Колпакова Ольга Валерьевна

Большое сочинение про бабушку

ДОЧКИ, БАБУШКИ И МАМЫ

БЕГ С ГОРЫ

Летом Даша берёт маму, папу и брата и едет в деревню. Там живёт Дашина бабушка. И это самое лучшее время в году, когда все в сборе. Это называется бабушкино лето. Утром тебя ждут бабушкины блины. Днём — бабушкина речка. Вечером — бабушкины сказки. В деревне у бабушки — всё бабушкино.

Холмы вокруг бабушкиной деревни, само собой, называются бабушкины горки. Они совсем не крутые, и забраться на них могут даже самые старенькие бабушки. Зачем бабушкам лазить по горкам? Чтобы собирать клубнику, душицу со зверобоем, дикий чеснок или хотя бы заячью капусту. Ведь бабушки — они не просто так, как Даша с Илюшей, по горкам бегают, а только для какой-нибудь пользы.

Но даже бабушки любят сесть на самой вершине горки на тёплый камень и смотреть кругом. Нет, ничего не высматривать. А просто любоваться. С горки видно далеко-далеко. Другие страны, конечно, не видно. Но зато почти всю деревню и две речки можно разглядеть. Мост видно. По нему едут машинки. Илюшка, наверное, думает, что они игрушечные. Но они настоящие, только маленькие. Видно рощу. И ещё другие бабушкины горки. Они холмятся, холмятся до самых высоких гор. Туда ни бабушкам, ни Даше с Илюшей не забраться. Там высоко-высоко живут облака и начинаются маленькие ручейки. Ручейки текут вниз и растут, растут. И становятся теми речками, которые видно с бабушкиной горки.

Даша первая забралась на горку и уселась на большом камне. Мама, папа и Илюшка внизу. Тоже маленькие. Но настоящие. Бабочка на медунице. Она рядом. Большая. Да нет, тоже маленькая. Вернее, в самый раз. Бабочки такие и должны быть. Если бы они были маленькие, их было бы неудобно рассматривать. А если бы они были очень большие, как бы они садились на цветы? Села такая бабочка и — бултых — цветок обломился, бабочка упала, крылышко сломала. Нет, бабочки такие, как надо.

И кто это всё придумал? Ну, чтобы всё было такое, а не другое. Чтобы и ручейки были, и пятнышки на спинке косулёнка, и бабочки подходящего размера, и даже вот этот камень на верху горки, и если руки — то две, а нос именно один.

На камень к Даше выползла ящерка. Захотела на солнышке погреться. Забежал Илюшка, спугнул ящерку. Зашла мама, наклонилась к маленькой розовой гвоздичке.

— В детстве они пахли шоколадками, а теперь не пахнут, — огорчилась мама.

— Наверное, у тебя нос вырос, — сказал папа и положил пакет с бутербродами на камень. — Понюхай сразу три.

Мама понюхала. Гвоздички пахли шоколадом. И всё вокруг пахло совершенно удивительно.

— Это называется разнотравье, — объяснил папа. — Нанюхивайтесь на всю зиму.

Даша принялась дышать так старательно, что, казалось, вот-вот раздуется и взлетит, как воздушный шарик.

— Сейчас всё лето в себя вдохну, — сказала она. — А зимой буду вам потихоньку выдыхивать.

— Красота, — сказала мама и улеглась прямо на землю.

— Трава — красота! Солнце — красота! Небо — красота! — вдыхала Даша. — Облака — красота! Жить у бабушки — красота! Прыгать — красота! Бегать — красота!

А Илюша достал из кармана маленькую машинку и стал её катать по камню, приговаривая: «Та-та-та! Та-та-та!» Он-то точно знал, что красота — это маленькие игрушечные машинки. А самая большая красота — это большие игрушечные машинки, и чтобы у них открывались дверки и багажник.

— Всё, до самого верха надышалась. Больше не могу, — упала возле мамы Даша. — На свете ещё столько красоты, что совсем лопнуть можно. Наверное, всё на свете сделано для красоты.

— Увы, взрослые всё-таки ещё и для пользы, — вздохнул папа.

Он собрал пригоршню поздней костяники и угостил всех. А мама достала из пакета бутерброды и книжку про семиотику глаголицы.

Они поели костяники. Потом принялись за бутерброды. Потом заячьей капусты пожевали. У заячьей капусты на каждом толстеньком листочке были иголки. Это, наверное, зайцы нарочно придумали, чтобы волки их капусту не трогали. Заячьей капусты съели немного, только попробовали — остальное зайцам оставили.

Потом просто посидели. Только Илюша бегал, хотел поймать кузнечика и прокатить его на машинке. Мама открыла книжку, но тут же закрыла и убрала в пакет.

— У лета зелёные косы, — придумала Даша и запела:

У лета зелёные косы,

И бантики в них из бабочек,

На голове венок

И полный живот костяники.

Они с мамой спели эту песню три раза и добавили ещё припев: «Мы в центре лета сидим, с горки вокруг глядим, налюбоваться не можем!»

— И кто только придумал, что земля круглая, — сказал папа. — Никакая она не круглая. Просто плоская лепёшечка. И мы сидим в самом её центре. А за теми высокими горами уже ничего нет, там край света.

Это Дашу очень устраивало, потому что она до сих пор не могла понять, как люди с другой стороны земного шара не сваливаются. А так все понятно. Хотя нет, всё равно непонятно, на чём эта лепёшечка лежит, почему вниз не падает.

— Она по краям к небу пришита как раз теми высокими горами, — наконец решила Даша, — вот и не падает.

— А теперь пойдём вниз, — сказала мама.

Они сначала пошли, а потом пошли побыстрее, а потом побежали.

— Очень не разгоняйтесь! — предупредила мама, которая бежала позади всех. — А то затормозить не успеете и воткнётесь в край земли.

Но ноги бежали и не хотели тормозить. И руки болтались сами по себе, а потом стали махать, словно они крылья.

— Я уже чуть не взлетаю! — закричала Даша.

— Нет, я! Нет, я! — закричал Илюша, которого папа придерживал за руку.

— Не улетайте без меня! — закричала мама.

Но тут горка закончилась. И в край земли никто не воткнулся, зато воткнулись в дедушку с бабушкой.

— Ах вы мои золотые! — сказал дедушка, поймав Дашу с Илюшей.

— Ну, что видели? — спросила бабушка.

— Да ничего такого, — ответила Даша. — Одну только красоту.

ИМЕНА

Не у каждой девочки есть свой собственный косулёнок. У Даши есть. Уже несколько дней. Зовут его Бемби. Когда на лугу косили траву, косулёнок не успел убежать. Он только что родился. Мама косуля убежала, а малыша ранило косилкой. Но дядя Серёжа вовремя его увидел, привёз дедушке, и теперь у Даши был свой косулёнок. Он жил в пригончике, за небольшим забором.

Даша кормила его из соски молоком, а дедушка менял бинты на ножках. Красивый косулёнок, с огромными глазами и пятнами на спинке.

Даша постояла немного возле невысоких ворот, где ещё вчера лежал косулёнок, и пошла советоваться с мамой.

Мама лежала в гамаке — это было её любимым занятием уже третий день.

— У нас есть ведьма, — сообщила ей Даша.

— Кто из нас? — не отрываясь от книжки, поинтересовалась мама.

— Пока не знаю. Надо ловушку на ведьм поставить. И позвать добрую феечку, чтобы расколдовать Бемби.

— Насчёт ловушек — это к папе с Илюшей, они в огороде на горохе, — посоветовала мама. — А что с косулёнком?

— Он превратился в толстого, слюнявого и бледного. Ни одного пятнышка на спинке нет. А вместо хорошенького чёрного носа огромный мокрый и скользкий носище. Его точно заколдовали.

Мама очень удивилась, а потом поняла, в чём дело, и рассмеялась.

— Иди и сама посмотри! — обиделась Даша.

— Да я видела! — хохотала мама, выбираясь из гамака. — Это же не косулёнок! Это телёночек у коровы ночью родился! А твою Бемби дедушка в сенник перенёс!

И мама с Дашей побежали в сенник, чтобы проверить, как там косулёнок. Ему, а точнее, ей (дедушка сказал, что Бемби — девочка) было гораздо лучше. Она уже ходила у заборчика, дожидаясь молока. Потом они посмотрели на новенького телёночка. Телёночек стоял на ногах, чуть покачиваясь, и мычал громким голосом. Он был хотя и не такой красивый, как косулёнок, но очень забавный и милый. Бабушка принесла ему молоко в бутылочке, он выпил и стал просить ещё.

— Надо его как-нибудь назвать, — сказала бабушка. — После завтрака будем решать на семейном совете.

После завтрака все, кроме Илюшки, собрались на крыльце. Илья с Вертушкой сидели в песочнице и нагружали грузовик. Вернее, Илюша пытался загрузить в кузов собачку, а та увёртывалась.

— Давайте назовём его Камаз, — глядя на братцеву машинку, предложила Даша.

— А может быть, Июнь? Раз он в июне родился, — предложила бабушка.

— А он точно мальчик? — спросила Даша и предложила назвать его Хулиган, Смельчак или Сорви-голова.

Но бабушка отказалась выходить за ворота и на всю деревню звать телёнка: «Сорви-голова! Сорви-голова!»

— Бог знает, что соседи подумают, — сказала она и принесла с веранды народный календарь.

«Фёдор Стратилат грозами богат. Астрономический рубеж весны и лета» — значилось на сегодня.

— Только сразу предупреждаю: Фёдор и Стратилат для кличек быку не подходят, — отрезала бабушка.

— Тогда назовём его Рубеж, — предложил дедушка.

Мама тоже сходила в дом и достала из чемодана свой ежедневник.

— «В этот день, — прочитала она, — родились: Вильгельм Карлович Кюхельбекер, однокашник Пушкина, американский художник Кент, Александр Твардовский, автор «Василия Тёркина», и Беназир Бхутто — первая в истории Пакистана женщина премьер-министр».

Даша сразу согласилась на Кента, потому что это было похоже на Кена — жениха куклы Барби. Папа стал настаивать на Кюхельбекере, ну в крайнем случае, на Вильгельме Карловиче. Мама сказала, что, в общем-то, Беназир или Бхутто тоже подойдут, — никто и не поймёт, что это женское имя. Дедушке остались Премьер-министр и Василий Тёркин. Но он сказал, что нашему премьер-министру будет много чести, а Васька — слишком по-кошачьи.

— Да и нельзя животным человеческие имена давать, — сказала бабушка.

— Почему? — удивилась Даша.

— Старые люди говорят, что когда умрёт животинка, полетит её душа к Богу. Бог спросит: «Как имя твоё?» А бычок ответит: «Васька» или «Беназир Бхутто». И тогда Бог будет судить её как человека: что хорошего в жизни сделала, не обидела ли кого, уважала ли своих родителей? А что она, бедолага, может ответить? Она ведь даже не знала, что на свете добро со злом есть, просто жила себе как живётся: какая для пользы, а которая просто для красоты, — ответила бабушка.

— Как вы лодку назовёте, так она и поплывёт, — сказала мама. — Вот тебя Дарьей назвали, так ты у нас предводительницей стала, как персидский царь Дарий.

— Вообще-то я думал, что Дарья — это значит дар, подарок, — заметил папа. — Чего ради я в честь какого-то царя свою дочь буду называть.

Мама подумала немного и рассудила так:

— Просто того древнего персидского царя тоже звали Дарием — подарком значит.

А дедушка добавил:

— Его родители смотрели, как он за скифами по степям гоняется, и качали головами: «Вот тебе и подарочек».

— Тогда надо такое имя придумать, чтобы Богу сразу стало понятно, что перед ним хороший зверь, — сказала Даша. — Значит, если мы его Добряк назовём, он будет добреньким. А если Смельчак, то смелым; а если Храбрец — храбрым.

— Так давайте уж сразу его Героем и назовём, — предложил папа.

И всем это тут же понравилось. И телёнку, наверное, тоже. Кому же не понравится, если с малышового возраста тебя будут называть не пупсик или кроха, а Герой!

— Только смотри, не подведи нас, — наказала телёночку Даша. — А когда подрастёшь, тебе подарят рога. И ты станешь Супергероем! Может, даже Бэтменом. Или Человеком-пауком. Будешь коров от врагов охранять. У коров есть враги?

— Му-у-у, — ответил Герой. Если бы здесь был Илюшка, он бы перевёл Героевы слова: «Му-ухи — вот наши враги», — сказал телёночек. Но Даша была уже взрослая девочка и по-коровьему не понимала.

— Ну-ну, — сказала она. — Пока.

И пошла к косулёнку, потому что и ему надо было сообщить новое имя.

— Ты оказалась девочка, — объяснила Даша, — поэтому тебя будут звать не Бемби, а Крапинка, ты же вся в крапинку.

Она много раз повторила косуле новое имя, чтобы та лучше запомнила. А Крапинка только стояла и хлопала длинными ресничками. Не понимала, при чём здесь крапинки: ведь она вырастет и никаких крапинок у неё на спине не останется.

А потом Даша пошла и посадила в огороде две палочки от чупа-чупсов и одну пустую упаковку от киндер-сюрприза. Дедушка говорит, что у них земля очень плодородная: воткнёшь оглоблю, а вырастет тарантас. Оглобли Даша не нашла. Но для начала и палочки годятся.

МАМИНА ДУДКА

Поздней осенью все машины переобуваются. Надевают на колёса новые шины, зимние, с шипами. Папа свою «Хонду» отдал в автосервис, а Илюша переобулся сам. Уверенно мчится теперь Илюша в новеньких утеплённых резиновых сапогах. Хорошо слышно соседям сбоку, как крутит Илюша руль, сигналит маме и Даше. Красота! Свобода! Скорость! Хорошо слышно соседям снизу, как шуршат по ламинату новые Илюшкины шины. Только на ночь снимает Илья новые сапоги и ставит в гараж. Он бы и сам рад спать в гараже — за спортивным уголком, вместе с новыми шинами, но мама туда не входит. А без мамы Илюша спать пока не хочет.

— Ты же большой мальчик, ты должен один спать, в детской! — объяснял Илюше папа.

— Ты тоже большой мальчик! — отвечал Илюша. — Ещё больше даже! Вот и спи один!

Мама в дебаты не вступала, потому что вечером падала без ног и ей было уже всё равно, кто там под боком ворочается: папа, Илюша или кошка.

— Ладно, — смирился папа. — Но только до четырёх лет мы под твою дудку пляшем.

Илюша промолчал, сапоги в гараж поставил и положил между родителями свою маленькую подушку.

И тут в дверь постучали. Это пришла беда. В больших городских домах беды бывают самые разные. Одна, к примеру, называется Засор Канализации. Другая — Лифт Застрял. Третья — Пьяный Дворник. Есть ещё привидения. Они тихонько воют в кранах, урчат в трубах, стучат в стену и скребутся у плинтуса. Но их никто не боится. Потому что никто не верит, что это привидения. Думают, это просто так, давление воздуха меняется.

Но за дверью стояло не безобидное привидение, а совсем другая беда. В красном халате и тапочках. Соседка называется.

— Здравствуйте, — сказала она. — Я ваша соседка снизу. Мы целый вечер терпели, но теперь уже сил никаких нет. Вы то пианино купили, то в подковах по полу ходите. Вы же не в лесу, а в цивилизованном городе живёте!

Мама сначала побледнела, потом покраснела. Наконец-то выяснилось, что больше всего на свете она боится не открытого балкона, не растолстеть, не генномодифицированных продуктов, а соседей.

И началась у Даши с Илюшей тяжёлая жизнь.

— Не бегай! Не топай! После восьми вечера на пианино не играй! На машинке не езди! А ТО ПРИДЁТ СОСЕДКА!

И соседка приходила. Или у лифта ждала.

— Совсем не умеют детей воспитывать, — поджав губы, говорила она. — Сегодня ваша девочка меня чуть не сбила в дверях. Что хотят, то и делают.

— Она не видела, вы же с другой стороны двери стояли! — пыталась возразить мама.

— Вот ведь дети пошли. Такая маленькая, а уже заставила мать под свою дудку плясать. Очень вам сочувствую, — и соседка жалостливо качала головой. А потом уходила, гордая, в своём красном махровом халате.

— Дверью не хлопай! Микрофон у караоке отключи! Под дудку не пляши… тьфу ты, пианино закрой, я хотела сказать, — вела мама обстрел семейства.

Папа за столом Илюше замечание сделал: не чавкай!

— А то придёт соседка? — спросил Илюша.

Илюша Дашу по спине машинкой стукнул, Даша на него заругалась.

— Я же тихо! — объяснил Илюша. — Соседка не услышит!

Но соседка слышала! А может быть, просто так, на всякий случай стучала по батарее.

Терпела семья, терпела. Первыми привидения не выдержали. Те, которые в батареях жили. Они дружно переселились в будку к охраннику и шастали ночью по стоянке, заставляя сигнализации выть вместо них разными голосами.

Вторым не выдержал папа. Пятнадцать лет ему не запрещали громко петь в ванной, а тут на тебе!

И папа ушёл.

— Я тоже уезжаю, — сказала Даша. — К бабе Зое в деревню. И Илюху с собой беру. Дети должны на природе расти. На природе соседей нет.

«Кошки, конечно, тишину любят. Но при таком тоталитарном режиме не выживают», — подумала кошка Рифма и присоединилась к Даше.

Осталась мама одна-одинёшенька. Только соседи вокруг.

Тишина.

Трамваи за окном звенят.

Радио у кого-то бубнит. И музыка из машины у подъезда.

Мама сначала всплакнула, а потом тоже ушла. Правда, ненадолго. Вернулась и села на спинку дивана.

— Ты будешь гора, — сказала она дивану. — Ну не гора, а так, холмик.

— А ты, — сказала она ковру, — озеро.

— А вы, — мама вытащила из детской все игрушки и высыпала их кучей на берег озера, — а вы овечки. А я буду пастушок.

Мама достала из сумки то, за чем ходила. Это была блок-флейта. И мама заиграла на ней грустную мелодию. Вообще-то в музыкальной школе мама никогда не училась. И играть не умела даже гамму. Но мелодия получилась по-настоящему грустная. Мама вложила в неё всю свою тоску по мужу, детям, по квартире без соседей, по свободе и по природе, из которой у них только привидения и кошка, да и те ушли.

