежал через луг по колючим пенькам скошенной травы. За ним припустили и остальные. Устя метнулась было вслед за матерью, но рыжая Танька поймала её за рукав:

– Поглянь – никак, Силины едут?

Усталое лицо Устиньи потемнело ещё больше. Загородив от солнца глаза ладонью, она всмотрелась в дорогу, по которой катила, приближаясь, телега, запряжённая бурой лошадкой.

– Они, – отрывисто сказала она. Танька просияла и, подхватив мокрый от росы подол сарафана, выбежала на дорогу. Когда телега подкатила ближе, она низко поклонилась, выпрямилась, разулыбалась. В телеге, свесив ноги наружу, сидели старый Силин и его сын Антип. Младший, Ефим, правил лошадью.

– Бог в помощь, Танька! – крикнул Прокоп.

– И вам того ж, Прокоп Матвеич! – звонко отозвалась она. – Косить, что ли?

– Куды, откосились уж, соннышко-то высоко… А вы неуж не успели?

– Докашиваем… – отвечая старику, Танька то и дело косила глазами на Ефима. Тот или не замечал этого, или притворялся, – но, когда брат, посмеиваясь, ткнул его кулаком в плечо, повернулся и хмуро улыбнулся Таньке. Однако улыбка его пропала, когда он встретился глазами с Устиньей. Та с силой, не таясь, сплюнула в пыль, повернулась и размашисто зашагала прочь по скошенному полю, словно не замечая острого жнивья, которое кололо её босые ноги. Танька растерянно пожала плечами, ещё раз улыбнулась Силиным и, подскакивая и морщась, кинулась вслед за подругой. Стояло жаркое лето 1856 года – года окончания Турецкой войны.

Три года назад, после смерти старого полковника Закатова и известия о гибели его старшего сына, болотеевцы, как избавления небесного, ждали приезда в родные пенаты молодого барина Никиты Владимировича. Прокоп Силин ходил весёлый, улыбался в бороду, успокаивал встревоженных односельчан:

«Не журись, мужики, я Никиту-то Владимирыча, барчука младшего, с малолетства евонного знаю! Я его и на лошадке катал, и парни мои его забавляли, из одной мисы он с нами хлебал! Добрый барин, хороший, пошли ему господь! Кто ж и подумать мог, что он нас всех в наследство-то получит? Авось, приедет молодой барин, мы ему всем миром в ноги-то грохнемся, он нас и послушает! Я ж знаю, как всё хозяйство наладить, чтоб и нам, и барину ненакладно было! Все довольны останутся, ещё и шти с мясом варить станем!»

«Ну, уж хватил ты, Матвеич, – «с мясом…» – вздыхали крестьяне, у которых уже несколько лет пёкся хлеб из мякины с корой, но поглядывали на Силина радостно. Однако дни шли, а молодой барин всё не ехал. И однажды в конце осени Прокоп Силин вернулся из конторы, где разговаривал с управляющей, почерневший и злой. Сквозь зубы рассказал сбежавшимся к его двору мужикам, что барин Никита Владимирыч приехать никак не может, поскольку началась война с туркой и он со своим полком выехал «на стражения». Амалию Веневицкую он официальным письмом назначил своей управляющей, и последние надежды на избавление болотеевцами были похоронены.

Вскоре был объявлен и внеочередной солдатский набор, под который попали почти все здоровые молодые парни Болотеева: только Прокопу Силину удалось купить за немалые деньги рекрутские квитанции для своих сыновей. Кроме того, он, поскольку был старостой, был избавлен и от барщины, и его семья во всей округе одна по-прежнему жила хорошо и справно.

Шесть дней работ на барина в неделю, разумеется, не были отменены: крестьяне не смели даже просить об этом управляющую. Если раньше что-то поделать с Веневицкой мог хотя бы Силин, то теперь от проклятой Упырихи совсем не стало житья. С утра до ночи она пропадала на работах, не ведая, казалось, никакой усталости и могла целый день простоять над душой у пахарей или косцов, не сводя с них жёлтых круглых глаз. Отлучиться от работы, даже чтобы попить воды или сбегать в куст по нужде, было теперь невозможно. Младенцы пищали до хрипа, положенные в меже или под кустом: матери не могли подойти к ним, чтобы дать грудь. Малыши постарше, за которыми некому было смотреть, оставлялись в опустевшей деревне одни, и постоянно случалось, что ребёнок, за которым не было присмотра, падал в колодец и тонул, опрокидывал на себя котёл кипятку, был закусан собакой, покалечен лошадью, поранился серпом или бороной… Бабы выли, но поделать ничего не могли: за малейшую провинность у Веневицкой следовала самая беспощадная расправа. Драли теперь не только на конюшне, но и прямо на работах, в меже: для этого за управляющей всегда следовали трое-четверо дворовых с охапками прутьев. Из этих молодцов особенно выделялся Афанасий: здоровенный парень с косой саженью в плечах, низким лбом и водянистыми, тупыми глазами, тускло глядевшими из-под белёсых бровей. За наказаниями Упыриха всегда наблюдала лично, и крестьяне уже заметили, что после этих расправ она как будто становится веселее и разговорчивее.

«Упыриха и есть, вурдалачиха! – плевались они втихую. – Чужой болью, как клоп кровью, кормится! А как только покончит над человеком издюваться – чичас свово Афоньку в спальню волокёт! Прямо средь бела дня, бесстыжая! И за какой только смертный грех она к нам приставленная… Когда только добрый человек сыщется, уходит её…»

Веневицкая, видимо, чувствовала, что ненависть к ней растёт, и поэтому отряд из дворовых следовал за ней повсюду. Афанасий и вовсе не отходил от Веневицкой ни на шаг, и дворня шёпотом рассказывала, что Афонька находится безотлучно при Упырихе и по ночам, а в господских комнатах ведёт себя как барин, валяется на диванах, приказывает девкам чесать себе пятки и величать Афанасием Никифорычем. Судя по раздобревшей физиономии Афоньки и его отвисшему животу, так всё и было. Дворня, которая и прежде мучилась от Упырихи более всех, теперь вынуждена была терпеть ещё и Афонькины придирки. За три года в усадебном сарае повесилось четыре девки, две пропали без вести, несколько человек было забито до смерти, множество крестьян числилось в бегах.

Голод подступал к закатовским крепостным всё плотней. Во дворах уже почти никто не держал скотины: старая болела и дохла от бескормицы, а купить новую было не на что. Навоз больше не вывозился на поля, и земля скудела. Голодные, рахитичные, покрытые коростой дети болтались по окрестным сёлам, выпрашивая милостыню. За три года на селе не было сыграно ни одной свадьбы, Упыриха попросту запретила их: «Нечего гулять, работайте». Крестьяне даже не спорили: всё равно ни играть свадьбы было не на что, у девок давным-давно и в заводе не имелось приданого, пряли и ткали только на барина.

«И ты мне, отче, ещё будешь про бога сказывать?!. – срывался иногда Прокоп Силин на ни в чём не повинном отце Никодиме. – Али мы боле других грешны, аль мало молимся, аль на церковь не давали?! Аль всем миром колокольню не ладили, аль мои сыны кровлю тебе не крыли?! Аль я за новый колокол не платил?! Чего ещё твоему Богу надобно, отвечай! Сделаю! Семью по миру пущу, а сделаю! Ежели он мне взамен пообещает молнией в усадьбу шандарахнуть да Упыриху наскрозь пронзить!»

«Прокоп, Прокоп, господь с тобой, Прокоп, помолчи… – испуганно шептал старый попик, выглядывая из зарослей мальв на дорогу, словно там могла в любой момент показаться Упыриха. – Что такое говоришь-то, Бога побойся!»

«Чего бояться? Хужей, чем есть, не сделает!»

«Другим вон хужей тебя, а Бога не лают! У тебя хоть живы все, да здоровы, да сыты! И в солдаты парней не забрали!»

«Толку-то! Женить их, жеребцов, уж три года не могу!»

«Уж тебе-то Упыр… Амалья Казимировна дозволила бы, – пошёл бы, поклонился…»

«Знаю, что дозволила бы… – Прокоп яростно жевал соломинку, тоже поглядывал за мальвы. – Народ вот только злить не хочу. И так, ироды, шипят, что вон у всех сыновей позабирали под красну шапку, одни Силины опять отвертелись… И на барщину, говорят, не ездют, а только в своём поле, как господа, работают! А куда мне на барщину, когда я и так всем господским хозяйством займаюсь? Всё на мне, с утра до ночи по работам, свои-то поля на сынов бросил! И куда же Антипку с Ефимкой чичас из хозяйства выпущать, в какие-такие рекрута?! Это ж прямые убытки, и запашки меньше делать, и сеять меньше! Кому я тогда хлеба взаймы смогу дать зимой? Кому семян, кому лошадь дам? Ведь полсела по осени приходят, ноют, будто родня кровная, а как откажешь?!»

«Так-то оно так… – грустно вздыхал отец Никодим. – Народишко-то глупый…»

«Не с чего ему умным-то быть, – цедил сквозь зубы Прокоп. – Человек, когда голодный, думать никак не может, такова уж порода людская… А ты говоришь – сыновей чичас женить! Да меня ж тогда со злости спалят дураки наши сельские! И не подумают, что ихним же детям жрать будет нечего, коль Прокоп Силин погорит! Нет уж, пущай покуда Антипка с Ефимкой холостые ходят… А ты вот, отче, лучше бы барину отписал про наше житьё-бытьё! Всё пользы больше, чем в церкви лбом об пол стучать… И лбу, и полу ущерб один!»

«Отпишу, Прокоп, видит бог, отпишу! – уже совсем шёпотом обещал попик, храбро крестясь на разросшийся у церкви бурьян. – Вот у меня уже целая летопись готова… Так и назвал: «Летопись села Болотеева, составленная священником местной церкви отцом Никодимом Саввиным». Ладно ль?»

«Мудрёно! – с уважением соглашался Прокоп. – И чего ж там у тебя прописано?»

«А вот всё, как ты говоришь, и люди говорят, и я грешным своим умом разумею… Вся наша жизнь как есть. Вот страда закончится – и барину её отправлю!»

«Угу… Отправлять-то знаешь куда? И в какой полк, и в каку губернию?!»

«Не знаю…» – удручённо признавался отец Никодим.

«То-то ж… – Прокоп задумывался. – Кабы узнать-то… Мы б с этой твоею летописью мужиков от обчества отправили. Ведь и за скотиной, чтоб хорошо работала, уход нужен, – а тут люди с голоду подыхают! Может, дворовую девку какую подговорить, чтоб подглядела у Упырихи в бумагах-то? Пишет же она к барину, деньги шлёт?»

«Да кто ж решится-то? – отмахивался поп. – И не мечтай, Прокоп, ни одна не рыскнёт… Ведь, коль застанут, – смерть верная! Да и неграмотные они, девки-то, как спознают, какая бумажонка нужна? Надо покуда на бога уповать, как он расположит…»

Прокоп молчал, темнел, уходил от попа не прощаясь. Богу он особенно не доверял, а больше надеяться было не на кого.

…Солнце стояло уже высоко, когда вереница девок с лукошками тронулась через некошеный деревенский луг по едва заметной стёжке в лес. Позади всех шла Устинья Шадрина, за которой бежала целая орава ребятишек. Устя что-то сосредоточенно обдумывала, сдвинув широкие брови и почти не слушая рыжую Таньку, которая, заполошно взмахивая руками, стрекотала на весь луг:

– …и вот чтоб мне, девки, сквозь землю провалиться, – настоящая ходит полудница по лугу! Страсти сущие! Вон и Акулька не даст соврать! И Мавра тришкинская с братом её третьего дня видали! Вот прямо в самую жару, как солнце над прудом зависнет, она и является! В белой рубахе, волос распущенный, и идёт себе через поле медленно-медленно, рукавами машет! А потом раз – и пропала, как растаяла!

– Да, и я тож видала, – подтвердила Акулина. – Всё-то поле она перешла, к стаду двинулась… Но тут уж я заревела и бегом! Устька, ты не знаешь ли чего?

– Почём мне-то знать? – огрызнулась Устинья.

– Ну, как же! – хмыкнула Акулина. – Тебе по чину знать положено!

– Это у тебя аж два чина – дура и дурачина! – вскипела Устя. – Ничего я не знаю!

– Никак, родню покрываешь? – не унималась Акулина, хотя подружки давно уже опасливо дёргали её за сарафан. – Да что вы меня теребите, девки, сами, что ль, не знаете, кто на селе ведьма? По целым дням в лесу пропадает, всё-то травку ведовскую дёргает! Вы у ней попросите приворот сделать – не откажет, только для виду поломается! Вон же, подружке-то своей какого парня наворожила, да и себя не обидела! Вот только наворожить-то смогла – а женить на себе – всё никак! И почему только…

Закончить Акулина не успела: загорелый, крепко сжатый кулак Усти с размаху влетел прямо в её нос. Взвыв, девушка повалилась на дорогу; Устинья тут же оказалась верхом на ней, молниеносным движением намотала её косу на руку и с силой несколько раз ткнула Акулину лицом в землю. Истошный вой перешёл в сдавленный хрип. Остальные подружки столпились в стороне, не решаясь вмешиваться.

– Угомонилась, холера?! – тихо, без злости спросила Устинья. – Всю отраву из себя выхаркнула, змея?! Что ж ты не уймёшься никак?! Да не нужен мне Антип твой! Забирай себе взад, коль можешь! Что ж ты за три года его назад к себе не перетянула-то, коль любый такой?! Что ж он-то с тобой убёгом не окрутился, тятьки не послушавши?! Тьфу, и смотреть-то на тебя пакостно… Змеища! Дядька Прокоп сыновьям нас с Танькой сосватал, перед ним и голоси, правды требуй, коль храбрости хватит! А ко мне не лезь, не то больше не пожалею – враз без зубов оставлю! Дура кромешная! – Она резко поднялась, оттолкнув всхлипывающую Акулину, отошла в сторону. Подбежали подруги, со страхом косясь на Устинью, помогли пострадавшей подняться, подали отлетевшую в сторону корзину, клок травы – утереть кровь, обильно бегущую из носа, уговаривая, потянули по стёжке к лесу. Мрачная Устинья и тихонько вздыхавшая Танька шли позади всех и вскоре отстали.

Танька на ходу, не останавливаясь, наклонилась и сорвала целую пригоршню кислой заячьей капустки, росшей у тропинки. Сунув всю горсть в рот, она невнятно пожаловалась:

– Уж нутро всё от этой травы корчится, спасу нет… Хлеба-то доброго года четыре не видели, всё с этим сеном пополам да с мякиной… Вот за Ефимку Силина выйду – первым делом нажрусь по горлышко… а потом ещё раз… и ещё… и пусть свекровь опосля хоть убивает! Скорей бы уж! На сытое брюхо никакой кулак не страшон – ни свекрухин, ни мужнин!

– Так ты за Ефимку замуж хочешь, аль за харчи его? – без улыбки поддела её Устинья. Танька насупилась, исподлобья взглянула на подругу, снова тихо вздохнула. Пожав плечами, созналась:

– Знаешь, Устька, может, оно и грешно… Но я б за пень горелый, не только за Ефимку, пошла б – лишь бы в брюхо пихать кажный день. А Ефимка – он что ж… Не хужей других. Понятно дело – не Антип, тебе-то больше моего свезло… Но, может, с годами перебесится, хороший мужик станет. Только б скорее замуж-то! И жить с тобой в одном дому будем, сестрёнками!

– Ду-урёха… – по-мужски присвистнула сквозь зубы Устя. – Коль так и дале пойдёт – век мы с тобой в девках просидим!

Никакой печали в её голосе не слышалось. Некоторое время девушки шли не разговаривая. Танька дожевала заячью капустку, проглотила, сморщившись. Уныло попросила:

– Устька, ты бы мне хоть травки какой присоветовала, чтоб пузо от мякины-то не крутило, а?.. Устька! Эй! – Танька недоумённо обернулась. Подруги не было.

– Свят-свят-свят… Устька, где ты? – испуганным шёпотом позвала Танька. В ответ – тишина, лишь чуть покачиваются стебли белой кашки. Танька проводила глазами болтающую вереницу подруг, уже входящих в лес, неуверенно пошла было за ними, но, подумав, повернулась и припустила назад.

Казалось, Устя исчезла бесследно: на цветущем лугу не было ни души. Танька, углядев в траве чуть заметную тропку, подобрала подол сарафана и побежала по ней, перепрыгивая кротовьи холмики и морщась, когда босая нога наступала на колючий стебель чертополоха. Добежав до середины луга, Танька растерянно остановилась, огляделась.

– Устя! Где ты, дура? – уже совсем испуганно позвала она, – и вдруг увидела в нескольких шагах, в зарослях иван-чая, русые детские головки. Радостно ахнув, Танька ринулась по траве напрямик – к ним.

Детей, сидевших кружком в примятой траве, было человек двенадцать – осунувшихся от недоедания, с запавшими щеками, бледными, грустными личиками. Двое мальчишек лет по шести старательно жевали заячью капусту, худенькая девочка в рваной рубашонке до пят закусывала «орешками» кукушьей травки и ими же кормила из ладони крошечного братишку. Чуть поодаль ползали на коленях Устиньины сестрёнки, собирая в подолы рубашек щавель. Когда из травы появилась растрёпанная, взмокшая от бега Танька, они в замешательстве переглянулись. Танька, впрочем, этого не заметила.

– Эй, ребятки, а Устька-то где? Не с вами разве? – едва переводя дыхание от бега, спросила она. Таньке никто не ответил.

– Где Устька, окаянные? – строго, почуяв неладное, снова спросила она. Детские рожицы помрачнели.

– Шла бы ты, ей-богу, Танька, – ломающимся суровым баском ответил ей двенадцатилетний Васька, ожесточённо выдирая из свалявшихся соломенных волос комок репейника. – Барско дело ждать не станет, ягоды за тебя никто не наберёт. Вона как от девок-то отстала!

– Не тебе, сопля, меня учить! – рассвирепела Танька, решительно усаживаясь в траву. – Шагу не сделаю, идолята, покуда не скажете, куда Устьку засунули!

Васька тяжело, по-взрослому, вздохнул. Тоскливо посмотрел куда-то в сторону, где паслось возле берёзовой рощицы стадо коров. Удивлённая Танька проследила за его взглядом.

Сначала она ничего не увидела, да и полуденное солнце слепило глаза. Но чуть погодя Таньке стало заметно, что высокая трава возле чёрных и рябых коровьих спин чуть заметно колышется.

– Устька там? Да что она, дурная, делает-то?

Дети хранили молчание. Оскорблённая Танька вновь уселась на пятки, подпёрла голову кулаками и приготовилась ждать.

Вскоре зашелестела трава: кто-то бежал сквозь неё, торопливо раздвигая упругие стебли. Детская ватажка разом оживилась, негромко, радостно загомонила. С шумом, взметнув облако пыльцы, раскинулись в стороны розовые метёлки болиголова, – и на полянку выскочила Устинья. Танька с изумлением смотрела на подругу.

Устя была без сарафана, в длинной, рваной, латаной-перелатаной рубахе. Пряди распущенных волос лежали на груди и на спине. К вспотевшему лицу прилипли зелёные семечки конского щавеля. В руке у Усти была деревянная бадейка.

– Ну-ко, живо, мелюзга! – придушенным голосом скомандовала она… и только сейчас увидела сидящую в траве Таньку. Брови её изумлённо дрогнули и сразу гневно сошлись на переносье.

– Ты зачем здесь? – резко спросила она, ставя бадейку в траву. – Следила, подлая?!

– Я – нет… Господь с тобой… – испугалась Танька. – Свят-Христос, ты на кого похожа-то, Устька? Чисто русалка вырядилась! Что это вы тут творите?

Устинья, казалось, колебалась: перебросив волосы на плечо, она то сплетала, то расплетала тяжёлые пряди, исподлобья взглядывая на подругу. Дети молча ждали, и глаза их неотрывно смотрели на бадейку у ног Устиньи. Вытянув шею, Танька увидела, что в ней – молоко, только что выдоенное, ещё покрытое кружевной пенкой.

– Ну-ка, живо, недоедки, – хриплым шёпотом велела Устя, и первыми к ней бросилась девочка с братишкой на руках. Оба по очереди приникли к бадейке, причём девочка сделала три долгих глотка и отстранилась с болезненным, мучительным выражением на личике, а малыш пил долго, жадно, как щенок, не отрываясь от края бадьи даже тогда, когда послышались возмущённые голоса:

– Ну будет уже, Фадейка, хватит, в череду же надо…

Устинья молча, жёстко отстранила малыша от бадейки. Тот всхлипнул было, но сестра торопливо зажала ему рот. Следом подошли и остальные, каждый аккуратно делая по десять глотков: было очевидно, что это количество отмерено, рассчитано и обсуждено давным-давно. Устинья внимательно следила за каждым глотком, лицо её было напряжено и сурово.

Бадейка уже опустела, когда Устинья, вся встрепенувшись, обвела полянку тревожным взглядом и тихо вскрикнула:

– Васька! Где ты, дух нечистый?!

– Туточки… – раздался суровый голос, и сумрачная, покрытая веснушками и рябинами физиономия подростка высунулась из зарослей иван-чая. Устя всплеснула руками:

– Да что ж ты!.. Проклажается себе в кусту! Ведь кончилось уж всё!

– Да мне и ни к чему, Устинья Даниловна. Большой уж, поди, – сквозь зубы ответил Васька. Устя издала невнятный стон сквозь зубы, обняла мальчишку, прижавшись лицом к костлявой, выпиравшей рёбрами из-под полуистлевшей рубахи груди. Васька, помедлив, отстранился. Хрипло сказал:

– Спаси тя Христос за мелюзгу-то…

– Ничего… Ничего… – пробормотала Устинья, – Завтра, вот тебе святая Пятница, первым глотать будешь…

– Завтра погодить надо, – возразил Васька. – Не то как раз накроют нас. Хоть пару дней обождать…

– Твоя правда, – вздохнула Устинья. – Ну, оглодки, – брысь отседова!

Ребятишки исчезли мгновенно, как зайцы, попрыгав в высокую траву. Снова наступила тишина, изредка прерываемая лишь ленивым мычанием коровы или чуть слышным криком петуха со стороны деревни. На солнце набежало облачко, и по лугу заскользили лёгкие тени. Устинья отставила пустую бадью, легла на спину и закрыла глаза.

– Отчаянная ты, Устька, ох, отчаянная… – пробормотала Танька, глядя на неё во все глаза. – Это ж додуматься надо было… А ну как увидели б, что ты мирских коров сдаиваешь?!

– Они не мирские, а барские, – не открывая глаз, сказала Устя. – Нарошно только барских дою.

– Охти… – зажмурилась Танька. – Да знаешь ли, дурная, что с тобой-то будет, ежели…

– Знаю, небось. – голос подруги по-прежнему был ровным, спокойным. – Но уж сил нет смотреть. Я поначалу-то только своих, сестрёнок… Так они, проклятые, на другой день цельну ватагу привели! Я чуть не взвыла… А что поделать? Ты поглянь на них, прозрачные ведь! Васька Михеев-то с запрошлогодья хлеба не видал, одним травьём, почитай, кормятся… Старшие-то уж давно по миру пошли, с сумами побираются, а он, вишь, младших не могёт бросать… Даром что самого-то ветром валяет. Господи, да кончится ж это когда-нибудь аль нет?!.

– А для ча ты сарафан-то содрала? – шёпотом спросила Танька. Устинья жёстко усмехнулась краем губ.

– Да вот… Чтоб, ежели дура какая, вроде нашей Акульки, углядит, – подумала, что полудница. Что скажешь – похожа?

– Ох, лихая ты…

– Смотри, – неожиданно, с угрозой сказала Устя. – Коли болтанёшь – в пруду утоплю!

– Я ведь никому! Что ты! – замахала руками Танька. – Вот те крест святой, чтоб меня громом разбило! Только не попасться бы тебе. Засечёт ведь Упыриха-то! За барско молоко – до смерти засечёт!

– Ништо, бог не выдаст, свинья не съест, – хмуро усмехнулась Устя и пружинисто вскочила с места:

– Ну – пошли! Пошли-пошли! Ты вот от девок-то отстала, а ягода сама, поди, не наберётся! Кабы тебя, подруж, вперёд меня на конюшне-то не отодрали!

– Ничего, они в рощу пошли, там земляники-то – красно всё! И на нас хватит! – Танька потянула было подругу за рукав, но Устинья, мотнув головой, неожиданно остановилась.

– Нет, ты за ними ступай, а я – в друго место. Опосля встретимся. Мне ещё для бабки травки подсобрать надо.

– Места свои тайные, игоша, ягодные прячешь! – обиженно проворчала Танька.

– Вестимо, прячу, – пожала плечами Устя. – Они потому и тайные, что прячу. Всё, прощевай, ей-богу, некогда. – Она широко шагнула в густую траву и через минуту пропала в низком прилеске. Танька, надув губы, проводила её глазами, фыркнула, перекинула рыжую косу на спину и бегом понеслась по луговой стёжке к роще.

Устя быстро, размашисто шагала через лес. Кружевная, вся пронизанная солнцем и светом берёзовая роща сменилась папоротниками, в которых Устинья несколько раз споро, на ходу нагнулась, чтобы сорвать ранний боровик с коричневой, бархатной шляпкой. Папоротниковые заросли нырнули в сухой красноствольный сосняк, Устинья пересекла его почти бегом, съехала на пятках в овраг, поросший бузиной и орешником, по дну которого бежала узкая речонка, вброд, задрав сарафан, перешла её – и оказалась в густом лесу, где огромные ели росли вперемежку с дубами и берёзами. Под ногами мягко стелилась трава, темнели проплешины сырой земли. Где-то над головой постукивал дятел; перед самыми глазами Устиньи перелетела к своему гнезду малиновка. Устинья проводила её глазами, вздохнула, опустилась на колени – и сразу стало видно, как много в траве, под листьями, под деревьями никем не собранной земляники. Устинья запрокинула голову, взглянула на солнце, едва просвечивающее сквозь переплетения ветвей и листьев, сощурилась, прикидывая время, – и споро принялась собирать ягоды в пригоршни, а пригоршни бросать в корзину.

Солнце ещё стояло высоко, когда обе корзины Усти были наполнены доверху. Подхватив их за ручки, усталая ягодница побрела через земляничную поляну к темнеющему поодаль ельнику. Там было сыро и сумрачно, жутковато. Смутно белели прошлогодние палые деревья, заросшие мхом и травой, бесшумно перелетали, раскачивая мохнатые лапы елей, со ствола на ствол белки. Мимо Устиньи прошуршала, протекла чёрной струёй гадюка и скрылась в зарослях волчьей ягоды. Устя не обратила на неё внимания – она всё шла и шла, понемногу прибавляя шаг и изредка взглядывая на солнце. Наконец среди еловых ветвей замелькал просвет, лес расступился, – и девушка вышла к небольшому лесному озеру. Вода в нём казалась чёрной, отливающей ржавчиной у берегов; несколько жёлтых «кубышек» покачивалось у дальнего берега под охраной широких кожистых листьев. Устинья с облегчением бухнула на траву свои корзины и, высоко подоткнув сарафан, полезла в заросли травы у самой воды.

Ползать среди мокрых, режущих ноги стеблей пришлось недолго: розоватый аир рос двумя круглыми островками, и Устя быстро повыдергала упругие и влажные корневища. Сложив их охапкой возле корзин и перевязав травяным свяслом, она снова взглянула на солнце и решительно принялась стягивать сарафан.

Оставшись в рваной, местами истончившейся до основы рубахе, Устинья бегом влетела в озерцо и, шумно вздохнув от наслаждения, нырнула с головой в холодную чёрную воду. Листья «кубышек» закачались, во все стороны испуганно помчались водомерки. Иссиня-зелёный зимородок снялся со ствола нависшей над озером берёзы и улепетнул в чащу. Но Устинья, не обращая внимания на произведённый ею переполох, долго и с удовольствием бултыхалась в лесном озерце. Несколько раз она уходила под воду с головой, стараясь вынырнуть поближе к росшим на другом берегу «кубышкам». Ей это долго не удавалось; лишь на пятый или шестой раз Устя выскочила из воды прямо среди жёлтых розеток, отфыркиваясь и вытирая с лица воду. Ей почудился какой-то шорох на берегу. Не раздумывая, Устинья с головой ушла под воду.

Когда она вынырнула среди осоки и испуганно взглянула на берег, оказалось, что возле её корзин сидит и вертит в губах травинку Ефим Силин.

– Чего тебе тут?.. – растерянно спросила Устинья, недоумевая, что за нелёгкая принесла парня на безлюдное озерцо в чаще леса. – Заплутал разве?

Ефим, не ответив, усмехнулся. Устинья нахмурилась. Покосилась на свой сарафан, лежащий у самой воды, коротко велела:

– Отворотись.

– Очень надо, – не меняя позы, отозвался Ефим.

Устя потемнела. Посмотрела на парня презрительно, с вызовом. Пожала плечами:

– Ну, сиди, коль ума нету, – и осталась стоять в воде.

– Да будет тебе, выходи! – смеясь, снова позвал он. – Нешто я голой задницы бабьей не видал? С ранья, поди, по лесу ползаешь? Много ягоды-то собрала, я уж глянул. Есть хочешь? У меня хлеб с собой!

При слове «хлеб» у Устиньи словно судорогой свело горло и что-то противное, холодное заскреблось внизу живота. Не сводя с неё сощуренных глаз, Ефим достал из-за пазухи тряпичный свёрток, размотал, – внутри оказалась большая, чуть не в полкаравая, краюха ржаного хлеба. У Усти потемнело в глазах: казалось, кисловатый, самый лучший запах хлеба из настоящей муки поплыл через озеро прямо к ней. Она зажмурилась.

– Давай, выходи, вдвоём поснедаем! – уговаривал Ефим. – Уходилась, поди, по лесу-то!

«Господи милостивый, укрепи…» – мысленно взмолилась Устя, чувствуя, что ещё миг – и она что угодно сделает за одну только крошку. А сестрёнки-то? Вот им бы принести, ведь как обрадовались бы, два года хлеба в глаза не видали… «Господи, избавь… Не стану, нипочём не стану… Пропади он пропадом…» Устинья с огромным трудом сглотнула сжавший горло ком. Крикнула:

– Спасибо, сытая!

– Вон как! – усмехнулся Ефим. – Да не бойся, ничего взамен-то не спрошу!

– Много чести – бояться тебя! – окончательно пришла в себя Устя. – Убирай хлеб-то свой да отворотись, рожа бесстыжая!

Ефим медленно убрал ковригу за пазуху. Предупредил:

– Вылазь, дура, застудишься.

– Тебе что?

– Да жалко, деваха-то красивая… – Он широко улыбнулся – и вдруг прыжком вскочил на ноги. – И ляд с тобой! Коли горда через край, сам к тебе влезу!

– Уйди! – уже чуть испуганно предупредила Устинья, невольно пятясь на глубину. Но Ефим уже сбросил рубаху, портки и, продолжая улыбаться, вошёл в воду.

– У, холодно… как ты там стоишь-то? Ништо, сейчас согрею.

– Поди назад, дурень! – отчаянно вскрикнула Устинья, отступая всё дальше и со страхом чувствуя, что там, дальше, – глубина. – Чего вздумал, охальник! Вот Таньке твоей расскажу!

– Стращали ежа-то голым задом… – Ефим уже приблизился вплотную. Зелёные сощуренные глаза оказались рядом с Устей. Миг – и сильные руки крепко сжали её озябшие плечи.

– Что ты? Что ты вскинулась-то, глупая? Что я тебе сделаю? – Ефим несильно, но твёрдо взял её за косу. – Танькой ещё пугает… Что мне до Таньки, коли её отец за меня сватает? Мне она без надобности… Вот с тобой бы я убёгом свадьбу сыграл. Пойдёшь, что ли, за меня, Устька?

– Прочь! – сумрачно сказала Устинья, зная, что ничего она с ним не сделает здесь, одна, посреди леса, на безлюдном берегу.

– Ну, коль свадьбы не желаешь, можно и без неё, – спокойно согласился Ефим и с силой притянул её к себе. Устинья рванулась, и её старая, полуистлевшая рубаха затрещала. Снова рывок – и рубаха разорвалась совсем, и Устинья, почуяв близкое освобождение, яростно впилась зубами в плечо Силина. Тот, выругавшись, отпустил её волосы – всего на мгновение, но Устя уже ушла под воду с головой, и чёрное озеро, покачивая зыбью, сомкнулось над ней.

– Вот сулема… До крови хватанула! – сквозь зубы выругался Ефим, разглядывая плечо. Вокруг было тихо. Чёрная рябь на поверхности озера уже успокаивалась, сглаживалась. Слегка качалась осока у дальнего берега. Силин недоверчиво осмотрелся.

– Устька! Где ты есть-то? Ну, вылезай давай, не трону! Ну, вот тебе Пятница святая, – не трону! Выходи! Устька! Утопла, что ль, дура?! Где ты?

Ответа не было. Ефим ещё раз быстро огляделся и нырнул. Холодная вода оглушила, в мутной, зеленоватой темноте не было видно ни зги, липкие стебли, казалось, прильнули к телу, оплели, разом мелькнули в голове бабкины рассказы про русалок, хороводящихся в омуте под корягами… – и Силин пробкой выскочил на поверхность. Выплюнул воду, мотнул головой, отряхиваясь… – и вдруг увидел, что Устинья в разорванной от горла до подола рубахе стоит на берегу.

– Живая, что ль?!. – в первую минуту обрадовался он… и осёкся на полуслове, увидев, что Устя деловито увязывает в его брошенную на берегу рубаху увесистый камень-окатыш, а сверху обматывает портками.

– Устька, ты что… Устинья! Сдурела?! Ну, чёртова кукла, пожди… – Ефим метнулся было на берег, но было поздно: свёрток его одежды с камнем в середине уже летел, запущенный меткой рукой, на самую середину омута. Раздалось утробное бульканье, несколько беглых пузырьков выскочили на поверхность. Ефим, стоя по грудь в воде, растерянно смотрел на них. Когда же он снова обернулся к берегу, то успел заметить лишь мелькание коричневого сарафана между еловыми лапами. Нетронутая краюха хлеба осталась лежать на берегу.

– Ну, погоди!.. – взъярился Ефим, вылетая на берег и пускаясь вдогонку. Последняя надежда была на то, что Устинье тяжело окажется бежать с двумя полными корзинами и он вскоре нагонит её. Но куда там… Пробежав немного по примятому в траве следу, Ефим остановился, осмотрелся. Беглянки не было видно; лишь на старой ели взахлёб, словно смеясь над ним, стрекотала белка. Ефим опустился на траву и от души выругался, поняв, что остался посреди леса в одних мокрых подштанниках и ни одна живая душа об этом не знает.

Только вылетев из леса на луг, Устинья перешла с отчаянного бега на шаг, а затем и вовсе, задыхаясь, навзничь упала в траву. К горлу снова подступила жестокая судорога, босые, исцарапанные ноги ломило от усталости, болели плечи, спина, и Устя не сразу поняла, отчего так отчаянно жжёт глаза. А когда догадалась, наконец, острые рыдания сдавили грудь до боли. Вокруг было пусто, уже по-вечернему звонко цвиркали кузнечики, а Устя всё плакала и плакала, вжимаясь мокрым лицом в примятую траву, и не могла остановиться. «Бессовестный… Бессовестный… И за что только, почему?.. Ведь Антип его во сто раз лучше… А что с сердцем-то поделаешь?!. Ух, бессовестный… Глаза зелёные, бесстыжие, ещё хлебом блазнил… Всё Таньке расскажу, всё!»

Раздавшаяся над лугом негромкая песня заставила Устинью умолкнуть и настороженно приподняться в траве. Вереница девок устало брела по полевой стёжке к деревне. Оглядевшись, Устя быстро задвинула одну из своих корзин под куст бузины, в высокую траву, наспех оправила сарафан, вытерла рукавом лицо и, подхватив оставшееся лукошко с ягодами, шагнула на дорогу.

Её тут же заметили, песня смолкла, сменившись испуганным аханьем, и девки толпой бросились к подружке.

– Ахти, Устька! Да что это с тобой?

– Мокрая вся! А рубаха-то, рубаха! Девки, гляньте! И сарафан-то весь! И коса!!!

– Устька, да ты в реку упала, что ль?

– В болотце соскользнулась, – соврала Устинья прямо в испуганно вытаращенные глаза Таньки. – Насилу выбралась, да вот подолом за корягу-то зацепилась.

– Это как тебя угораздило-то? – всплеснула руками рябая Васёна. – Где то болото, а где ягодники?! А корзина-то вторая где?

– Утопила… Одну насилу выволокла. – Устинья с досадой посмотрела на помятые ягоды. – Ох, будет мне от Упырихи-то…

– Ничего, мы все скажем, что ты в болото упала. – Васёна оглядела подруг, и те согласно закивали. – А ещё соврём, что за тобой медведь гнался, а? Мужики-то сказывали, что бродит какой-то в ельнике… А ягоды, которы мятые, мы сейчас сверху хорошими засыпем, а потом поди догадайся, чья корзина была! Так, подруж? – И первая принялась осторожно перекладывать из своего лукошка в Устино крупную землянику. Положили по горсти и остальные – все, кроме Акулины.

Во дворе, перед заросшей лопухами клумбой, девок встретила сама Упыриха. Целый день управляющая провела в разъездах по работам: её тарантас ещё стоял возле конюшни, но ни тени усталости не было замечено на бескровном лице Веневицкой.

– Где вас полдня носит, поганки?

Девки, поставив корзины на траву, дружно поклонились.

– По вашему приказанью ягоду брали… – чуть слышно отозвалась Васёна. Упыриха подошла, внимательно, не спеша осмотрела корзины, чуть поморщилась:

– Почему ягоды мятые? Валялись вы на них, что ли?

– Да ничуть же… Шли-то с ними издаля, почитай, три версты, вот и утрусились малость…

– Рты откройте, – велела Веневицкая. Приказание её немедленно было выполнено. Упыриха производила самый тщательный осмотр, но девки, уже не первый раз ходившие в господский лес за господской ягодой, не съели ни одной земляничинки, и управляющая так и не смогла отыскать в их ртах ни краснинки, ни зёрнышка. Когда очередь дошла до высокой Устиньи, стоящей с открытым ртом и закрытыми глазами, Веневицкая гневно приказала:

– Нагнись, кобыла!

– Могу и наземь лечь, – спокойно отозвалась Устинья, открывая серые глаза. В них, казалось, не было никакого выражения, но Амалия резко дёрнула Устинью за косу:

– Умна больно стала? Заедаться начала, подлянка?

– Помилуйте, как же нам можно… – так же безмятежно ответствовала Устинья. Снова рывок за косу:

– Присядь, оглобля!

Устя молча выполнила приказ. Её рот Упыриха осмотрела с особым пристрастием, но и там ничего не нашлось, и по резко обозначившимся морщинам на лбу управляющей было ясно, что она этим обстоятельством крайне расстроена.

– Пошли прочь, – отрывисто велела она и крикнула в сторону кухни: – Лушка, Прасковья, ягоду на варенье приготовить!

Девки, кланяясь, начали поспешно отступать за ворота. Отойдя несколько шагов от усадьбы все, не сговариваясь, бросились бегом и лишь на широкой луговой дороге, тяжело дыша, перешли на шаг.

– Ох, страстей-то натерпелась, господи… – перекрестилась Танька, оглядываясь на белеющую в вечернем розовом небе крышу усадьбы. – Вот ей-богу, девки, как увижу её – так в поджилки и ударяет! Тьфу, век бы на господский двор не хаживать, так куда ж денешься?..

– Устька, ну ты и дура, право слово, – осуждающе сказала Васёна, глядя на подругу тёмными сердитыми глазами. – Что ты ей перечить вздумала, аль шкура на спине купленная? Я чуть со страсти не померла, а ты ей ещё и поперёк слова вставляешь!

– Да что я ей вставляла, тетёхи, выдумали тоже… – вяло отмахивалась Устинья. Ей не давала покоя оставленная под кустом бузины корзина земляники. Устинья изо всех сил соображала, как лучше забрать её: отстать от девок сейчас или сбегать за корзиной уже по темноте.

– И куда этой заразе ягод столько, вот скажите вы мне? – задумчиво спросила Танька. – Ведь ужасть сколько получается, однова только шашнадцать корзин приволокли, а сколь ещё разов-то будет? Сама наверняка не съест… Да и не ест она варенья, мне ихняя Лукерья рассказывала: всю зиму пустой чай хлебает. Барину тоже наверняка не шлёт, да и на што ему варенье-то? На войне они чичас, помоги им Христос… – Танька перекрестилась, вслед за ней и остальные. – Киснет у Упырихи варенье-то цельными жбанами. Как совсем уж заплесневеет, так дворне отдают. Они сдуру-то нажрутся, а опосля пузьями маются, запрошлогодь Родион-кучер чуть напрочь живота не лишился с того варенья, Шадриха насилу отходила…

Впереди, возле леса, уже виднелась поросшая травой крыша шадринской избёнки, и Устя одна свернула к ней по узкой стёжке.

Войдя на пустой, заросший лебедой и крапивой двор, Устинья крикнула:

– Эй, есть кто живой? Апроська-а! Дунька-а!

Две девчушки в ветхих рубашонках выбежали из избы и кинулись к старшей сестре.

– Бабка с мамкой где?

– Мамка на покосе с бабами и заночует там, а баушка в лес убрела, тож, верно, не придёт! – взахлёб, сердито говорила Апроська. – Уж и боязно в избе-то сидеть, тёмно, да скребёт за печью-то…

– А вы не сидите! Вы бежите на луговину, покуда не смерклось вовсе, там под кустом бузинным у самого лесу… – голос Устиньи становился всё тише и таинственней, последние слова она и вовсе проговорила шёпотом на ухо сестрёнке, и бледное, худенькое личико Апроськи расплылось в улыбке. Старшая сестра не успела закончить – а девчушки уже сорвались с места, мелькнули лишь босые пятки да подолы рубашек. Устинья слабо, невесело усмехнулась и пошла на зады.

В огороде – всё зелено. Устинья окинула пристальным взглядом гряды лука, репы и брюквы, отметив, что сестрёнки постарались на славу: гряды были аккуратно выполоты и политы, а горох даже подвязан. Между грядками легли длинные рыжие полосы закатного света. Ступая по ним отяжелевшими от усталости ногами, Устинья прошла между грядами и села на траву под развесистыми кустами черёмухи. Черёмуха была покрыта мелкими иссиня-чёрными ягодками, но нижние ветки уже начисто были обобраны сестрёнками, и Устинья не стала даже искать. В желудке нудно сосало от голода – привычного, не утолённого ни разу за все восемнадцать лет жизни. Закрыв глаза, Устя прислонилась спиной к шершавому, нагретому солнцем стволу черёмухи, криво усмехнулась, вспомнив прошедший день. И поморщилась, как от боли, когда перед глазами встала круглая краюха ржаного хлеба. Того хлеба, который был почти в руках, почти совсем на языке… Всего-то и нужно было выйти из воды и сесть рядом с Ефимом. Может, он и не сделал бы ничего. Да и не успел бы… Схватить бы у него из рук ковригу – и опрометью в лес, ведь не догнал бы, нипочём не догнал… «Будет, рассоловилась… – зло оборвала собственные мечты Устинья. – Много чести – по лесу от него, как заяц, бегать… Паскуда. На краюшку взять захотел! Вот Таньке бы сказать…» Но про себя Устя знала, что, конечно, ничего она подружке не скажет, – зачем?.. Та часы считает, – лишь бы поскорей замуж, оказаться в богатой семье, наесться досыта… Расскажи ей, как её суженый в лесу голых девок хлебушком подманивает, – отмахнётся только. Устинья сердито поморщилась, вспомнив лицо Ефима – тёмное, с перерезавшей его неприятной усмешкой, со светлыми глазами… Вздохнула, грустно улыбнулась. Подумала про себя: «Дура ты, дура… Наказал тебя господь за безголовие! И что в нём, в Ефимке-то, хорошего, окромя дурного?.. А вот поди же ты…» Устинья мотнула головой, отгоняя ненужные мысли, успела подумать: «Парит… Гроза будет» – и провалилась в сон.

… – Устя! Устя! Да проснись ты за-ради господа, Устька!!!

– Что такое? Какого, я спрашиваю, лешего?.. – отяжелевшие веки не поднимались, голова казалась чугунной, и Устинья не сразу сообразила, где она находится и кто это так отчаянно трясёт её за плечо. С неимоверным трудом она разлепила глаза, села – и поняла, что заснула прямо в траве за огородом, что вокруг – темнота и что за плечо её трясёт, сердито повизгивая, сестрёнка.

– Да что стряслось-то, Апрось?!

– Там из Рассохина прибегли! До тебя аль до бабки… А бабки-то нетути, чего людям сказать?

– Не ворочалась бабка? – растерянно спросила Устя.

– Какое! Воротилась да сейчас и опять ушла! В Криничино, слышь, пошла, там у ихнего барина ключница вторы сутки разродиться не может, так за бабкой телегу прислали… Мы с Дунькой землянички твоей поели, взлезли на полати, только-только позаснули… А в окно-то стук! Стук! Люди из Рассохина прибегли!

Устинья поняла, что поспать ей не дадут, встала и, свирепо почёсываясь, побежала к избе.

«Людьми из Рассохина» оказались перепуганный мальчишка лет десяти и совсем крошечная девочка в рваной рубашонке.

– Чего вам, робята? – позёвывая, спросила Устинья. – Что за сполох такой?

– Митродору Лукинишну увидать бы… – низко поклонившись, сказал мальчишка. – До её милости мамка послала.

– Нету бабки, – пожала плечами Устинья. – И до вечера завтрешнего, поди, не будет. А на что она вам?

Бледное, всё покрытое коркой застарелой золотухи личико девочки вдруг жалко сморщилось, она всхлипнула раз, другой – и тоненько заревела. Мальчишка сердито тряхнул её за руку.

– Не реви, дура! Замолчь, покуда не всыпал! А что ж нам поделать-то, Устинья Даниловна? – снова низко кланяясь Усте, спросил он. – Сестрёнка наша, Манька, кончается, кажись… Пузо у ей второй день крутит, прямо криком кричит, страсть слушать! Мамка с покосу-то пришла, за голову схватилась… Уж и горшок горячий лепляли Маньке на пузо-то, и жжёну тряпку клали – всё не легшает! Мамка нас снарядила и велит: бежите до Болотеева, покланяйтесь бабушке Шадрихе аль Устинье Даниловне…

– Охти мне… – пробормотала Устинья, глядя на затянутое грозовой тучей ночное небо. – Это вы шесть-то вёрст от Рассохина бежали?

– Да мы оврагами, через лесок, так покороче станет… Страху, вестимо, натерпелись, потёмки ведь, совы летают! – торопливо, сглатывая слова, рассказывал мальчишка. – Устинья Даниловна, да что ж нам поделать-то?! Вы уж окажите милость, с нами пойдёмте!

Устя молча метнулась в избу. Ночные гости, переглянувшись, шагнули было следом, но Апроська сурово загородила им дорогу:

– Не путайтесь! Ей траву собрать нужно…

В избе мелькнул слабый сполох света: зажглась лучина. Послышался топот, приглушённая ругань, грохот, снова беготня. Все эти звуки были заглушены яростным ударом грома, рассыпавшегося над ночным лесом. Голубое лезвие распороло тучу над крышей, осветив мертвенным светом палки завалившегося забора и край леса. Стоящие у крыльца дети испуганно перекрестились. Вместе со вторым ударом из избы выбежала Устинья с узлом за спиной.

– Всего повзяла, невесть что ведь и сгодится… – пробормотала она, с досадой глядя в чёрное небо. – Господи, вот ведь не в пору, польёт сейчас… как же мы шесть вёрст-то… К утру только, даст бог, и доберёмся!

– К утру, поди, уж помрёт Манька-то… – вздохнула девчушка. Устинья сердито взглянула на неё… И вдруг велела:

– Вот что, заходьте-ка вы в избу да лезьте на полати. Без вас как-нибудь доберусь, спорее получится. Кой дом-то ваш в Рассохине?

– А сразу за поповским, кормилица, ставни жёлты, новы, любой скажет… – заторопились дети, явно обрадовавшись, что им не нужно бежать на уставших ногах по ночному лесу под грозой домой. – Мамка-то ждёт, вот уж рада будет, спаси тя Христос…

– Апроська, покорми их!.. – послышалось уже из темноты. Коротко прошуршала трава, и всё смолкло.

– Ишь, велела, – покорми, а где взять-то?.. – по-взрослому проворчала Апроська, исподлобья оглядывая незваных гостей. – Ну, что с вами делать, проходьте, гости дорогие… Хлеба и не ждите, сами с зимы не видали! Шти крапивные с ягодой да лучку вот надёргала… будете?

Устинья во весь дух неслась по пустой, тёмной болотеевской улице. По спине мягко постукивал узел с травой, в голове метались бестолковые обрывки мыслей. «До Рассохина шесть вёрст… Ежели по болоту срезать, так четыре с половиной… А куда ж ночью в болото?.. Чуть со стёжки собьёшься – и всё, поминай, как звали… Пузо, говорят, у девчонки крутит, а бог знает, что там?.. Бабку бы… Будь она неладна, эта ключница криницкая, родить сама не могёт… Тут вот дитё мучится, а ну как я не сумею? Конешно, не сумею, куда мне… Это не зубы ромашкой полоскать! Да ещё покуда добежишь… Лошадь надо! А у кого возьмёшь-то?! Все кони за день наломались, в ночном… Да и не даст никто, завтра снова на работу…» Неожиданная, совершенно дикая мысль вдруг пронзила голову, и Устя даже остановилась на бегу, схватившись обеими руками за щёки. Мгновение стояла неподвижно – и вдруг круто развернулась и очертя голову понеслась назад.