Первыми почувствовали эту тоску привидения. Словно гамельнские крысы, они поплелись на звук. К ним присоединились духи из торгового центра, что через дорогу, и из новой двенадцатиэтажки. Привидения плотно набились в трубы и принялись бурчать, подвывать и подсвистывать. Соседи пять минут колотили по батареям, но это не помогло: привидения выли гораздо громче. От такого хора призраков одно средство — капитальный ремонт. Стали соседи батареи отпиливать, дырки в стенах сверлить, дверь железную приваривать, потолок шумонепроникающим материалом обкладывать.

Но сквозь весь этот шум папа, Даша, Илюша и Рифма тоже услышали грустную мамину песню. Они пришли к дивану и стояли под мамину дудку, словно деревья на берегу озера.

Кошка — словно карликовая берёза.

Папа — боярышник.

Даша — плакучая ива.

А Илюша не мог долго на месте стоять, поэтому он был как перекати-поле.

Игрушечные овечки пытались отщипнуть от них пару листиков, но мама не разрешила.

БОЛЬШОЕ СОЧИНЕНИЕ ПРО БАБУШКУ

Когда бабушка была маленькая, ничего не было. Я хожу по кухне и показываю пальцем на микроволновку:

— А это было?

— Нет, — отвечает бабушка.

На тостер.

— Нет.

На газовую плиту.

— Нет.

На миксер.

— Нет.

Я показываю на холодильник.

— Нет.

На люстру.

— Нет. Когда я была совсем маленькая, у нас была керосиновая лампа. Самое противное было её чистить. Хуже, чем чугунки мыть. А потом протянули провода и загорелась электрическая лампочка. Но люстр не было.

Мы переходим в комнату.

Компьютер.

— Нет.

Телевизор.

— Нет.

Шкаф-купе.

— Нет.

Кровать-то была?

— У меня — нет, — отвечает бабушка.

— Как же так? — не понимаю я. — Как же можно жить, когда у тебя ничего нет! Как я буду про тебя сочинение писать?

— А ты спиши у кого-нибудь, — советует бабушка, бывшая учительница русского языка и литературы.

Я отрицательно качаю головой. Я почти отличница, у кого мне списывать? Если только…

— Бабулечка! — радостно кричу я. — А ты ведь тоже сочинение писала, когда в школе училась. Школа-то у тебя была?

Бабушка соглашается. Школа-то была. И бабушка была отличницей, как я. Она первая из деревни закончила университет и вернулась в свою родную школу работать учительницей.

— Только тогда нам придётся ехать в деревню, забираться на чердак и там искать мои сочинения, — говорит бабушка, — если я их в макулатуру не сдала.

Ну да, компьютеров же раньше не было, всё хранилось на чердаке. Я не против поехать. Я люблю бабушкину деревню. Там две реки, и горы, и клубника растёт на горах, а в садах — медовые яблони, прозрачные, светятся, как звёзды. А звёзды там какие! Размером с крупные яблоки. В городе таких никогда не увидишь. Но бабушкина деревня далеко, в Алтайском крае, среди учебного года не поедешь.

— Нужно вспоминать, — строго говорю я. — Ты же не хочешь, чтобы я пару получила.

— Мне некогда, — отнекивается бабушка. — Я пироги собираюсь стряпать.

Бабушке всегда есть чем заняться. «Мужик умирать собирайся, а земельку паши» — терпеть не могу, когда она так говорит.

— А пироги-то на свете были, когда ты маленькая была? — спрашиваю я.

Пироги были. И мы вместе с бабушкой идём стряпать пироги по-бабушкиному. Иначе как я выпытаю, что мне писать в сочинении.

Конечно, по-настоящему, по-бабушкиному, пирогов не получится. Для этого нужно молока от настоящей коровы, которая весь день гуляла на лугу. И свежие яйца от свободной счастливой курицы, а не от той, что всю жизнь сидит в клетке. И мука из пшеницы, над которой сверкали хлебозоры. Хлебозоры — это такие яркие-яркие беззвучные грозы. Они сверкают над полями, когда созревает пшеница. Очень красиво. И настоящая печка нужна — никакая духовка с микроволновкой не могут заменить печку. Нужна бабушкина деревня, чтобы получились бабушкины пироги.

Пока мы стряпаем городской, упрощённый вариант бабушкиных пирогов, бабушка вот что рассказывает:

ПРО ПЕЧКУ

Отгадай загадку: деревянный город, в деревянном городе глиняный город, а в глиняном городе серебро и злато. Это — печка в доме. Печка в доме — самое главное, потому что в ней огонь. Огонь — это и тепло, и еда, и свет. И чистота. Знаешь, как я мылась, когда маленькая была? В бане, конечно. Но дети часто вымазывались, а баню каждый день топить не будешь. И тогда нас — меня и братьев — мыли в печке, в большой шайке. Прогорят дрова, и долго-долго ещё в печи тепло держится; сидишь, как тыква, паришься. Тыква чем-то похожа на чупа-чупс, только намного больше и вкуснее. Брали её целиком — огромную, вроде мяча, на котором вы гимнастику делаете, — и сажали в тёплую печку. Она там долго томилась-парилась. Дети в это время ходили и принюхивались — вкуснее только от свежего хлеба запах. Потом доставали — золотую, с хрустящей корочкой; корочку отламываешь, а под ней мякоть медовая, ближе к корке — совсем как мармелад. Берёшь ложку и аккуратненько черпаешь.

Любили мы на печи играть. Но когда хлеб пекли, нельзя было на неё забираться. А то хлеб плохо поднимался. И вообще баловаться нельзя, шуметь, если тесто в доме. Пока каравай в печи, в доме обязательно должен кто-то оставаться, караулить, иначе хлеб обидится, что его одного бросили. Когда каравай доставали, взамен обязательно полено в топку клали, чтобы печь не голодала. К хлебу как к живому относились — знали, сколько в него труда вложено. «Рыба — вода, ягода — трава, а хлеб — всему голова», — говорила моя мама Катя. А бабушка Поля, замешивая тесто, шептала: «Ладно, усладно жить богато, творите славно долю, Боже, дарь[1] хлеба и соли».

В магазин хлеб привозили два раза в неделю, и было его очень мало, поэтому все сами пекли. Но если вдруг дома хлеб заканчивался, меня мама с утра в магазин посылала. Приду, а там старухи уже очередь заняли, и первая — бабка Макрида. Давали по две булки в руки. Если семья большая, то по три. Денег было только на хлеб. Да если бы и больше давали, покупать особо нечего. На весь магазин один сорт конфет — карамельки без обёртки разноцветные. Жвачка? Что ты, какая жвачка… Стой-ка, а ведь была у нас жвачка! Мне папка из леса живицу привозил, смолу лиственничную. Мы эту смолу серой называли. Душистая, вкус горьковатый, но приятный. Эта смолка — она микробов убивает. Мама моя ни разу в жизни зубы не чистила, а про кариес и не слыхивала. Война, есть нечего, ни щёток, ни пасты зубной — а зубы здоровые. Потому что живицу жевали.

Однажды поехали мы за дровами для печки. Папка лошадку запряг в сани, и мы в рощу отправились, на берег реки. Я в семье старшая, вместе со взрослыми всё делала. Папа рубил, мама связывала, а я бегала, в сани таскала. По кустам бежать с вязанкой неудобно, решила по речке, чтобы побыстрее. А река у нас, сама знаешь, хитрая: где промерзает чуть не до дна, а где только сверху ледок. Мне-то не видно, толстый там лёд или нет, — наступила и провалилась. Хорошо, не очень глубоко. Папа меня вытащил, бегом к саням, полушубком укрыл и скорее домой.

— Воробьи торопились, да маленькими уродились! — ворчит на меня мама: дров-то мало набрали.

А папка подбадривает:

— Не бо-ось!

Дома — бегом-бегом — на печку греться. Потому что печка — это ещё и лучшее лекарство. У кого печь правильно сложена, там простуды не знали. Кости греть старики всегда на печь забирались. Мой дед, мамин папа, на голбце лежал. Болел, почти не двигался. А рядом с ним прут — длинная ветка. Если я вдруг громко запою или пробегу мимо, он прут схватит и мне по ногам, чтобы не мешала ему, не баловалась. Когда его хоронили, я этот прут взяла и тоже похоронила, закопала за баней. Но даже после этого мимо печки старалась тихо ходить, всё мне казалось — дед с прутом лежит.

У нас в деревне бабушка жила одинокая, Макридой знали. Та самая, что в магазине всегда первая. Говорили, что Макрида могла ребёнка в печке перепечь. Да не испечь, она же не Баба-Яга, а перепечь.

Родился у меня брат. А у меня уже два брата было, я сестру хотела. Как-то ушла мама на речку бельё полоскать, и братья с ней — санки с бельём катить. Осталась я с Колей одна. Пойду, думаю, к бабке Макриде, пусть она нам из мальчика девочку испечёт. Папка сразу не заметит, а когда заметит, мы с сестрой сошьём ему рубаху, он и не станет ругаться. Он вообще у нас мало ругался, зато смеялся много, за это его в деревне любили и звали Весёлый Ганс, хотя у него совсем другое имя было. А мама Катя строгая была, шутить не любила. Но я подумала, что она, может, даже обрадуется, если у нас ещё девочка будет.

Бабка Макрида жила на самом краю деревни, у кладбища, под горой. Завернула я Колю в одеялко — тяжело, а других санок: нету. Выкатила из сарая кошёвку. Видела, в каких санях Дед Мороз ездит? Вот это кошева и есть. Старое слово, теперь его и не услышишь. Кошем обоз называли, а ещё — поселение; человека же, в нём главного, звали кошевой. На санях дрова возили, сено, а в кошеве — пассажиров. Настоящая, узорчатая, только маленькая, для ребёнка, была у нас кошева. Сделал её мой лёлька — дядя Костя Кащеев. Он кузнецом в деревне был. Лёлька — значит крёстный. Церкви-то в деревне не было, её в 1918 году сожгли, а крёстных по старой привычке выбирали и роднились между собой. Вместо попа у нас была бабка Макрида: придёт, молитву прочитает, у тёплой печки в таз с водой макнёт, мазнёт сажей — вот и покрестили. Главное, чтобы об этом Сомов, председатель колхоза, не узнал, — запрещено это было. И крестики никто не носил. Мы носили галстуки красные. Красные как кровь — в память о погибших бойцах.

Положила я Кольку, точно барина, в кошёвку, сунула ему в рот пожёванный пряник в марлечке и повезла к бабке Макриде.

У бабки Макриды домик малюсенький. Одна комната — и ту до половины печка занимает. Дом старый, крыша деревянная, на ней даже трава росла — полынь. Полынь на бабку Макриду очень похожа: длинная, сухая торчит сквозь снег.

Затащила я Колю в комнатку, а там никого. Только печка гудит — словно плачет кто. Позвала бабушку, а в ответ:

— Га-га-га!

Из-под лавки вылезает гусыня и как зашипит, как бросится на меня! Схватила я брата и бегом домой. А ведь у нас тоже гусыня под кроватью сидела. Когда на улице и в сарае холодно, гусей пускали в дом птенцов высиживать. Чтобы яйца не замёрзли. А у бабки Макриды — все знали — гусей нет. Откуда эта взялась, до сих пор не знаю. Так и остался твой двоюродный дед дедом Колей. А то ведь мог бабой Олей стать…

После уж я узнала, как бабка Макрида детей перепекала. Она их так лечила. Если ребёнок рождался больной, значит он в утробе материнской «недопёкся»; бабушка его в печке допекала. Заворачивала в пелёнку покрепче, лицо закрывала блином и в тёплую печь на лопате засовывала. «Кого печёшь?» — спрашивала в это время мать. «Собачью старость…» — отвечала бабка Макрида. Блин бросали собаке, и дитя после этого поправлялось. А я, видишь, думала, она из одного человечка может другого спечь!

Бабка Макрида и за попа, и за ведьму, и за доктора в деревне была. Чуть что случится — бегом за ней. Она со своим лекарством — травами, водой, печной золою — как скорая помощь примчится. До больницы далеко, пятьдесят километров. На лошади за день не доберёшься. А зимой и на машине пути нет — дороги перемело, не проехать. По пять часов в деревне ждать не могут. Особенно если кто угорит. Эта беда от печки нередко случалась. Прикроешь задвижку раньше времени, чтобы тепло из печи не ушло, — угар вместо трубы в избу идёт. От него человек засыпает и, если не спохватиться, дышать перестаёт. Нужно скорее на улицу вынести, водой отлить. Поливает бабка Макрида, а сама домового ругает: не доглядел. Она одна в деревне в домовых да леших верила. Никто этой нечисти не боялся, даже дети. Война ведь недавно была. Кто войну застал, того ничем не испугаешь. Мы хоть фашистов и не видели, но тоже людей пуще чёрта боялись. Цыган, например. Они к деревне табором подходили и могли детей с собой забрать, из дома увезти. Велено было: как цыгане на улице появились — бегом на печку. Боялись сильно сибулонцев. Это кто из сибирской тюрьмы сбежал. Они прятались в лесу или в пещерах на горе и могли ограбить, а то и убить. Если нет у человека своего угла с печкой, любой ветер его по земле носит, как мусор какой, — от такого добра не жди.

Когда бабка Макрида умерла, старую избушку раскатали по брёвнам, — древняя она очень была, обрушиться могла. Только печь долго стояла среди палисадника. Печь трогать боялись. С неё ведь наша деревня расти начала.

Раньше жили здесь только старожилы — несколько больших, крепких семей. Они себя называли «родчими», «тутошными». Никого из новых жителей в эти места не пускали. А тогда много народу шло из других краёв. Вот и предки моей мамы пришли сюда — кто с Украины, кто из Воронежа. Кто волю искал, кого голод гнал, а кого-то царским приказом отправляли Сибирь заселять. Земли здесь много, лес, река. Все горки над речкой раньше в деревьях были. Рыси водились, волки, медведи даже. А рыба в реке попадалась больше тебя ростом. Но тутошные не хотели, чтобы кто-то кроме них здесь хозяйничал: мало ли какие люди пришли, вдруг бездельники да разбойники — ограбят и дальше двинутся. Начнут переселенцы сарайку или землянку себе мастерить, а местные молодцы на следующий день придут да стройку и завалят. Но особо настойчивые не уходили, не сдавались. Решили тогда тутошные на мировую пойти: построите, говорят, за ночь избу с печкой, не будем противиться. Закипела работа. На рассвете приходят старожилы — дом стоит. Из трубы дымок идёт — затопили печь. А раз печь за ночь сложили да дом сделали — значит, корни уже пустили, таким соседям только рады. Разрешили новым людям остаться, дали им прозвание «рассейские». Стали родчие и рассейские вместе жить, стала наша деревня расти.

А домик этот первый — тот самый, в котором после Макрида жила. Малюсенький — больше за ночь разве сколотишь. Но говорили, что пока он стоит — и деревня стоять будет. Сейчас и печки не осталось. Школу собираются закрывать. Все в город подались. Вот и мы с дедом к вам приехали. А печка-то тянет домой. Раньше, если кто далеко из дома уезжал, а по нему скучали очень, нужно было к печке подойти, заглянуть поглубже внутрь и позвать, — он и приедет. Вот и меня будто кто зовёт. А кто может звать? Разве что домовой. Говорят, пока печка цела, домовой из дома не уходит. Уж мы эту печку вдоль и поперёк облазили — нет никаких домовых. А зовёт и зовёт, тянет и тянет. Надо было в лапоть его посадить и с собой забрать. Было бы кому напомнить, что духовка-то у нас с тобой давно перегрелась! Давай-ка новый противень.

— Бабушка, это не подходит, — говорю я, вспомнив, что мне ещё сочинение писать. — Я не могу писать про печку и домовых. Мне надо про тебя.

— Ну, про меня неинтересно, — отнекивается бабушка, переключая духовку. — У меня медалей нет, родилась я уже после, войны, подвигов не совершала, утопающих не спасала. И вообще — мне некогда.

Бабушка снимает фартук. Это я шила бабушке фартук на уроке труда. Мы всем классом шили. Двадцать шесть одинаковых фартуков. Мы их украсить решили, каждый как захочет. Чтобы бабушки, если вдруг соберутся вместе, свои фартуки не перепутали. Артём купил для фартука наклейку с гоночной машиной. Иришка пришила вместо кармана красивый носовой платок со своей любимой ведьмочкой из мультика. А мы с бабушкой решили сделать красивую вышивку, да всё времени не было. Может, пока пироги пекутся, начнём вышивать? Я бегу за нитками, иголкой и бабушкиными очками, и мы выбираем узор. Я хочу вышивать картину с подсолнухами или щеночка, но бабушка предлагает какие-то крестики и ромбики. И пока мы вышиваем, вот что рассказывает:

ПРО ВОЛШЕБНЫЕ ЗНАКИ

Стольких нарядов, как у тебя сейчас, у меня, конечно, не было. В магазинах одежду тогда почти не продавали. За ней нужно было в город ехать, а он далеко, Покупали ткань и шили одежду дома. Моя мама Катя была строгая, даже суровая. Она модных платьев не шила, только ниже колен и тёмные. Да и не продавали после войны другой ткани. Тогда даже краски цветной не было, одна чёрная. И в школе все парты — чёрного цвета. Когда я в средние классы перешла, парты покрасили коричневым. Мы время цветом мерили: «Это случилось, когда парты ещё чёрными были», — говорили. Значит, немного ещё времени с войны прошло, краска не облупилась.

Папа маме говорил:

— Что ты её как старуху одеваешь, покороче платье сделай!

Но у мамы всегда ответ готов:

— Не одежда красит человека — добрые дела.

Она была строгих порядков. Смеялась редко. А вот петь любила. И какие красивые кружевные воротники вязала! Платье сразу наряднее становилось.

Раньше и ткань сами делали. Только времени на это требовалось месяцев девять. Во-первых, надо лён посеять. Это тебе не лук зелёный на окошке проращивать — огромное поле. Как взойдёт — прополоть. Да не как попало, а сидя на половичках, чтобы стебельки не поломать. Вызрел — выдёргивай из земли, колоколки с семенами убирай и на речке мочи. Недели на две в воду складывали, камнями придавливали. Самое противное потом стебли из реки доставать. Скользкие, вонючие, зато мягкие. Без этого никакая ткань не получится. После лён сушили и мяли. Мы бегали бросать его на дорогу, где телеги и машины часто ездят, — он и помнётся под колёсами. Помяли — пора трепать, а потом чесать щетями из свиной щетинки. Пока рассказала, устала, а делать и вовсе замучаешься. Мама говорила: «Лён с ленью не ходит». Чёсаный лён похож на шерсть. Вот его и пряли, нитки делали. Помнишь, «три девицы под окном пряли поздно вечерком»? У нас дома такая прялка тоже была. А ещё была с колесом и большой педалью — прялка-самопрялка. Но это только так говорилось: самопрялка. Нитку-то руками надо было сучить, а колесо ногой крутить. Нитки стирали, сушили. Ну вот, после этого и ткать можно, как раз зима пришла. Я очень любила, когда папка в комнате станок ткацкий устанавливал. Лён мне самой ткать не пришлось, мала была, а вот половики из старых, нарезанных ленточками тряпочек я ткала. Станок наш потом в школьный музей отдали. Я как пыль из половика вытрясаю, так и слышу: тр-р — это челнок ныряет между нитками основы, как уточка в волнах… Пока мама ткала, папка доставал сапожный ящик, в котором хранились нитки, шило, иголки, вар, привязывал нитку к двери, разматывал её до другого конца комнаты, обводил ножку стула, снова к ручке дверной, и так несколько раз, чтобы нитка получилась толстая; потом начинал варом по белой нитке ездить — смолить. Нитка становилась крепкой чёрной дратвой. Ею валенки и сапоги подшивали. Да и сандалии наши тоже.