Высокий, со светлицей во втором этаже дом Прокопа Силина темнел за малиновыми кустами. Подбежав, Устинья с силой замолотила кулаками в ворота. Тут же поднялся собачий переполох, пять или шесть кобелей заливались лаем до визга, гремя цепями.

– Пошли вон! Пошли, проклятые, прочь! – закричала, задыхаясь, Устя. – Прокоп Матвеич! Матрёна Парамоновна! Марья, Фроська! Антип! Это я, Устинья Шадрина, отворите!

Собаки, обезумев от ярости, выдали головокружительную фиоритуру брёха, но дом стоял тёмный, неподвижный. «В поле все… – в отчаянии подумала Устя, глядя на высокие ворота. – Ой, господи, что ж делать?!»

– Прокоп Матвеич!!! – в последний раз истошно крикнула она… И ахнула от радости: дверь дома скрипнула. Кто-то сбежал с крыльца, рявкнул на собак, и те разом примолкли. Чёрная высокая фигура пересекла двор, подошла к воротам.

– Кого там нелёгкая посредь ночи?.. – проворчал хрипловатый спросонья голос, и у Устиньи вдруг холод пробежал по спине: она узнала Ефима. Первым желанием было – бежать. Опрометью в кусты – не станет же он догонять… Но Ефим уже отворил калитку и вышел к ней. Слабая, дальняя вспышка молнии осветила его лицо.

– Ты, что ль, Устька? – без капли удивления спросил он.

– Родителя позови! – насупившись, сурово потребовала Устинья.

– Вона… Где взять-то? В поле, за рекой заночевали, – из темноты явственно послышался смешок. – Я сам недавно воротился, часу не прошло.

– Портки-то выловил? – не удержалась Устя.

– Надобно больно. Темноты дождался да как есть огородами шмыгнул, – спокойно и без капли смущения пояснил Ефим. – Село-то пустое, на покосах все… Тебе чего надо, Устька?

Некоторое время Устинья недоверчиво молчала, но затем всё же решилась:

– Лошадь бы надо, в Рассохине дитё помирает. За бабкой прислали, а она в Криничине, так я заместо неё. А без лошади, боюсь, не поспею. Но, коль Прокопа Матвеича нет, так и говорить нечего. Ништо, побегу так, авось через болото срежу путь-то. Прости, что середь ночи подняла… пора мне.

– Погодь, – наконец сказал Ефим. – Гроза, вишь, идёт, куда тебе на болото-то? Увязнешь ещё. Это тебе не по бочагу плавать.

– Без твоего указу разумею! – вспылила Устинья. – Прощенья просим, иди досыпай!

Она резко повернулась, готовая бежать… И вздрогнула, когда сильная и жёсткая рука схватила её выше локтя.

– Куда рванула-то? Дам я тебе лошадь!

– Прокоп Матвеич-то тебе опосля штаны спустит… – сквозь зубы, недоверчиво процедила Устя. – Не поглядит, что жених!

– Ништо, не впервой, поди. – Из потёмок неожиданно блеснули зубы: Ефим усмехнулся. – Ты верхом хорошо сидишь? Шесть вёрст продержишься?

– Не… не знаю, а чего?

– Верхом-то мы с тобой скоренько доберёмся. Краем болота дорога есть, сама ж знаешь.

– Кони лесом не пойдут, – возразила Устинья, похолодев от этого «мы с тобой». – Да ещё, не дай бог, из оврага медведь рявкнет…

– У меня пойдут, – пообещал Ефим. – Я и сам рявкнуть не хужей медведя смогу. Только б ты с лошади-то не убилась.

Над головами их вдруг тяжело ударил гром, несколько капель ударили Устинью по разгорячённому лицу, и она вздрогнула.

– Поспешай.

Ефим молча ушёл во двор. Вернулся, ведя в поводу двух лошадей.

– На чалом сам поеду, норовистый, чёрт, а ты кобылу бери, – объявил он, оглядываясь в темноте. – Эй, Устька! Ты где есть? Сбежала, что ли?

– Здесь я. – Устинья шагнула к Ефиму, торопливо припоминая, когда она скакала верхом последний раз. Ещё девчонкой, в ночном забавлялась… – На котору садиться-то велишь?

– На гнедую. – Ефим хлопнул по шее удивлённо всхрапнувшую кобылу. – Давай подсажу.

– Я сама!

– Будя ломаться, дура, время идёт! – повысил голос Ефим, и Устинья, сердито сопя, подошла к лошади. «Пусть только схватит не за то, охальник… так пяткой в нос и разуважу!» Но Ефим не подсадил – подкинул её на лошадь так ловко и быстро, что Устя не успела даже испугаться. Сам он взвился на чалого, словно отпущенная пружина, жеребец недовольно заржал, подбросил было задом, но Ефим рыкнул на него сквозь зубы, и чалый, разом присмирев, лёгкой рысцой понёс его вперёд, мимо мечущихся под ветром вётел. Кобыла рванулась следом, Устинья, ахнув, едва успела схватиться за густые пряди гривы, приникнуть к тёплой, мохнатой шее и наспех прочитать «Да воскреснет бог и расточатся врази его».

Ливень снова догнал их возле леса, дыша в затылок нарастающим шелестом, шёпотом, мягким шорохом капель, падающих в сухую землю. В небе гремело, извилистые вспышки вспарывали чёрные тучи над лесом, над невидимой рекой, взволнованно крича, носились потревоженные грозой птицы. «Ох, побьёт ржу, как бог свят, побьёт…» – в последний раз успела подумать Устинья, въезжая вслед за Ефимом в лес и едва успев наклонить голову: низкие, корявые ветви растопырились, казалось, прямо ей в лицо.

– Устька, где ты там есть? – послышалось из темноты впереди. – Не свалилась?

– Держусь покуда… Пойдут лошади-то?

– Пойдут, у меня не забалуешь! – уверенно отозвался Ефим. Вокруг застучало, зашелестело – дождь хлынул как из ведра, падая холодными струями на плечи. Но Устинья не чувствовала больше озноба, озабоченная лишь двумя мыслями: действительно ли пойдут сквозь лес лошади и – не свалиться бы. К тому же не хотелось стереть холку кобыле, и Устя старалась поменьше ёрзать на лошадиной спине. А Ефим, как нарочно, сердито прикрикнул на чалого впереди, и тот, стукнув копытами в землю, внезапно исчез из виду.

– Ефим! Погодь, за ради бога! Не вижу я вас! И дороги не вижу! Стой, вражья сила, куда?! – испуганно вскричала Устя, обхватывая гнедую за шею, но та, не слушая всадницы, рванула по невидимой дороге следом за чалым. Колючие, мокрые ветви ельника захлестали по лицу, Устя зажмурилась и, понимая, что ни остановить кобылу, ни даже спрыгнуть на ходу уже не сможет, крепко прижалась к гриве.

Она не помнила, сколько времени они неслись так сквозь бьющие по лицу и плечам ветви, в темноте, под ледяным дождём, словно слившись воедино с лошадью, и Устинья не могла даже сказать наверняка – чудятся ли ей или слышатся в самом деле крики из темноты: «Держись, Устька! Держись, немного осталось!» А потом раздался такой удар грома, что тяжело содрогнулась земля вокруг. Лес осветился, как днём, синеватым, призрачным светом… И лошадь стала. Устинья медленно подняла голову с шеи кобылы и открыла глаза. Лес кончился: впереди смутно виделись просветы между еловыми стволами. Шуршал дождь.

Прямо перед Устей стоял чалый без седока, и девушка изумлённо вытаращилась на него.

– Живая? – Ефим вынырнул откуда-то сбоку, его осветило слабым всполохом, и Устя заметила, что он тоже мокрый с головы до ног, рубаха облепила плечи, а по лицу бегут капли.

– Слава богу. Холку-то гнедушке вашей не сбила я? Прокоп-то Матвеич нас не расцелует… – тяжело дыша, сказала Устя.

– Впотьмах не видать… Да нет, смотри ты, ладно вроде, – Ефим наугад ощупал спину лошади, одобрительно крякнул. – Ну, теперь уж лугом да пустошью – вот тебе и Рассохино. Едем, что ль? – и, не дожидаясь ответа, толкнул Устинью в плечо. – Ну, поехали.

Гроза ушла далеко за лес, и сумрачное небо понемногу светлело, когда Устинья и Ефим карьером влетели в Рассохино. Все обитатели села, видимо, уже ушли в поле, и сельская улица была пустынна: лишь несколько собак из-за заборов лениво гавкнули на пронёсшихся мимо всадников.

Нужный дом Устя нашла сразу: он притулился за церковью, и из него отчётливо доносились бабьи завывания. Услышав их, Устя на всём ходу спрыгнула с лошади и, упав, кубарем откатилась с дороги.

– Куда, дура, убьёшься?! – заорал на неё Ефим, но Устинья уже вскочила, подхватила свой узел и опрометью кинулась бежать к дому, откуда доносились крики.

Дверь в избу была распахнута настежь. Устинья с разбегу влетела в неё и остановилась. Светец не горел, просачивающиеся в крошечное окошко ранние лучи почти не давали света, и Устинье пришлось долго осматриваться, прежде чем она разглядела неубранную деревянную посуду на столе, грязный угол давно не беленой печи, опрокинутую кадку у дверей и забившихся по углам детей. У дальней тёмной стены что-то зашевелилось, утробный вой прекратился, и Устя увидела женщину, стоящую на коленях возле лавки. Та обернулась, на Устинью взглянули два воспалённых, мокрых от слёз, совершенно безумных глаза.

– Здравствуй, тётуш… – стараясь перевести дыхание, хрипло сказала Устя. – Я с Болотеева, Шадрихи внучка, она сама в отлучке… Твоя, что ль, девочка хворает-то?

– Вторы сутки криком кричит… – отозвался сорванный шёпот. – Спасу нет слушать… С животом что-то… Помоги, девонька, век в ножки кланяться буду… Ой, Богородица, вот опять, опять!.. Маня, Манюшка моя!..

Хриплый детский крик перебил её, и женщина сползла по лавке на пол и сжала голову сухими, костлявыми руками. Устинья быстро шагнула к лавке. Увидела серое, запрокинутое, искажённое болью лицо девочки, лежащей на спине. Рубашонка на ней была разорвана, открывая худую цыплячью грудь и безобразно вздутый живот. Коснувшись головы девочки, Устинья почувствовала, что она вся горит. Устя глубоко вздохнула, отвернулась, болезненно морщась. Под сердцем сжался холодный, безнадёжный комок. Женщина на полу не шевелилась. Голубоватый клин света, лежащий на полу, вдруг исчез: кто-то встал на пороге.

– Ефим, поди прочь, – не оборачиваясь, сказала Устя. – Лошадей оботри, пусть отдохнут. И езжай опосля домой, спасибо тебе. Тётуш, а ты котёл воды поставь, мне травку заварить надо. Бог милостив, авось…

После полудня Манька умерла. Дегтярно-чёрный отвар, приготовленный Устиньей, не получилось даже влить ей в рот: зубы девочки были стиснуты в судороге. Яркое солнце заливало двор. Изба была полна набежавшими со всего села бабами: кто-то пытался накормить плачущих детей, кто-то обмывал покойницу, кто-то наспех прибирался. Мать Маньки, окаменелая, чёрная, прямая, как палка, неподвижно сидела за столом. Вокруг сгрудились бабы, безнадёжно, тихо утешали:

– Да ты б поревела, Степаня, всё легше стало б… Отмучилась душенька безгрешная, ну и слава богу.

– Бог дал, бог и взял. И то хорошо, что одна Манька, а то вон у Дорохиных-то трое разом… Травы какой-то проклятой объелись в лесу, так на другой день три гробика на погост и снесли…

– С чего им жить-то? Жрут что ни попадя… ежели вовсе жрут. Вон и мои все прозрачные наскрозь, шатаются… Устюшка, Устюшка, ты моего Захарку не поглядишь ли? Третьего дня из заду у него червя вытащила, так, может, там и ещё есть?

– Да не трогай ты девку, Паранька, с червями своеми. Вишь, как убивается…

Устя, которая сидела на полу у печи, уткнувшись лицом в колени, медленно подняла голову, посмотрела на говорившую сухими, воспалёнными глазами.

– Я… погляжу, погляжу, тётуш. Прямо сейчас и идём.

Она встала – и одновременно открыла глаза сидящая за столом мать Маньки.

– И то слава господу, – глухим, трудным голосом выговорила она, почти не шевеля растрескавшимися губами. – Правду говоришь, Петровна, – отмучилась Манька… У боженьки она сейчас, у самых ножек его сидит… И ништо в ней не болит, и сытенькая она, моя Манюшка, и здоровенькая, и весёленькая, и меня вспоминает… Жду я тебя, маменька, говорит, хорошо мне теперь, приходи ко мне. А я что ж… Я скоро и приду. Мне тож не век маяться, подохну скоро – и к ней, девоньке моей… Ещё б только помог Господь не видать, как остальные-то перемрут… Первой, первой мне чтобы… – Она с силой стиснула голову руками и зашлась горловым тихим воем. Бабы сомкнулись возле неё, наперебой увещевая, и никто не увидел, как Устинья, зажимая рукой рот и шатаясь, медленно вышла из избы.

К вечеру снова собрались тучи. Сизые, тяжкие, они, словно непросушенное одеяло, набрякли над полями и притихшим лесом, нависли над крышами. Душный воздух ещё больше сгустился, в нём совсем стихли звуки, пропали надоедливые мошки, не толклись столбиками над поникшей травой комары. Садящееся солнце багровой полосой светилось сквозь иссиня-чёрную мглу на западе. Устинья одна медленно шла по пустой дороге к лесу. Узел с травами висел у неё за плечом, босые ноги тяжело ступали по горячей пыли. От усталости закрывались глаза, и она вздрогнула, внезапно увидев в нескошенной траве в стороне от дороги две лошадиных спины – чалую и гнедую. Устинья остановилась.

– Идёшь, что ль? – послышался знакомый голос, и Ефим, лежавший рядом с лошадьми в зарослях зверобоя, ловко вскочил на ноги. – Что там черви-то у дити?

– Выведутся, – машинально ответила Устя. – Там и делать-то нечего, дёготь берёзовый на ложке семь дён давать… А ты чего здесь-то?

– Тебя дожидаю, – пожал плечами Ефим.

– Пошто? Ума, что ль, лишился, время-то в самую страду тратить? Ужо тебе дядька Прокоп-то!..

– Ничего, не привыкать, – хмыкнул Ефим.

– И коней, поди, давно хватились… – Устинья, криво усмехнувшись, продолжила путь. Ефим потянул лошадей за поводья, вывел их на дорогу. Неспешно повёл их следом за Устей. Та, слыша его шаги за спиной, не оборачивалась, лишь ускорила шаг. Рыдания давили горло, Устинья изо всех сил старалась сдерживать слёзы и, сама не замечая, всё ускоряла и ускоряла шаг.

– Да куда ты понеслась-то? – озадаченно крикнул ей вслед Ефим. – Коль не хочешь, чтоб я за тобой шёл, так и скажи, навязываться не стану! А ежели… – он осёкся, увидев, что Устинья, внезапно покачнувшись, как пьяная, остановилась и неловко опустилась на обочину дороги.

– Устька! Да что с тобой такое-то?!! – Ефим бросил поводья, подбежал к Устинье, сел рядом. – С голодухи, что ль, тебя мотает? У меня, как на грех, и нет с собой ничего, дать-то тебе… – он умолк, наткнувшись на взгляд мокрых серых глаз. Устинья, вытерев рукавом слёзы, усмехнулась.

– Давеча в лесу угощал уж…

В её тихом, усталом голосе не было упрёка. Но Ефиму будто варом плеснули в лицо. Он отвернулся, сощурился на алую полосу солнца, гаснущую в дальних тучах. Над дорогой повисла тишина. Со стороны деревни прокричал петух, лениво заворчал над лесом гром. Ефим смотрел на садящееся солнце до жгучей рези в глазах. Затем хрипло сказал:

– Я ж, бог свидетель, в самом деле для тебя тогда принёс. Ну, сдуру пошутить захотел, а ты… – он осёкся, увидев, что Устинья лежит ничком на пыльной придорожной траве. Плечи её содрогались.

– Устька! Да что ж ты… – Впервые Ефим видел Устинью Шадрину плачущей и от этого растерялся так, что даже отодвинулся от неё в сторону. – Да что ты, ей-богу, заливаешься? Что ты, дура?.. Домой идти надо, а ты тут… Да что говоришь-то, не пойму?..

– Будь она проклята… Будь она проклята, эта наша жисть… – колотя по сухой земле добела стиснутым кулаком, цедила сквозь зубы Устинья. – Силов уж нету… Так мы с тобой спешили, так неслись… И напрасно всё… Померла, понимаешь, на руках у меня девка померла! Матка её на меня, как на святую угодницу, глядела, только что не крестилась… А у ней последняя ведь надёжа была… Так я надеялась, что смогу… И не смогла, не сумела… Я ведь просто дура, дура неучёная! Что с того, что траву знаю? Только и хватает, что червей из заду изгонять! Бабка моя над хворыми слова шепчет, молитву… А почему это помогает, и сама не знает. И я не знаю, слепыми живём! И конца-краю этому нет, так и подохнем – слепыми… И никому не поможем, никому-у-у… Отец Никодим говорит – Богу так угодно, за грехи свои платим… А какие у дитёв-то грехи?! За что они платят?! За то, что дня сытого в своей жисти не видали?.. За то, что с весны до осени одной травой кормятся да и дохнут с той травы?! Почему, почему это всё?! За что, Богородица Пресвятая, за что-о…

– Ну, спросила чего… Не нашего то ума дело, – растерянно сказал Ефим. – Как Бог велел, так и живём. Время придёт – помрём… А почему – кто ж знает. Отец Никодим – и то не ведает…

– Кабы я учёна была! – хрипло, с ожесточением сказала Устя, садясь на траве и яростно вытирая красное, мокрое, всё в пыльных разводах лицо рукавом. – Кабы я науки знала, как господа! Видит бог, я бы ни копейки с бедных людей не брала, ни грошика! Детей бы на ноги подымала, все-все лекарства наперечёт бы знала и сама приготовить умела бы…

– Да ты ж умеешь, бестолочь! – заорал на неё Ефим, явственно ощущая своё бессилие перед этим смертным отчаянием. – Кто, кроме тебя, могёт-то?! Во всём уезде ни один…

– Пустяк это, а не леченье… – с тоской выговорила Устя, утыкаясь лицом в колени. – Народ-то как мёр, так и мрёт. И ничего я не могу. Незачем и тыкаться…

Ефим молчал, глядя на растрёпанную, поникшую голову девушки, на её острые, худые плечи, вздрагивающие от слёз. Протянул руку, осторожно дотронулся до локтя Усти.

– Да что ж ты убиваешься, дурная… Не много ль берёшь-то на себя? Святая ты, что ли, – исцелять-то? Это ж только Христос Лазаря из могилы поднял! И как это ты ничего не можешь? Можешь ведь, сама разумеешь… И наши все знают. Не то б не слали за тобой среди ночи. Другой какой я бы и лошади не дал отродясь, – сказав это, Ефим почувствовал, что жар снова заливает скулы, и, испугавшись, что Устя заметит это, заговорил быстрее: – Всего-то, поди, и баре не умеют, вон – у Браницких-господ через одного дети мрут! И дохтур из уезда приезжал, и в губернский возили в больницу, тятя им лошадей тогда давал, а толку нет. А третьего года, когда холера была в уезде, – так вовсе полгорода подохло! Это ж жисть, что тут сделаешь? Тут покоряться надо, господня воля… – он запнулся, вдруг поняв, что слово в слово повторяет отца Никодима, и Устька сейчас опять осатанеет. Но она вдруг подняла голову и в упор посмотрела на него. Потом вздохнула и, так ничего и не сказав, поднялась и пошла по пустой дороге навстречу сизым тучам. Ефим долго смотрел ей вслед, ожидая, что Устя, может быть, обернётся. Но она шла и шла, и парень, прикрикнув на лошадей, дёрнул поводья и пошёл следом.

Догнав Устю, Ефим хмуро сказал:

– За то, что хлебом тебя в лесу блазнил, прости. Пошутить думал, истинный крест, худого в мыслях не было. Ты брату моему невеста, нешто б я стал… – он умолк не договорив. Устинья, стиснув зубы до желваков на скулах, упорно смотрела в сторону.

– Что ж молчишь-то, Устинья Даниловна? – так и не поймав её взгляда, невесело усмехнулся Ефим. – Отругай хоть, коли грешен, душу отведи…

– Тебя не ругать, а выпороть бы хорошенько, анафема! – буркнула Устинья, отворачиваясь, и Ефим не заметил скупой улыбки на её лице. До самого Болотеева они шли не разговаривая.

К околице подошли в сумерках. Солнце село, тучи уже застлали полнеба, и тревожный рыжий месяц скрылся в них, едва показавшись. В селе по-прежнему было безлюдно.

– Ступай домой, – сказал Ефим. – Вон уж ваша крыша видна, мать обыскалась, поди.

– Нет, она знает, где я, – устало сказала Устя. – Я с тобой до вашего дома дойду.

– На что?

– Прокопу Матвеичу за коней спасибо скажу. И тебя обороню.

– Вот уж надобно…

– Надобно не надобно, а этак честно будет.

Ефим презрительно пожал широкими плечами, но ничего не сказал. Вдвоём они прошли через всё Болотеево, провожаемые заинтересованными взглядами старух из-за заборов, и остановились перед крепкими силинскими воротами, возле которых высилась грозная фигура Прокопа Матвеевича.

– Это что же это за такое? – сумрачно вопросил он, когда сын с Устиньей приблизились. – Что это, я спрашиваю, за явление? Устька, брысь домой, с тобой пущай Агафья разбирается! А ты, собачий сын, у меня…

– Не серчай, Прокоп Матвеич, – негромко сказала Устинья, и он её усталого, срывающегося голоса Силин замолчал на полуслове. Подойдя ближе, Устя вполголоса начала рассказывать.

– Эх-х, грехи наши тяжкие… – вздохнул Прокоп, когда Устинья умолкла. – Так, стало быть, всё едино померла?

– Померла. И коней твоих зря прогоняли, прости. Ефим не виноват, это я его упросила. Никого из ваших боле дома не случилось. Кони целы, спины не потёрты, поглянь сам.

– Чего тут глядеть-то… Ладно, ступай, девка. А ты чего выпялился? – это уже адресовалось Ефиму. – Поди, коней оботри, напои, в ночное готовь вместе с рабочими! Антипка, где ты там есть? Ступай, невесту свою до дому сопроводь, скажи Агафье, чтоб не ярилась на неё! Видано ли дело, целу ночь и целый день пропадала! Что люди теперь про неё скажут?!

– Кто худое скажет – башку сворочу, – спокойно ответил Антип, шагая следом за Устей. Ефим проводил его глазами; зло заорал на усталых лошадей и, ругаясь, потащил их во двор.

Когда Устя и Антип подошли к дому Шадриных, туча уже закрыла всё небо, и глухой, угрожающий рокот перекатывался по ней из конца в конец.

– Ты ступай, Антип Прокопьич. – Устинья, закрыв глаза, прислонилась к забору. – Тоже ведь умаялся, поди, за день в поле-то…

Антип взглянул в небо.

– Граду бы не случилось, – задумчиво выговорил он. – Хлеба ведь побьёт.

– Борони господь… – Устинья открыла глаза, посмотрела прямо в лицо Антипу. – Да иди ж ты уже, за-ради Христа! Если сказать чего хочешь – так говори…

– Ефимка-то не обижал тебя? – нехотя спросил Антип. Устинья ничего не ответила. Антип помолчал немного. Затем, глядя через плечо Усти на темный край леса, хрипло сказал:

– Ты про Ефима совсем худо не думай, вот что. Я тебе уж давно сказать хотел. Он, может, и не святой, всяко было… Но тятьку твоего тогда, зимой, не он уходил. Не его рук дело. Я крест на том поцеловать могу. А сам он тебе не скажет, сдохнет лучше.

Устя долго молчала. В сгустившихся сумерках Антип не видел её лица. Наконец она отвернулась и быстро ушла за калитку. Антип вздохнул, повернулся и, с досадой пнув сапогом куст лопуха, пошёл прочь.

… – Ну что, веришь теперь? – мрачно спросила Акулина. – Да не вой ты, дура, что заливаешься? Раньше меня слушать надо было! Пропало наше с тобой счастье, подруженька, нетути… Эта игоша проклятущая сперва моего Антипа с пути сбила, а теперь и за твоего Ефима взялась! Уж и таиться, ведьма, перестала! Теперь уж всё село знает, что Устька с Ефимкой где-то ночь проболталися!

Они с рыжей Танькой сидели за огородом, в грядках с луком. Было уже поздно, грозовые тучи уходили за лес. Небо над селом было уже чистое, тихое, мягкого сиреневого цвета. Чуть слышно, жалобно щёлкала птица в кустах. С реки полз туман, в небе по одной загорались робкие звёзды.

Танька, мотая из стороны в сторону растрёпанной головой и зажимая себе рот ладонью, самозабвенно ревела:

– Ой, да как же… Ой, да за что же… Что я ей худого-то сделала?! Подружка же мне была… Ой-й, да что же это за напа-а-асть, бедная я, бедная, несча-а-астная, богом про-о-оклятая…

– Я тебе ещё когда говорила, что паскуда она последняя, Устька-то! – сквозь зубы сказала Акулина. – Ты мне не верила всё, слушать ничего не хотела! А какая мне корысть была на неё наговаривать?! Ей тогда ещё и Антип мой не надобен был, – а я уж чуяла всё её нутро подлое! Ты ж видишь, ничего в ей нету – ни красы, ни стати, одни мослы да глазюки игошины… А такими парнями крутит как хочет! Тут дело нечисто, тут наговор! Недаром бабка её – колдунья на весь уезд известная!

Танька взревела с новой силой, размазывая по распухшему лицу слёзы. Акулина досадливо поморщилась, мотнула головой.

– Да не вой ты, блажная, мать побудишь! Будет нам обеим хворостиной-то! Я ей дело говорю, а она голосит…

– Да какое ж тут де-е-ело… Какое ж тут дело, Акуля… – захлёбывалась Танька. – Ведь я ж её… Я ж ей как сестре кровной завсегда… С недоростышей дружили, а она… Как же на свете-то жить, коль такие дела творятся? Кому верить-то?! Да на что же ей мой Ефим Прокопьич сдался, она ж в его сторону и посмотреть не могла не плюнувши! Меня ещё отговаривала за него идти!

– Прикидывалась, холера! – убеждённо, с тихим бешенством сказала Акулина. – Нарочно притворялась, чтоб никто на неё, гадину, не подумал! И для ча они ей оба-то сдались?! Уж понять можно, что за Антипа замуж выскочить – у Христа за пазухой оказаться… Тут уж душу сатане продашь, не задумаешься. Да и мы с ней сроду не дружили. Но на что ей сдалось Ефиму башку морочить – побей бог, не пойму! Ведь и впрямь подруги вы! Экая подлая, одно слово – ведьма!

Танька горестно всхлипывала, уткнувшись лицом в колени.

– Не могу, Акуля… Вот убей меня – верить не могу… Кабы не своими глазами видела, как они рядом идут!.. В рожу бы тому плюнула, кто рассказал! Нет, нет, быть не может! Устька, она же… Она добрая! Видит бог! – Танька порывисто повернулась к Акулине, перекрестилась, увидев недоверчивую, кривую ухмылку подружки. – Ты вот не веришь, а я знаю, она… она всё лето… – она вдруг умолкла на полуслове и хриплым, севшим от рыданий голосом потребовала:

– Забожись, что не скажешь никому!

– Очень надо болтать-то… – вяло отмахнулась Акулина. – Про что хоть?

– Нет, ты вперёд забожись!

– Ну, вот тебе крест божий! Пустяки, верно, какие-нибудь?

– Устька наша, – она же полудница! Вот!

– Рехнулась ты, подруж?! – отпрянула Акулина.

– Истинно!!! Помнишь, всё разговоры-то ходили, что полудница по лугам ходит, коров доит? Ещё пастухи видали, да тётка Евдокия чуть богу душу не отдала с перепугу, да и мы с тобой тоже? Ну, так это наша Устька была! – победно хлюпнув носом, провозгласила Танька. – Она до исподницы раздевалась и к коровам в луг ходила, молоко сдаивала… Но только к барским! Мирских не трогала! И всё молоко до капельки нашей мелюзге с села отдавала! Сама ни капельки, ни глоточка не выпила! Какая ж она подлая-то? Какая же ведьма?

Акулина молча, без улыбки смотрела на неё в упор. Затем отвернулась. Медленно переспросила:

– Так, говоришь, это Устька была?

– Да ей-богу же! Я своими очами видала! – перекрестилась Танька, тараща для убедительности заплаканные глаза. – Акулька, да, может, напридумывали мы с тобой, а?.. На что ей Ефимка-то? Они с ним всю жисть грызутся, Ефим и отца её до гроба довёл, всё село знает… А что на ночь глядя в Рассохино сорвались, так на то причина была!..

– Знаю я причины её все, – отрезала Акулина. – Ничего, дай время… Придумаю я, что делать. Я ей, паскуде, всё припомню! Все слёзы мои ей отольются! Думала, что за три-то года забуду я? И за сто лет не забуду, помирать буду – не прощу, ведьмачке…

Месяц спрятался за конёк крыши, голубоватые пятна света растаяли, и в темноте было незаметно, как сошлись в сплошную линию брови Акулины. Танька, ещё шмыгая носом и теребя подругу за рукав, что-то горячо говорила, но Акулина, не слушая её, уже думала о другом.

Весь день воздух был тяжёл от близкой грозы. Белое солнце яростно жгло рожь на крестьянских полях, превращая её в жёлтое, мёртвое сено. К вечеру тучи сгустились над деревней, обложив всё небо и глухо ворча ещё далёким громом. В поле не слышалось кузнечиков, куда-то пропали даже вечерние комары, ни одна птица не свистела в кустах, и Акулина, бегущая по задворкам в мертвенной, тяжёлой тишине, то и дело торопливо крестилась, вскидывая глаза на тёмное небо.

Деревня осталась позади, показалось покрытое ряской зеркало пруда. Акулина миновала разбитые мостки, нырнула с головой в высокие заросли овсяницы, и теперь только по расходящимся в стороны травяным волнам можно было догадываться, куда она бежит. Вскоре голова девушки показалась на другом берегу пруда, поросшем камышами и осокой. Там, чуть в стороне, за покосившимся, местами поваленным забором, стояла скособоченная, поросшая мхом избушка Савки-колдуна.

Украдкой перекрестившись в последний раз и вздрагивая от глухих грозовых раскатов над головой, Акулина подошла к избе. На грязном дворе никого не было, одинокая курица ковырялась лапой в навозе. Услышав Акулину, она повернула голову, строго взглянула на гостью жёлтым глазом. Из-под крыльца вылез знаменитый на всю окрестность Савкин трёхцветный кобель, уродливый и лохматый. Пёс зло зарычал, морща нос, и Акулина попятилась.

– Это кто по мою душу да к самой ночи? – послышался скрипучий голос, и из избы появился Савка. – А-а, девица-красавица… Акулина Кузьминишна, кажись?

– Я… – голос Акулины дрожал от страха, она судорожно стиснула под передником свой узелок. – Добрый вечер, Савелий Трифоныч.

– Проходь, – велел Савка. Акулина колебалась, и он сердито прикрикнул на неё: – Заходь, девка, сказано тебе! Не на дворе ж о деле толковать! А коль не надобно, так и проваливай!

– Господь Вседержитель… – прошептала Акулина. Глубоко, словно перед прыжком в воду, вздохнула и быстро вошла в избушку колдуна.

Ещё из сеней в лицо ей пахнуло вонью, и к горлу поднялась волна дурноты. Стараясь не дышать, Акулина заглянула в горницу. Там было сумрачно; невидимый хозяин, приглушённо ругаясь, чем-то гремел в углу. Когда глаза девушки немного привыкли к темноте, она разглядела небольшую, очень грязную комнату. По углам валялся хлам: на глаза Акулине попался сломанный обод от колеса, разбитая корчага, закопчённая и погнутая самоварная труба, какие-то тряпки, скрученные в жгут и брошенные возле печи, покрытой жирными хлопьями сажи. На липком, нескобленом столе валялись коровьи рога, гвозди, пучки трав, куриные кости, стоял полупустой водочный штоф и немытый стакан. Надо всем этим, надсадно гудя, кружили мухи. В красном углу, как ни таращила глаза гостья, не было видно ни одной иконы. А с полатей горели жёлтые глаза. Глаза в упор, не отрываясь, смотрели на обмеревшую Акулину.

– Брысь, холера! – проворчал из-за печи Савка, и огромный чёрный кот, спрыгнув с полатей, начал важно расхаживать по полу. Акулина прижалась спиной к стене. Хозяин дома меж тем продолжал ожесточённо копошиться за печью. Наконец он появился, распространяя вокруг себя облако перегара: взъерошенный, мрачный, в надетом наизнанку кожухе с отрезанными рукавами. Блестящий, чёрный глаз сумрачно взглянул на оробевшую вконец Акулину.

– Знаю, зачем явилась, – первым делом объявил Савка, смахивая со стола всё, что на нём лежало, прямо на пол. – Давай кажи.

Акулина, трясясь и недоумевая, откуда колдуну может быть известно то, что ей пришло в голову лишь минувшей ночью, развернула на липкой столешнице свой узелок. Внутри оказалась чистая рубаха и свёрток белёного холста.

– Маловато даёшь, красавица, – огорчился Савка, сощурившись на подарок. – Дело-то твоё трудное будет.

– Чего ж тут трудного, Савелий Трифоныч, помилуй! – осмелилась возразить Акулина. – Немного прошу – законного жениха вернуть! Нешто тебе не под силу?

– Мне, милая, много что под силу, – важно заявил Савка, судорожно вспоминая про себя – кто являлся Акулькиным женихом. – Только здесь дело куда какое трудное… У тебя подаренье какое женихово имеется?

– Нету…

– Вовсе?! – поразился Савка. – Что ж это за жених этакой, что пожадился невесте подарочка?

– Так уж вышло, – сухо сказала Акулина. – Нешто без этого никак, Савелий Трифоныч?

– Можно, да тяжело будет… – Савка нахмурился. Акулина ждала, умоляюще глядя в нечистую, заросшую диким волосом рожу колдуна. Тот походил по горнице, пнул подвернувшегося под ногу кота, отошёл за печь и вернулся оттуда с жестяной миской, до краёв налитой тёмной водой. Миску Савка поставил на стол и, растопырив пальцы, принялся над ней бормотать. Акулина, у которой со страху зуб на зуб не попадал, старалась даже не смотреть в ту сторону и, едва шевеля губами, читала про себя «Верую».

– Не молись у меня, дура, не молись! – грозно прикрикнул, не оборачиваясь, Савка. – Выгоню!

Акулина покорно смолкла, дрожа с головы до ног.

– Поди-ка вот сюда, – велел Савка и за руку притянул трясущуюся девушку ближе к столу. – Ну-ка, в воду глянь! И жениха свово по имени громко трижды позови! И сразу – прочь, не то как есть ослепнешь!

Обмирая от ужаса, Акулина нагнулась над колышущейся тёмной зыбью и срывающимся шёпотом позвала:

– Антип Прокопьич!..

– Громче, дура, не расслышит! – повысил голос Савка.

– Антип Прокопьич, Антип Прокопьич! – во всю мочь выкрикнула Акулина. Савка сильным толчком отбросил её от стола и нагнулся над миской сам. Акулина не могла видеть, каким ликующим, бешеным огнём загорелся единственный глаз деревенского колдуна. «Вот оно что! Антипка Силин… Подарков не дарил, стал быть, и замуж не звал… Вестимо, коль он три года с Устькой Шадриной сговоренный… Ох, хорошо, ох, хорошо… Ну, Шадриха, пожди у меня теперь!.. Ох, свезло, ну и свезло же! Послала судьба дурищу эту… Всё, Шадриха, будешь Савку-колдуна век помнить!»

Выпрямился Савелий с мрачным, суровым лицом.

– Плохи дела, девонька, – опечаленно сказал он. – Куда как плохи. И холст свой забери, и рубаху… Не возьмусь я.

– Да… Отчего ж, Савелий Трифоныч? – чуть не плача, спросила Акулина. – Тут делов-то – заговор остудный нашептать! Эта змея Устька его присушила, видит бог, присушила! Сама нищая, так в богатую семью захотелось! А мы с Антипушкой ещё когда уговаривались! И слово он мне давал, и обещал, коль тятька не согласится, убегом со мной обвенчаться! Ежели тебе мало, так я опосля Спаса ещё холстины принесу да жита…

– Дура ты, девка, дура, – грустно сказал Савка. – Не надобно мне твоё жито, мне своя жизня дорога. Нешто не знаешь, что Устька – ведьма? Бабка её колдунья, а сама Устька – втрое! Мне с ней вязаться – себе дороже, вся сила лесная, вся нечисть подземная за неё стоит! Давеча ураганом ржи за рекой поваляло – думаешь, чьё дело-то?

– Неужто Устиньино?! – поразилась Акулина. Савка осторожно умолк, соображая, не лишку ли хватил, но Акулина всплеснула руками.

– И верно ведь! Савелий Трифоныч! Да ведь она же, проклятая, и коров сдаивала всё лето! Таньке-то, дуре, голову заморочить долго ли?! Ишь, святую из себя корчила, «для робят», мол… А сама доила и доила! И непогодь, говоришь, она наслала?!

– Истинно! – кивнул Савка, почти ничего не понявший из Акулининой тирады, но сохранявший на всякий случай торжественно-печальное выражение лица. – Погоди, она ещё и не то устроит! В годы женские входит, ведьминой силы прибавляется! И мне с ней тягаться, девонька, не с руки. Пождите, православные, она ещё вам такую жизню устроит – взвоете!

– Да что ж это… – простонала Акулина, без сил опускаясь на лавку. – Да что ж это, Савелий Трифоныч, за беззаконие… Коль уж Антипа моего увела, так то хоть понять можно, на сытое житьё захотелось… Но Ефимка-то ей на что сдался?! Ведь отродясь они друг на друга не смотрели, а она его у Таньки из-под самого носа!.. На что ей, проклятущей, оба сразу-то?! Да нешто управы на неё, нечистую, не сыщется?! Помоги, Савелий Трифоныч, всё, что есть, тебе отдам, – помоги-и-и… – И, повалившись головой на стол, она зарыдала.

Савка молчал, но глаз его из-под спутанной гривы волос горел исступлённо, яростно.

– Помочь-то можно… – негромко сказал он, когда Акулинины рыдания попритихли. – Отчего ж не помочь, когда дело нужное. Только тяжко это будет. И помощь твоя, девка, понадобится. Поклянись, что слухать меня станешь, что бы ни велел!

– Я согласная, Савелий Трифоныч, – хрипло, решительно сказала Акулина, поднимая со столешницы залитое слезами лицо. – Всё, что ни скажешь, – всё сделаю. Весь свой сундук с холстом да тканым тебе отволоку – изведи ты её только, змеюку!

Туча с градом пришла в ночь перед праздником Ильи-пророка. Как раз накануне отец Никодим отслужил молебен в церкви, прося благодатной погоды для жатвы, крестьяне с иконами в руках крестным ходом обошли все поля, с надеждой поднимая головы к чистому, ясному небу и отчаянно, без слов, надеясь: повезёт… Всё оказалось напрасным: ночью ударил гром, крупные тяжкие градины полетели на несжатые поля, посекли склонившуюся до земли рожь, переломали хрупкие стебли… Наутро над Болотеевым стоял вой: почти весь хлеб был безнадёжно загублен, нетронутыми оставалось лишь несколько окраинных дальних полос, куда не дошла гроза. Сжать их нужно было любой ценой как можно скорее.

Теперь согнутые фигуры с серпами темнели при мертвенном свете месяца в полях от зари до зари: крестьяне лихорадочно жали на своих полосах. А, едва светлел лес и из-за него неумолимо начинало подниматься розовое сияние, на холме уже появлялся ненавистный тарантас Упырихи, и сама она, в окружении своей охраны, выходила на дорогу. Крестьяне, не успевшие заснуть ни на минуту, нехотя оставляли свои недожатые полосы и сонными кучками, спотыкаясь, как осенние мухи, брели к барским полям. Мимо Упырихи проходили с поклонами, а она, прямая и сухая, как палка, с выцветшими, блёклыми глазами, даже не наклоняла в ответ головы. И не замечала тяжёлых, усталых, полных горечи и ненависти взглядов у себя за спиной, не слышала чуть заметного движения почернелых, потрескавшихся губ: «Проклятая…» С утра до ночи, неутомимая, она простаивала на работах. С десяток человек избили на конюшне за то, что, на взгляд управляющей, они с недостаточным рвением трудились на барском поле. Двух молодых парней Упыриха подвела не в очередь под красную шапку: после того как обнаружила их вечером храпящими в меже. Ни рыдания матерей и жён, ни клятвы самих ребят в том, что они свалились против своей воли после того, как три ночи подряд не сомкнули глаз в поле, не помогли.

– Чересчур уж крутенько забираешь, Амалья Казимировна, – осторожно сказал ей Прокоп Силин вечером того же дня в конторе. – Люди и так надрываются. Оно, конечно, твоё дело верное, ты к барскому добру приставлена… Но ведь и понимание надо иметь, рвут животы люди. Скинула б хоть денёк барщины, мы б тебе в ноги всем миром поклонились…

– И что мне дохода с этого?.. – тускло поинтересовалась Веневицкая, не переставая записывать своим мелким, убористым почерком пуды убранного жита в доходную книгу. – Сам видишь, погода стоит ненадёжная. Что же я пошлю барину, если всё градом побьёт?

– А коль вся деревня у тебя с голодухи вымрет? – настаивал Прокоп. – Опять же, барину убыток выходит! Да и помилосердствовать надо бы, Господь нас так учил! Мы к тебе со всей душой, но ведь и ты о нас подумай… Пошто мужиков-то на конюшне дерёшь, они ведь стараются! И так уж ночей не спят цельный месяц…

Амалия положила перо, сняла очки. Глядя прямо в лицо Прокопа, спокойно произнесла:

– Моя служба барину тебя, Прокоп, никак не касается. Если наказан кто был – так за провинность, в том право и обязанность имею. Гришку с Павлом в рекруты отдаю тоже за дело, ещё и благодарить должны, что насмерть засечь не велела, лодырей. А если не успеете убрать, просушить и в скирды сложить – и прочих под красную шапку сдам. И не для себя стараюсь, а только для господина Закатова, храни его Матка Боска… – Упыриха сдержанно перекрестилась. Прокоп не повторил её жеста, сидел на краю конторского стула сгорбленный, суровый, упрямо смотрел в пол.

– Круто берёшь, Амалья Казимировна, – глухо повторил он. – Гляди, не перегнуть бы тебе.

– Грозишь мне, Прокоп Матвеич? – спокойно спросила она.

– Зачем же? Упреждаю по старой дружбе.

– Придержи язык, Прокоп, – холодно сказала Веневицкая, с треском захлопывая доходную книгу и вставая. – А то как бы мне не пришлось тебе напомнить, что вольной барин тебе не отписывал и ты по-прежнему его холоп со всем своим семейством. И отдать твоих сыновей в солдаты мне будет ненакладно. И мир будет согласен, потому что из твоих семи молодцов ни один ещё не отдавался в рекруты!

– Квитанции за немалые деньги куплены, – едва сдерживаясь, напомнил Прокоп.

– Ничего, в нужном случае я и от денег откажусь. – Голос Веневицкой по-прежнему был сух и бесстрастен. Прокоп поднялся, молча поклонился и с чёрным лицом, яростно сжимая в руке шапку, вышел вон. Мимо ожидавших у ворот и с надеждой вытянувших шеи мужиков он прошёл без слов, не подняв головы. Те обменялись унылыми взглядами и заспешили следом.

– Ну что, Матвеич?.. – уже у сельской околицы осмелился окликнуть его Яким. Прокоп остановился, и мужики невольно попятились от мрачного, тяжёлого блеска его глаз.

– Худо, робя, – коротко сказал он. – Я вам больше не заступа. Шли б вы лучше на барщину да, помоги бог, не спали там.

Мужики расходились молчаливые, подавленные, не поворачивая голов на взволнованный стрёкот баб возле колодцев. А те, в свою очередь, захлёбывались тревожной новостью: на полях и нескошенных лугах появились «ведьмины круги».

– Вот как бог свят, сама видала! – размахивала короткими руками Фёкла, мать Акулины. – Акулька, старшая моя, вечор прибежала – лица на ней нет! «Мамка, круги в поле видать!» Я – за ней бежу, крестюсь – пронеси, господи… Какое! Всё-то полечко усеяно! И наша полоска, и Фролова рядушком, и Архипа через пролесок… Всё в кругах, а внутри круга повытоптано… А рядом и ведьмины косы завиты!

Несмотря на вечернюю зарю и то, что ночью снова нужно было выходить в поле, бабы целым отрядом тронулись смотреть. И убедились, что ни Акулина, ни её мать не лгали: посреди волн созревшей ржи темнели большие круги полёгшей соломы.

– Гли, бабы, почти два аршина впоперёк-то… – крестясь, сказала Матрёна. – Охти, пропали наши головы… А вон и косы ведьмины!

«Косы» – перекрученные жгутами пучки ржи, – виднелись возле кругов, словно опоясывая их. Бабы, оглядываясь и крестясь, осмотрели ведьмину работу и кинулись по домам – пугать мужиков.

В этот вечер село гудело: все обсуждали колдовские козни. Вспомнили и моровую язву шесть лет назад, когда на полях появились такие же точно круги, и войну, перед которой также находили завитую жгутом солому на лугах, и три подряд неурожайных года ещё при старом барине, когда полсела перемерло с голоду.

– Завелась, ведьма-паскудина, на наши головы, вредит… – горестно сказала Фёкла. – И откуда взялась только, проклятая? Без неё будто горюшка мало. Не ровён час, снова градом ударит, что тогда?..

– Так ведь и град ведьмы наводют, – задумчиво сказала Матрёна. – И коров кто-то всё лето сдаивал…

– То барских! – пискнула из толпы Танька.

– А ты почём знаешь, дура, барских аль нет?! – накинулась на неё Матрёна. – Ведьма, поди, выбирать не станет! Я помню, моя рыжуха тоже раза три с пустым выменем приходила! Покуда я отца Никодима не позвала, чтоб в хлеву почитал да покропил, не кончилась напасть эта!

Несколько баб солидными кивками подтвердили, что так всё и было.

– Может, Савка пакостит, будь он неладен? – осторожно предположила тётка Лукерья. – Гадостник известный, прости его господи… Может, осерчал за что-то? Может, пойти покланяться ему?

На другой день тронулись к Савке. Пошли самые проверенные: Матрёна Силина, тётка Лукерья, Фёкла и Мавра. За ними увязалась стайка девушек из тех, что посмелее. Савка оказался дома – мрачный, чёрный, явно с похмелья, он сидел над жестяной миской и угрюмо в неё таращился. На вошедших и робко остановившихся у порога баб он даже глазом не повёл, продолжая бормотать над чёрной водой, в которой торжественно плавали две утонувшие мухи.

– Гар-гар-гар… Окрутись, повернись, разбейся… Окрутись, повернись, разбейся… Ветер чёрен, день бел… Солнце ясно, месяц сед… Горюч камень Алатырь, темна водица в копытцах… Гар-гар-гар, тьфу, береги меня сатанаилы, дьявоилы, река Ердань!.. Вам, бабьё, чего надо?

– Нам бы поговорить, Савелий Трифоныч. – с опаской косясь в тёмный угол, начала Матрёна. – Несчастье, бездолье в деревне-то завелось. Кажись, нечистая сила… Ведьма себя явила. Не ровён час, последний хлебушек, холера этакая, изведёт! Уж накружила во ржи-то, страсть смотреть!

– Без вас, дурёх, знаю, – буркнул Савка, не оборачиваясь. – И чего ко мне-то впёрлись?

– Отец родной, да ты нам ведьму только укажь, а далее мы и сами! Заречётся православным вредить, ой, заречётся!

– Рано пока указывать! – возвестил Савка, сверкая глазом. – Сильна ведьма, сильней меня, боюся я… Моей-то силы тоже мало! Надо бы мне в лес сходить, кой с кем совет подержать… Да только, боюсь, дорого стоить будет!

– Да мы, родимый, не поскупимся! И холстов насобираем, и ржицы, коль уродится…

– А коль не уродится?.. – вздохнул Савка. – Ну да что с вами поделаешь… Ведь и я за мир-то душой страдаю! Давайте на стол, что приволокли… Да неделю чтоб ко мне не ходили! Увижу хоть едину – брошу всё! Лесная сила за собой догляда не уважает! Есть у меня мысля одна… Помолчу покуда, напраслину возводить незачем.