Как мне обратно в те времена хоть на маленько хочется. Засыпаю и думаю: вот бы приснилось, как мы в деревне все вместе дома. Огонь в печи; окна до самого верха в морозных узорах. От ящика сапожного пахнет чем-то ремесленным, деревянным. Набелки стучат: тук-тук, тук-тук. От пряжи — запах живого и тёплого. Ты-то вот, интересно, что в старости вспоминать будешь? Внучке своей для сочинения рассказывать?..

Такая, как ты, раньше сама могла себе платье вырастить, — девочек с пяти лет этому обучали. А какая крепкая ткань получалась! У меня до сих пор сохранилось полотенце, что вручную сделано, от зёрнышка до вышивки.

Однажды, когда родители были на работе, а братья на улице играли, решила я смастерить себе наряд. Открыла сундук — шифоньеров и шкафов-купе тогда не было, а были большие деревянные сундуки, где лежало всё самое ценное. Если в доме случался пожар, сундук спасали в первую очередь, не считая, конечно, людей и животных. Так вот, открыла я тот самый сундук. Мама Катя про него пела:

В сундуке моём добро

Бережно хранится.

Когда времечко придёт,

Доченьке сгодится.

Ну, я и подумала, что всё равно ведь там моё. И пришло уже время, когда оно мне сгодится. Внутри — вышитые льняные полотенца: рушники. Два полотенца поскромнее, только с краю вышивка. А на одном, самом старом — красивые солнца, деревья, цветы по всему полотну. Сделала я из рушников сарафан. Из украшений были у нас в доме только бусы. Крупные, красные, как ягода-калина. Пять раз хватило вокруг шеи намотать. Зеркало было маленькое — смотрелась в окно. Стою, залюбовалась. Вдруг дверь открывается и входит дед Костыль. Фамилия у него Костылин, но за вредность все его Костылём звали. Про него родители между собой говорили, что давно, ещё до войны, он ходил по дворам с наганом и у кого что хорошее было, отбирал. Не себе, а в колхоз. Это называлось раскулачивание. Всё забирали: от коров до последнего мешка пшеницы.

Ох и напугалась я. Думаю: отберёт ведь сейчас рушники. А он поманил к себе пальцем, прищурился и говорит:

— Ах вы немцы недобитые! Свастику вышиваете! Кресты фашистские! Мало вас били! Я на вас управу найду! — И ушёл, дверью хлопнул.

Я понять ничего не могу. Знак этот фашисты рисовали — крест с загнутыми концами. Как мы тогда эту свастику ненавидели! Хоть и не знали, что она так называется. Я на рушник глянула — а ведь правда, один узор, если приглядеться, со свастикой схож. «Вот так нарядилась, — думаю. — Теперь нас всех расстреляют!» Запрятала рушники обратно, а сама думаю: почему мама, бабушка и прабабушка вышивали такой знак? Они ведь советские люди, а не фашисты.

Вечером, когда мы ужинали, заходит к нам председатель колхоза Сомов — главный человек в деревне, а с ним дед Костыль.

— А ну-ка, хозяйка, покажи, где тут у тебя фашистские знаки, — велел Сомов.

— Что случилось? — спрашивает папа. — Объясните.

— А не твоего ли, Екатерина Семёновна, старшего братца, директора маслобойки, по линии НКВД забрали? — ехидно интересуется Костылин у мамы, а на отца, словно и нет его, даже не смотрит. — За свастику забрали врага народа! У кого на маслобойне взбивалка была фашистским крестом?

Раньше масло как делали? Вот у вас кружка заварочная есть с плотной крышкой и поршнем, которым вверх-вниз можно внутри кружки водить. А для масла узкое деревянное ведро с плотной крышкой нужно. Палка-взбивалка — пестик с крестовиной на конце. Сидишь полдня, туда-сюда сливки в ведре гоняешь. В деревне масло сами делали. А в колхозе ещё и маслобойня была. Её до войны построили. И крестовины эти были старые. В войну оказалось, что походят они на фашистские знаки. Власти решили, что дядя Антон — вредитель и специально придумал такие взбивалки, и взбивает ими фашистское масло. И его посадили в тюрьму. Больше никто из родственников его никогда не видел.

Тут мама встала из-за стола, взяла крестовину да как запустит ею в деда Костыля!

Папка маму скорей успокаивать, братья на полати запрыгнули, я — за занавеску. Председатель Костыля схватил — и в сенки. Тот пригнуться не успел, за притолоку головой задел, шапка слетела.

Я следом выскочила, шапку Костылю подала. Не захотела, чтобы она у нас в избе валялась.

— Я вам покажу! — орёт Костыль. — Ишь, полотенца порасшивали! С волками жить — по-волчьи выть!

Ну, думаю, папка сейчас совсем рассердится. Ведь про волков — это про нас. У нас фамилия немецкая — Вольф, волк значит.

Но папка промолчал и велел всем садиться дальше ужинать. Потом говорит:

— Запомните: то, что обо мне говорит осёл, я не принимаю во внимание, — и ещё по-немецки эту пословицу повторил.

После ужина я призналась, что из-за меня это всё, что лазила в сундук. Мама не заругалась. Достала рушник и стала объяснять:

— Это — «гусиные лапки». Этот узор «кудри» называется. А эта «кривонога», или «косматый Ярилко», — и показывает на свастику. — К любой доброй хозяйке зайди, у каждой на полотенце он есть. Родители не гонители, плохому не научат. Это фашисты узор у добрых людей украли и черным цветом раскрасили. А на самом деле это — солнце.

Кто-то в войну спорол такую вышивку, испугался. А моя мама — нет. Не захотела красоту уничтожать. Она ничего не боялась. Никто из русских в деревне во время войны не выходил замуж за немцев. А мама вышла.

— Не бо-ось… — сказал папка и повеселел. Он долго серьёзным быть не мог. И пока чинил маслобойку, всё посмеивался, что очень выгодно женился. Что эта могучая русская женщина даже из костлявых Костылей может масло жать. Мама у меня была высокая, дородная, на голову выше папки.

Я тоже вышивать научилась. Но свастику никогда не вышивала. Хотя это действительно древний знак солнца. Его с каменного века люди рисовали. Когда нашу галактику сфотографировали, оказалось, она на свастику похожа.

А деревья вышитые были не просто деревьями. Это мировое дерево, три мира, три времени: прошедшее, настоящее, будущее. Женщина с поднятыми вверх руками — не барыня, а богиня Макошь. Видишь, что раньше на одежде носили: рассказ про Вселенную. Вот этот ромбик, что ты сейчас шьёшь, — поле. А если точки в серединке — поле засеяно.

Сомов потом один к нам приходил. А что он скажет, если у него бабушка такие же узоры вышивала. Это у Костыля вся семья безрукая была, ничего не умели, вот и жили бедно — даже бани у них не было. Им раздолье пришло, когда разрешили наган в руки брать да по чужим амбарам шарить. Руки у Костыля всегда грязные были. Говорили, что он свои кирзовые сапоги никогда не снимает. И что ногти у него на ногах так выросли, что за стельку загнулись, и он даже если захочет, сапоги снять не сможет. Смеялись. Над всем, что страшно было или гадко, старались смеяться. Жилось трудно, но весело. Песни по вечерам пели. Телевизоров не было, так выходили на улицу после работы и пели. Сейчас разве что пьяный на улице запоёт.

Я боюсь, вдруг бабушка сейчас запоёт? Мне как-то неловко, когда она поёт. Песни у бабушки грустные, мне не нравятся. И я поскорее спрашиваю:

— Бабуль, а скоро пироги будут или хотя бы бутерброд с маслом?

Но бабушка горячий пирог мне не даёт — он сначала отдохнуть должен после духовки. Тогда я достаю масло. Хорошо, что не надо его сбивать, — вот оно, в маслёнке.

— А самодельное масло вкуснее? — спрашиваю я.

— Нет, оно солёное было, — отвечает бабушка, вздыхая. — Чтобы лучше хранилось, его с солью делали. И мы всегда посыпали его сверху сахаром. Когда сахар был.

Мне масло вдруг тоже начинает казаться солёным. Я посыпаю его сахаром.

Пироги отдыхают, а мне не до отдыха. Нужно уборку в комнате делать — я её всегда напоследок оставляю. Не люблю прибираться… Не понимаю, откуда все эти разбросанные вещи берутся… Бабушка мне в комнате убираться не помогает — у неё от этого сердце болит. Когда я всякий мусор в пакет пихаю, а потом выбрасываю. Бабушка экономить привыкла, и ей жалко старые вещи выбрасывать.

— Это же надо столько нагадить, — сокрушается она, глядя, как мусоровоз во дворе полные баки забирает. — Покупают и выбрасывают, покупают и выбрасывают.

— Ты лучше не ворчи, а расскажи, как вы раньше чистоту наводили, — говорю я и беру влажную тряпочку. И бабушка, поставив гладильную доску и включив утюг, рассказывает:

ПРО ЧИСТОТУ

Когда я была маленькая, никаких средств для уборки, кроме веника и тряпки, ещё не изобрели. Мы пол песком чистили. Пылесосов тоже не было — половики нужно было выносить на улицу и вытрясать или чистить снегом. Вместо пылесоса был веник. В доме зимой часто жили животные: если телёночек родится, то его, пока не окрепнет, у печки держали. Гусыня под скамьёй или кроватью яйца высиживает. Утята в коробке пищат. В клетушке пара куриц. Кошки, конечно, тут же — туалетов для них в доме никаких не было. Да что там животные — для людей и то недавно туалеты строить начали. Не было в деревне умного человека, который бы сказал, что для этого специальные домики положены. Народ и думал: зачем добру зря пропадать — и ходили удобрять в огород или за кустик.

А потом мужчины пошли на войну. И мой дедушка пошёл. Это была Вторая мировая — Великая Отечественная, против фашистов, война. Я тогда ещё не родилась, мне это мама рассказывала. Дедушка Стёпа был в Румынии, Болгарии, Венгрии. Там люди тоже бедно жили. В Румынии даже беднее, чем у нас в деревне. Когда наши солдаты пришли в Австрию, то попали на постой в городскую квартиру. А там комнат восемь или десять. И в одной зеркала, полотенца… Дедушка спрашивает: «А это что за комната?» А городские солдаты ему: «А ты откеля?» — «Из Сибири». Объяснили, что к чему. Дед Стёпа очень удивился, даже руками всплеснул: «Господи, как люди живут, куда оправляются!»

Когда война закончилась, мужчины вернулись домой и стали строить отхожие места.

Зато бани у нас всегда были. Разве в ванне вымоешься, как в бане, где такой жар, — все микробы и внутри и снаружи от него гибнут. И без мыла мылись дочиста. Брали золу, заливали водой — через пару дней мыльный раствор готов. А если траву кипятком зальёшь (ромашку, душицу со зверобоем, крапиву, чабрец, полынь) да ополоснёшься — лучше всякого бальзама. Весной и летом в бане листьями растирались, особенно берёзовыми. Зимой — снегом: и свежесть, и польза. А мочалки так делали: папоротника нарвёшь, высушишь, в марлю завернёшь — и трись. Каждую баню новая мочалка. Старики говорили, что в других местах мочалки из липового лыка делают. Но у нас липы не росли.

Одежду стирали на речке. Когда мыла не было, рвали мыльнянку, растение такое, и очень хорошо ею всё отстирывали.

Гладили тяжёлыми утюгами. В один нужно было угли насыпать. А другой просто ставили на печку, чтобы нагревался. Ещё был малюсенький утюжок, как игрушечный, но тоже железный. Им кружева утюжили. У нас даже рубель дома был, хотя им уже не пользовались. Рубель — не деньги, а длинная деревянная палка с зазубринами. Берёшь рубашку, оборачиваешь её вокруг гигантской скалки, а рубелем эту скалку с рубахой начинаешь катать по столу туда-сюда. Но мы с братьями его для других целей использовали. Если по зубцам рубеля пронести деревяшкой, получается очень музыкальный звук. Вот и вооружались: рубелем, стиральной доской, ложками деревянными, бубенцами со сбруи нашего коня Ветерка и устраивали концерты. Родителям некогда слушать, а у мамы Поли болела нога, она от нас не могла убежать. Мамой Полей звали мою бабушку, мамину маму. И дети, и внуки, и правнуки, и племянники — все называли её мамой Полей. Она с восьми лет нянькой работала, для всех мамой стала. Ещё маме Поле приходилось выслушивать наш самодельный «театр у микрофона», «новости с полей» и смотреть представление с медведем. За медведя был кто-нибудь из животных, кого удавалось поймать: пёс Драник, кошка Кика, а если братцы ящерицу поймают, то и её к искусству приобщали.

Играли мы много. Но и работали немало. У нас с тобой раз-раз — и порядок, а раньше на это весь день уходил. Вернусь в субботы из школы и начинается… Половики на улицу, посуду в таз, всё с печки и полатей — на пол, а потом тоже на улицу — вытрясать, выхлопывать. Пол скребём, окна трём, паутину куриным крылышком со стен и потолка собираем. Зимой в сенях пол мыть холодно, от воды и рук пар идёт. Если ещё мама стирку затеет, то в баню уже в потёмках шли. Стирали руками, в большом тазу. Полоскать ходили на речку. Как бельё пахло… Сейчас кондиционеры придумали для этого, а надо-то в чистой реке прополоскать, на свежем воздухе высушить. Знаешь, как машину стиральную изобрели? Глядя на маслобойку. Первые машины были такие же: пестик с крестовиной, только не сливки он гонял, а бельё. Мы первыми в деревне этот агрегат купили, когда у меня уже твоя мама родилась. Вся округа приходила смотреть, как он там вертит.

Перед большими праздниками стены и печку подбеливали. Известь вместо краски и обоев тогда была. Её у нас же на горе и добывали. Бросаешь в ведро с водой камень белый, водой заливаешь — шипит. Берёшь кисточку из ковыля, что вокруг деревни рос, и ровненько белишь. Не в магазин ходили за нужными вещами, а за деревню. Травинки-ковылинки прилипают к стенам, рисунки получаются. Спросонья на них интересно глядеть, истории придумывать.

Последний штрих — полотенцем нарядным украсить зеркало. Но это не только для красоты делали. Чтобы из зазеркального мира никто не пожаловал, и вешали полотенца с красной обережной вышивкой. Хотя если кого спросишь, отвечали: для красоты. В другие миры верить стало нельзя, поэтому и забывалось, откуда такие привычки. Вот, к примеру, после заката мусор из дома не выносили. Если кто из родственников уезжал, в доме пол не подметали, пока он до места не доберётся. Начиная уборку, покрывали голову платком. А были дни, когда ни в коем случае нельзя было прибираться. Такие дни все любили.

Вечером в субботу, после уборки, обязательно баня. По всей деревне баньки дымят. Банный дым ни с каким не спутаешь. Берёзой пахнет. Пока я маленькая была, в конце мытья мама всегда выливала на меня ковш чистой прохладной воды и говорила: «Как с гуся вода, так с тебя худоба», и потом скорее одеваться. Бежишь по улице до дома — если зимой, от тебя жаром пышет как от паровоза. У крыльца тормознёшь, в небо посмотришь. Звёзд столько, что от удивлении плакать хочется. Думаешь: не может быть, чтобы на какой-нибудь из них кто-нибудь не жил. Бог не Бог, а хоть кто-нибудь.

Утром в воскресенье просыпались от запаха блинов. Спускаешься с полатей, умылся и сразу за стол. И весь день можно бездельничать. Только кур с утками накормишь, яйца соберёшь, воды из колодца принесёшь, золу из печки выбросишь, летом — корову встретить сходишь на околицу. Если зима — дров и кизяков в избу наносишь. Делать кизяки — это тоже было отдельное большое дело и для детей, и для взрослых. Ничего не выбрасывалось, всё в дело шло. Даже навоз. Из навоза и соломы кизяки месили, лепили, высушивали. А потом печи топили. Переделаешь дела — и в гости к подружкам или на улицу играть.

Телефон! Тебе Иришка, наверное, звонит. А у нас телефонов долго не было. Идёшь, к кому тебе надо, в окошко стукнешь…

Иришка сегодня у меня ночует. У Иришки нет братьев и сестёр. У меня тоже. Мама говорит, что ей хватает меня одной. У бабушки в семье было шестеро детей, но двое умерли, и даже бабушка Макрида не помогла. Мне иногда очень хочется брата или сестру. И тогда мне разрешают пригласить в гости Иришку. Это здорово. Можно вместе играть в карты или на компьютере, а потом шептаться полночи. А ещё страшные истории можно сочинять. Нам родители не разрешают ужастики смотреть, поэтому мы сами придумываем про ведьм, вампиров. Или про пирожки с ногтями. Только это сначала страшно, а потом смешно — мы же знаем, что это неправда.

— Бабуль! — зову я… — А вы в детстве друг другу страшные истории рассказывали?

— Ещё какие. — Бабушка заходит в мою комнату. В руках у неё вязание. Бабушка сама нам носки вяжет из моих старых шерстяных кофт. Хотя сейчас в магазине можно любые вещи купить.

— Про скелетов рассказывали? — спрашиваю я.

— Что же можно страшного про скелеты рассказать, они ведь неживые… Мы про войну рассказывали. Вот это было страшно. Когда живые люди живых людей уничтожали. А ещё про волков. Их вокруг деревни много водилось. А самая страшная история — это про волков и про войну вместе. Про моего папку.

— Расскажи, — просим мы с Иришкой. В комнате у нас, для большего страха, темно. Бабушка садится на край моей кровати, разглаживает простынку, поправляет одеяло и рассказывает:

ПРО САМЫЙ БОЛЬШОЙ СТРАХ

Вечером мы с братьями укладывались на полатях. А родители спали на кровати. Папа её сам сделал. У нас было радио, и мы перед сном слушали концерт или «Театр у микрофона». Но иногда радио барахлило и мы друг другу начинали рассказывать страшные истории. Или просили папку рассказать.

Мой отец, твой прадед, родился на Волге в деревне Эбенфельд. В переводе — Ровное Поле. По национальности он немец. В их деревне даже не говорили на русском. И в соседних деревнях тоже. Потому что здесь была Поволжская немецкая республика. Раньше у нас страна была совсем другая. Называлась Советский Союз. У нас было много республик: Украинская Советская республика, Белорусская, Таджикская — много-много народов в Советском Союзе жило. Границ не было. Как сейчас в Европе, так и у нас было. Вот и немцы тоже жили. Рядом с ними в своих деревнях жили русские. В своих — украинцы. Хочешь — живи сам по себе, хочешь, приходи в гости к соседу. У нас в стране знаешь сколько народов живёт? Больше ста семидесяти. Кто-то на своих землях с древних времён. А кто-то не так давно. На Урале или на Алтае русские совсем недавно поселились. Когда-то царица Екатерина, она ведь родом тоже из Германии, пригласила в Россию немцев. Земли на всех хватало, а рабочих рук было мало. Но вот началась Вторая мировая война. Германия напала на Советский Союз. Сталин — главный в стране он тогда был, испугался, что поволжские немцы будут помогать фашистам, раз они им родственники и с ними на одном языке говорят. Немцев назвали предателями и решили срочно отправить подальше от фронта. Генриху, прадеду твоему, тогда было четырнадцать лет. Чуть старше тебя. Все были объявлены предателями: и старенький дедушка Теодор, и малышка Мария, и Генрих — самый весёлый парнишка в деревне. В Ровнополье жило много людей. Большая была деревня. Со школой. Аккуратным заборчиком из камня обнесена, деревцами обсажена. Ведь эта земля родной им стала.

— Через двадцать четыре часа за вами придёт подвода, — объявили военные. — Взять самое необходимое. Дома на замки не закрывать. Скотину отвязать. Двери в сараях и ворота оставить открытыми.

Люди бросились собираться. А что собирать? Огороды неубранные, сентябрь стоял. В сараях животные, куры. Мама Генриха рыдает, обнимает коров. А то, что в избах, что с этим-то делать?

Пришли подводы и всю деревню повезли. Лают, воют собаки, бегут вслед за хозяевами. Кошки попрятались под крылечками. Над Волгой стоны, плач. Никто не знает, куда людей везут, зачем, почему, на сколько. Вернутся ли домой?

На вокзале распихали всех в вагоны для скота и повезли. Долго ехали, больше месяца. Спали на соломе и узлах. В одном углу за простынями женщина рожает. В другом три дня уже лежит мёртвый мужчина. Места свободного нет. Малышка Мария за месяц дороги ходить разучилась. Приехали в конце октября. Выгрузили всех вечером из вагона на станции. А ночевать негде. Пришлось прямо на улице одеяла постелить. Утром проснулись, а на людях — снег. И местные жители рядом стоят.

— Гляди-ка, — говорят. — И глазов-то у них тоже два, а говорили три. У шпиёнов по три глаза бывает.

— И рогов нету. На людей похожи.

По-русски говорят; немцы понять их не могут, но догадываются, о чём речь. Не догадываются только, что в их родной деревне уже коровы не мычат и куры не кудахчут, а фашисты хозяйничают, на своём немецком разговаривают. Только их бы наши немцы всё равно не поняли: они-то в Поволжье в давние времена перебрались и язык сохранили старый, который в самой Германии уже не все и понимали.

Подъехали из разных районов и деревень подводы. Велели всем рассаживаться. А если семья большая, в одну подводу не входит? Вот так и получалось: часть семьи увезли в одну деревню, а часть — в другую. И нельзя было друг к другу переехать: уйдёшь за двадцать километров от того места, куда привезли, — двадцать лет каторги. Так Генрих, твой прадед, попал в нашу деревню. Один из семьи. Подселили его в дом к чужим людям. Угол в сенях отвели. И на следующий день велели выходить на работу. Генрих к работе привычный — с семи лет поросят пас, просыпался до солнца. Всю зиму лес валили, а весной поручили ему сторожить колхозных жеребят. Днём пасти жеребят, если погода хорошая, несложно. Можно ходить и искать себе что-нибудь съедобное. Травку, ягодку. Есть всегда хотелось, ели всё, что можно разжевать: дикий чеснок, первоцветы, заячью капусту. А кофе варили из моркови!

Зато ночью… Ночью он тоже должен был оставаться на лугу. Шалаш построил и спал в нём. Из оружия — бич и палка. А волки тогда совсем близко ходили. Даже, случалось, в деревню набредут, собаку украдут. Это волчица так учит своих волчат охотиться.

Генриху пригрозили, чтобы смотрел в оба. Время военное, если что с колхозным имуществом случится, наказание одно — расстрел. Кому в четырнадцать лет хочется помирать? Генрих всё свою родную деревню вспоминал и пряники мятные на Рождество. Если ночь тёплая, снится ему, что война кончилась, и они вернулись домой, и что Рождество. Если холодная, ходит вокруг шалаша, жеребят пересчитывает, гадает, скучают ли они, жеребята, по мамам, как он сейчас скучает.

Та ночь была холодная. Слышит Генрих — жеребята заволновались. А один побежал и с испуга голову в шалаш сунул. Генрих выглянул, а там волк. Прыгнул волк, вцепился в жеребёнка сзади. Генрих схватил жеребёнка за голову и давай тащить в шалаш, а волк к себе тащит. Жеребёнок кричит, Генрих крепко его за шею держит, пальцы побелели, и плачет. Знает, если упустит, жеребёнка волк задерёт, а его расстреляют, и маму, и дом свой, и братьев с сестрой он больше никогда не увидит. Сколько в темноте продержал жеребёнка, не помнит. Хорошо, кто-то из взрослых мимо ехал, увидел волка, выстрелил из ружья, отпугнул зверя. Генриху кое-как пальцы разжали. Сам не мог.

Мечта его не исполнилась. Не вернулся он в свою деревню. Не стало деревни. Генрих со старшим братом — дядей Адольфом — через много лет поедут искать Ровнополье. Шестьдесят километров от Таганрога. Но деревни нет. Место распахано. На пригорке найдут только обломок кирпича. От их ли дома, от их ли печки, кто знает. И пряниками мятными там больше не пахло никогда.

Я теперь всегда, когда пряники ем, папку вспоминаю. И когда жеребёнка вижу — тоже. И когда товарный вагон едет. Я его часто вспоминаю.

Бабушка беззвучно плачет. Не знаю, что делать, когда взрослые плачут. Я прадеда Генриха никогда не видела. Я даже не знала, что его Генрихом по-настоящему звали… Думала, что Андрей. Он давно умер. Мне очень жаль, что я его не видела. Я бы ему на каждый Новый год дарила по большому пакету пряников.

— Это хорошо, что человек по своим родителям скучает, — вдруг говорит бабушка. — Иначе бы помирать было страшно. А так и не страшно почти. Люди мрут, нам дорогу трут.

Но мне совсем не хочется, чтобы бабушка умирала! Почему учёные не изобретут лекарства, чтобы никто не умирал?!

— Это глупо! — Бабушка уже не плачет. — Умирать надо. Если бы все, кто до нас жил, не умерли, нам бы неоткуда было на Земле взяться, материи-то в природе ограниченное количества. А мама Катя говорила: «Кабы до нас люди не мёрли, и мы бы на тот свет дороги не нашли». Заметь — не во тьму люди уходят, а на свет. Только он другой.

— Но мне это совершенно не нравится! — заявляю я…

— Тебе и рождаться не хотелось — ревела, — смеётся бабушка. — Человек рождается — все радуются, а он плачет. А умирает — всё должно быть наоборот. Кто родится — кричит; кто умирает — молчит.

И добавляет:

— Не бо-ось. Всему своё время.

Я ухожу в ванную чистить зубы и долго стою у зеркала. Не знаю, что мне написать в сочинении про бабушку, когда она была, как я. Какой она была? Такой же тощей и голубоглазой. Любила своих родителей и братьев. Хотела красиво одеваться. Ещё она смелой была. Не бо-ось. И терпеливой. Иногда непослушной. Умела многое. Училась хорошо.

Я стою у зеркала и вижу, какой была мая бабушка. Такой же, как я. Хотя тогда ничего не было.

Электрические зубные щётки?

— Нет.

Фен для укладки волос?

— Нет.

Коврик с антискользящим покрытием?..

СТЕРЖЕНЬ И ПРУЖИНА

Чуркин-старший людей насквозь не видел, мысли читать не умел и вообще никакими необычными способностями не владел. Если только не считать, что мог рукой рубить камень. Но это любой, кто проходил курсы «Стального волка», мог делать. Весь секрет в скорости движения руки. В обычном состоянии ты, конечно, так быстро не сможешь рукой двигать. Но если сжать время… Часто Чуркин-старший это упражнение не демонстрировал — толку от него большого не было. Когда удивлённый сын, увидев этот трюк, сказал: «Прикольно. А зачем ты это сделал?», отец даже растерялся. А потом понял, что у его родного сына ничего толкового внутри нет. Ни силы воли, ни железного характера, ни твёрдых убеждений. И поэтому Чуркин-старший принялся старательно укомплектовывать сына всем необходимым, как вещмешок перед походом.

— Ты пойми, — говорил он, нарезая хлеб, — у нас фамилия такая, что расслабляться нельзя. Не имеем права. Нам всю жизнь придётся доказывать, что мы не чурки, не придурки и не слабаки, а настоящие мужики.

— Же-есть, — доставая тарелки, вяло поддерживал разговор потомок.

— Это ещё не всё! Ты пока ещё ноль без палочки, бревно неотёсанное, полено папы Карло, а не мужчина и не жесть. Тебя ведь голой ладонью пополам разрубить можно.

Чуркин-старший вонзал открывашку в банку с тушёнкой, а Чуркину-младшему казалось, что это ему в череп вставили консервный нож, вскрыли коробку и теперь все видят его внутренний мир: точно — бревно, чурка, одним словом.

— Мы с тобой должны доказать… всем, что… нас голыми руками не возьмёшь! — Отец вытряхивал в сковороду тушёнку и метал на плиту, словно это была не свинина, а доказательства брошенное в лицо желающим взять их голым руками.

Отец и сын сильно отличались друг от друга. У Чуркина-старшего были прямые чёрные волосы, тонкие черты лица, смуглая кожа. Он походил на поджарого индейца, или на древнего жителя Урала, облик которого восстановили по найденному археологами черепу. Сын же был светловолосый и слегка кудрявый — весь в маму.

— Ты ведь опять зарядку не делал? — Чуркин-старший потрогал у сына бицепсы, вернее, то место, где они, если верить анатомическому атласу, должны быть.

— Неохота, — ответил сын.

— Ты мужик или сопля? Ты кем вообще решил стать?

— Галифе… Галина Фёдоровна тоже сегодня про это спрашивала. — Костя доставал тарелки. — Нету, говорит, у вас, современной молодёжи, цели в жизни! И жизни вы вообще не видели.

— То-то и оно! — отец сделал вид, что поверил. — Вот ты за компьютером да у телевизора с утра до вечера. Что ты через этот ящик можешь увидеть, какую жизнь? Через замочную скважину подсматривать — тот же результат. Это ещё тебе повезло, что твой компьютер на учёбе не отражается. Но учиться нормально — этого недостаточно! Силы в тебе, сын, не чувствуется! Чувства ответственности нет! Ты думаешь: не сделал зарядку, мусор не вынес, ужин не приготовил — большая ли беда?

Чуркин-младший сделал вид, что раскаивается, и покосился в сторону мусорного ведра. Ну не вынес. Завтра утром вынесет. Завязать покрепче, и вонять не будет. Тоже мне проблема. Стоит ли из-за мусора себя ломать.

— Дело ведь не в мусоре, — прочитал его мысли отец. — Дело в силе воли. Не хватило у тебя воли сделать такие пустяковые дела! Это значит, стержня внутри нет. А стержня нет — гни, кто и куда захочет.

Отец и сын садятся за стол.

Вообще-то Костя спокойно переносил все эти лекции про гордость, силу воли и духа. Со стержнем он даже и поспорить бы мог: стержень, он ведь легко ломается. Ладно, пусть не очень легко, но перерубить всегда можно. А если гнуться, то вроде и ничего, — погнутый, зато целый. Ну пнёт тебя Зотов — прогнись, увернись, обрати в шутку, и не придётся гипс накладывать или очки в ремонт нести. Или вот с мамой. Показывают же по телевизору, как цивилизованно люди расходятся, друг к друг в гости ходят. А все эти хлопанья по столу со словом «предательство» — совершенно непродуктивны и только всех напрягают. Зря отец так рубанул концы. Надо их как-то заставит видеться, вдруг помирятся. Костя спокойно отцовские разговоры «за жизнь» переносит. Потому что очень даже его понимает. Ему только про бревно не нравилось. Но отец специально педалировал.

— Вот скажи, как тебя в новом классе называют?

— Чуркой, — честно признался сын. — Как и везде.

— А ты что? Нравится тебе это, что ли? — отец хлопал по столу ладонью, и хлебные крошки подпрыгивали.

— Ну, всё же не ботинком, — бормотал в ответ Костя, а сам думал, что вот если бы отец ударил своим фирменным ударом по столу, то крошку хлеба разрубить бы не смог. Она слишком мала для его руки. И это значит, что неплохо иногда быть маленькой, незаметной, серой крупицей.

— При чём здесь ботинок? Ботаник, что ли? — отец смёл крошки в кучку.

— Типа того…

Потом Чуркины едят. Отец думает, что сын у него хотя и не отличник, но и не троечник. С умственным развитием у парня проблем нет. Даже на олимпиаде по математике пятое место занял. Вообще-то сын мог быть и отличником, учёба ему легко давалась. Но опять мешает отсутствие стержня. Надо над этим работать.

— Меня знаешь, как в школе называли? — в который раз за последний год спрашивает отец.

Костя знает. Отца называли уважительно: Жила. Зато мама называла его противно: Славик. А нового мужа она называет Толик. А Костю по телефону: Костик. Отец зовёт Чуркина-младшего сын или Константин.

— Константин, не давай себя унижать! — говорит отец. — Унижение, как ржавчина на самолёте: вроде сначала летать можно, а потом — крыло отвалилось!

Он уже год это повторяет, с того момента, как они с мамой развелись. Отец сильно старается выглядеть неуниженным. Но крыло у него отвалилось. Пока одно. Костя сам решил, что будет жить с отцом. Это не очень помогло: ведь с одним крылом всё равно не полетишь. Может, Костя и не крыло вовсе для отца, а парашют. Тоже неплохо. Так бы долбанулся со всего размаху об землю, а с сыном спустится плавно, привыкнет потихоньку. От Кости-то мама никуда не делась — час езды, и все каникулы и выходные можно с ней проводить, ему-то проще. А того, с кем она сейчас, можно и игнорировать, обогнуть…

Чуркин-старший наливает чай и берёт бесплатную газету. На первой полосе фоторепортаж из храма про славный праздник Рождества Христова.

— Господи боже мой, — бормочет Чуркин-стержень, поймав себя на мысли, что, может, нужно было венчаться, как бабушка просила.

Чуркин-младший заглядывает в газету с другой стороны. Но там только реклама ведьм, экстрасенсов и прочих колдунов плюс гороскоп на неделю.

— Во чёрт, — Чуркин-пружина ухмыляется, вспомнив, как мама последнее время читала гороскопы и запиналась, доходя до «разлада и семье».

Здесь Чуркины одинаково думают, что всё это — и на первой, и на последней — фигня, выдумки. Люди так деньги зарабатывают. Впарить человеку можно что угодно, главное — делать это с наглым уверенным видом. Чуркиным не на кого надеяться кроме как на себя. Чуркин-старший всю свою жизнь устроил так, как хотел, вот этими своими руками построил. И с выбором супруги не промахнулся: лучше на тот момент не было. И любовь была. Тринадцать лет — чем не доказательство. Его родители до смерти вместе прожили. И их родители тоже. Понятно, мужики, как бабушка выражалась, шмарили малость, не без этого, но ведь какое чувство ответственности было. Развод — позор был для обоих. Не стало стержня у людей, вот и болтаются. Что за свобода такая — хочу люблю, хочу разлюблю. Раздолбайство, а не свобода. Ребёнок порой так раздражать начнёт — прибил бы; а ведь и в мыслях нет, что ты его разлюбил. И тут тоже — перетерпи и дальше живи, делов-то; нет — собрала вещи, дверью хлопнула.

Если Чуркину-старшему не на дежурство, они вместе убирают со стола и расходятся: один — к телевизору, другой — к компьютеру. Через десять минут Чуркин-старший засыпает.

Тогда Костя выключает телевизор, гасит свет и отправляется в путешествие. Он становился рыцарем и волшебником, человеком-амфибией и человеком-волком. И тут он тоже надеется только на себя. Только с негнущимся стержнем в этом мире не выжить. Слышали, поди-ка: теория Дарвина и клич из фильма: трансформируюсь!!! Надо уметь трансформироваться, надо пружинить, отталкиваясь от предложенных жизнью ситуаций.

В этот раз Костя без особого удовольствия спас землю от инопланетян. Все мысли были не о том. Тоже мне, проблема — инопланетяне. Вот насекомые, если бы захотели, на раз бы всех людей передавили. Потому что на каждого человека приходится по 300 кг насекомых. Или вирусы те же. Ну что им стоит организовать чуму? Но нет. Видать, всё устроено так, чтобы человечество выжило. Биологически сбалансировано всё. Так что, если инопланетяне есть, значит, они тоже нужны для баланса. И урод Зотов, видать, тоже для какого-то биологического разнообразия нужен. Надо попросить папку, чтобы научил рукой так же рубать. Один раз по шее — и больше не полезет. Значит, и мамин новый муж зачем-то нужен. Зачем? Зачем он нужен, кто скажет?

Костя встал, накинул куртку и пошёл выносить мусор. Вернувшись, выключил телевизор.

— Пап, переходи на кровать…

Голос у сына твёрдый, спокойный.

— Ага, сейчас… зубы надо почистить…

Отец послушно поднялся и, мимоходом проведя тёплой ладонью по белокурым вихрам сына, отправился в ванную.