– Да ты хоть словечко скажи, Савушка, мы и сами за той паскудой поглядим…

– Вон пошли! – отрезал Савка, недобро блеснув глазом, и бабы, толкаясь, вывалили за порог, под свет тонкого, едва родившегося месяца.

– Знает, кромешник, как есть знает ведьму, – горестно сказала Фёкла, когда бабы шли по дороге к полям. – Только, поди, в сговоре с ней, открывать нам не хочет.

– Ему-то что за навар колдунью покрывать? – резонно возразила Матрёна.

– Так, знать, сильна, подлая… Он и сам баит – опасаюсь, мол…

– Это наш-то Савка опасается! – фыркнула тётка Лукерья. – Сроду никого не боялся, даже Упырихи, потому – человек вольный! Едино что только Шадрихи… – Тётка вдруг умолкла на полуслове, выпучив глаза. Остальные бабы, остановившись посреди дороги, переглянулись. Воцарилась полная тишина, нарушаемая лишь дальним рокотом грома за лесом.

– Как хотите, бабы, нипочём не поверю, – решительно сказала Матрёна Силина. – Я Шадриху всю жисть знаю, отродясь за ней таких паскудных штук не водилось. Мою Васёнку она от глотошной лечила и вылечила – едиными травками и молитвой! И отец Никодим с ней дружбу водит, а нешто духовное лицо стало б с ведьмой разумные разговоры весть? Нет, бабы, ну вас к богу, эдак до греха додуматься можно! И не говорите мне, слушать не стану! – замахала она руками на зашумевших было баб. – Сами не знаете, что за чепуху несёте, грех вам, курицы безголовые!

– Да пожди ты, Матрёна Парамоновна, нам напраслину возводить тоже незачем, – осторожно начала было Фёкла. – Да ведь сама знаешь, кто, кроме Шадрихи, у нас в округе Савки сильней? Кого он боится? Да не у твоего ли Трофимки на свадьбе Шадриха его об пол ринула?

– Молитвою ринула и Божьим словом! – отрезала Матрёна.

– Божьим словом, поди ты! – рассердилась Фёкла. – Мы-то с тобой, поди, хоть языки на молитве сломаем, а толку от наших молитв – комар наклал! Прости меня господь, но коли б молитва таку силу имела, – сидели бы мы сейчас со ржицей и пашеничкой! Так что сама же…

Но Матрёна Силина не стала слушать. С ожесточением махнула на баб рукой и, вымолвив: «Тьфу, безбожницы, срамно и слушать вас!» – быстро зашагала к селу. Остальные же бабы ещё долго стояли на дороге, взволнованно споря и размахивая руками.

А ночью снова грянула гроза. Снова бил в окна крупный град, стучал по земле, рассыпался по крышам ледяным крошевом, и от этих мелких, дробных звуков останавливались сердца у крестьян. Едва рассвело, всё село уже было на ногах. Рожь полегла повсюду, было сильно побито и жито. Помчались на дальние барские поля – те стояли нетронутые.

По селу поползли шепотки: тихие, недобрые. Девки и бабы носились из дома в дом, негромко переговаривались, работая в поле, шептались через заборы. И как-то понемногу получалось так, что имя Устиньи Шадриной всплывало в бабьих пересудах всё чаще и чаще. Разом вспомнили всё: и её нелюдимость, и нежелание ходить на посиделки, и нешуточные драки с парнями, и даже то, что грибы-ягоды для барского оброка она собирала врозь с другими девками, не показывая своих тайных мест. Припомнили и Силиных, Антипа и Ефима, которые оба, «как чёртовой верёвкой притянутые», бродят за ней уже три года. Помянули и то, что две недели назад в Рассохине от Устькиного лечения умерла девочка.

– Её, холеру, Устьку-то, и не звал никто тогда, за бабкой ейной послано было! – цедила сквозь зубы Акулина в кружке заворожённо слушавших её девок. – Так эта игоша середь ночи на взмыленном коне примчалась, сама без зова в избу сунулась! Траву свою поганую в котёл покидала, пошептала-покружила, а наутро и отлетела душа безвинная!

Девки переглядывались, солидно качали головами. Рыжая Танька робко пыталась вступиться за подружку, но Акулина подняла её на смех.

– Танька-то наша, гляньте, святая! Эта ведьма у ей жениха увела себе на забаву, околдовала парня, а эта заступается! Ты давай, давай, расскажи людям, как твоя Устька мирских коров сдаивала, молоко сосала, покуда дети с голоду крючились! Расскажи!

– Брешешь ведь ты, подлая! – со слезами на глазах кричала Танька. – Всё брешешь, всё не так говоришь! И я дура была, что рот открыла! Да разве тебе об чём по тайности сказать можно?! Всё переврала, змея!

Но в ответ ей нёсся только издевательский смех.

А круги в полях меж тем появлялись вновь и вновь. Тщетно мужики старались подглядеть ведьму и отмолотить её осиновыми кольями прямо на месте пакостничества: уморенные до полусмерти работой, они засыпали в засаде ещё до того, как молодой месяц повисал над пустым полем. А после Ильина дня ударила новая беда: коровья смерть.

В Болотееве и без того было мало коров: кормить скотину там, где люди ели недосыта, было некому, и лишь в десятке дворов были худые, чахлые коровёнки – не считая пяти силинских и барского стада. Однажды ночью не поднялись с подстилки, отказались выходить в поле сразу три коровы. И над деревней поднялся бабий вой. По коровам голосили, как по дорогим покойникам, понимая, что теперь уже пришла смерть голодная, злая, неминучая.

– И на кого ж ты на-а-ас, Ноченька, на кого ж ты нас, роди-и-имая… – верещала, колотясь о дверь коровника растрёпанной, простоволосой головой, тётка Лукерья. – Господи, гос-по-ди-и-и, все дети… Все с голоду… Кормилица ты на-а-аша, да пошто ж ты… Ить сами голодали – тебя кормили, с чего же ты, жданная, миленькая моя, да ты встань, встань…

Но корова лишь горестно, протяжно мычала, уже не в силах даже поднять головы с истоптанной, грязной соломы. С другого конца деревни неслись такие же завывания: там тоже слегли рогатые кормилицы. А когда прошла весть о том, что и у Силиных сдохла рыжая холмогорка, село взорвалось.

– К Савке надо! – кричали одни. – Он знает, что делать, то дело колдовское! Он своим ведовством нечистую силу изгонит!

– К отцу Никодиму! – вопили другие. – Пусть молебен отслужит, с Пречистой Богородицей по коровникам пройдёт, авось толк будет!

– Что твой отец Никодим, что твоя Богородица! – рычали третьи. – Дождёшься помочи-то с них… Вон уж и так впору по миру идти, последние коровёнки дохнут, на барщине не продыхнуть, ржа вся полегла… Одно осталось – самим в домовину лечь и крышкой накрыться… Всё, смертушка пришла!

– Ведьма… Ведьма… – слышалось везде. Бабы толпой кинулись к Савке. Тот вышел к ним навстречу сонный и взъерошенный. Почёсываясь, лениво повторил старую речь: вредит ведьма, но он ни за какие деньги, ни за какие посулы с ней не свяжется, потому что сильна она через меру и вся нечистая сила за неё горой стоит.

– И не просите, бабьё, и пробовать не стану! – зловеще объявил он и ушёл, хлопнув дверью, в свою избёнку. Бабы потерянно молчали. Впрочем, через несколько минут Савка появился снова и, скребя затылок, посоветовал выбрать тёмную ночь и попробовать изгнать коровью смерть самим.

– Учить мне вас?! Сами, поди, знаете, как надо. И бабки ваши делали, и мамки! Мужиков только упредите, чтоб носа на двор не сунули, не то…

Совета колдуна послушались – больше от отчаяния. В первую же безлунную, тёмную, как колодец, ночь, несколько взрослых, уважаемых женщин разделись до рубах, распустили волосы и, вооружившись сковородками, горшками, ложками и палками, вышли за околицу. Мужики и дети сидели по домам, опасаясь даже выйти «до ветру»: всё село свято верило, что тот, кто поглядит на баб, изгоняющих коровью смерть, ослепнет навсегда.

– И помните, бабы, – срывающимся от страха шёпотом говорила тётка Матрёна, глядя на едва белеющие в темноте лица товарок. – Стуку больше, крику больше! Подолы задирайте, срамные слова кричите, ничего не стыдитесь, наше дело – коровью смерть застращать да прочь погнать! А первая, кто от нас кинется, – та, значит, эта смерть и есть! И поглядеть надо, в каку сторонку она кинется! Там, стало быть, и беда наша проживает! Сам Савелий Трифоныч сказал! Ну – с богом, что ль?

– С богом, Парамоновна… – отозвалось из потёмок несколько голосов. И – началось… Мужики, сидевшие по хатам и зажимавшие детям рты, едва успевали креститься, слыша истошные, раздирающие слух вопли, дикий, страшный бабий визг с подвываниями, оголтелый стук палок в сковородки и бешеные проклятия:

– С нами крёстная сила, с нами бог-Саваоф и Царица Небесная, сгинь, пропади, проклятущая, а-а-а-а!!!

Ватага простоволосых баб в рубахах с бесстыдно задранными подолами уже обежала кругом почти всё село, пронеслась по задворкам, миновала затянутый туманом пруд, спустилась к самой избёнке колдуна, тоже скрытой почти до самого конька на крыше туманом… и в этот миг что-то тёмное, мохнатое, бесформенное с истошным визгом вылетело из-под мостков. Почти сразу же со стороны леса раздался протяжный свист – и взъерошенное существо бросилось прочь от баб.

– А-а-а, вот она! Вот она! Смерть коровья, угоднички святые, вот она!!! – полетело ей вслед. Вспыхнувшая в чёрном небе узкая зарница осветила на миг белые фигуры растрёпанных, разгорячённых женщин, кинувшихся бегом вслед за лохматым шаром. Неслись во весь дух, опрометью, забыв о своих годах, о колючем, ранящем ступни жнивье под ногами, о темноте и тумане вокруг. Если бы бабам удалось догнать «коровью смерть» – она неизбежно была бы разорвана в клочья. Но чёрное существо с рычанием нырнуло в березняк за шадринской избой и исчезло. Бабы остановились, тяжело дыша. Переглянулись. Вокруг было тихо, темно. Неподвижно стоял чёрный лес. Наверху, в непроглядном небе, тяжко ворочался, вздыхал дальний гром.

– Она, бабы… – хрипло, задыхаясь, едва выговорила тётка Матрёна. – Вот не верила я… Верить не хотела… А теперь вижу – она…

– Говорила я вам всем, что Устька это?! – взголосила, захлёбываясь, Фёкла. – Слушать, дуры, не хотели, а теперь и сами… Да я прямо сейчас, прямо сейчас пойду да горло ей, проклятой, вырву!

– Стой! Куда?! – сразу несколько рук схватили её за плечи. – Феклуш, ума решилась, куда ж ты на ведьму в исподнем?! Да и срам такой… Супротив нечистой силы с иконой да с молитвой надобно, а не с подолом задранным…

– А ну-ка, бабы, по домам, – отдышавшись, наконец, приказала Матрёна. – Завтра небось всем в поле. Знаем мы теперь зато, кто всем нашим бедам вина. Зна-аем… Да смотрите, мужикам до поры ни слова!

Сумрачные, тяжёлые взгляды были ей ответом. Молча, тихо бабы вернулись в деревню и разошлись по домам.

На другой день было тепло, душно, смурно. Гроза так и не разразилась, тёмные тучи до вечера бродили над полями, не роняя дождя. Работы на барских полях были закончены, когда солнце упало в тучи и застряло в них тревожным красным клином. Упыриха лично обошла сжатое поле, сосчитала все снопы, распорядилась насчёт завтрашних работ, переговорила со старостой и уехала в имение. Измотанные, едва стоящие на ногах бабы добрели до края поля и долго, жадно тянули ещё тёплую, нагретую за день воду из вёдер, принесённых детьми, хрустели тощими огурцами. Поле затягивало туманом – белым, дымящимся. Лес уже скрылся в нём наполовину. Между тучами проглянул и снова скрылся тонкий, розоватый – к дождю – месяц. С реки трубно ухнула выпь, в поле монотонно трещали ночные кузнечики.

– Рази поспать малость, бабы, а? – умоляюще сказала Лукерья, опрокидываясь навзничь на охапку снопов и тяжко, глубоко вздыхая. – Ни капли силушки уж нет, боюсь – не подымуся…

– Неча, – строго сказала Марья, стоя и пристально вглядываясь в скрытую туманом дорогу. – Фёкла, да верно ли твоя Акулька поняла всё?

– А то нет! – невнятно, не отрываясь от края ведра, отозвалась Фёкла. – Небось, Марья Тимофеевна, будет сей минут.

Она не ошиблась: месяц не успел ещё подняться высоко над лесом, когда из тумана вынырнула тяжело дышавшая Акулина.

– Ну? Что? Куда ведьма делась? – обступили её бабы.

– Пошли с матерью свою полосу дожинать! – выпалила, держась за грудь, Акулина. Её тёмные, недобрые глаза мутно блестели в сумерках. – И устаток её, проклятущую, не взял! Взяла себе серп – и пошла, будто весь день не жала, а на перине валялась! Добрые люди спину разогнуть не могут, а этой проклятой хоть бы что!

– Худо, бабы, – озабоченно заявила Лукерья. – Коли они возле леса жнут, так Устьке ничего не стоит в лису аль волчицу перекинуться да в лес и брызнуть. Как мы её там словим?

– Словим! – уверенно пообещала Фёкла. – Меня Савелий Трифоныч особым словам научил, знаю уж, что делать!

Бабы уважительно и опасливо покосились на подбоченившуюся Фёклу, переглянулись.

– Ну, так идём, что ль, – решила Лукерья. – До полуночи успеть надо бы, в полночь ведьмы большую силу имут…

Бабы молча взяли серпы, кое-кто поднял палку, кто-то вытащил заранее подготовленные осиновые колья. Лукерья, повернувшись на восток, несколько раз размашисто перекрестилась, прочла «Да воскреснет бог». Бабы вторили ей приглушёнными, срывающимися голосами. Затем вереница женщин молча, одна за другой, скрылась в тумане. Никто из них не заметил, как из дальней межи поднялась и вновь быстро спряталась взъерошенная мальчишеская голова.

…Силины управились на своём поле у реки ещё до заката, но домой, посовещавшись, не поехали, порешив наутро встать пораньше, с божьей помощью дожать остатки и уехать на дальние полосы за Тришкино. Матрёна разостлала на снопах пестрядевые половики, растянула полог, запалила костерок, достала хлеба, крупы. Прокоп лежал рядом на охапке снопов, закинув руки за голову, молча следил за суетой жены. В тумане, невидимые, фыркали кони, выгнанные в ночное, слышался усталый, недовольный голос Антипа: «Балуй уже, бестолковый… Поди прочь, затеребил…»

– Айда купаться, что ль? – позвал его с берега Ефим.

– Рыжий-то, кажись, прихрамывает. Не глянулось тебе? – не ответив, озабоченно спросил Антип.

– Ну, вот ещё… Где ты увидал? – Ефим пошёл к лошадям. Вдвоём с братом они нырнули под брюхо мирно хрупающему травой рыжему, засовещались вполголоса, ощупывая его переднюю ногу… И в это время кто-то взъерошенный, тяжело дышащий кубарем выкатился из тумана прямо к лошадиным копытам.

– Антип! Ефимка! Прокоп Матвеич! Уф, слава богу…

– Кто тут? – недовольно спросил Прокоп, поднимаясь со снопов и отряхивая бороду от соломы. – Подь поближе, что пыхтишь? Васька, ты, что ль? Пошто, как леший, середь ночи бродишь? Нешто не умотался? Тётка Наталья-то знает, где ты?

– Дядя Прокоп, ох, скорей, ради господа, скорей… – хрипло, прерывисто заговорил подросток, и даже в темноте видно было, как он дрожит. – Мамка знать ничего не знает, они… Они с бабами на дальнее поле пошли, Устьку Шадрину убивать, потому – ведьма она…

– Ты что, рехнулся? – озадаченно переспросил Прокоп. – Аль шутковать взялся? Кому она нужна, Устька? Из ней ведьма, как из меня архиерей… Эй, Антип, Ефим, подите сюда! Слышьте, что малой-то говорит?

Антип не отозвался: он молча, сосредоточенно возился в кустах. Выбрался он оттуда с увесистой палкой, подошёл к рыжему и легко вскочил ему на спину. Коротко простучали копыта, и рыжий вместе с седоком скрылся в тумане. Ефим некоторое время смотрел вслед брату, затем выругался так, что Васька, зажмурившись, присел, вихрем взвился на гнедую кобылу, рявкнул: «Ну, дохлая!!!» – И лошадь полетела в туман.

– Ох ты, нелёгкая, дождались… – пробормотал Прокоп, неловко пробежав несколько шагов вслед за лошадьми и растерянно остановившись на пустой дороге. Затем торопливо вернулся к реке, вывел из воды чалого мерина, неловко взобрался на него верхом и, не слушая испуганных вопросов жены, пустился за сыновьями. Васька тем временем во все лопатки нёсся в другую сторону – к лесу, к недожатой полоске Шадриных.

Устинья с матерью дожали полосу ночью. Солнце давно скрылось, месяц тускло освещал пустое поле, в котором сонно цвиркали ночные кузнечики.

– Всё, слава господу, – едва выговорила Устя, довязав последний сноп и выпуская из рук горячую, влажную от пота рукоятку серпа. – Управились, кажись. Спина гудит, спасу нет… Матуш, поспать успеем?

– Ты спи, – коротко отозвалась Агафья, сидящая на траве под кустом бузины. Если бы Устя не была такой уставшей, то заметила бы, что мать встревожена и то и дело поглядывает на смутно белевшую сквозь туман дорогу. – А лучше домой иди.

– На что? – Устя, шатаясь, добрела до края поля и ничком повалилась в траву рядом с матерью. – Почти три версты… когда спать можно… наутро-то ведь на барские… Ох, не могу-у-у… – не договорив, она уснула. Агафья поднялась, сходила за брошенным дочерью серпом, долго стояла среди поля, всматриваясь в дорогу. Затем, перекрестившись, вернулась, тяжело присела… и тут же вновь вскочила, как ужаленная: из тумана одна за другой, вереницей, стали появляться тени.

– Сгинь-пропади, нечистая! – хриплым шёпотом выкрикнула Агафья и осеклась: перед ней стояли сельские бабы. Их было человек пятнадцать, растрёпанных, усталых, как и сама Агафья; несколько девок с испуганными лицами жались за их спинами.

– Здорово, – как можно спокойнее поприветствовала баб Агафья, незаметно поискав глазами серп. – Как отжались? Доспели?

– Слава богу, – ответила за всех тётка Фёкла, пристально, без улыбки глядя в лицо Агафьи. – Девка-то твоя, Агаша, где?

– Вон, в полосе дрыхнет, умаялась, – Агафья не глядя махнула рукой в сторону тёмного поля. – Тебе она для ча?

– Поглядеть бы на неё.

– На што тебе? – голос Агафьи посуровел.

Фёкла молчала и, казалось, колебалась. Но из-за спины её вдруг раздался высокий, визгливый голос тётки Марьи:

– А на то, чтоб честным, православным людям в глаза посмотрела, сила нечистая! Отойдь, Фёкла, коль трусишь, я вперёд пойду!

– Ты что, Марья, ополоумела, что ль? – ровно спросила Агафья, делая шаг вперёд, и бабы невольно отшатнулись. – Дурмана наелась, что этакими словами лаешься? Иль стыда в глазах не стало?

– Она мне ещё про стыд!.. – задохнулась Марья, и в свете месяца ясно стало видно, как сузились до противных щёлочек её глаза. – Да твоя девка – ведьма поганая, коров мирских сдаивала, на поля сухоту наводила, всю деревню до голодухи довела, а ты!..

– Воистину, ума лишилась… – пожала плечами Агафья. – Бабы, да что вам – солнце головы разломило, что этакое несёте? Это Устька-то моя – ведьма? Бога побойтесь! Да я сейчас её растолкаю да велю «Верую» прочесть да «Отче наш»! Её отец Никодим грамоте выучил, жития святых читать даёт, а вы – ведьма! А ты, Манька, к нам боле и не ходи, мелюзгу свою золотушную не води, Устька и лечить не станет! Нипочём не дам! Бесстыжая, эко молвила!

– Матуш, что там?.. – вдруг раздался сонный голос, и Устиньина голова медленно приподнялась из травы.

– Да спи ты с богом… – отрывисто сказала Агафья, но Устинья уже вскочила на ноги.

– Что тут? – тревожно переспросила она, подбегая к матери. – Что стряслось? Беда какая?

– Бабы, вот она – смертушка-то коровья! – завизжала вдруг, хватая себя за виски, Марья. – Истинно говорю вам – она! Вчерась все до единой видели, как Устька псицей чёрной обернулась да в лес кинулась!

Бабы нестройно загалдели.

– Круги на ржице делала… Верный человек сказал – её работа!

– И три тучи градовы подряд – её дело!

– И молоко мирское всё лето сдаивала, знаем – небось!

– Опомнитесь, безголовые! – подбоченившись, гневно вскричала Агафья. – Кто вас на мысли-то эти навёл? Кто чего худого от меня, аль от Устьки, аль от свекрови видал?! Ну-ка, выдь вперёд, кому Устька беду сотворила! В глаза ей скажи, в чём повинна! Я её страмить не дам, девка у меня честная и Богу покорная!

– Акулька, ну-ка выйди, забожись! – раздалось сразу несколько голосов, бабы расступились, и прямо к Агафье решительно, тяжело дыша, вышла Акулина. В глазах её отражалась луна, делая их незнакомыми, страшными.

– А и скажу, тётка Агаша, мне стыдиться нечего! – громко, на всё поле сказала она. – Я и крест в том поцеловать могу, что твоя Устька коров сдаивала. Да пусть она сама скажет – было или не было?!

– Устька, заткни ей хлебало! – резко повернулась к дочери Агафья. Но Устинья молчала, пристально глядя на Акулину.

– Акулька, дура ты, дура… – вполголоса сказала она. – Я ж знаю, с чего ты бесишься! Да не нужон был мне твой Антип никогда! Сколь разов говорить?! Хороший он парень, а мне не любый. Я-то в чём повинна, коль родители сосватали?

– Да как… у тебя… язык повернулся, ведьма проклятая?! – хрипло, сквозь зубы выговорила Акулина, всем телом подаваясь вперёд и с ненавистью глядя в спокойное, бледное в лунном свете лицо Устиньи. – Ты Антипа не касайся! Ты, голодранка, полпятки его не стоишь, ни рожи, ни стати, одни мослы! Колдовством своим его с толку-то сбила! И зубы нам не заговаривай! Ты лучше людям про коров, про молоко скажи! Доила аль нет?! Людям в глаза скажи, перекрестись, нечисть!

– Устька, да что ты молчишь, скажи этой холере!.. – не выдержала Агафья. – Что она за ересь тут несёт, какое молоко, какие тучи градовы?!. Ишь, круги в поле углядели! Да кто угодно мог те круги устроить, вы б лучше Савку-колдуна о том поспрошали, чем зазря девку позорить! Устька, не молчи, отвечай!!!

– Вот вам крест, люди добрые! – перекрикивая Агафью, перебила Акулина и широко, размашисто перекрестилась. – Доила Устька молоко! И я, и Танька Фролова присягнуть в том может! Сами, своими глазами видели! Ну-ка, Устька, скажи! Не ты ли в рубахе, как полудница, по полю бродила, не ты ли коров доила?! Твоя ж подружка, Танька, тебя видала!

– Устинья!!! – в отчаянии выкрикнула Агафья. Устинья пожала плечами, слабо улыбнулась.

– Танька, стало быть… – тихо сказала она. – Вон, значит, как… Ну, что ж, было. Доила. Всё, как Танька рассказала, так и было. Только она сказать забыла, что не мирских…

Договорить ей не дали.

– А-а-а-а, проклятая!.. – взметнулся над стаей баб дикий визг Фёклы. – Вишь, созналась, не могёт ведьма под крестом сбрехнуть! Дети наши, робята с голоду дохли, всё-то летечко на грибах с лебедой, от ветра шатаются, а она!.. Окаянная, сдохни! Пропади пропадом без покаяния! Кольями её, бабы, бейте!

Фёкла первая, воздев кол, кинулась на Устинью, за ней – Акулина с оскаленным ртом, с безумно выкаченными глазами. Слабого крика Агафьи: «Бабы, да постойте!..» – никто не услышал.