ПОЧЕМУ РАССЕРДИЛАСЬ КИКИМОРА

Взрослые очень отличаются от детей. Они, например, никак не могут понять, что в комнате совершенно не обязательно делать уборку. Тратить столько времени на протирание пыли и перекладывание вещей с места на место! Разве в этом смысл жизни? Кому мешают носки на подоконнике? Лежат себе, на солнышке греются, никого не трогают. А пыль под кроватью — так её даже не видно! И потом, взрослые почему-то уверены, что в доме нельзя свистеть и кричать, забираться с ногами на стол и спать в ботинках. Откуда только они понабрались этих глупостей? И неужели дети, став взрослыми, начнут думать так же? Что главное — «построить дом, посадить дерево и вырастить сына», а вовсе не лежать на берегу моря с планшетником.

Примерно так рассуждали мои дети в дни генеральных уборок. Однако чистую квартиру любили все, и первые полдня старались возвращать вещи на свои места. Так продолжалось до нынешней весны. А потом началось странное.

Сначала затрещали и поползли вниз обои. Вернувшись с работы, мы с мужем старательно подклеивали их, списывая происходящее на усадку дома и наши кривые руки. Но на следующий день обои сползали ещё ниже. Стала биться посуда, падая со стола по одной только ей известной причине. Отваливались ручки у дверей. Слетали с полок книги. Заклинивало замки. Потёк унитаз.

Я пыталась восстановить порядок. Муж старался ничего не замечать. Тихон и Младшая сидели на диване, прижимая к груди самое дорогое: Тихон — альбом, Младшая — флейту. Тётушка, примчавшись по первому зову, вооружилась фотоаппаратом и бесстрастно фиксировала поэтапное разрушение нашей квартиры.

Затем тётушка привела священника. Силы святой воды хватило на сутки. Следом явилась дама с рамочкой и, покрутившись по квартире, показала, как переставить мебель. Перетащили, обломив у дивана ножку. Не помогло. Ребята из «Аномалии», взглянув на тётушкины снимки, обрадовались, заставили квартиру приборами, а заодно посмеялись над нашей фамилией. Федорины — это действительно смешно. Увы, бесстрастной технике не удавалось обнаружить источник наших бед и предсказать, где в следующий раз «рванёт». Дорогие приборы стали ломаться, и наблюдение пришлось свернуть.

— Домовому неугодили? — выдвинула новую версию тётушка.

В чём я не, сомневалась, так это в том, что домового у нас не было и быть не могло. Какой в квартире домовой: мы под полом никого не хоронили — двенадцатый этаж! И печки с голбцом у нас нет, и колдунов в роду не водилось. Перелопатив кучу сайтов, я отмела не только варианты про домового, но также версии об инопланетянах, тестирующих психические возможности людей, наводящих порчу соседях, сложной геомагнитной зоне, влиянии метро и высоковольтной линии, проходящих вблизи, и гибели в этом месте прежних хозяев.

Мы, конечно, поддерживали друг друга и к явлениям, день за днём разрушающим наше жильё, старались относиться с юмором, но, что говорить, всё это раздражало.

Муж, работающий в основном дома, начинал потихоньку мрачнеть: трудно сосредоточиться над программой, когда грязный носок, незадолго до этого закрытый в стиральной машине, летит в монитор, а манная крупа сама рассыпается по клавиатуре.

Маячил ужас обмена.

Решив разогнать тоску, я отправилась посидеть в кафе со старой приятельницей-доктором.

— Понаблюдай за детьми, — неожиданно предложила она. — В мозгу у растущего организма такие перемены происходят… может, освобождаются какие-то психические энергии, которые надо поймать и направить в нужное русло.

Она забрала Тихона с Младшей, сделала им энцефалограмму и томографию, сводила на анализ крови, но отклонений не обнаружила.

Ухватившись за докторскую мысль, тётушка принялась копать в этом направлении. Оказалось, не зря: неприятности начинались, когда дети находились дома или где-то поблизости — и не спали. Никакие разговоры по душам не помогли выявить связь между детьми и необычным поведением вещей: напрасно пробовали они мысленно приказать книгам падать, а тарелкам летать — не сработало.

Тётушка побывала в нескольких этнографических музеях, неделю просидела в библиотеке, а в конце мая велела собираться в дорогу. Дети обрадовались. Тем более, тётушка загадочно объявила, что это не увеселительная прогулка, а путешествие к истокам. С тётушкой интересно было ехать худа угодно — хоть к истокам, хоть по грибы: она у нас ходячая энциклопедия.

— Цель экспедиции? — допытывалась Младшая, обшаривая квартиру в поисках спальников (они оказались внутри пианино, на котором уже пару месяцем никто не играл, — было не до музыки). Палатку она так и не нашла.

— Попробуем разобраться, что за существо такое — дом, — ответила тётушка, набивая мешок тряпочками, соломинами, шерстью и разноцветными нитками. — Может, поймём, почему вещи взбунтовались.

Так в начале июня мы двинулись в сторону дома, у которого покойный мой дед посадил яблоню. Было это в год моего рождения. Деда нет, и меня там давным-давно нет; нет и яблони между банькой и колодцем. А дом, построенный его руками, — стоит. Путь неблизкий — пара тысяч километров.

Уложив вещи, присели на дорожку. Старый этот обычай мы всегда соблюдаем перед дальней дорогой: сосредоточился, подумал, не забыл ли чего, — для этого и нужна после суеты сборов минута тишины. Тётушка объясняет иначе:

— За порогом чужой мир, злыдни стоят, скопились. Донеслись до них слухи, что отправляетесь в путь-дорогу, покидаете своё защищённое пространство. Стоят злыдни, руки потирают. А мы их обманем. Сядем, сделаем вид, что никуда не собираемся. Они и уйдут искать себе другую жертву.

По профессии тётушка — руководитель народного хора. По призванию… реконструктор, что ли. Реконструирует народные праздники и обычаи. Она наш главный источник по истории всего.

— Теперь надо мысленно попросить домового, чтобы не обижался, остался за квартирой приглядеть, — тетушка встает и крестится.

Мы подходим к двери. Напоследок в коридоре обрывается полка с обувью.

— Надеюсь, это последняя строка нашего федорина горя, — вздыхаю я.

ГЛАВА 1

ПРАБАБУШКА НАШИХ КВАРТИР

Охотники за йети говорят, что даже у этого полуфантастического существа есть хижина. Но она больше похожа на берлогу, чем на дом. Может, поэтому до сих пор и не удалось обнаружить снежного человека: он ближе к природе, чем к людям. А вот если бы у него был настоящий дом…

Сделанный руками человека дом отделил людей от космоса, от природы, и в то же время сам стал частью Вселенной, но частью упорядоченной, не враждебной.

Названия строений для жилья весьма многочисленны. Но все они в итоге означают одно.

Хата — это землянка (слово пришло из сарматских и скифских языков, где «кат» означало «копать»). Но хата выбралась из земли, и так стали называть избу в южных губерниях.

Хижина пришла из древнегерманских языков («хус» — дом). На Руси хижиной, хизой называли ветхую, плохую избу. Непрочную постройку называли также лачугой (от тюркского «охачуга»).

Хоромы, хоромина, храмина и храм — общеславянские слова. «Хором» — крыша, дом, защита. Хоромами называли большой дом с несколькими комнатами или дом с хозяйственными пристройками, где всё под одной крышей. А если дом маленький — хороминка. Торжественным «храм» называют дом для богослужений.

Терем — всё то же «жилище» (только греческого происхождения). Теремом в России называли верхний этаж в доме или дом на высоком подклете. В хоромах мог быть терем.

Палаты — здание каменное, дворец. Дворец от слова «двор», которое, в свою очередь, родня слову «вор», что значит… «ворота» или «дверь».

А вот дом… Этим словом славяне с древнейших времен называли постройки. Но какие? Иногда я считаю этимологический словарь самой бесполезной книгой на свете: кроме того, что дом связан со словом «строение», он ничего не желает мне объяснять! Приходится скрести по сусекам. Оказалось, домом, домовиной в некоторых областях России называли место для потусторонней жизни, т. е. могилу, гроб. «В Воронежской губернии, — пишет Александр Афанасьев, — простолюдины не говорят: иду домой, а говорят: иду ко двору; «идти домой», по их мнению, равносильно выражению «идти в могилу»[2]. Что ж, всё сходится: «хоромы» и «хоронить» тоже родня. Дом — место для жизни — это и место для смерти. Последнее значение совершенно исчезло из нашего языка, видимо, вместе с традицией строить дома на том же месте, где захоронены предки, Или хоронить предков под крыльцом дома, в котором они жили. Домом стали называть постройки в городе или избу со всеми пристроями.

Дом — строение[3]. Но вот поставили в нём тёплую печку-истопку — и появилась истьба, или изба. Скажем: русская изба — и возникает образ деревянного, крепкого и тёплого дома. Пожалуй, каждый, живущий в России, представляет, что такое русская изба. У кого-то бабушки и дедушки живут в деревне, кто-то и сам деревенский. Один видел избы из вагона поезда, другой — в этнографическом музее. И, наконец, на сотнях известных полотен запечатлена русская изба. А кому не довелось бывать в крестьянском доме, узнаёт о его устройстве из сказок, колыбельных и потешек. На курьих ножках — не дворец, не хижина, не коттедж, а только изба. «В лесочке, лесочке избушка на кочке. Блинами покрыта, оладьями подбита». Или: «Изба пирогом подпёрта, блином покрыта». Это я своим детям пела. Почему пирогами, блинами и оладьями — тоже ещё надо разобраться. Пока же главное, что ни про какую дачу так не споют, — только про избушку.

Тётушка старательно припоминает народные присказки и попевки, в которых встречается изба:

— Ножки ножки,

Куда вы бежите? —

В лесок по мошок,

Избушку мшить,

Чтоб не холодно жить, —

так приговаривают, когда ребёнок учится ходить.

Бай-бай! Бай-бай!

Сон идёт по очепу,

А Дрёма по лучкам,

По самым краешкам, —

это байка, колыбельная.

Сон и Дрёму ещё можно представить, а как выглядит сказочный очеп? Но слово услышали и запомнили — может, даже и своим внукам споём.

Многие вещи современной квартиры ведут свою историю из деревенского дома. Да и современный горожанин тоже. Многоэтажный дом появился в городе не так давно — ещё каких-нибудь сто лет назад наши самые крупные мегаполисы были застроены такими же, как в деревне, домами.

Поэтому к истокам — это в деревню и никуда больше.

Мы выезжаем на трассу. Какое-то время небоскрёбы ещё глядят на нас зеркальными окнами, потом их сменяют коттеджи из красного кирпича, и только затем — настоящие крестьянские дома.

Тётушка обращает наше внимание на то, что у крестьянских домов разный характер. Одни смотрят насупившись, другие с достоинством, третьи красуются-улыбаются. Но нет среди них таких, которые бы кричали: мой хозяин самый богатый, я лучше всех! У крестьянского дома не просто характер, у него есть ещё и достоинство. Изба не позволит себе ни единой безделицы — каждая мелочь в ней имеет глубокую традицию, помнит, зачем она: ничего для бахвальства, для «просто так». Любая деталь тут имеет смысл не только как строительный элемент, но и как часть Вселенной. Зная это, с грустью начинаешь смотреть на «вселенные», наскоро сложенные из красного кирпича, — такие они убогие, несмотря на размеры, наличие башенок и статуи львов у крыльца. Да и многоэтажка напоминает скорее не Вселенную, а камеру хранения на вокзале.

— Если бы наш прапра… мам, кого ты там самого древнего из наших предков знаешь? — спрашивает Младшая. За свою школьную жизнь она уже дважды писала сочинение на тему «Моя семья», но имена предков так и не запомнила. Да и я, начав заниматься родословной, не смогла заглянуть дальше пятого колена.

— Анисий. Это он в конце XIX века, году примерно в 1895, запряг волов в большую телегу и — цоб-цобе — двинулся из-под Киева на Алтай. Без всяких реформ, сам по себе.

— Зачем уехал? Так бы мы сейчас в Киеве жили, — вздохнула Младшая, забыв, что хотела сказать.

Тихон молча ведёт машину. А я думаю про нашего прапрадеда. Это как же трудно было жить, что продали, а то и оставили родне свои дома, сложили на повозки вещи и отправились в дорогу, в волшебную страну Сибирь, где вволю и земли, и леса. Из монастыря забрал Анисий свою слепую сестру. Звали её Просвирья, но никто не знает, настоящее это имя или прозвище — за то, что пекла просвирки для церкви. Просвирья взяла с собой сундук. А в нём двадцать икон — всё её богатство.

— Наверное, они и здесь проезжали, — глянув и окно, сказала Младшая.

Может, и проезжали. Три года до места добирались. С началом весны трогались, а как заморозки ударят, останавливались в какой-нибудь деревне, нанимались на зиму в работники. Волы не подкованы, по скользкой дороге не пойдут.

— Да ты что, Прасковья, сказать-то хотела? — вспоминает тётушка.

Младшая едва заметно морщится: она не любит своё имя. Может, зря я такой обет давала, прося у Бога девочку: дать дочери имя двоюродной прапрабабки. Икона, к которой я обращалась, — последняя сохранившаяся и семье из привезённых бабушкой Просвирьей. Ну, Просвирьей-то и у меня язык не повернулся дочку назвать… Имя Прасковья на детской площадке никто выговорить не мог. Тогда примчалась на помощь тётушка, рассказала, что святая Параскева Пятница в древности звалась Макошью, и в садике младшая может представляться Машей. Но год рождения Прасковьи оказался урожайным на Маш, и девочка испугалась, что её будут путать с пятью другими Машами. Я, огорчившись, что дочь не хочет быть Параскевой, звала её просто Младшей, сокращая иногда до Млады. Но мысленно всегда называла настоящим полным именем.

— Я просто подумала, что если бы дед Анисий попал в нашу современную квартиру, то сильно бы удивился. Если ты, мама, до сих пор не умеешь с телефона эсэмэски отправлять, то он бы точно обалдел: столько техники в доме!

— Думаешь, ты бы в его избе не растерялась? — хмыкнула тётушка.

Да уж, попав в те далёкие времена, мы бы тоже растерялись от обилия правил: не на ту лавку сел — жди неприятности, а то и смерти; не в ту сторону головой лёг — болезнь навалится. Горшок из печи вынуть, не расплескав, — умение нужно; печь растопить — сноровка. Пропасть между дедами и внуками за последние сто лет выросла. И вроде времени-то всего один век, а пропасть — как между цивилизациями.

Тихон сбросил скорость; мы выехали на мостик через Пышму.

— А знаете, — тут же вспомнила тётушка, — в русской избе тоже был самый настоящий мост — так назывался пол в сенях. Мостом называли сени или настил, помост, который отделял переднюю избу от задней. Передняя изба (жилая) — та часть, в которой стоит печь. Задняя (холодная, летняя) — комната, которая не отапливалась. Мост находился не на земле (иначе какой же это мост?), под ним ещё оставалось место для животных. В северной части России дома строили на подклетях (в них жили домашние животные), так что строения получались двухэтажными.

В Ярославской и Костромской губерниях мостом называли скамью для вёдер с водой, которая располагалась в сенях, у входа в избу.

Вышла кисонька на мост,

Четыре лапы пятый хвост…

Думаете, кошка пошла прогуляться через речку? Как бы не так. Этому зверьку, заменившему ужа[4], самое место дома на мосту.

Мы, честно сказать, ничего не думали. Пока тётушка рассказывает, лучше слушать, ведь за каждым поворотом её рассказа может ждать сюрприз.

— Так вот, — продолжала она, — этот мост — очень необычное в доме место. На мосту, в сенях, у дверей, помещали небольшой образок, иконку «Есть ли у тебя на мостах на калиновых Спас, Богородица?» — этот вопрос на современный русский язык можно перевести так: «Крещёный ли ты?»

Дочка, причитая по только что умершей матери, приглашает на мост ранее умершего отца:

…Выходи, родимый батюшко,

На мосты да на калиновы,

Ты стречай да дорогу гостью,

Свет родиму матушку![5]

По этому мосту можно перейти из одного мира в другой. Это портал. Калинов мост.

— Калинов мост — я в сказке читала, — кивает Младшая. — Только не поняла, почему он калинов. Из калины, что ли, сделан?

— Не из калины, он калёный — горячий, нагретый. Все слова исказились, потому и закрылась для нас мудрость предков, — вздыхает тётушка.

Это её любимая тема. Её за это из школы уволили. Ну что за учитель русского языка, который разрешает писать ученикам «коровай», потому что произошло это слово от «корова», а вовсе не от какого-то «карава». Когда же восьмиклассники стали проводить практикум по средневековой литературе, составляя заговоры-обереги от злых педагогов и родителей, директор попросил написать заявление.

— Нет чтобы православие изучать, — бормотал он, заполняя личное дело. — Нам скоро педагог по истории религии потребуется, а они заговоры! Чертовщину в школе развели!

— Неуважение к истории предков — пощёчина не мне, а вашим собственным дедам, — сказала тётушка и, хлопнув дверью, вышла.

ГЛАВА 2

НАПРАВЛЕНИЕ — ЮГО-ВОСТОК

Самые древние деревянные избы археологи обнаружили на территории России в Новгороде, Ладоге, Пскове, Торопце. Конечно, нет среди них постройки от фундамента до крыши: дерево не может сохраняться так долго. Срок службы деревянного дома — лет сто-двести, потом дерево начинает гнить. Но основания домов, остатки печей, полов, столбов, венцов, найденные на земле фрагменты кровель помогли узнать, какой была изба тысячу лет назад. Учёные считают, что бревенчатые избы строили на севере России четыре тысячи лет назад — во II тысячелетии до нашей эры.

Впрочем, стоило нам свернуть с трассы в сторону деревни Раскатыши, как у нас появился шанс увидеть русскую избу такой, какой она была когда-то.

Пока Тихон ходил на колонку за водой, мы разминались недалеко от машины, припаркованной у здания бывшего сельсовета, который дачники разобрали практически до фундамента. Здесь заканчивалась насыпная дорога, а то можно было бы съехать вниз, к реке, — деревня стояла на высоком её берегу; за рекой — скалы и лес.

Спустя некоторое время мимо нас, неся чью-то канистру, прошёл Тихон. За ним поднималась в горку старушка. Поздоровавшись, мы двинулись следом.

— Нету воды на горе, — объяснила старушка. — Ношу от бывшего клуба. Его тоже уж разобрали.

Дом её стоял выше всех — с лавочки открывался неописуемой красоты вид. Но стоило перенести взгляд на избы, как возникало совсем другое чувство. Деревня умирала. Огороды зарастали бурьяном, по дорогам не бегали даже собаки. С этого года детей в школу возить перестали — значит и последние семьи с детьми уедут.

— Вот, — говорила старушка, — дети зовут к себе, а я всё не еду, хотя девяносто пять уже… И помирать пора, а не помирается. А дому-то сколько лет, и не вспомнишь.

А с другой стороны — оживает деревня. Покупают дачники-горожане старые дома, принимаются их украшать. Сайдингом обобьют, чтобы не торчали чёрные брёвна, черепицу пластиковую уложат, печь разберут — вместо неё камин. Словно глаза безумного слепого смотрят на речку пластиковые окна — окна без креста. Год-другой — и начнёт под пластмассой гнить дерево, поползёт по стенам плесень. Протечёт черепица при хорошем дожде, полетит при хорошем ветре, а приехавшие в такой дом зимой не протопят его камином. Вроде и оживает деревня, но точно зомби — оживает без души.

— В нём я и родилась, — старушка садится на лавочку у чёрной стены, сама во всём тёмном. — Как дом-то бросить? Жалко.

Один из признаков древности постройки — сторона, с какой расположены двери. У наших предков двери смотрели на юго-восток — «на солнце», «на лето», ведь в самых древних избах-полуземлянках не было окон, комната освещалась только через открытые двери. Южная, солнечная сторона — это свет, тепло, добро, а значит и счастье. Не только дверь, но и появившиеся позже окна должны были смотреть на солнце.

Северная и западная («полночная») стороны — это, наоборот, холод, тьма, смерть, ночь, несчастье. В некоторых регионах России для строительства дома даже не использовали срубленное дерево, если оно упало верхушкой «на полночь», а уж жить в доме, повёрнутом в сторону «ночи», — обречь себя на несчастья. Хотя кое-что могло перевесить солнечную ориентацию: направление изменяли, ставя дом выходом на водоём или дорогу. Тут уже смотрели, как удобнее, что важнее.

В древних деревнях не было улиц. Потому что главным было не ровненько выстроить избы относительно друг друга, а выбрать для дома правильное место. Не свойственно природе строиться по линейке. У животных гнёзда и норы — там, где безопаснее, где другим мешать не будет. Если бы позволили строительные материалы (как у некоторых африканских племён или у народов Крайнего Севера), то и дома мы строили бы без углов, как гнёзда и берлоги. Интересно, что люди даже ходить под прямым углом не любят: проложат нам асфальтированные дорожки, а мы всё равно срезаем углы по газону.

Тщательно, не торопясь выбирали место для дома. Никому не пришло бы в голову возводить жилище на бывшем кладбище или там, где нашли кости. Не ставили дом и на перекрёстке дорог или там, где была прежде баня или случался пожар от молнии. На месте, где поранился ножом, топором, косой, где опрокинулась телега или стоял дом, в котором люди болели или пострадали от наводнения, тоже не строились. Такие места считались несчастливыми. А теперь мы даже не всегда и знаем, что было когда-то на месте нашего дома.

Тихон снова отправился на колонку, а мы остались ждать у дома. Не меньше ста пятидесяти лет стоял он крыльцом к востоку, окнами — к дороге и реке. Дорога в своих поворотах повторяла изгибы реки.

— Из реки раньше воду носили, — вспоминала хозяйка. — Молодые были — любая гора, что кочка. Первый-то муж с собой хотел увезти. На море жил. В Балаклаве. Дали ему комнату в доме, где гестапо было. А я не могу там жить; слышу, как солдатики наши кричат. Он решил, я с ума сошла. Едь, говорит, обратно в свою деревню. Ну я и вернулась к родителям-то.

Хорошо нам сиделось на высоком берегу, на лавочке возле старого дома. Ветерок сдувал комаров.

— Стадо раньше большое было. А сейчас десять голов на всю деревню. Я уже не держу — не вижу ничего. Слышу хорошо, а глаза никудышные. Зорька моя вот ведь упрямая была — сама место выбирала, где доиться. И хоть ты её тут режь — не сдвинется.

Видно было, что старушка и сейчас скучает по своей Зорьке.

— Раньше корова помогала место для дома выбирать, — говорит тётушка. — Где ляжет, там и стройся. Главное, чтобы рога у неё были, Рога — лучший оберег и символ плодородия. Поэтому у замужних женщин на Руси были кики — шапки с рогами, какие и викингам не снились. Когда девушка готовилась к свадьбе, то в своих песнях (приметах) жаловалась на кику, боялась её:

…Больно страшно показалося,

Ужасно да приглянулося:

На мосту-то на калиновом

Сидит старая кика шитая…

— Опять калинов мост! — заметила Младшая.

— Ага, теперь через него невеста должна была перейти, уйти в другой дом, в другой мир (поэтому и говорят: выходить замуж): из дома отчего, из девушек — в дом жениха, в жёны. Всё в её жизни менялось, она всё равно что умирала. Надев кику, женщина должна была распрощаться с беззаботной молодостью, — потому и печалилась. Но став матерью, женщина кикой гордилась. Кику надевали после рождения ребёнка. С появлением каждого следующего малыша рога становились длиннее на пять сантиметров.

— У мамы была кика, — кивает хозяйка. — Но она её не носила. В ней в церковь не пускали. Батюшка кричит: как чёрт рогатый вырядилась!

— Всюду им черти мерещатся, — досадует тётушка. — А это не чёрт. Это почитание земли, плодородия. Про священных коров, быков и сейчас во многих культурах помнят. Переделали корову в чёрта — для того, наверное, чтобы человека не к земле тянуло, а к небу.

— Рогатые не летают, — щурясь на солнышко, говорит Младшая.

— Летают, — подумав, возражает тётушка. — Например, богиня Олениха с рогами — солнечными лучами.

Меня конфронтация тётушки с официальной церковью волновала мало. Мне вообще непонятно это противопоставление веры предков и христианства. Ведь дерево без сердцевины рухнет. Сердцевина, древесина — это духовный опыт всей истории народа. Как годовые кольца: одно сменяет другое. А то, что в данный момент времени наверху — это кора. Кора — шкура дерева, она прекрасно приспособлена к внешнему миру. Религия, которую на данном этапе выбирает для себя народ, — кора.

За что же новая вера так невзлюбила рога, почему они так пугали священников? Всё же должно, должно быть физическое объяснение рогам на женских шапках! Может быть, острые концы предметов способствуют стеканию электрических зарядов? Известно же такое явление, как огни святого Эльма, когда на верхушках мачт, башен и других острых предметов перед грозой или в метель возникает свечение. Возможно, и в костюме женщины рога исполняли роль «громоотвода». В древности рога висели над каждой дверью, защищая дом от нечистой силы (или, напротив, выводили наружу всё плохое, что накопилось в доме?). У других народов рога, кинжалы и прочие острые предметы считались генераторами «плохой» энергии, их не принято было держать в доме. В советское же время, когда официально можно было верить только в объективную реальность, сделанные из дерева рожки считались модным украшением интерьера.

«Одобрение» рогатыми животными — один из множества способов отыскать правильное место для постройки. Хорошо было строиться и на обжитом, проверенном месте, где уже долго и счастливо жили другие люди. Сухо, светло и тепло — такой участок нужен был для постройки добротного дома.

Конечно, на одну корову будущий домовладелец не рассчитывал — существовало множество гаданий, помогающих понять, не ошибся ли он с выбором. Если под оставленной в середине будущего дома сковородой за ночь появлялась роса — это хорошо. Если рассыпанное по углам зерно или оставленную в центре воду с хлебом до утра никто не тронул — добрый знак. В Белоруссии хозяин перед началом строительства ходил на четыре поля, брал четыре камня, нёс их в шапке на выбранное место и выкладывал по углам будущего дома. Становился в середине четырёхугольника, клал на землю шапку и просил предков-дедов подсказать, правильно ли он решил здесь строиться. Если три дня камни оставались на месте, считалось, что выбор верный. А то ещё подбрасывали испечённый пряник: упадёт плоской стороной вниз — можно строиться. Каких только не было проверок: с горшком, с шерстью, с мелом, с мясом, но гадал всегда мужчина, обычно хозяин — женщинам такое дело не доверяли. Трудно объяснить истоки этих действий — проще объявить мракобесием. Хотя, пожалуй, какую бы физику мы сюда ни привязали, в основе будет желание получить подсказку из мира предков. А кто не надеется, что они помогают нам и после смерти?..

Мы давно уже распрощались с деревней на крутом берегу и катили дальше, на юго-восток. Следующая остановка должна быть в Ишиме.

— Ну вот, предположим, — рассуждала я вслух, — нашли мы правильное место. Дальше, наверное, надо дождаться подходящего времени?

Тётушка кивнула:

— Говорят же: «Без Троицы[6] дом не строится» — период строительства должен был захватить Зелёные святки. Зелёные святки — праздник весенний, и дом должен был прорасти, как трава, распуститься, как листья на деревьях. Сверялись и с луной: на убывающей новых дел не затевали, стройку начинали после новолуния.

— Надо попробовать, — встрепенулась Младшая, — посадить два одинаковых семечка: одно на убывающей луне, другое — после новолуния, и посмотреть, какое лучше расти будет.

Подростком в полнолуние Тихон начинал говорить во сне. А просыпался — и опять молчок. Потом разговоры прекратились. Подруга-доктор, взвалив на себя организацию обследования, пыталась приободрить: мутизм, но редкий случай, руки опускать не надо.

Мы и не опускали. Мы ими начали говорить и петь. Тонкие пальцы Тихона летали как птицы. Он начал рисовать.

«Мутизм» звучало как «мутант». Мутант — изменённый, не такой, как родители. Это было совершенно справедливо. И совершенно непонятно. Какой был смысл ребёнку рождаться в семье, где он не нужен?

«Крест мой, крест! Иоанн Златоуст, спустись с небес, разомкни уста рабу Божьему Тихону. Как ты благославно говорил, разговаривал, так бы и раб Божий Тихон тоже говорил, меня, свою матушку, речью удивил…» — то ли древняя молитва, то ли современный заговор не работали, как и комплекс выписанных врачами препаратов. Может, потому, что хоть и матушка просила, да не та?..

— В какой день недели начинать строительство, зависело от небесных покровителей, — ведь у каждого дня он свой, — тётушка продолжала выкладывать всё, что знала о древних обычаях наших предков. — Удачных дней было два — вторник и четверг, когда за землёй присматривали Ярило или Велес с Перуном. Эти боги благоприятствовали удаче, богатству, новому делу. С приходом христианства «счастливые» дни остались, только выбор их стали связывать с именами христианских святых.

Помимо места и времени важен был материал. Избы на Руси строились из дерева. Даже там, где было мало лесов и достаточно камня, дома всё равно были в основном деревянными. И не так давно на смену живому дереву пришли бетон, кирпич и другие материалы. Вроде бы, по всем стандартам, они не должны наносить вреда здоровью человека. Как бы не так! При строительстве современной квартиры смешивают столько разных материалов, что в результате мы вдыхаем около ста летучих химических веществ. Не все они безопасны. И в первую очередь от этого, а не от грязного городского воздуха страдает здоровье жителя современного мегаполиса. Крысы, поселившиеся в железобетоне, в третьем поколении теряют способность к размножению…

— Можно этим… дозиметром померять, — предложила Младшая. — Есть вред или нет. А в древности-то таких инструментов не было, как узнаешь: вдруг дерево радиацией заражено.

— Существовали другие способы выбрать правильное дерево. Не рубили «особенные» деревья — необычные с виду, одиноко стоящие, растущие на опасных местах. Не рубили те, что человек вырастил сам, на своей усадьбе. Не брали старые деревья — они должны были умереть своей смертью. Но и молодняк тоже не трогали.

Я читала, что на Урале за последние двести пятьдесят лет лес трижды сводили чуть не под корень. Не для изб — для заводов, для угля он нужен был. Но то, что хорошего леса не найти, жаловались и почти столетие назад. В хранящейся у нас дома старой брошюрке «Крестьянин плотник-строитель»[7] автор сетует: «Дерево раньше как в 80 лет в стройку не шло. Зато и стояло оно в стройке без изъяну лет 200–300. А вот теперь идёт в стройку дерево едва-едва 40 лет. И потому-то и ждать от такого дерева долгой службы нечего. Происходит это от того, что леса выводятся; спелого, старого лесу всё меньше и меньше делается».

Младшая прикрыла окно: за Тюменью появились серьёзные комары. Деревья постепенно исчезали, уступая дорогу полям.

— Сухие деревья, — не умолкала тётушка, — тоже не годились для избы: в таком доме и люди будут «сохнуть» — болеть и умирать. В доме, построенном из поваленного ураганом дерева, нужно готовиться к бурям. Очень важно было не ошибиться, не взять для дома «буйное» дерево. Такое дерево с виду мало чем отличалось от остальных, но из-за него могла порушиться вся постройка. Даже щепки от буйного дерева приносили болезни.

— Как же отличить буйное дерево от обычного? — заинтересовалась я.

— Буй — межа, граница (а ещё — церковная ограда и кладбище). Эти деревья росли на меже, на границе, на грани.

— И что же тут плохого, если дерево не сухое, не больное? — спросила Младшая.

— Вырастая на пограничье, деревья становились дорожкой с этого света в мир потусторонний. Не зря слова «дерево» и «дорога» восходят к одному корню. И не только в русском языке. «Дерево» у сибирских народов тоже имеет в основе «путь», «дорога». Каким будет этот путь, куда приведёт — имеет большое значение. В Белоруссии опасные деревья называли «стоеросовыми».

— Дубины стоеросовые! Нас физрук так иногда обзывает, — вспомнила Младшая.

— Грамотный ваш физрук, — усмехнулась тётушка. — Только непонятно, что он имеет в виду. Стоеросовыми (то есть стоя растущими) называли деревья, породу которых не знали, а значит не были уверены, что они не принесут с собой худа. Выходит, он так говорит не потому, что считает вас дураками, а потому, что вы для него загадка.

За окном изредка мелькали небольшие рощицы. Надо же, значит, и там, как у людей: одни деревья счастливые, другие несчастливые. В разных районах России были свои «несчастливые» деревья. Где-то не рубили сосну и ель, где-то липу. Не использовали черёмуху, особенно боялись её корней. Плохим деревом считалась осина. Она действительно не годится для стен из-за мягкой древесины. Зато поделки, посуда, колодцы, ёмкости для воды и лемехи (чешуйки на маковки церквей) из неё получаются отменные. И крыши крыли осиновой дранкой — она прекрасно выдерживает влагу. Охотно брали для строительства сосну, лиственницу, кедр, ель, дуб. В музеях деревянного зодчества можно увидеть, какой толщины деревья росли в наших лесах триста-двести лет назад. Этой весной мы ездили в Нижнюю Синячиху так там стоит баня высотой… в три бревна. Сейчас из трёх брёвен разве что собачью конуру получится сложить.

— Если хозяин приходил в лес и браковал три дерева подряд, в этот день не стоило приступать к выбору строительного материала. До определённого дня (в одних климатических зонах до Николы зимнего[8], в других до Троицы) деревья не тревожили, не рубили, а в некоторых местах запрещалось даже ломать ветки. Бережно относиться к природе было необходимо, чтобы дать ей возможность восстановиться. А ещё потому, что деревья живые.

— Да, нам это на ботанике рассказывали, что живые, — кивнула Младшая. — Ну, в смысле живая природа. Это же не значит, что они чувствуют, как люди, или понимают, что мы им говорим.

— О, царь зверей, поглядите на него! — закипает тётушка. — Сто раз доказано, что и слышат, и чувствуют, а они всё своё: раз не человек, то и нечего с ним цацкаться! Если дерево не кричит, не бросается на тебя с кулаками, чтобы отомстить, когда ты ветку ломаешь, думаешь, ему и не больно?

Я тоже слышала об опытах индийского учёного Джагдиша Боса, которые показали: если мимозе сделать больно, она будет разворачивать листья колючей стороной к обидчику. А мимоза, сбрызнутая алкоголем, начинает беспорядочно перебирать листочками. Были и другие интересные исследования. Так, наблюдая за растениями, московский профессор В. Пушкин смог доказать, что они чувствуют настроение человека. Рядом с радостным человеком герань тоже испытывает радость: перо энцефалографа, подключённого к растению, резко дёргается вверх. Растения общаются друг с другом. Но не словами, а с помощью грибка, который растёт на корнях и словно телеграфный провод передаёт новости от одного дерева к другому. Жираф, пожевав листья одной акации, не станет переходить к соседней, а отправится ужинать подальше, потому что знает: объеденное растение уже подало сигнал тревоги и соседние деревья впрыснули в листья вещества, делающие их невкусными, а то и ядовитыми. Так что смысл в том, чтобы «договориться» с деревом, прежде чем срубить его, несомненно есть. И раньше люди чувствовали это интуитивно. Абхазы, чтобы не встревожить дерево, шли в лес, обернув чем-нибудь лезвие топора. Индейцы Северной Америки останавливались перед выбранным деревом и объясняли ему, почему вынуждены его срубить. А потом вдруг отбегали и рубили другое, похожее. Ботаник Уотсон смог объяснить это странное поведение после того, как узнал об эксперименте с яйцами. Оказывается, когда мы кладём в кипяток яйцо, оно каким-то образом «предупреждает» другие яйца, которые мы только собираемся варить. И те… падают в обморок. С деревьями, «узнавшими», что одно из них вот-вот лишится жизни, происходит что-то подобное. Дерево, готовясь погибнуть, шлёт сигналы, после которых соседние деревья как-то меняются, — может быть, тоже «теряют сознание», или их успевает покинуть «дух», «душа» дерева, и стволу уже не больно, когда его срубают. Сколько здесь ещё работы для биологов, ботаников, химиков, физиков!

Младшая открыла баночку с оладьями и принялась подкармливать Тихона. Не знаю как, но они разговаривают без слов — им даже не обязательно смотреть друг на друга. Я зря боялась, что с рождением Младшей Тихон замкнётся, будет ревновать. Пять лет разницы, но он вёл себя, как самый лучший на свете старший брат, — раньше меня подбегал по ночам к кроватке.

Сейчас, когда наверху у соседей начинает плакать ребёнок, я достаю беруши. Смешно: «берегите уши» — правильнее было бы назвать «бернервы». И когда я совсем ничего не слышу ушами, я начинаю слышать кожей. Как всё вокруг звучит! Прикосновение к подушке — это, оказывается, так громко! А перелистывание страниц можно сравнить с грохотом камнепада. Удивительно меняется мир, когда меняешь что-то в своих чувствах восприятия. А когда молчишь сам, молчишь долго — неделю, месяц, что-то происходит внутри: ты перестаёшь сотрясать воздух вокруг себя и можешь наконец расслышать, что говорит тебе мир. Мир — синоним тишины. Тихон. Всё как-то срасталось, собиралось в клубок.