– Дети, дети наши… С голоду мёрли! А эта!.. Подохни, гадина! – поднялся над тёмным полем яростный крик, поднялись кулаки, палки. Агафья кинулась закрыть дочь, её ударили по голове, отшвырнули, оглушённую, в сторону, и кольцо разъярённых, потрясающих кольями баб сомкнулось над Устиньей. Луна скрылась в седом облаке, поле, как одеялом, покрыло тьмой, из которой доносились теперь только бешеное пыхтение, звуки ударов и остервенелая ругань.

И вдруг звонко, часто застучали копыта по сухой дороге, две фигуры на лету спрыгнули с лошадей, кинулись через отуманенное поле к ватаге баб, и в минуту злая брань сменилась жалобными стонами:

– Да что ж вы, кромешники… Что творите-то? Окаянные, пошто дерётесь?

– По-у-би-ваю сук про-кля-тых… – тяжело дыша, выговорил Ефим, за волосы оттаскивая от неподвижной Устиньи Акулину и её мать. Поодаль Антип раскидывал воющих баб, как снопы, и довольно миролюбиво уговаривал:

– Всё, всё, тётки, хватит с вас… И чего остервенели-то? Живого человека эдак-то кольями молотить? Бога на вас нет…

– Бога? Бога?! – слезливо вскинулась простоволосая, взъерошенная от схватки Марья. – Да ты что говоришь-то? Анчихрист! Мы божье дело делаем, ведьму окорачиваем, а вы…

– Какая она вам ведьма, курицы?! – яростно зарычало тем временем из потёмок, и перед бабами возник пыхтящий, взъерошенный Прокоп с кнутом в руках. – Я вам сейчас!.. Это кто ж вас на такое подбил, бестолочи?!

– Матвеич, да пожди с кнутом-то, дай слово молвить! – Марья, сбитая с ног Ефимом, неловко поднялась на колени. – Ты ж не знаешь, а мы по справедливости! Не сгоряча небось начали, всё до капельки вызнали напередки!

– Да что тут говорить-то?! – визгливо перебила её тоже простоволосая, с перекошенным от неостывшей ярости лицом Фёкла. – А ну, бабы, закончим божье дело! Их тут трое, а нас-то – пытнадцать! И господня сила с нами! А-а, бей ведьму!.. Она детей наших голодом морила, в могилку сводила, а мы тут уговоры слушаем!!!

С пронзительным воплем Фёкла кинулась к лежащей на земле Усте, бабы, опомнившись от минутной растерянности, бросились за ней, и Прокопа немедленно сбили с ног. Казалось, уже ничто не остановит слепых от бешенства женщин… Но над чёрным полем взметнулся вдруг отчаянный, полный ужаса и боли вопль:

– А-а-ай! Отруби-ил, нечистый!!!

И хриплый рык:

– Прочь, стервы! Головы расколю!

Бабы остановились, налетев друг на дружку; кто-то споткнулся, кто-то упал. Разом наступила тишина, перебиваемая лишь отрывистыми, испуганными всхлипами Фёклы. Месяц краем, словно с испугом, выглянул из-за облака, серый свет залил пустое поле, упал на лицо Ефима, стоящего с топором в руках возле Устиньи. Та силилась подняться, схватившись за ногу Ефима, но голова её падала, глаза заливало кровью. Мать кинулась к ней, обхватила, сквозь зубы, сдавленно завыла:

– Дитятко, дитятко моё, да за что же, господи, за что-о…

– Убью, паскуды… – тихо, сквозь оскаленные зубы повторил Ефим. Его неподвижное лицо с окаменевшими желваками было страшным, в глазах бился серебристый лунный свет, и бабы, крестясь, невольно попятились от него. Фёкла, которой Ефим успел ударить топором по руке, всхлипывала, зажимая рукой рану, из которой толчками била тёмная кровь. А сбоку уже подошёл, неспешно и спокойно, Антип с кривым суком наперевес и застыл, чуть наклонившись вперёд, рядом с братом. Прокоп, поднявшись с земли, крепко взял в руку тяжёлое кнутовище и встал около сыновей.

– Не надо, тятя… Один я… – не глядя на него, процедил Ефим.

– Замолкни, крапивное семя, всмерть запорю… – чуть слышно ответил ему Прокоп и громко позвал: – Ну, бабьё, давайте! Авось сам-пятнадцать и уложите Силиных-то, да только что вам опосля за Силиных будет – не думали? У Упырихи не задержится, острог за счастье станет!

Бабы растерянно переглянулись.

– Постой, Прокоп Матвеич, то дело доказанное, ведьма же она! И сама созналась! Для ча грешите?.. – начала было снова Марья. И запнулась на полуслове: из темноты вновь послышался тревожный, приближающийся стук копыт.

– Ос-споди, да кого ж ещё несёт?.. – пробормотала Лукерья… И в тот же миг на поляну карьером влетел почтенных лет саврасый мерин. Видно было, что стремительная скачка далась ему нелегко: худые, тёмные от пота его бока ходили ходуном, с морды падали клочья пены, он дрожал всем телом. Со спины саврасого кубарем скатился Васька, а следом, чуть не в протянутые руки парнишки свалилась встрёпанная, со сбитым на затылок платком Шадриха.

– Жива Устька? – тяжело, едва переведя дыхание, спросила она.

– Жива, кажись, – хмуро ответил ей Прокоп.

Шадриха перекрестилась дрожащей рукой. Обвела взглядом баб.

– Фёкла, чего это с тобой?

– Ефимка, ирод, топором рубанул… – жалобно отозвалась та. Сочащаяся кровью рука не помешала ей, однако, проворно отползти в сторону.

– Во-от оно, значит, что… – протянула Шадриха. – Ну-ка, покажь. Да покажи ты, дура, чего ширяешься?! Кровищи эвон сколько натекло, изойдёшь, безголовая!

Фёкла боязливо, перекрестившись украдкой, протянула руку, и Шадриха склонилась над ней. Мимоходом привычно бросила в сторону:

– Устька, вырви красну травку…

Устинья начала подниматься. Ещё не остывшие, ощетинившиеся бабы не сводили с неё глаз, готовые в любой миг броситься на ведьму, но Устя вставала медленно, одной рукой держась за землю, другой – цепляясь за запястье Ефима. Тот, осторожно поднимая девушку одной рукой, во второй по-прежнему держал топор и обводил поляну острым волчьим взглядом. Встав на ноги, Устя покачнулась, растрёпанные волосы упали ей на лицо, прилипли к кровяным потёкам. Она отбросила с лица слипшиеся пряди и медленно, словно по льду, пошла к краю поляны. По толпе женщин пронёсся настороженный ропот.

– Убегёт… Сбежит, проклятая… В лес брызнет…

Но Устинья никуда не «брызнула». Согнувшись и держась за ствол дерева, она искала что-то в серебристых лунных пятнах, прорезанных стрелами травы. Наконец нашла, выдернула несколько стеблей с длинными, узкими листьями; шатаясь, подошла к бабке.

– Эта, бабуш?

– Умница, – не повернув головы, похвалила Шадриха. Взяв из рук внучки траву, быстро и сильно растёрла её в ладонях и пришлёпнула на руку Фёклы. Раздался визг.

– Терпи, – зло сказала Шадриха, кинув на бледное лицо женщины короткий взгляд исподлобья. – По-хорошему, тебе, подлянке, высушить эту руку надобно. Греха на душу брать не хочу из-за вас, паскудниц…

Васька тем временем подпрыгивал посреди поляны и постанывал от нетерпения, силясь привлечь к себе взгляды, но никто не обращал на него внимания до тех пор, пока он не потянул за край рубахи старшего Силина.

– Дядька Прокоп… Прокоп Матвеич…

– Чего тебе, огурец? – хмуро, не поворачиваясь спросил тот.

– Дядька Прокоп, тётя Агаша, она же… Устька ваша, она же невинная, я знаю, я, право слово, знаю… – торопливо, сглатывая слова, начал мальчик. Несколько голов повернулись к нему, и он обрадованно и громко зачастил:

– Это как есть правда, что Устька коров доила, я сам видал, но только не мирских, не деревенских, вот вам крест святой и святая Пятница! – Васька истово, несколько раз перекрестился и для пущей убедительности вытянул из-за ворота рубашки медный крест на полуистлевшей верёвке и чмокнул его.

– Она господских доила! Нарошно полудницей прикидывалась и доила! Кажин день почти! – завопил он отчаянно и звонко, прижимая к груди крест. – И всю бадейку как есть мелюзге отдавала! Все то молоко тянули, и наши, и Баранины, и Гороховы, и Стряпкины, и другие, кому хватало! Она сама ни глоточка за всё лето не сделала, вот ещё вам крест! И все как есть наши подтвердить могут!

– Да не брешешь ли, огурец? – недоверчиво переспросил Силин. Васька, вытаращив глаза, перекрестился вновь и бухнулся на колени:

– Землю есть буду, дядька Прокоп, не брешу! Братьёв-сестёр приведу, они вам то ж скажут! И другие!

Агафья при этих словах сдавленно заплакала.

– Дура… Ах ты, дура, пошто ж… – бормотала она сквозь всхлипы. – Для кого ж ты… Вот они, люди-то… Вот он, мир-то… Говорила я тебе… И в кого ты только такая уродилась…

На поляне воцарилось мёртвое молчание. Бабы растерянно, ещё недоверчиво переглядывались, переводя глаза с взволнованной Васькиной рожицы на залитое кровью лицо Устиньи. Братья Силины по-прежнему стояли рядом с ней, и Ефим всё так же сжимал топор. Прокоп не спеша положил ладонь на топорище, чуть слышно крякнул, и сын медленно, словно нехотя опустил своё оружие.

– Устька, да правда ль это? – неуверенно спросила, покосившись на остальных, Лукерья. Устинья даже не взглянула на неё, но зато Шадриха взвилась, как молодая.

– Спрашиваешь теперь, подлюка?! Отча ж допрежь не спрашивала, когда за косу её рвала, когда под рёбра колом била? Без надобностей было?! Эх вы, бабьё подлое, ни на что не годное! Ишь, колдовку себе нашли, ведьму! В поле, вишь ли, кружила, бурю с градом им нагнала! Выискали виноватого, нечего сказать! Подлые вы, подлые, как только земля вас носит! Ну, пождите, придёте вы ещё ко мне с вашими пузьями больными аль с дитями хворыми, придёте! Будет вам и бог, и порог! За всю вашу гадостность будет! Устька, Агашка, вставайте, пошли отсюда! Глаза бы мои на этих змеюк не глядели! Ух, так бы и прокляла, да Бога боюсь, помирать скоро! Тьфу на вас, кромешницы! А тебя, поганца, – она вдруг резко повернулась к Ефиму, и от неожиданности тот попятился, – ежели я ещё хоть раз около двора угляжу – сухоту на мужеское место напущу! В ад чертям на вилы после смерти отправлюсь, а семени твоего на земле не будет! Хватит, наделал бед!

– Бабуш, то не он был… – вдруг хрипло, не поднимая головы, сказала Устя. Ефим вздрогнул всем телом, повернулся к ней, не замечая упавшей на его плечо руки брата. Лунный свет клином лёг на его разом застывшее лицо.

– Что бормочешь там, Устька? – сердито переспросила Шадриха.

– Не он, говорю… Тятьку-то той зимой не он уходил, – медленно сказала она.

– Не он? А кто ж, коль не он? – недоверчиво взглянула на неё бабка. Прокоп Силин всем телом подался вперёд, он напряжённо переводил глаза с Устиньи на сына, но те молчали. Повытянули шеи и бабы, даже Фёкла, у которой только что унялась кровь из раны, впилась взглядом в Устю.

– Не знаю кто. Но не он, видит бог.

– Правда это? – резко спросил сына Прокоп. Тот молчал.

– Отвечай, сукин сын!!! – заорал Силин. – Отвечай, убью!

– Стращали ежа-то голым задом, – повернувшись к отцу, отчётливо выговорил Ефим. И, с силой размахнувшись, вогнал топор до середины лезвия в ствол сосны перед самым лицом тётки Фёклы. Та, заверещав, отпрянула в сторону, повалилась набок, но Ефим даже не взглянул на неё и, развернувшись, пошёл к дороге, где виднелись облитые серебристым светом лошадиные спины. Женщины изумлённо смотрели ему вслед. Шадриха, бормоча что-то ожесточённое, невнятное, суетилась вокруг внучки, Агафья побежала к реке за водой. Прокоп с Антипом заговорили о чём-то чуть слышно, поглядывая то на неподвижную Устю, то в спину уходящего к дороге Ефима.

Тот вдруг остановился. Медленно, словно нехотя развернулся. И, посмотрев на отца, выговорил хрипло, изумлённо:

– Тятя, Антип… кажись, Упыриха сюда катит.

– Блазнит тебе?.. – неуверенно спросил Антип, задирая голову к луне. – Ночь-полночь, что ей делать тут? На работу-то подымать не время ещё.

Но теперь уже и все заметили знакомый тарантас, выехавший из тумана и приближающийся по дороге прямо к ним. За ним следовала телега, полная дворовых. Это был самый обычный выезд управляющей на полевые работы, но – среди ночи. Бабы, ничего не понимая, переглянулись и, не сговариваясь, пошли навстречу тарантасу. Тот остановился, и Упыриха в своём обычном саржевом платье, в чепце и накидке выбралась на дорогу. Лунный свет, резко обозначивший тени у носа и подбородка, делал её сухое, костлявое лицо ещё более отталкивающим. Кое-кто из баб украдкой перекрестился, и все дружно отвесили поясной поклон.

– Доброго здоровья, Амалья Казимировна, – спокойно, словно встреча происходила средь бела дня в конторе, а не глухой ночью в поле, поприветствовал её Прокоп. – Аль светает скоро, что ты уж на работы поехала?

Управляющая, не ответив ему, обвела пристальным, цепким взглядом кучку крестьянок, робко склонившихся перед ней. Отрывисто спросила:

– Что не спится вам, подлые? Коль не устали, так я работ добавлю, слава богу, есть чем заняться! Где Устька Шадрина?

Наступило такое молчание, что стало слышно тоненькое зудение комаров. Отчётливый испуг проступил даже на лице Ефима, который чуть слышно шепнул Устинье:

– Бежи в лес, дура…

Но Устя то ли не поняла его, то ли не услышала. Схватившись за бабку, она в упор смотрела на управляющую.

– Подымись, подлянка, – ровным голосом приказала та. Устя встала. Упыриха бегло осмотрела её, затем повернулась к бабам:

– Это кто её так? Вы? За что?

Те потерянно молчали. Прокоп Силин закряхтел, сделал шаг вперёд.

– Дозволь, Амалья Казимировна, объясненье дать… Уж не знаю, кто тебя вздумал этаким пустяком середь ночи тревожить. Бабьё дурное из-за чепухи передралось. Мы с сынами их насилу розняли, а дело-то гроша не стоит. Попусту Устьке досталось… Да только уж и замирились все, назачем тебе и волноваться было… а кто ж тебя обеспокоить насмелился?

– Не твоё дело, Прокоп, – отрезала Упыриха, не сводя взгляда с бледного, покрытого кровью лица Усти. – Тот обеспокоил, кому барское добро дорого. Отвечай, подлая, верно ль, что ты всё лето барских коров выдаивала?

Все окаменели. Среди ошеломлённой тишины послышалось лишь болезненное «Охти…» кого-то из баб. Силины переглянулись. Ефим сделал вдруг молниеносное движение в сторону Устиньи, но отец крепко, с жёсткой силой взял его за плечи.

– А ты куда дёрнулся, Ефимка? – по-птичьи повернула в его сторону голову Упыриха. – Стой, где стоял, псово отродье!

– За что парня моего лаешь, Амалья Казимировна? – мрачно спросил Силин. – Кажись, ни убытку, ни грубости какой от него не видала.

– Ещё недоставало. – Веневицкая даже не повернулась в его сторону. – А с тобой, Прокоп, я ещё поговорю. Что ты за староста такой, если у тебя из-под носа барское добро крадут, а ты об этом ни сном ни духом? Или, скажешь, не знал?

– Видит бог, Амалья Казимировна, не знал и не ведал! – резко, зло перекрестился Прокоп. – Да и ты, кажись, торопишься. Наклепали тебе на Устинью!

– Вон что? – насмешливо спросила Упыриха. – А за что же тут ей морду разбивали, коли не за воровство? Ну-ка, подлянки, отвечайте, пошто Устьку лупили? – Бабы молчали. И Упыриха повысила голос, ставший противно тонким и режущим. – Отвечайте! Не то всех до единой прикажу на конюшне хлестать!

Бабы снопами повалились на колени и завыли. Громче всех заголосила Агафья, вцепившись в подол управляющей.

– Амалья… Господи, Амалья Казимировна… Да за что же, да ведь поклёп это, пожалейте Устьку мою, невинная она ни в чём, Христос свидетель!..

– Отвечайте, свиньи! – Упыриха брезгливо, не глядя оттолкнула Агафью ногой. – За что лупили подлянку, за воровство?

– За воровство, матушка… За воровство, родимая… – послышались отдельные испуганные возгласы, но вскоре они слились в дружный хор:

– Так и есть, голубушка… Устька – она коров доила… За то и били…

– Паскуды!!! – заорал Ефим так, что отец выпустил его плечо. – Собаки безродные, да что ж вы…

Он не закончил: широкая, жёсткая ладонь брата плотно запечатала ему рот. Прокоп быстро подошёл, встал перед сыновьями. Никто не видел его лица, обращённого к ним.

– Видал, Прокоп? – спокойно спросила Упыриха. – Сын твой со всем миром спорит, воровку покрывает! Давно, ох, давно красна шапка по нему плачет…

Прокоп промолчал, не обернулся. Упыриха повернулась к телеге с дворовыми, отрывисто позвала:

– Гараська, Стёпка, волоките стерву в телегу! Вяжите крепче!

Снова раздался дикий вой – это Агафья вместе со свекровью кинулись в ноги управляющей:

– Матушка, Амалья Казимировна, помилосердуй! Прости её, дуру, с голоду ведь всё, едино с голоду! Не для себя, для робят малых старалась, бог свидетель! Смилосердуйся, век за тебя господа молить будем, детям-внукам закажем…

– Что? – гневно спросила управляющая, поочерёдно отталкивая от себя и Агафью, и старуху. – Так вы, что ли, подлые, знали? Про воровство её знали и не донесли?!

– Ничего они не знали! – вдруг отчаянно, хрипло выкрикнула Устя, дёрнувшись в руках двух дворовых, державших её. – На кресте клянусь – не знали они ничего! Никто не знал! Один тот знал, кто тебе донёс! Одна она знала!

В лунном свете было заметно, как по тонким губам Упырихи скользнула улыбка.

– Одна воровала, другая знала, – обе и ответ держать будете. Волоките её в телегу!

Дворовые дёрнули было Устинью, но она вдруг оскалилась на них так, что они попятились.

– Прочь, псово отродье! Сама дойду, – и, не глядя на баб, на заливающуюся слезами мать, на Прокопа с сыновьями, пошла к телеге.

– Устька!.. – рванулся было вслед Ефим, но отец с братом вцепились в него мёртвой хваткой.

– Молчи, дурак… Молчи, крапивно семя… – чуть слышно цедил на ухо сыну Прокоп. – Никогда о семье не думал, выблядок чёртов… Убью, ей-богу, тебя… Всем легше станет… В рекрута захотел? И её не выручишь, и сам сгинешь, молчи!!!

Антип ничего не говорил, но, могучим движением притянув к себе голову брата, смотрел ему прямо в глаза так, что Ефим в конце концов прекратил вырываться. Шумно, хрипло дыша, он опустился на землю, уронил голову на колени. Антип уселся рядом и стиснул плечи брата. Прокоп стоял, широко расставив ноги, и смотрел неподвижными злыми глазами вслед телеге, увозящей Устю, и громыхавшему следом тарантасу.

– Ну что, рады, сулемы? – негромко спросил он, когда стук колёс стих и туман сомкнулся над опустевшей дорогой. – Уходили девку? Мирское дело сотворили, ежа вам промеж ног? Её теперь насмерть засекут… Лукерья, а ты что глазами лупаешь? Твоя Танька и донесла на неё… На свою голову. Завтра её вместе с Устькой растянут. И бог знает, которая первая дух испустит. Устинья-то покрепше будет, да и крику от неё не дождутся…

Прокоп говорил это всё медленно, очень спокойно, словно раздумывая о чём-то, и не заметил, как молча ткнулась лицом в землю Агафья, как схватилась за голову Шадриха. И даже когда тётка Лукерья взвыла тонко и пронзительно, покатившись по земле в припадке, он не повернул головы. Прокоп Силин смотрел на своих сыновей, а они смотрели на него: Антип – спокойно и выжидающе, Ефим – с неутолённой яростью в сощуренных глазах, но выражение его лица уже неуловимо менялось, гримаса бессильного бешенства исчезала с него. Совершенно растерянные, перепуганные бабы стояли кучкой и разглядывали Силиных так, будто отродясь их не видели. А эти трое не видели никого, кроме друг друга, и можно было поклясться, что сейчас между отцом и сыновьями происходит какой-то безмолвный разговор.

– Не успеем, тять, – наконец, басом сказал Антип.

– Пара часов есть ещё, – возразил Прокоп.

– Я один сделаю! – пружинисто взвился на ноги Ефим. – Нечего вам попусту…

– Один ты только в острог хорошо загремишь, – мрачно заметил ему отец. – До двадцати годов дожил – ума не нажил… Не потянешь один, а тут наверняка надо.

Агафья медленно подняла искажённое горем, мокрое лицо.

– Что вздумал-то, Прокоп? – хрипло спросила она. – Нешто поможешь тут? Не суйся, пропадёшь… Я сама сейчас пойду, в ноги ей повалюсь, взвою…

– Дура ты, Агашка, – почти ласково сказал Прокоп. – Что ей до вытья твоего? Она вашим вытьём, как клещ кровью, наливается, оно ей в радость. Ступай лучше домой да дожидай. И вы, чертихи, – это уже адресовалось перепуганным бабам, – живо по домам, и чтоб духу вашего не было здесь! Наломали дров полну телегу, неча сказать!

Бабы, казалось, только этого и ждали: их словно ветром сдуло. На поляне осталась только мать Таньки, корчившаяся в припадке у ног Шадрихи, которая смотрела на неё с величайшим отвращением.

– Вот и поди тут с ними слово данное держать, Прокоп Матвеич! – брезгливо сплюнув, сказала она. – Только забожилась не связываться с поганками – эта опять выкликать вздумала! Всех ворон в лесу всполошила!

– Уйми её, Лукинишна, – сквозь зубы посоветовал Прокоп. – И без неё башку ломит, спасу нет… Агаша, Агаша, да что ты вздумала-то, господь с тобою, Агаша!..

Голос Прокопа изменился вдруг так, что и Антип, и Ефим, вполголоса сговаривающиеся о чём-то, умолкли и обернулись. А Агафья, не замечая их изумлённых лиц, упала на колени перед Силиным и, поймав его руку, прижалась к ней губами:

– Прокоп, Христа ради, что хочешь потом проси!.. Она же, Упыриха-то… Она же никого, кроме тебя, слушать не станет! Она же Устьку-то, Устьку мою… Кабы просто высечь велела – то полбеды, доля наша такая, холопская… Но она же её… Она же её до смерти… Тут ведь добро барское, за такое она… Матушка Богородица, Прокоп, бога ради, помоги, я всю жизнь тебе…

– Замолчи, дура!!! – рявкнул Силин, вырывая руку. – Молчи, что ты мне в руку вцепилась, поп я аль барин?! Совсем ополоумела! Достану я тебе Устьку твою! Сам в острог сяду, а достану! Вот тебе крест! Успокоилась?!

Агафья смолкла, отпрянув. Широко открытыми, полными слёз глазами смотрела, как ожесточённо крестится Силин, как он делает резкий знак сыновьям следовать за ним и как шагает, не оглядываясь, к дороге. Тёмное небо чуть заметно светлело на востоке. Короткая летняя ночь катилась на исход.

– Прокоп, я с вами пойду!.. – рванулась было Агафья следом, но рука свекрови ухватила её за подол.

– Сиди!.. Мешаться только будешь им. – Шадриха посмотрела вслед трём тёмным фигурам, скрывающимся в тумане, и вздохнула. – Да и тебе глядеть нечего на то, что там будет.

Устинью бросили на дно телеги вниз лицом, и она не могла разглядеть, куда её везут. Ни повернуться, ни приподнять голову было невозможно: сразу же начинали болеть вывернутые, связанные за спиной локти. В разбитое, саднящее лицо кололись сухие стебли сена, набросанного на дне телеги, Устинья пыталась крутить головой, но в спину тут же втыкался сапог кого-то из дворовых, сидящих рядом, и слышался гогот:

– Встрепыхалась, утица… Ляжи! Селезня жди!

В конце концов Устинья перестала вертеться и обратилась в слух. Вот медленнее покатилась телега, реже стали шаги лошадей… Вот заскрипели ворота, хлопнула дверца тарантаса… Вот сонный голос спросил: «Словили вторую, Амалия Казимировна?»