— Кстати, об оладушках! — тщательно вытерев руки влажной салфеткой, тётушка присоединилась к трапезе. — Вы не забыли, что это тоже строительный материал?

Я киваю: это оладушки, блины и пироги из моих любимых колыбельных.

— Ими покрывают избушки как в русских потешках, так и в европейских сказках. Помните пряничный домик? В таких избушках живёт либо ведьма, Баба-Яга, либо ёжик или мышка. С первого взгляда может показаться, что пироги, блины, оладьи — символ изобилия: как, должно быть, сытно живут в этом доме! Так-то оно так, да только сытно-то живут… мёртвые. Хозяева такой избушки не принадлежат к миру живых (в том числе и ёж с мышкой), и еда в их жилье — поминальная еда, символ смерти. С её помощью пришедший к избушке герой переходит в мир мёртвых. И только тогда обретает волшебную силу.

— А любые оладьи волшебные? — спрашивает Младшая, недоверчиво разглядывая тётушкину стряпню.

— Смотря как ты с ними поступишь. Пироги, блины, оладьи, кутья могут стать волшебными. Потому что именно эту пищу ели, поминая покойников. Для умерших оставляли еду на подоконнике (это тоже граница миров) или на кладбище. Такая совместная трапеза сближает миры. И хотя церковь не одобряет этой традиции, поминать умерших едой на кладбище принято до сих пор.

— Зато множество других традиций утеряно, — пытаюсь я вывести разговор из потустороннего русла. — Не часто современный домостроитель может выбрать место, которое ему понравилось. Деревьев, пригодных для строительства настоящей бревенчатой избы, осталось немного. А ведь для добротного просторного дома нужно больше сотни брёвен.

— Раньше, — перебивает тётушка, — говорили не «брёвна», а «дерева» — отсюда и «деревня». А «срубить избу» — потому, что изба не строилась, а рубилась. Не бравшись за топор, избы не срубишь! Пилу плотники не жаловали. Ведь при рубке сосуды дерева сплющиваются, уплотняются, значит вода в бревно не проникнет. Пила же, напротив, открывает влаге и гнили доступ к дереву.

— Какой топор, мужчины плотничать давно разучились. — Я не могла припомнить, есть ли вообще в нашем хозяйстве топор. — Да и зачем, если всё делают специальные бригады, строительные компании.

— Поэтому будущему домовладельцу остаётся следовать одному тоже древнему, но всё ещё актуальному совету, — тётушка подняла кверху палец: — не сердить строителей, пока они возводят ему дом. Удача на стройке стала заботой самих строителей, и теперь уже они подкладывают монету под первую сваю. Однако не для богатства хозяина, как велось испокон, а во избежание дополнительных финансовых издержек. Подобно давним своим предкам, они не свистят на площадке, боясь накликать ветер, который может помешать работе крана; избегают спускаться в котлован, считая, что это ускорит переход в «нижний мир». И что самое удивительное: считая все эти приметы суеверием, люди всё же продолжают их придерживаться. Так, на всякий случай…

ГЛАВА 3

ИЗБА ГОРЛОМ НЕ СТРОИТСЯ

В древности на месте постройки убивали животное: коня, петуха или курицу. Если начиналось особо важное строительство — кремль, крепость, пожертвовать могли и человека. Зачем нужна была такая жертва? Принято считать, что это подарок богам: чтобы всё шло хорошо. Но что это за бог, который даёт счастье за курицу?

Долго размышлять на эту тему мне не пришлось: к вечеру мы были в Ишиме и, устроившись на ночлег у бывшей тётушкиной однокурсницы, принялись представлять мир глазами человека, который уверен: всё вокруг живое. Дух может поселиться в чём угодно: в дереве, в камне, в реке. Но как быть с тем, что создано не природой, а человеком?

— Наши предки считали, — рассказывала тётушка, — что дом должен был родиться, вырасти так же, как любое живое существо, и для этого нужны форма и душа. Новое ведь не может появиться из пустоты. Удивительными материалистами были наши предки! С появлением нового дома мир меняется, и эти перемены не должны нарушать существующего баланса. Дому надлежит занять правильное место в «этом» мире и получить покровительство мира «того». Жизненная сила, душа убитого становилась душой дома. Его тело — телом дома. От этих жертвоприношений и пошли названия частей дома, полностью соответствующие названиям частей тела человека или животного; а крыши венчались «коньками» и «петушками» — в зависимости от жертвы.

Хозяйка дома, Зульфина, накрывая стол, разговор охотно поддержала:

— В доме нашего дедушки до сих пор углы имена святых носят! Раньше как было: столбы дома получали имена мусульманских святых — пророка Мухаммеда, его дочери Фатимы и её мужа Али, внуков пророка Хасана и Хусейна. Малыши всегда знают, где в доме маму найти: в женском углу у Фатимы. А ещё до ислама на Памире опоры дома называли. Было пять опор: вода, земля, огонь, ветер и личность, то есть единство природы и человека.

Назвать части дома их настоящими именами — значит проникнуть в глубинный смысл, увидеть то, чего не видно обычным взглядом. Эти знания нами потеряны. Интересно, можно ли их восстановить? Может быть, сказки и остатки древних обрядов подскажут, в каком углу дома какая сила заключена?

Животное для жертвоприношения выбиралось только домашнее, то, которое приносит пользу человеку, может защитить от нечистой силы. Череп убитого животного укладывали в угол дома, добавляя мёд, воск, зерно, хлеб. Мясо съедали: перед началом строительства работников полагалось угостить. До последнего времени сохранилась традиция вкладывать дары в нижнее бревно, сделав для этого небольшое углубление.

— Для каждого угла — свой подарок, — продолжала тётушка. — Это могли быть деньги (самая крупная монета — в красный угол, где под иконостасом ставится стол). Либо ладан (для святости). У входа в углу — шерсть (для тепла), в жерновом углу — деньги (для богатства). А где печь будет — там ничего не оставляли.

— Почему? — удивилась Младшая такой несправедливости.

— Там стояло деревце: маленький кедр, берёзка, рябинка. «Вот тебе, соседушка, тёплый дом и мохнатый кедр», — говорил при этом хозяин. В этом углу должен был жить домовой. Христиане продолжали ставить деревце, вешая на него иконку.

— Наверное, думали, что святой будет наблюдать за ходом строительства лучше всяких видеокамер, — смеялась Зульфина.

— Под присмотром святых и соседей работа спорилась. Венец за венцом, словно венок вокруг деревца, рос сруб. Вот уже и до матицы дело дошло.

— Это что? Слово странное, — заметила Младшая.

Она учится прислушиваться к словам. Учится пробовать их на язык. Тихон просит её произносить названия его рисунков, потому что не всегда слово произнесённое звучит так, как внутри него. «Прасковья — мой голос», — читаем мы руки Тихона.

— Само название подсказывает, — выбираясь из-за стола, растолковывает тётушка: — не простое место в избе матица, или матка. Матицей называли балку — опору для потолочин.

Она достаёт из сумки свой молескин и перьевую ручку и пытается изобразить схему дома. Улыбнувшись, Тихон перехватывает ручку и помогает набросать план.

— Самые древние избы, — объясняет тётушка, заштриховывая потолок на картинке, — не имели потолка — только кров. Топились они по-чёрному — дым из печи шёл в комнату, поднимался под крышу, а потом уходил в дымник. Такая изба называлась курной или рудной. «Рудная» — от слова «руда», которое означает и «кровь», и «грязь». «Курная» (как и «курить», «курчавый») — от слова «кур» («дым»). «Сидит мужик на полатях, на нём синенький халатик» — это и есть дым в курной избе. В таких домах было специальное окно — дымоволок. Оно находилось вверху, под потолком. В него уходил дым — потому и «дымо…». А «…волок» — от задвижки. Стекла в таком окне не было, оно закрывалось, «заволакивалось» деревянной дощечкой. В низких избах можно было рукой достать и закрыть, в высоких приходилось дотягиваться шестом.

Хотя вполне возможно, курная изба связана не с дымом, а с курицей. Древние избы очень походили на птиц: они стояли… на куриных ногах — четырёх пеньках, которые торчащими из земли корнями напоминали куриные ноги, а кровля изб походила на два куриных крыла. Кстати, слово «крыльцо» («крыло») тоже пошло от сравнения дома с птицей.

Тихон продолжал рисовать. Курную избу он видел, когда мы были с ним в Нижней Синячихе. Даже заштриховал чёрным, как положено, — ведь кровля в курной избе от дыма становилась тёмной и блестящей, словно выкрашенная масляной краской. Закопчённый верх в такой избе отделялся от белого низа специальными полками — воронцами. Воронцы — как вороны, чёрные и блестящие от сажи. Располагались воронцы друг к другу под прямым углом, одним концом каждый брус врезался в стену на высоте человеческого роста, а вторым брусья укладывались на печной столб — вот и получалась одна голова и два рога, отсюда загадка: «Стоит Яга — во лбу рога». Один брус служил опорой для полатей; второй воронец — брус чуланный — полкой для посуды, для вынутого из печи хлеба. Воронцы разделяли избу на красный угол, задний угол и печной угол.

Я никогда не жила в курной избе. Но говорят, там тепло, как в бане. И сухо. Дым не только прекрасно прогревал избу — так, что зимой можно было ходить по полу босиком, но и убивал вредных микробов. Пётр Первый запрещал строить в Санкт-Петербурге курные избы, так как пожары в них возникали чаще, чем в избах с печкой «по-белому». Последние курные избы исчезли в середине ХХ века. Сейчас их можно увидеть только в этнографических музеях.

— А вот когда стали делать печки с дымоходами, для большего тепла пришлось соорудить потолок, который и держала матица, — тётушка ни на минуту не даёт забыть, что поездка у нас не простая. — Матица — золотой мост на семь вёрст. Она делила избу на верх и низ. Под ней — средний мир, где живёт человек, а крыша — мир верхний, небо. Поэтому установка матицы было одним из важнейших этапов строительства. Когда поднимали матицу, хозяин устанавливал в срубе свежее деревце, хозяйка привязывала к матице шубу с пирогом (символ сытой жизни), а сверху брус посыпали хлебными зёрнами и хмелем. Самый искусный плотник должен был забраться на матицу, пройти по ней, взять каравай и, помолившись, спуститься. Под матицу тоже подкладывали монеты. И, конечно, всё сопровождалось молитвами и угощением.

Матица делила избу не только на верх и низ, но и на своё и чужое. Чужие, гости без приглашения не проходили в комнату дальше матицы. Если приходили будущие родственники — сваты, то усаживались они не куда-нибудь, а под матицу. Уходя из дома, нужно было подержаться за матицу, чтобы удача сопутствовала в дороге. В современных домах вы матицу не увидите: теперь незачем держать толстые брёвна крыши — потолочные доски крепится на перекрытия.

— А если бы, — попыталась представить Зульфина, — матица всё же в квартире была, то где?

Мы принимаемся мерять её двушку древнерусскими мерками. Находим матицу и дружно вываливаем за неё к порогу, как и положено гостям.

— В красном углу у меня шкаф с книгами, — оглядев пространство с новой точки зрения, обрадовалась Зульфина. — А что ещё у библиотекаря там может быть!

Младшая с Тихоном, развалившись на полу, продолжают рисовать, деля на зоны нашу квартиру, чтобы вычислить, что у нас в красном углу. Оказалось, стол с компьютером.

Тётушка смотрит из окна на утыканные антеннами крыши соседних пятиэтажек. Потом складывает ладони крышей. Это означает «дом».

— «Кров» и «кровь» — одного корня. На крыше можно было найти ещё множество элементов, названия которых соответствуют миру человека или животных: чело (или лоб), усы, уши, чуб, конёк (или князёк), курица, залобники, самцы, быки. Есть пословица: «Курица и конь на крыше — в избе тише». А что сейчас можно найти на крыше? Сплошные установки для сотовой связи. Какая уж тут тишина…

— Я как на третий этаж переехала, — вспоминает Зульфина, — так долго не могла привыкнуть: хожу по чьему-то потолку! Вот странно-то: мой пол — чей-то потолок. Тихо-тихо старалась ходить, чтобы над головой у соседей не топать.

— А какой раньше в домах пол был? — спрашивает Младшая, поглаживая толстый ковёр, на котором они с Тихоном так комфортно растянулись.

— Там, где тепло и сухо, — земляной: утрамбованный, покрытый глиной с соломой. Там, где климат более суровый, — деревянный, да ещё двойной, — отвечает тётушка.

— Глина с соломой! — фыркнула Младшая. — Не хочу я такую жилплощадь. И потом, избушки ведь маленькие.

— С чего ты взяла? Это от бедности деревня стала мельчать, строить избушки четыре на пять метров. А если было кому и из чего строить, дом вырастал просторный: 8,5 на 10,5 метров — побольше нашей квартиры. Но в любом случае строение было пропорциональное, гармоничное, потому что плотники мерили саженями, локтями, то есть всё соотносили с ростом человека. «…А строить высотой, как мера и красота скажет», — договаривались заказчики с плотниками. Построят, да ещё и проверят — добротно ли. Сохранились рассказы, как строения заливали на полметра водой: если вода через неделю не убыла — плотников премировали. На Алтае ходят былицы, как проверяли качество амбара для мёда. Снимали с амбара крышу и заливали внутрь свежий мёд. В добротной постройке не было и щёлочки, в которую он мог бы вытечь. Дома, не снимая крыш и установив на круглые брёвна, перевозили с места на место за пятьдесят километров, и они не разваливались.

— Выходит, и при землетрясении изба не развалится? — Я перевожу вопрос Тихона, чтобы и Зульфина его услышала.

— Конечно, не развалится. Но к современным постройкам это не относится.

— Уже сто лет назад избы стали «не те». — Мне снова приходит на память «Плотник-строитель»: «Что такое за диво — построил новую избу, а она, гляди, через несколько лет обогнала старую избу. Похудалась, да как, — старая лучше новой. Вот так следишь часто по деревням. А старые постройки стоят как кряжи»[9].

— С таким гостом я бы свою квартиру так никогда и не приняла, — качает головой Зульфина. — Меня соседи сверху уже два раза заливали. До сих пор за шкафом обои не переклеили. Мокрые оторвали, стену просушили, а новые наклеить некогда.

— Не так уж всё и изменилось! — успокоила её тётушка. — Дом ведь тоже… не доделывали: там крыша над сенями не покрыта, тут угол не побелен. Такую недоделку могли оставить на семь дней, а могли и на год.

— Зачем? — хором удивляемся мы.

— Учёные объясняют эту традицию тем, что незавершённость символизирует жизнь, тогда как завершённость — смерть. Строительство дома имеет начало, но конца этому циклу нет, это — вечное.

— Н-да, — протянула Зульфина. — Нынешние строители нередко придерживаются этого правила, даже не подозревая, насколько древняя эта традиция!

Ночью мне снилась деревня. Я — маленькая и играю в дом. Я должна его построить. И для этого я должна выбрать жертву, из которой мой дом смог бы вырасти живым. Как луч фонаря, высвечивает взгляд ребёнка окружающих его существ — жуков-пожарников, бабочек, божьих коровок. И тут же неспящей своей частью я вспоминаю: насекомые во сне — дети. «А что если без жертвы?» — думаю я. И всплывает известное: «Не жертвы, а милости». Можно ли перенести эти отношения человека с Богом на отношение человека к устройству своего, земного мира? Достаточно ли любви к тому, что делаешь, мысли, что делаешь это не для себя, — для мира и вечности? Наверное, да, раз жертвоприношения людей и животных постепенно заменили материально малоценными вещами — символами связи с миром предков. Хотя нет: строя дом для своего ребёнка, ты нередко приносишь в жертву всего себя. И если это освящено любовью, такая жертва и есть милость.

Родитель — мост между пращурами и детьми. И не нужны никакие петухи. Так вырастает на дереве новое годовое кольцо.

ГЛАВА 4

СТОИТ БЫЧИЩЕ, ПРОКЛЁВАНЫ БОЧИЩА

Не бывает дома без дверей. Если дом — Вселенная, то дверь — проход между мирами. Через дверь человек выходил «в мир», через неё же могут попасть в дом и друзья, и незваные гости. В современных домах двери укрепляются самым тщательным образом: мощные хитрые замки, сигнализация. Зульфина, провожая нас утром, долго копается, грохоча железной дверью. У двери в коридоре — застиранный пушистый: коврик. Мне кажется, что под ним обязательно должен лежать ключ, — ведь каких-то тридцать-сорок лет назад так делали, и никто не вламывался в квартиры!

В древности двери тоже запирались: «За семью замками» — говорится в сказках. Археологи обнаруживают замки в напластованиях IX-X веков. Замок нередко встречается в русских загадках: «Узелок Кузьма, развязать нельзя». А крошечный ключик носили славянки вместе с ковшичками, топориками, гребешками — подвесками на обережной связке. В богатых домах, окружённых заборами, — и ворота на засове, и собаки во дворе, и сундуки-ларцы заперты. Обычно в доме кто-то был — старики, дети, слуги — он не оставался без присмотра. И запирать двери на замок для славянина было крайней мерой, особенно в деревнях, где редко встретишь чужого. «В их домах нет замков и запоров», — писали о наших предках арабские путешественники.

Дверь в жилую часть избы замков не имела, да и сейчас не имеет. Эта дверь ведёт в сени, и закрывались уже сенные двери — как в сказке про Красную Шапочку: «Дёрни за верёвочку…» Вот такие затворы, которые легко можно было открыть снаружи, потянув за верёвку или кольцо, были и в доме моей бабушки. Бабушка не болела, но ходила плохо, поэтому в избу я попадала совсем как Красная Шапочка. Защищали такие запоры скорее от животных, чем от непрошеных гостей. Достаточно было, уходя из дома, подпереть дверь метлой или палкой, и всем становилось понятно: дома никого нет, заходить нельзя. И ведь не заходили! Может, потому что наказывали воров строго, а может, воровать в крестьянских избах было нечего.

— А наши до сих пор ключик на косяк вешают, — говорю я, садясь за руль. Тихон ещё спит. Зато мы с тётушкой, две почти уже старушки, бодро встречаем туманное и прохладное летнее утро.