– В телеге лежит, – ответил резкий, ничуть не усталый голос Упырихи. – Стёпка, Гараська, волоките стерву в сарай, кидайте ко второй… Утром велю, что с ними делать. А сейчас прочь подите, спать лягу. Через два часа уже подниматься в поле…

– Спокойно почивать, Амалия Казимировна… Где девка-то?

Устинью грубо, рывком выдернули из телеги, и она стиснула зубы, чтобы не застонать от скрутившей всё тело боли. Её проволокли по сырой от ночной росы земле, бросили в душное, пахнущее мышами и прошлогодним сеном тёмное нутро сарая. Тяжёлая дверь скрипнула, захлопнулась, и наступила мгла.

Когда глаза немного привыкли к темноте, Устинья сразу же попыталась перевернуться, и после нескольких попыток ей это удалось. Рядом послышалось слабое шуршание. «Мыши бегают…» – мелькнула мысль. Но чуть погодя раздался тонкий всхлип и осторожное:

– Устька, ты?..

– Я, – после недолгого молчании буркнула сквозь зубы Устинья. – Ну, что? Рада, дурёха?

Рядом – тишина. Вскоре эту тишину разрезали частые-частые всхлипы, а затем и тонкий, чуть слышный вой:

– Ы-ы-ы-ы-ы…

– Тьфу… – сплюнула Устинья, яростно корчась на сене в попытках сесть. – Что выть-то теперь? Молись, дура, помирать утром нам! Тебе на кой леший это сдалось? Меня и без Упырихи бабьё наше чуть не уходило всмерть… Силиным спасибо.

– А мне… А я… – Невидимая в потёмках Танька безуспешно пыталась справиться с рыданиями. – А я как прознала, что бабы тебя убивать пошли… Мамка с Палашкой шептались, а я слушала… У меня прямо в глазах потемнело всё, а куда бечь, кому жалиться – и не знаю! К отцу Никодиму было бросилась, а матушка Аграфена говорит – на покосах дальних, это ж почти шесть вёрст рысить, не успела б я… А тут и господское подворье близко, я туда и понеслась… – Танька вновь залилась слезами. – Бог мне разум застил, ведь прямо к Упырихе в контору влетела, а допрежь и взглянуть-то на неё боялась!

– Что же ты сказала ей, дура?! – поражённо спросила Устя.

– Я сначала не хотела-а-а… – Танька выла взахлёб. – В ноги ей бросилась, голосю: ваша милость, Устьку Шадрину спасите, её бабы убить хотят, ведьма, говорят… Вот видит Бог, Устька, кабы она не спросила-а… А она спросила-а-а… Почему это Устька ведьма, спросила… Верно ли, спрашивает, что молоко от коров доила?

– И ты что? – медленно спросила Устинья, хотя и так уже всё было ясно.

– Устька, видит бог и святая Пятница, это не я! Это не я ей рассказала! Она и так знала всё, проклятая! Кто-то уж ей донёс! Как начала меня по щекам хлестать, а у самой глазищи страшные, белые, навыкат, как у карпа… У меня дух чуть не вылетел! Как же я её боюся-то, Устька! А она колотит меня, а сама тихо-тихо спрашивает: когда узнала? Кто сказал? Я с перепугу всё как есть и… А она, проклятая, только кивает, да губами жуёт, да меня по роже хлещет…

– Дура ты, дура, – горько сказала Устя. – И меня не спасла, и сама сгинула… Ведь засекут нас с тобой утром-то. Да не вой, блажная! – Она скрипнула зубами от острой боли в суставах. – Эх, знать бы, кто это постарался…

– Да Акулька, кому ж ещё, – уныло отозвалась Танька. – Акулина наша.

– А зачем ты, дурища, ей сболтнула?! – забывшись, в голос завопила Устинья. – Нашла кому! О-о-о, верно отец Никодим говорил… Коль господь наказать хочет, так последнего ума лишает…

– Так ведь я по секрету, как подружке, шепнула-а-а… – горестно подвывала Танька. – Она мне ведь забожилась, что никому не скажет, на церковь перекрестилась!

– Тьфу! – свирепо сплюнула Устя. И надолго замолчала. Танька какое-то время ещё всхлипывала, копошилась и вздыхала в темноте, потом умолкла тоже. Снаружи некоторое время слышались сонные разговоры и шаги охранявших сарай дворовых, затем раздалось мерное сопение, перешедшее в густой храп. По сену бегали мыши; иногда их прохладные лапки скользили прямо по щекам лежавших на соломе девушек.

– Танька, спишь не то? – шёпотом позвала Устя.

– Не сплю… – отозвалась та. – Чего тебе?

– Можешь подползти? Руки мне зубьями развязать?

– На что? Дверь же заперта, и сторожат…

– Знаю. – Устя помолчала. – На мне поясок цел. Петлю устрою, через балку перекину и…

Некоторое время Танка непонимающе молчала. Затем ахнула:

– Ума лишилась… Это же ведь грех-то какой! Да без покаяния! В ад прямиком и загремишь, дурная!

– Ништо… Хужей, чем есть, не будет, – угрюмо послышалось из темноты. – Танька, ты подумай, ведь это – враз… Завтра под лозинами-то – медленно, может, час, может, два промучимся. Сама, что ль, не видала, как оно бывает-то? А тут ух – и всё! Легше ведь будет! Поясок у меня крепкий, сама ткала, выдержит.

Теперь надолго умолкла Танька. А когда Устинья уже и не ждала ответа, сказала вдруг окрепшим, обречённым голосом:

– Перевернись, лихо… Попробую зубьями-то. Но только чур уговор: ты меня тоже опосля развяжешь да первой в петлю пустишь. И не спорь! Ты-то после сможешь меня вытащить да сама башку просунуть, а я… Мне… Духу во мне мало, сама знаешь. Как увижу тебя синюю да с языком высунутым – так и спужаюсь наверняка. Так что чур мне первой давиться, подруж.

С минуту Устинья молчала. Затем кивнула и перевернулась на живот, подставляя подруге стянутые верёвкой руки.

Вскоре Устинья, мучительно растирая локти и морщась, выпрямилась на соломе.

– Фу-у-у, вот ведь благодать! Ну, что ж… Поспешать надо. Вон – верёвка длинная, и пояска не нужно…

– Господи… Господи всемилостивый, Царица Небесная, прости душу мою грешную… – непослушными губами бормотала Танька, глядя на то, как Устинья спокойно и деловито расправляет пеньковую верёвку, которой была связана, как делает на ней петлю, обводит глазами почти невидимые в темноте стены.

– В углу гвоздь есть… – шёпотом подсказала Танька. – Да не там, дура, в другом… Повыше руки задери… Нашла?

– Есть, – подпрыгнув, Устя нащупала длинный, бугристый от застарелой ржавчины гвоздь, торчащий из стены в полутора вершках над её головой. Невесело усмехнулась: – Эка, ровно нарошно приготовлено! Вишь, сам Господь нам помогает!

Танька не плакала, но в её широко открытых глазах, которыми она следила за подругой, стоял смертный ужас.

– Помолиться бы, Усть…

– Некогда… И так светать вот-вот начнёт. Поди сюда лучше, спину дай, не дотянусь я…

Танька покорно встала на четвереньки у стены, Устинья забралась ей на спину и, неловко балансируя, принялась привязывать верёвку к гвоздю, время от времени дёргая его пальцами, чтоб проверить на прочность.

– Ну, дай бог, хотя б тебя выдержит, – сквозь зубы сказала она, спрыгивая со спины Таньки. – Ну, что ж… Помоги нам Господь. Ты, Танька, не бойся, быстро это. Раз – и нет тебя… Давай, подруж, с богом. Или боишься? Так я первая…

– Нет, – Танька вытерла кулаком слёзы, растянула в жалкой улыбке дрожащие губы. – Стало быть, так на роду назначено… Становись, Устька.

Устинья молча, с силой притиснула её к себе, обнимая. Танька почувствовала сухие губы подруги на своей мокрой от слёз щеке. Затем Устя решительно и быстро перекрестилась и опустилась на четвереньки прямо под петлёй.

– Залезь на меня, петлю надень и, как почуешь, что крепко, пни меня! Я из-под тебя выкачусь.

Танька, не отвечая, шагнула ей на спину, завозилась, прилаживая петлю на шею. Устинья, морщась от боли, причиняемой твёрдыми, мозолистыми Танькиными пятками, старалась не шевелиться. Внезапно ей послышался какой-то шум снаружи.

– Танька, поживей! Идут за нами, кажись…

– Царица Небесная! – Танька застыла на миг, тоже услышав копошенье за дверью и скрежет снимаемого засова. – Устька, ты ведь не поспеешь теперь!

– Плевать! Давай сама! Ну! – Устинья сбросила с себя ноги подруги и кубарем откатилась к стене. Раздался звук падения и одновременно – пронзительный скрежет вырванного из стены гвоздя. Танька обрушилась на солому, захрипела. Устинья кинулась было к ней, затем, не добежав, к дальней, тёмной стене в дикой, последней надежде, что те, кто пришел, не найдут, не заметят… А снаружи уже упал на землю тяжёлый засов, со скрипом открылась дверь, и на пороге вырос высокий широкоплечий силуэт.

Наступила тишина, перебиваемая лишь хрипами Таньки, которая судорожно пыталась освободиться от стянувшей горло верёвки. Устя заметила наконец её потуги и, поняв, что замысел их сорвался, застонала сквозь зубы от досады.

– Ох ты, горе… Да не рвись ты, дура, я сама сейчас… Ох, пропали мы с тобо… – Она вдруг умолкла на полуслове, потому что рядом с первым силуэтом на пороге безмолвно вырос второй, и его она узнала сразу же.

– Ефим?!

– Наше вам почтение, – почти насмешливо отозвалась тёмная фигура. – Танька, что это ты?.. Э, да вы что тут, курицы?!

Одним прыжком Ефим перелетел от порога до стены и рванул верёвку на Танькиной шее. Пенька затрещала, жёсткие волокна полетели в стороны, а сама Танька, хрипло, тяжко дыша, схватилась руками за горло. Устинья широко открытыми, перепуганными глазами смотрела на неё.

– Удумали тоже… – Ефим ошалело переводил взгляд с одной девушки на другую. – Последний разум растеряли?

– А чего ты на них шумишь, правильно делали, – раздался с порога знакомый бас, и Антип тяжело, неспешно шагнул внутрь. – Этак и быстрей, и без мучениев, умницы девки… Слава богу, что доспели мы. А ну-ка, теперь скоренько подымайтесь да ходу отселева! Живо! Танька, сама идти могёшь?

Ещё не отдышавшаяся Танька вскочила было, но тут же кулём повалилась обратно на солому: ноги отнимались, не держали, постыдно дрожа. Тогда Антип легко, как пушинку, взвалил девушку на плечо и, широко шагая, пошёл из сарая. Ефим молча протянул руку Устинье, и они выбежали следом.

На широком, заросшем малиной и смородиновыми кустами дворе было тихо и сумеречно. Вся трава была в росе, на заборе сидел, вспушив перья, недовольный петух, недавно прооравший зарю. У распахнутой двери в сарай лежали, словно мешки с картошкой, двое дворовых, стороживших девушек. Антип деловито и тщательно связал их обрывками пеньковой верёвки, затолкал каждому в рот соломенный кляп, втащил неподвижные тела в сарай и опустил засов.

– Так оно надёжней.

– Ой, что ж будет-то теперь, робя?.. – пробормотала Устя. Антип посмотрел на брата. Ефим ответил таким же коротким взглядом, и Устинья поняла, что у них уже всё решено.

– Антип… Ефим… Но ведь нас с Танькой всё едино искать будут… И сторожа на вас покажут… Ой, что же вы задумали? Ведь ещё хужей быть-то может, вас же в солдаты сдадут, Упыриха и квитанции Прокоп Матвеичевы на зачтёт…

– Антип, бери девок и давай с ними до попа, там тятя дожидается, за деньгами, поди, сходить успел… – не слушая Усти, быстро, сквозь зубы говорил тем временем Ефим. – Уж подыматься люди скоро начнут…

Словно в подтверждение его слов, петух на заборе вытянул шею и, встопорщив хвост, хрипло заорал. Ему отозвались сразу несколько сельских петухов, раздалось протяжное коровье мычание.

– Устинья Даниловна, догоняй, – коротко сказал Антип и, удерживая всхлипывающую Таньку на плече, шагнул в заросли крапивы у забора. Устинья последний раз оглянулась на Ефима. Тот стоял, сцепив руки на пояснице, пристально, без улыбки смотрел на неё. В темноте его глаза казались тёмными, сумрачно поблёскивали.

– Ступай. Время дорого, – не сводя с неё взгляда, сказал он.

– Что ты вздумал, Ефим? – одними губами спросила она, подходя к нему. – Не бери грех на душу…

– Всё едино в раю не бывать, – без улыбки отозвался Ефим. – Устя Даниловна, всяко быть может, вдруг не увидимся боле. Прости тогда, коли грешен в чём был.

– Господь с тобой. И ты меня прости, – шёпотом отозвалась Устинья. – Не ходил бы, Ефим… А?

– Коль вернусь – пойдёшь за меня? – перебил он. – Мне, кроме тебя, никого не надобно. И тятя не заставит!

Устинья не успела и рта открыть, а Ефим уже исчез, не дождавшись её ответа: лишь качнулись кусты возле безмолвного, тёмного господского дома, а её всю обдало ледяной росой с веток.

– Господи… – прошептала она, не в силах шевельнуться. – Господи, Богородица Пречистая… Да как же…

– Устя, да где ты? – раздался сердитый, приглушённый голос Антипа. Спохватившись, Устинья подобрала отяжелевший от влаги подол и полезла через крапиву к пологому берегу пруда.

Ефим, сжимая в руке мокрый от росы топор, медленно пошёл вокруг дома. Тот стоял тёмный, неподвижный. Ещё не вставали даже девки, которые по утрам носили воду и ставили самовар. Звёзды ещё были ярки, но на востоке уже неумолимо разрасталась бледная полоса, и Ефим понял, что нужно торопиться. В господском доме он не бывал никогда и сейчас пожалел об этом; горниц здесь больше дюжины, поди догадайся, в какой ночует Упыриха… Но долго раздумывать парню не пришлось: из дома донеслось вялое шлёпанье босых ног, стукнул засов, протяжно скрипнула, открываясь, дверь, и на крыльце появилась девка, протирая воспалённые от недосыпа глаза. На шее у неё была заклёпана рогатка. Железные прутья торчали из неё на четыре стороны. Девка привычно поскребла под ошейником пальцем, сморщилась от боли, взяла стоящее у крыльца ведро и побрела через двор к колодцу. Ефим дождался, пока она отойдёт подальше, и неслышной тенью скользнул в пахнущее мышами и дёгтем нутро дома.

Он оказался в тёмных сенях и пошёл наугад, держась за бревенчатую стену, молясь лишь об одном: чтобы не опрокинуть чего-нибудь ненароком. Совсем рядом слышался многоголосый, переливчатый мужской храп, по которому Ефим заключил, что поблизости находится людская. Впереди была открыта дверь; осторожно подойдя, Ефим увидел огромную кухню, толстый зад кухарки в длинной рубахе, сунувшейся по самые плечи в нутро печи и вздувающей огонь. Ефим неслышно отошёл от кухни, проскользнул мимо открытой двери в девичью, где на лавках и на полу спали дворовые девчонки. Ни одна даже не подняла головы, когда Ефим, сдёрнув сапоги, шагнул мимо, в коридор, ведущий на господскую половину.

Трухлявые половицы скрипели немилосердно, как ни старался Ефим ступать по-кошачьи босыми ногами. Но никто почему-то не выскакивал навстречу, никто не орал: «Стой! Держи вора!» Помянув всех святых, Ефим вступил в анфиладу тёмных комнат. Даже в полумраке было видно, что здесь давно никто не жил: смутно белели силуэты зачехлённой мебели, поблёскивал пыльный паркет. В самом конце коридора Ефиму почудилась полоска света из-под закрытой двери. Он замер, огляделся. Вокруг по-прежнему никого не было; чуть слышался стук котелков из кухни.

Ещё не подойдя, Ефим понял, что не ошибся: за дверью явно кто-то был. Слышалось копошение, шаги в мягких комнатных туфлях, шуршание материи. Ефим посмотрел на дверь. Она казалась запертой. Сощурившись, парень напряжённо соображал: то ли постучать, то ли попробовать толкнуть дверь наудачу. А что, если в самом деле заперта? Выбить, поднять шум? Сбегутся дворовые, повяжут… А если и не повяжут, всё равно дело останется несделанным. Мать честная, как быть-то?

– Охти, мать господня…

Испуганный, чуть слышный шёпот за спиной показался Силину громом небесным. Он замер. Медленно повернул голову. На лестнице стояла девчонка в рогатке, которую он видел несколько минут назад. Сейчас в её тонкой, дрожащей от напряжения руке было полное ведро воды. Когда она встретилась взглядом с Ефимом, глаза её сделались совершенно круглыми, рот открылся, и Ефим понял, что сейчас девка заверещит на весь дом. Прыгнув к ней, он молча, с силой зажал ей рот свободной от топора рукой.

– Не кричи, – попросил шёпотом. – Задушу.

Девчонка затрясла головой – не буду, мол. Жалобным жестом попросила освободить её. Ефим, поколебавшись с минуту, отпустил руку. Он следил за девчонкой настороженно, каждый миг ожидая истошного вопля, но та, держась за стену, только морщилась от боли и силилась поудобнее пристроить тяжёлую рогатку на стёртой в кровь шее. Когда ей это удалось, она подняла глаза на парня.

– Ты пошто здесь? Я тебя знаю… Силин ты, Ефим…

– А ты кто? – шёпотом спросил он.

– Фенька. Небось, не заголосю… Ты пошто здесь?

– Фенька, подлая, с кем ты там? – раздался вдруг из-за двери знакомый скрипучий голос. Девчонка вздрогнула. В упор посмотрела на Ефима, словно только сейчас заметив топор в его руке. Он, поймав этот взгляд, кивнул. Фенька закрыла глаза, медленно, глубоко вздохнула… И вдруг громко крикнула:

– Самоварчик извольте, Амалья Казимировна!

– Так входи, поганка, что копаешься там?

Ефим отстранил Феньку и, с силой толкнув дверь, вошёл в горницу.

В комнате управляющей было ещё темно; слабым жёлтым светом горела свеча на низком столике, освещая стопку расходных книг и одну из них, раскрытую на середине, с исписанными мелким почерком страницами. Чернильница в виде бронзовой черепахи была открыта. На спинке стула висела женская душегрея, свешиваясь складками до пола; туфли валялись на сморщенном домотканом половике.

Упыриха в ночной кофте сидела спиной к двери перед тусклым, засиженным мухами зеркалом. Её длинные, редкие, мышиного цвета волосы были откинуты на спину, рядом, на столике лежал гребень, шпильки в беспорядке рассыпались на скатерти.

– Где болтаешься, мерзавка? – не оборачиваясь, спросила она. – Вовсе страх потеряли? Ставь самовар, вели Гараське запрягать, в Рассохино поедем, там нынче… – Она вдруг осеклась, заметив в зеркале стоящего на пороге Ефима.

– Кто здесь? – Она резко обернулась, блёклые глаза упёрлись в парня, словно два гвоздя. Мгновение они молча смотрели друг на друга. Затем Упыриха стремительно вскочила и кинулась к окну. Но Ефим, опередив её, одним прыжком покрыл расстояние между дверью и окном и сбил Упыриху на пол. Куда пропал из его руки топор, в какой миг он выронил его, Ефим не заметил. Навалившись всем телом на яростно отбивающуюся женщину, он стиснул руками её горло и не отпускал до тех пор, пока она, содрогнувшись в последний раз, не обмякла.

Убедившись, что Упыриха больше не шевелится, Ефим поднялся на ноги. Пол под ногами качался, перед глазами плыли разноцветные пятна, к горлу удушливой волной подступала дурнота. Шатаясь, он подошёл к столу, тяжело опёрся на него кулаками, постоял немного, борясь с тошнотой и не решаясь повернуться к распростёртому на полу телу. Долго стоял не двигаясь, отчётливо понимая, что теряет время, что с минуты на минуту могут войти, – и чувствуя, что при первом же движении его вывернет наизнанку.

Со стороны кровати ему вдруг почудилось какое-то шевеление. Ефим повернул голову – и встретился взглядом с широко открытыми, светлыми, водянистыми глазами. Афанасий лежал среди разбросанных подушек в рубашке, приподнявшись на локте и полуоткрыв рот с отвисшей нижней губой, через которую сползала нитка слюны. На его вспухшем со сна лице с помятой щекой был написан ужас.

– Молчи, падаль! – хрипло предупредил его Ефим. – Молчи, не то и тебя порешу.

Афанасий кивнул, не сводя с Ефима вытаращенных глаз. Но, едва тот шагнул к порогу и нагнулся за топором, с кровати послышался пронзительный, тонкий, совершенно поросячий визг. Ефим, выругавшись, метнулся к кровати, – и тёмная кровь, хлестнув на подушки, потекла на пол, на скомканный половик, а следом, тяжело бухнув обухом, упал топор. Поднять его Ефим больше не смог. Пол вновь поплыл под ногами, и парню пришлось двумя руками ухватиться за край стола. Вбеги сейчас толпа дворовых, начни вязать, он не сумел бы даже поднять кулак.

– Ефим Прокопьич… – раздался вдруг сзади тонкий, срывающийся от страха голосок.

– Что тебе? – узнав Феньку, сдавленно спросил он.

– Водички не изволишь?

– Дверь запри… дура… Туда, на кровать, не смотри…

– Уже, уже… Запёрла… И смотреть не стану… Тебе помочь чего?

Стыд перед этой козявкой, держащейся так спокойно и деловито, заставил Ефима превозмочь себя и поднять голову. Фенька тут же доверительно посоветовала:

– Ты умойся, на тебе лица нет… И отпустит сразу ж! Вон там, над кадкой, а я и полью… Только поспешай, а то ж времечко идёт!

Возражать девке у Ефима не было сил – тем более что она была права. С огромным усилием он сделал несколько шагов к тёмной, разбухшей от влаги кадке под умывальником и низко склонился над ней.

Ледяная, заколовшая кожу тысячью иголок вода мгновенно привела Ефима в чувство, отвратительная тошнота отступила, словно её не было в помине. Остатки воды из Фенькиной корчаги он жадно допил и лишь после этого осмелился повернуться к телу на полу. Упыриха лежала всё так же неподвижно. На кровати раскинулся Афанасий, и при виде крови, залившей всю постель, Ефим снова почувствовал ком в горле. Фенька подкралась к Упырихе; заглянула в лицо, ахнув, поморщилась.

– Да не смотри ты, дура, сказано ж… – хрипло сказал Ефим… И вдруг осёкся, увидев на бледном личике девки выражение такого несказанного счастья, что Фенька на миг стала почти красивой. Повернувшись к католическому распятию в углу, она несколько раз истово, размашисто перекрестилась, прошептала:

– Услыхал господь молитвы наши… – и затем, подбежав к Ефиму, вдруг рухнула ему в ноги. Длинный прут рогатки сильно ударил его по колену.

– Одурела?! – перепугался он, отдирая от штанов её тонкие, неожиданно сильные руки. – Встань, блажная, от радости ума лишилась?

– Век за тебя Богородицу молить стану, Ефим Прокопьич… Спаси тебя Христос, ослобонил… – задыхаясь, шептала она. Ефим, шёпотом ругаясь, наконец оторвал девчонку от себя, встряхнул, поставил на ноги, стараясь не задевать её ошейник. Широко распахнутые, полные слёз глазищи Феньки били в его лицо счастьем.

– Затерзала она тебя? – хмуро спросил он, кивая на труп.

– Ой, да ещё как… Да разве ж меня одну… – по сияющему лицу Феньки бежали слёзы. – Ефим Прокопьич, родимый, кабы я не стыдилась, я б рубашку завернула да показала б тебе… У меня ж на спине пятачка здоровой шкуры нет… А волосьев-то повыдирала! А это вот… – она нагнула голову, раздвинула редкие, грязные волосы, и Ефим увидел безобразные рубцы, бугрящиеся в нескольких местах на затылке.

– Чем это?!

– Утюгом… Я два дня без памяти лежала, Шадриха насилу отходила… А уж этот хряк Афонька что надо мной творил, так и сказать тебе совестно… – Фенька вдруг перестала улыбаться, тревожно взглянула на парня. – Господи, Ефим Прокопьич, да что ж теперь с тобой-то станется?!

Ефим, нахмурившись, взглянул за окно. Там уже светлело вовсю, за лесом разворачивался по небу сверкающий веер зари.

– Ты бежи, бежи за ради бога! – торопливо сказала Фенька, хватая Ефима за рукав и подводя к окну. – Я чичас топор твой приберу, в каморку завалюся и задрыхну – будто и ведать ничего не ведаю! Пущай другие её найдут! Чичас и дверку припру, будто заперто, а ты ступай… Помоги тебе Господь, родимый, я за тебя молиться стану!

– Давай рогатку хоть тебе собью, – предложил было Ефим, но Фенька испуганно замахала на него:

– Что ты, господь с тобой! Ведь догадаются тогда! Я ведь в ней, Ефим Прокопьич, с Иванова дня бегаю, – когда барскую чашку на пол сронить угораздилась! Уж и дрыхнуть в этом хомуте приноровилась, дырочка у меня там в половице проверчена… Бежи, бежи, поспешай, мне дядька Кузьма собьёт опосля! Богородица в помощь тебе!

Ефим кивнул, подходя к окну. Посмотрев вниз и убедившись, что на дворе ещё никого нет, он перемахнул через подоконник и приземлился на навозную кучу. Петух, деловито разгребавший навоз, остановился, вытянул шею и строго посмотрел на Ефима круглым чёрным глазом.

– Ко-ко! – укоризненно сообщил он.

– Шею сверну, – пообещал Ефим и, наспех оглядевшись, шагнул в густые кусты у забора.

Петухи орали по всему селу звонко и радостно. Утро занималось умытое, ясное, полное чистого розового света, залившего реку, лес, наполовину сжатые поля, серые, унылые крыши. Солнечные блики затрепетали на покосившемся кресте болотеевской церквушки, запрыгали на крыльце домика отца Никодима, нырнули в густые заросли мальв в палисаднике. Дверь дома открылась, отец Никодим, встревоженный, со спутанной, словно со сна, бородой, выглянул во двор, сощурился от бившего в глаза солнца, бегло, чуть ли не воровато окинул взглядом собственный двор. Долго всматривался в густые заросли малины у забора и в конце концов, досадливо крякнув, захлопнул за собой дверь.

– Что там, батюшка? – тут же тихо позвали его.

– Никого, Устя. Нет никого.

Из темноты послышался не то вздох, не то рыдание. Прошуршали шаги, стукнула дверь. Отец Никодим перекрестился и пошёл следом.

В маленькой, бедной, очень чистой горнице, полной икон и расшитых полотенец, – рукоделия поповен, – ожидали четверо. Прокоп Силин, встрёпанный, ещё более сумрачный, чем обычно, ходил вдоль стены тяжкими мерными шагами. У печи столбом замер Антип – в ещё непросохшей от утренней росы, порванной на плече рубахе, с репьями в волосах. В углу на лавке сидела, сжавшись в комок и чуть слышно всхлипывая, Танька. Старшая поповна, сама зарёванная, сначала тихо успокаивала её, потом, обняв за плечи, насильно увела в другую горницу. За столом под иконами сидела перепуганная попадья и пыталась вязать, но петли падали, скользили со спиц, серый клубок разматывался, и полосатый котёнок, выгнув спину, уже примеривался ударить по нему лапкой. Устинья, вошедшая в горницу вместе с попом, сразу же подошла к окну и откинула занавеску.

– Устька, не высовывайся, – сквозь зубы велел ей Прокоп. – Не ровён час, глянет кто… Ох ты, господи, времечко-то бежит… Люди уж в поля тронулись, скоро шум подымется… Где ж его там, паршивца, носит?!

Ответом ему было тяжёлое молчание. Устинья, прислонившись спиной к стене, до боли закусила губу, зажмурилась. По её бледному, покрытому синяками и ссадинами лицу медленно ползла одинокая слеза.

– Рано, рано выть ещё, девка! – прикрикнул на неё Прокоп. – Погоди! Ефимка наш не лыком шит! Не какой-нибудь сермяжник запечный! Слава богу, чистой воды разбойник с большака – вывернется!

Но Устинья, закрыв лицо руками, отвернулась к стене. Отец Никодим тихо вздохнул, подошёл к Силину.

– Плохо дело, Прокоп Матвеич, – сказал он вполголоса, чтоб не услышала Устинья. – Накрыли, видать, Ефима твоего. Сам говоришь, рассвело уж. С часу на час девок искать станут. Разумеется, что ко мне не сразу придут, а всё-таки…

Прокоп нахмурился ещё сильнее, засопел.

– Схожу-ка я туда, тятя, – спокойно сказал Антип, отходя от печи.

– Сиди, недотыка! – рыкнул Прокоп. – Молод ещё поперёд тятьки-то в пекло лезть! Я сам схожу!

– Не надо бы, Прокоп Матвеич. – осторожно заметил поп.

– Чего «не надо»? Всё едино об это время докладать к ней прихожу да уроки получать! И ежели Ефима скрутили, так ко мне первому на двор придут! – Прокоп взглянул на залитый солнцем двор, с сердцем крякнул: – Эх, и погоды-то, погоды какие! Дождю и капли нет! Дожинать бы да радоваться, кажин час на счету, а тут… – Он сердито умолк на полуслове, схватил с припечка шапку и быстро пошёл к порогу. Он уже взялся за скобу двери, когда за окном послышался длинный тихий свист.

Тёмное лицо Прокопа дрогнуло, он на мгновение закрыл глаза. Отец Никодим медленно, словно сомневаясь, перекрестился. Устинья, сидящая у стены, уткнулась головой в колени, и плечи её затряслись. От печи на неё пристально, без улыбки смотрел Антип. Прошли несколько долгих, томительных минут и наконец в сенях послышались осторожные шаги.

Ефим вошёл спокойно, неспешно, словно вернувшись с покоса или уборки. Но, встретившись глазами с сыном, Прокоп чуть не отпрянул в сторону. Ефим казался повзрослевшим на несколько лет, его лоб перерезала тяжёлая складка, челюсти были каменно стиснуты. В светлых глазах застыло, как утренний лёд в проруби, странное, холодное отчаяние.

– Всё, тятя, – ровным, неживым голосом сказал он, останавливаясь на пороге. – Как мы думали, так и… Обоих, и её, и Афоньку.

– Не видал тебя кто? – спокойно спросил Прокоп.

– Девка дворовая видела, Фенька. Обещала, что спать до последнего станет. Умучили они её всмерть.

– Топор где?

По лицу Ефима скользнула досада.

– Там оставил.

– Одурел?! – заорал Прокоп. Но отец Никодим тронул его за плечо, и Силин умолк, тяжело дыша. Не оборачиваясь, хрипло попросил:

– Исповедовал бы ты его, батюшка, а?

– Некогда, тятя, – хмуро возразил Ефим. – Солнце встало, на барском дворе, поди, уж забегали… Утекать нам с Антипкой надобно. И тебе тож.

– Да что ж это за стоеросину господь послал… – застонал сквозь зубы Прокоп. – Куда я пойду-то, дурак? В побег?! Чтоб тут и мать, и всё семейство в острог загнали?! Тебе-то, кромешнику, что, ты, поди, на Дон рванёшь, а мы-то… Мы-то, господи, тут все останемся! Что с семьёй станется, ты, идол, подумал?!

– Думал. Только делать-то больше нечего, – всё тем же спокойным, будто замороженным голосом сказал Ефим. Устинья, подняв голову, смотрела на него мокрыми от слёз глазами, но парень, случайно или намеренно, не замечал её взгляда. Из соседней горницы вышла старшая поповна, прошептала:

– Уснула, бедная…

– Будить придётся, – без улыбки сказал Прокоп. Повернувшись к отцу Никодиму, добавил: – Ведь истину этот кромешник говорит, теперь им всем в бега надобно. И Ефиму с Антипкой, и девкам. Потому, как ни выкручивай, а в ответе всё едино они будут.

– А ты, тять? – осторожно спросил Антип.

– А я останусь, – не глядя на него, ответил отец. – Не хватало мне ещё в бега кидаться в мои-то годы… Да мать с дитями тут на расправу оставлять. Я вас, сынов, на лихое дело благословил, я и отвечу. Да к тому ж, покуда власти понаедут, покуда разберутся, покуда в острог полсела сволокут, мы уж и рожь убрать успеем и, бог даст, овсы тож. И соскирдуем. А там пусть хоть вешают, со спокойным сердцем пойду: обмолотить бабы и без нас смогут…

Отец Никодим, до этого молчавший и только встревоженно следивший глазами за Силиным, чуть заметно кашлянул. Прокоп сразу же умолк и повернулся к нему.

– Чего, отче?

– Я тебе, Прокоп Матвеич, вестимо, не указ, – волнуясь и комкая в кулаке и без того спутанную бороду, начал священник. – И сынов судьбу едино тебе решать. Но, чем в бега очертя голову кидаться, может, лучше к барину их отправить?

– К барину? – растерянно переспросил Прокоп. – К нашему? Да как же это можно?..

– А отчего ж нет? – не встретив прямого отпора, живо заговорил отец Никодим. – Ты вспомни, сколько мы с тобой говорили про то!

– Барину не до нас, – угрюмо ответил Силин. – Барину бы только вовремя годовые получить, а это Упыриха всегда в наилучшем виде устраивала. У других, что ль, не так же? Баре за морем мотаются, им и дела ни до чего нету, а чёрный люд убивается…

Священник, почти бегом перейдя комнату, взял Силина за вылинявший рукав рубахи и горячо, убеждённо начал:

– Прокоп Матвеич! Барин-то наш молодой, почитай, в твоей избе вырос! С твоими сынами дружбу имел, в твоём дворе первый раз верхом на лошадь сел… Нешто забудется такое? Ты и сам сколько раз хвастался! Да и молод он ещё, Никита Владимирыч… По моему счёту, только-только двадцать седьмой годок пошёл, авось сердце-то ещё корой не заросло. Опять же, в столицах господа по-другому мыслят, книги читают, духовную пищу имеют, не то что здесь, в буераках-то… Сам разумеешь, какие нравы тут, в захолустье!

– Свинью в шелка заверни, всё едино свинья будет, – упрямо пробурчал Прокоп, но видно было, что он уже колеблется, и отец Никодим заговорил ещё настойчивее:

– Как знать, Прокоп Матвеич, авось барин-то вспомнит о нас, грешных… К тому ж ему всё равно сюда приехать надобно будет, чтоб хозяйство осмотреть да нового управляющего сыскать, коль сам здесь проживать не изволит… Подумай сам, куда ведь лучше окажется, коли твои сыны к нему сами с повинной явятся, всё как есть расскажут в доподлинности, да Устинья Даниловна с Татьяной Якимовной ему в ноги повалятся…

– Да куда им являться-то, отче?! – заорал, забывшись, Прокоп. Тут же спохватившись, заговорил шёпотом: – Ты ж сам сколько раз говорил, что и не знаешь, где ныне барин проживают!

– Знаю теперь, – гордо ответил отец Никодим, вздёргивая спутанную бороду. – Когда в последний раз в уезд ездил, мне Амалия Казимировна почту отдала, так я с письма её барину адресок-то и списал! Как чуял!

– Давно это было? – с нетерпением спросил Прокоп.

– Недели полторы… Я тебе всё сказать хотел, да не поспевал: в поле все убивались… Посылай сынов, Прокоп! А опосля и я всё как есть подтвержу, и всё село в том присягнёт!

– А коли нет?! – не мог успокоиться Силин. – Коли барин этих дурней и слушать не захочет, а сразу же солдатов кликнет да в острог обоих?.. И девок вместе с ними?!

Священник вздохнул. Долго собирался с духом, прежде чем говорить снова. Наконец медленно, тяжело сказал:

– Может и так статься. Может, Прокоп Матвеич. Я потому на своём и не стою. Но коль в барине милости не окажется, тогда и нам, грешным, вовсе пропадать тут. Другой-то управляющий, может статься, ещё хуже будет. И то ещё барину понять надобно, что, коли б не твои сыны, то и до прямого бунта недалеко оказалось бы.

– Вот это верно, – сквозь зубы сказал Прокоп. На лбу его вздулись две сизые жилы, он долго, мучительно думал, уставившись в пол. Никто не решался нарушить его мыслей. Антип и Ефим словно вросли в пол, Устинья зажала себе рот ладонью, и на лице её остался, казалось, только один огромный синий глаз: второй заплыл, взбух чёрным синяком. Утреннее солнце уже заполнило собой всю комнату; в широком луче, падающем из-под вышитой занавески, роились пылинки, и муха, угодившая в паутину, надсадно гудела под самым потолком. Отец Никодим, беззвучно шевеля губами, молился перед иконами.

Прокоп перебил его молитву без всякого почтения.

– Отче, да ведь как же?.. Антипка-то с Ефимом… Они ж… Как же они, ежель даже и до барина доберутся, рассказать-то ему смогут? Двух слов не свяжут, что толку-то с них, болванов?!. Барин их слушать с третьего слова устанет да, чтоб не мучиться, власти кликнет… Охти, господи, вот ведь наворотили делов, а коли б…

Отец Никодим вдруг всем телом повернулся к Силину, и тот растерянно умолк, впервые увидев на сморщенном, измождённом, всегда встревоженном лице сельского попа незнакомую решимость. Было очевидно, что отец Никодим только что окончательно утвердился в какой-то давно мучившей его мысли, и попадья, не сводившая с лица мужа испуганных глаз, даже привстала.

– Отец Никодим, батюшка, не губи ты на-ас… – безнадёжно протянула она.

– Смирись, матушка! – резко остановил её священник. – А ты, Прокоп, слушай! Помнишь, сколько я раз тебе говорил, что письмо барину у меня написано? Что всё как есть в том письме обсказано, и подпись моя собственная, отца Никодима Саввина, стоит?

– Ну, говорил… – осторожно, недоверчиво подтвердил Прокоп.

– Так здесь же сия летопись! – священник резко вскинул руку к иконам. – Вся как есть летопись села Болотеева! Здесь, за божницей, лежит, своего часа ждёт! Вот и дождалась…

Попадья тихо взвыла, уронив голову на исхудалые руки. Ефим и Антип переглянулись. А старый Силин, подойдя к иконам, молча смотрел на то, как священник, кряхтя, вытаскивает из-за божницы тряпичный свёрток и бережно смахивает с него пыль.

– Вот! Всё, как есть! Полная летопись! И про дела наши, и про неурожаи, и про барщину, и про Упырихины зверства иродианские, и про Содом с Гоморрой в господском доме! Поверит сему письму барин молодой – наше счастье. Не поверит – я вместе с вами в острог пойду. И не вой, матушка, не вой, давно пора было уж! Да вот, как положено, до последнего дотянули, до греха смертного дождались…

Прокоп бережно принял в широкие потрескавшиеся ладони тряпичный свёрток, подошёл к сыновьям. Помедлив, протянул письмо Антипу, велел:

– Чтоб как зеницу ока берёг, жеребец! Тут заступа ваша… Не потеряй, не намочи, спаси Христос, не порви! И деньги вот держи, все, какие в дому были… Отец Никодим, у тебя там прописано, как на Москве барина сыскать?

– Всё как нужно указано. Парни твои грамотны, разберут.

Антип, бережно пряча письмо за пазуху, взглянул на брата. Но Ефим, казалось, не слышал ни отца, ни священника: его глаза смотрели на Устинью, а Устя точно так же, в упор, не отворачиваясь, смотрела на него. Прокоп проследил за взглядом сына и отрывисто сказал:

– А девок с собой забирайте. Чтоб греха не было, в первой же церкви окрутитесь. Только вот какая за кого замуж пойдёт, – сами разберите. У меня от ваших выкрутас уже башка впополам, как девок поделите, так и благословлю…

– Ну, Устинья Даниловна, пойдёшь, что ли, за меня? – спросил Ефим, глядя в залитое солнцем окно.

– Пойду, – коротко сказала Устя. – Бери, Ефим Прокопьич.

– Антипка, не в обиде? – не поворачиваясь, спросил Ефим. – Тятя за тебя Устьку сватал. Аль понудишь её?

Антип некоторое время молчал. Затем невесело усмехнулся, взглянув на Устинью.

– Поди, не родился ещё, кто её понудит…

– Прости, Антип Прокопьич, – отозвалась она. – Видит бог, я сама не ведала, что эдак окажется.

– Таньку-то возьмёшь за себя? – сквозь зубы спросил Ефим брата. – Бросать её не след, всё едино волочить за собой придётся, а кем она при нас будет? Люди-то потом грязи нальют – век не отмоется. Девка справная, работать умеет – бери. Сгодится в хозяйство тебе.

Антип снова усмехнулся. Пожал широкими плечами.

– Чего ж не взять-то, возьму. Коль пойдёт.

– Куда денется… – Ефим взглянул на отца, ухмыльнулся, заметив, как тот напряжённо сжимает рукоять кнута. – Небось, тятя, рвать друг друга не станем, не до того. Благословишь, что ли?

– Ох ты, господи, всё не как у людей… – проворчал Прокоп, покосившись на отца Никодима. – Отче, да повенчал бы ты их наспех хоть, что ль… Ну какой другой поп возьмётся беглых-то венчать, да без господского разрешения?

– С радостью б, да времени нет, – с досадой вздохнул священник.

Из горницы появилась Танька, протирающая кулаком глаза. Вела её уже не поповна, а Устинья, что-то торопливо шепча на ухо подружке, и с каждым её словом у Таньки всё шире и шире распахивались голубые глаза и открывался рот. В конце концов Танька всплеснула руками и схватилась за щёки:

– Ос-споди… Да это как же… Я?! За Антипа-то Прокопьича?!! Замуж?!! Я?!!

– Что – не пойдёшь? – с некоторым беспокойством спросил Прокоп. Но Танька, тихо заголосив, стиснула руки под горлом и бухнулась на колени:

– Ой, и спасибо ж вам, тятенька родимый, век не забуду… И вам спасибо, Антип Прокопьич, что вниманьем своим не оставили… А вас, Ефим Прокопьич, Устька с превеликой радостью заберёт, ведь она ж одна только с вами управиться и сможет, а мне разве же под силу будет?.. Ой, и спасибо, Пресвятая Богородица, что счастье такое нежданное мне, дуре, сбросила… Ой, Антип Прокопьич, да я ж на вас с утра до ночи молиться теперь буду-у…

– Ну, видал теперь, кто истинное счастье-то девичье? – почти весело спросил Антип у брата. – Ты, что ль, разбойник?

– Да уж куда мне… – скупо усмехнулся Ефим. – Забирай это лихо рыжее, да пора трогаться. Отец Никодим, как бы ещё выбраться-то нам, чтоб не увидал никто?

– За церковью овраг знаешь?.. Прямо в него и сползайте с божьей помощью! Там кустисто, до леса как раз по дну и доберётесь. А в лесу Устя выведет.

Устинья молча кивнула. Посмотрела на Прокопа.

– Благословите нас, батюшка.

Две пары встали на колени посреди комнаты. Отец Никодим снял со стены икону Спаса, Прокоп Силин неловко принял её из рук священника, наморщив лоб, мучительно вспоминал слова благословения. Так и не вспомнив, коротко сказал:

– Борони вас Господь, дети… Ступайте.

Антип и Ефим обнялись с отцом, Устю и Таньку Прокоп поцеловал в лоб, перекрестил, они поочерёдно подошли под благословение отца Никодима. Затем священник первым вышел во двор, осмотрелся и осторожно вывел на зады огорода беглецов. Тени одна за другой исчезали в овраге, среди лозняка и ракиты. Затем послышался тихий плеск воды внизу. Отец Никодим долго стоял на обрыве, вслушиваясь в наступившую тишину, но её теперь нарушали только свист птиц в кустах и жужжание насекомых.

– Тихо? – спросили за его спиной, и отец Никодим вздрогнул, обернувшись.

– Тьфу, напугал, Прокоп… Ты зачем вылез-то? Куда ты теперь?

– Как куда? – Прокоп посмотрел на священника сощуренными серыми глазами, чуть усмехнулся. – В поле. Времечка-то мало, – и, повернувшись, неспешно зашагал со двора церкви прочь.

… – Всё, теперь уж некому догнать, – уверенно сказала Устинья, сбавляя шаг. Вокруг глухо шумел лес. Высоченные ели качали ветвями, шелестели берёзы, мелко дрожали красноватыми листьями осины. Угрожающе темнел, подняв длинные, узловатые корни, сосновый выворотень, возле него весело выглядывали из-под палой хвои грибки-лисички. Высоко, между сходящимися мощными кронами, едва виднелся голубой клочок неба. В густой траве не было ни тропинки, ни стёжки.

– Да ты верно ли дорогу знаешь, Устинья Даниловна? – слегка озабоченно спросил Антип. – Я вот уже и местов-то не узнаю, заблукаем, не ровен час…

– Не заблукаем. – Устинья спокойно показала на выворотень. – Сколько раз я под ним ночевала – не счесть… Небось, Антип Прокопьич, весь день идти будем, в лесу спать придётся. Но уж завтра к полудню чуть не к самому Смоленску выйдем. А там к нищим аль к богомольцам пристанем. С ними и до самой Москвы.

– Видал, Ефимка, какова у тебя жёнка будет? Сущий енарал! – усмехнулся Антип, обернувшись к брату. Тот не улыбнулся в ответ. За несколько вёрст пути Ефим ещё не сказал ни слова, с его лица не сходила серая бледность, в глазах по-прежнему стоял отчаянный холод, и Антип уже несколько раз с беспокойством посматривал на него.

Спустя ещё час пути, когда смешанный лес закончился и путники вступили в рыжий, сквозной сосняк с ковром из хвои под ногами, Антип тронул за рукав Устю, взглядом показал ей на брата и, потянув за руку Таньку, споро увлёк её вперёд.

– Да куда ж вы меня, Антип Прокопьич, волокёте-то… – запищалась Танька, тревожно ища глазами подругу.

– Да тут недалече, грибка на ужин найдём! – успокаивающе прогудел Антип. – Да пошли, пошли, Татьяна Якимовна, догонят они…

Устя и Ефим остались одни. Вокруг шумели, качаясь, медные сосны, весело постукивал по ветке дятел. Две белки, играя, перелетели со ствола на ствол прямо перед глазами Усти. Она, не обратив на них внимания, села на траву, потянула за рукав парня.

– Сядь, Ефим. Ну, что ты? Что?..

– Ничего. – Он тяжело опустился рядом. – Что-то голову ломит, Устька. Сейчас подымусь, дале пойдём…

– Худо тебе? – коротко спросила Устинья.

– Худо, – сквозь зубы, хрипло и тяжело дыша, сознался Ефим. – Не думал, ей-богу, что этак будет… Двоих-то разом за утро уходить… Кровищи-то там было, Устька!.. И ведь не хотел я Афоньку трогать! Кабы он, боров, не заверещал… – голос Ефима сорвался, он ещё ниже опустил голову, умолк. Устинья, закусив губу, молчала тоже. Затем тихо, решительно сказала:

– Поди ко мне, – и, не дождавшись, пока Ефим послушается, сама притянула его к себе за плечи, обняла, погладила по встрёпанным волосам, в которых запуталась хвоя. – Ништо, Ефим, ништо… Как было по-другому-то? И дело свято сделал, столько людей теперь вздохнёт слободно. А я… – Она тихо, закрыв глаза, вздохнула. Словно через силу выговорила: – Я с тобой до гробовой доски…

Ефим молчал. И, когда широкие, мощные плечи парня тяжело дрогнули под рукой Усти несколько раз подряд, она только вздохнула и крепче обняла его. Натужно, тяжело гудели сосны над головой. Дятел в ветвях умолк.

– Эй, живые вы там? – послышался из малинника голос Антипа. Ефим медленно поднялся с земли, вскочила и Устя. Не глядя друг на друга, они взялись за руки и быстро пошли из-под раскачивающихся сосен на зов.

Сноски

1

Ребята, идите, скажите маме, что маленький барин пришёл! (Цыганск.)

2

Боже (цыганск.).

3

Девчата (цыганск.).

4

Правильно (цыганск.).

5

Дочка (цыганск.).

6

Назад (цыганск.).

7

Скорее (цыганск.).

8

Игоши – в верованиях русского народа дети кикимор, часто с разноцветными глазами.

9

Ты цыган, золотой мой? (Цыганск.)

10

Нет. Я жил с цыганами. А скажи мне, друг, не знаешь ли Катьку Мурашку? (Цыганск.)

11

Мальчик мой, это ты? Да скажи же – ты? (цыганск.)

12

Я (цыганск.).

13

Господи… (цыганск.)

14

Катька, где ты? (цыганск.)

15

Ох, глупый, какой маленький, глупый, боже… (цыганск.)

16

Ай, шлюха бессовестная, пропали мы, что же делать нам… Ай, умереть мне, чёртова кукла… (цыганск.)

17

Не ругай ее, дед (цыганск.).

18

Я не пойду в полицию, обещаю (цыганск.).

19

Ты цыган? (цыганск.)

Content

Анастасия Туманова
Полынь – сухие слёзы

Сноски