Тётушка кивает:

— Один замок дом не защитит. Без духовной охраны и вор, и всякая нечисть через любой запор проникнут. Поэтому, как только дело при постройке дома доходило до двери, добавлялось множество специальных защитных действий. Дверь крестили топором, заговаривая: «Двери, двери, будьте вы на заперти злому духови и ворови». В косяки втыкали ножи, иглы, обломки косы, подвешивали подкову. Смолой на дверях рисовали кресты, обмывали святой водой. От грозы косяки обмывали молоком. Слово «дверь» то же самое, что и «ворота». Если постараться, можно разглядеть в этих словах движение: вращение, поворот. Дверь — она и своим, и чужим. А вот слово «порог» произошло от общеславянского «пороть» — разрезать, раздирать, бить. Проникнет в избу чужое, враждебное или разобьётся о порог… До сих пор жива пословица: «Без Бога не до порога» — то есть, заходя или выходя из дома, нужно помолиться. Приметы: через порог не здороваться, на пороге не сидеть (не женишься), невесте в доме жениха на порог не наступать — тоже остатки древних обычаев. На пороге концентрируются особые силы, поэтому многие болезни тут и лечили.

— А почему эти силы на пороге? — спрашивает Младшая.

— Когда-то под порогом хоронили предков, младенцев, — бесстрастно отвечаю я.

— Да, — подтверждает тётушка, — младенцы нередко умирали. Кстати, при трудных родах или тяжёлой смерти дверь в дом распахивали, чтобы потусторонние силы помогли человеку. В Рождество, в поминальные дни двери тоже не запирали — ждали гостей видимых и невидимых.

Двери в русской избе отличались от дверей в наших квартирах не только магической силой. Проём был невысокий — около 140–150 сантиметров, так что входя и выходя приходилось кланяться. Зато ширина — почти метр.

На трассе туман стал гуще — хотелось высунуть руку в окно и отодвинуть плотный занавес в сторону луга. Ехали медленно, пристроившись за ползущей впереди фурой.

— Только не молчите, — попросила я, — а то мне придётся включить музыку.

— Да я не молчу — тётушка взяла тряпочку, чтобы протереть стёкла изнутри, — я думаю, что пора переходить к окнам. В самых первых домах окон не было вовсе. В тёплую погоду достаточно было открыть двери, чтобы свет попал в жилище. Дым от очага тоже выпускали через дверь. В IX веке появились первые маленькие окошечки. Они назывались волоковыми. Никаких стёкол в этих окнах не было, они закрывались, «заволакивались» деревянной дощечкой. Это про них: «Без рук, без ног по стене ползёт».

— Таракан, — сквозь дрёму пытается отгадать Младшая.

— Я ей про глаза дома, а она — таракан… Большие застеклённые окна в избах — недавнее изобретение. Окна с косяками и оконницами появились примерно в XIII веке. В них попадало много света, поэтому и называли их «красными», то есть светлыми, красивыми. Правда, первые окна были не таким уж и светлыми: вместо дорогого стекла использовали бычьи и рыбьи пузыри. Найти такой огромный пузырь, чтобы закрывал всё окно, было невозможно, поэтому окно разбивали на оконницы — мелкие ячейки, в которые и вставлялись полупрозрачные материалы. Мало что можно было увидеть в такое окошко. Да и первое стекло — толстое, мутно-зелёное, было не лучше. Зато если подобрать стекло разноцветное, становилось пусть и не светлее, но наряднее. Бояре с князьями любили такие оконные витражи.

Но даже когда стали делать окна, проветривалась изба через дверь, потому что окна не открывались. На ночь окна закрывали ставнями. На зиму, чтобы в доме было теплее, заваливали соломой.

Солнце наконец поднялось, и туман моментально рассеялся. Всё изменилось за секунду.

— Окно, как и дверь, — это граница, — продолжала тётушка. — Всё, кроме солнечного света, что могло проникнуть в дом через окно, было связано с опасностью. Сюда, к окну, прилетали души умерших. Для них выкладывали на Масленицу первый блин, выставляли на подоконник чашки с водой, вешали у окна полотенце. Сорок дней после похорон душа возвращалась к родному окну, и это никого не пугало. А вот стук в окно ночью — примета плохая: покойник решил с кладбища вернуться. Боялись влетевших в окно птиц, стучащего у окна дятла. Кстати, это суеверие живо до сегодняшнего дня! Разговаривать через окно нужно было с опаской, ведь слова тоже легко проникали в потусторонний мир и могли оказать влияние на судьбу говорившего. Во время рождения ребёнка взрослые прислушивались, что происходит под окном: это могло дать подсказку, как сложится жизнь новорождённого.

— Раз это тоже место непростое, надо его защищать. Решётками. — Младшая всё же прислушивалась к тётушкиной лекции.

— Мастера защищали окна, вырезая и рисуя на них узоры. Не на стекле, конечно, а на ставнях и наличниках. Часто вырезали на наличниках петуха — птицу, которая встречает солнце. Один из древнейших узоров, которые встречаются на территории России — крин, или русская лилия. Этот трилистник можно увидеть и на дубовой колонне XI века в Новгороде и на современных наличниках[10]. Но куда раньше появилась в орнаменте свастика — крест с загнутыми концами. Во времена индоевропейцев, а то и раньше, зародился этот символ.

— Это же это… фашисты носили, — окончательно просыпается Младшая. Тихон тоже открыл глаза и смотрит на солнце. Он всегда так делает, если удаётся застать восход. Смотрит, пока не покатится первая слеза.

— «Свасти», или «суасти» в переводе с санскрита — «хорошее бытие». Это знак добычи огня, источника тепла и света. Бога света у литовцев называли Свайстикса, а у славян был бог света Сварог. Хотя христианская церковь стремилась заменить свастику крестом, который символизирует жертвенность, символ солнца до Великой Отечественной войны вытеснить не удалось. Его вышивали на поясах, полотенцах, понёвах, чулках… Однако изначальный смысл символа постепенно забывался. Это и сыграло на руку фашистам: на их знамёнах свастика символизировала уже не свет, а власть. Для народов, воевавших против фашизма, свастика превратилась в символ жестокости и зверства, и напоминала не яркое солнце, а чёрного паука, захватившего свет. Но что интересно: фашисты, занимая русские города, всюду находили свастику — и в вышивке, и в архитектуре зданий. Генерал-майорам не оставалось ничего иного, как придумать, что всё это когда-то сделали норманны[11].

А теперь вот попробуй отмой от крови светоносный знак, верни ему первоначальный древний смысл…

Мы опять проезжали мимо деревеньки. Никаких узоров на ставнях и наличниках. Вот почему меня пугают пластиковые окна в деревенских домах: окно без наличника выглядит нелепо, как глаз без ресниц и бровей. Окно в доме и сравнивалось всегда с человеческим оком, глазом. К окну было особое отношение. Никогда на Руси не было принято выбрасывать из окон мусор, выливать помои, как делали в средневековых европейских городах, или… выкидывать кошку. Зато подать через окно кусок нищему было богоугодным делом.

Интересно, когда в нашей стране последний, раз подавали нищему хлеб через окно? Может быть, этот день и считать началом провала? Обрушением калинова моста, обрывом нити, что связывала нас с предками. Ведь точно подменили нас. Мы как-то дружно, враз забыли исконные слова, а с ними ушли и сами предметы и явления. Вместо избы — коттедж, вместо бабьего кута — обеденная зона, а семья собирается не за столом в красном углу, а отчего-то в гостиной, словно гости они сами у себя… Выросло второе (или уже третье?) поколение детей, которые никогда не пробовали пищи, приготовленной в печи. Ездили мы как-то с Тихоном на экскурсию в Подмосковье и по дороге в Галич завернули в кацкарскую деревню Мартыново. Там он впервые попробовал настоящее топлёное молоко. Ещё у меня мечта — угостить детей пареной в печи тыквой, томлёной кашей, калёными яйцами…

Дело к завтраку, раз мысли вокруг еды крутятся. Мы остановились у ближайшего дорожного кафе. Оформлено оно было в виде деревенского дома. Внутри даже печка была. Муляж. А ведь если бы сделали настоящую, никто бы не проиграл.

ГЛАВА 5

ЧЕГО ИЗ ИЗБЫ НЕ ВЫТАЩИШЬ?

«Догадлив крестьянин, на печи избу поставил» — говорят в народе. О счастливых людях скажут: «В печи родился». «Матушка» и «государыня» — не скажут про плиту, лавку, кровать — только про печку.

Планировка внутреннего пространства дома зависит от того, как расположена печь по отношению к входной двери. На территории России учёные выделили четыре типа планировки, но во всех неизменным было то, что печь и красный угол находятся по диагонали относительно друг друга.

Красный угол — тот, что с окнами, светлый[12], красивый, нарядный, большой, почётный, святой. В красном углу висела на стене особая полочка — божница, на которой стояли иконы. Под иконами — стол. Здесь собиралась вся семья.

Напротив красного угла в русской избе — угол печной. Его называли ещё середь, подовый, кут, бабий угол. Это место женщины. Нередко печной угол отделялся занавеской или перегородкой. Так что кухня отделилась от остального помещения очень давно.

Третий угол, у входа, под полатями — задний угол, подпорожье (или тоже кут).

Один раз в жизни я стояла в углу, не помню уже за что. Скорее всего, за компанию с сестрой, которая нередко подбивала меня на проделки, достойные Эмиля из Лённебёрги. Тогда мне хотелось, чтобы дома были круглые. Вообще-то в угол должны ставить на колени напротив икон, чтобы виноватый мог вымолить прощение. Провинившийся раскаивался, молился, испрашивая помощи и совета у высших сил, порядок которых нарушил своим проступком, — в этом и заключался смысл наказания.

Своим детским воспоминанием я тут же поделилась с тётушкой, которая, презрительно глядя на растворимый кофе, заваривала в кружке свежие смородиновые листья.

— Возможно, угол аккумулирует плохую энергию. Знаешь ведь примету: не подметать в углах, если кто-то уехал. Потревожишь веником «негатив», он, неприкаянный, кинется за уехавшим да и навредит ему в дороге.

— Ладно, — кивнула я, — воспитательное значение красного угла можно считать доказанным.

— А печной! Печь ведь тоже имела воспитательное значение! — тётушка показала на муляж печи, увешанный связками пластмассового лука.

— Это понятно, — допивая какао, согласилась Младшая (какао в кафе оказалось настоящее, на натуральном молоке). — Кто же не знает про Бабу-Ягу.

— Я тебя умоляю, — вздохнула тётушка. — Не будь как все, думай своей головой! Младенцев в печь действительно сажали, но затем, чтобы выкупать. В печке парились. Многие жители северных районов не строили бань вовсе и всю жизнь мылись в печах. Важнее другое: при печке, как и при иконах, нельзя было ругаться. Сохранилось выражение: «Сказал бы, да печь в избе!». В печи жил огонь. Хозяин дома раньше назывался не крестьянином, а огнищанином. Вместо слова «дом» в некоторых областях употребляли слово «дым», деревню называли «дымница». И домового представляли не в виде старичка с бородой, а в виде огня.

— Потому что он кормит, — предположил Тихон. Наконец-то мы сидели лицом друг к другу и ничто не мешало ему с нами заговорить.

— Кормит, лечит, греет. С пищей всё понятно. А лечебный эффект — это не только погреться на печи. У каждой части русской печи — своя роль. Загнет — место в печи перед устьем. Сгребались в него горящие угли, и можно было на них быстренько, не топя печь, разогреть пищу. А 28 января (10 февраля) на загнет ставили особый горшок каши. Никто из домашних её не ел. Эта каша предназначалась домовому.

— А я помню, как в подпечек выбрасывала молочный зуб! — я отчётливо вспомнила ощущение после выдернутого ниточкой зуба. — При этом нужно было говорить: «Мышка, мышка! На тебе зуб липяной, дай мне гребяной!»

— Гребяной? — удивилась Младшая.

— Гребяной — значит крепкий и острый, как гребни, — объяснила я. — А липяной — мягкий, как из липы.

— А если, к примеру, горло заболит, — не отвлекаясь, продолжала тётушка, — то нужно было потереться об задоргу — перильце, которое не давало вещам упасть с печи и за которое держались, забираясь на печку Я бы вам показала, но на макете её нету. И камелька в углу нет — это такое небольшое углубление, дальний родственник плафона для лампочки. Там находилась лучина или тонкие смолистые щепочки, которые и освещали вечерами избу.

Печь играла такую большую роль в жизни человека, что некоторые её части, как и части дома, получили название от человеческого тела: плечи, ноги, чело, щёки.

С печкой связано множество всевозможных гаданий, легенд и поверий. В поисках подходящей невесты сваты в первую очередь обращались не к родителям будущей снохи, а к матушке-печке: «Печка, печка, дай нам человечка!». После того как заканчивалось свадебное застолье, обязательным ритуалом было бросание в печь пустого горшка со словами: «Сколько черепья, столько молодых ребят». Фужер об пол — всё, что осталось от древней традиции…

Кроме связи с потусторонним, в каждой примете был и свой практический смысл. Хозяйка могла подойти к печи только в платке. Покрывать голову, прибирать волосы, готовя еду, — и сегодня обязательное правило для поваров и хозяек. Неприятно, если волосинка упадёт в горшок с кашей. Опасно, если искра из печи попадёт на волосы. Да и домовой — запечный дедушка — недолюбливал барышень с непокрытой головой. И будто бы однажды даже надел на голову одной забывчивой хозяйке чугунок.

В русской избе у домового было своё место: там, где начинался спуск в подполье, в котором хранились запасы на зиму. Портал в подземный мир начинался возле печи, в голбце (голубце). Голбец — деревянная пристройка к печи, маленький домик. Внутри — полки для продуктов. Зимой в голбце держат гусыню с гусятами, а то и коз с козлятами, поросят, кур, телёнка. Здесь и живёт домовой. Голбцом называют ещё и деревянный памятник в виде домика на могиле. Кстати, на севере России могилу нередко называли так же, как ямы для хранения заготовок. Не потому, что слов в языке не хватало, а потому, что связь мира мёртвых с миром живых была — крепче некуда.

Сидит домовой в голбце целыми днями. Не скучно ему: то хозяйка за продуктами заглянет, то невеста перед смотринами заскочит переодеться. В любой день домовой не без дела: вся нечисть подпольная, от кикиморы с чёртом до бабаев и бук, под его присмотром. Следит, чтоб сидели внизу, носа в дом не совали, — если, конечно, хозяйка не забыла ему хлебца и водки поставить. Домовой не обжора, каждый день еды не требует, но в Крещенье уважь: ровно в полночь придёт домовой угоститься. Ночью дверь в голбец открывать не думай: посыпятся несчастья, полезут нечистые, и домовой не поможет, ведь он… спит. Спит не внутри голбца, а сверху, там, где дощатая пристройка соединяется с печью. А что, домовым тоже отдых нужен.

В конце XIX века голбец стал исчезать, и сейчас даже в домах с печами его нет. Лазы в подполье делают из комнаты, никак не отгораживая: только крышка и половик сверху. Подпол в избе необходим до сих пор — здесь хранят овощи, соленья. Никакой холодильник столько не вместит. Только вот не осталось там места ни домовым, ни кикиморам. «Закрылись» порталы.

Как вся эта древнерусская конструкция с домовым работает на современных уровнях в городских квартирах — тётушка разобралась основательно. Принудило её к этому не только наше отчаяние по поводу полтергейста, что в течение почти трёх месяцев разносил нашу квартиру в щепки, но и то, что однажды в сумерках Младшая увидела сидевшего на пороге детской мужчину — высокого, во весь дверной проём. Заметив, что Младшая проснулась, странный гость встал и направился и комнату Тихона.

ГЛАВА 6

ДЕРЖИСЬ ДРУГА СТАРОГО, А ДОМА НОВОГО

Меняться мы решили, когда Младшая немного подросла. Не жить же им с Тихоном в одной комнате. Да и в нашей спальне-гостиной ребёнку долго находиться не стоит — компьютер включён постоянно. Как «правильно» переезжать, мы толком не знали. Знакомые делились рецептами из модных журналов: распахнутые окна и двери наполнят дом свежим воздухом; пущенная из крана струя воды и зажжённый во всех комнатах свет очистят квартиру от негатива, а запах свежезаваренного дорогого чая и любимая песня привлекут благополучие. Многие были уверены, что первой в дом надо запустить кошку, а за ней — старшего члена семьи, желательно мужчину. И, конечно, новоселье обязательно нужно отметить, приготовив угощение для гостей и соседей.

Позже я узнала множество интересных и не лишённых смысла рецептов «пираходины» (так назывался переход в новый дом: «влазины», «пираходины»).

В прежние времена тщательно выбиралось время переезда. Это могла быть ранняя зорька — чтобы чужие люди не видели, худого слова не сказали. Полнолуние. Великие праздники. Полдень. Очень удачным для перехода считался день Симеона-летопроводца (1/14 сентября): «Переходы в Семён-день на новоселье — счастье и веселы». Мы переезжали в ноябре.

Из старого дома в новый привозили, приносили всё, что нужно было для жизни. Но некоторые предметы старого жилья были не просто необходимы в хозяйстве — они обеспечивали благополучие и защиту семьи на невидимом, тонком уровне. Перенесённые из старого дома тесто, угли, огонь, хлеб, соль и иконы превращали нежилое пространство в жилое, чужое — в своё. Обязательно захватывали хлебную лопату и помело, а в некоторых районах — лапоть или мешок: это с их помощью переезжал на новое место дух дома — домовой. Переносили… лукошко навоза и сор из старой избы (традиция не оставлять мусор в старой квартире жива до сих пор, и наша новая квартира тоже была тщательно прибрана). В старом доме варили кашу, и хозяйка, закутав горшок, забирала недоваренную кашу в новую избу, где доводила её до готовности. Или, замесив в старой избе тесто, пекла из него хлеб на новом месте. Все эти древние традиции вполне уживались в народе с христианством: хозяин, держа в одной руке икону, а в другой хлеб, приглашал в новый дом «суседушку» домового. Вместе с заговором произносили и молитвы. Вместе с духом предка в доме жил и ангел, оберегающий семью. Для святых — свой угол, божница. Для домового — место напротив, у печи. Если в семье ругались, ангел выходил и, грустный, садился под окно, а домовой сердился и начинал бросаться горшками.

Как и сейчас, на новоселье было принято дарить подарки. Среди обязательных: каравай хлеба, соль, деньги, ложка. Каждый из них — не просто нужная в доме вещь, а символ благополучной жизни.

Чтобы не внести в новую избу (а значит и в новую жизнь) беспорядок, в день переезда нужно было следить, чтобы каждая вещь сразу занимала своё место: икона — в красном углу, ухват — у печи. Поставленная не на своё место, вещь перестаёт служить, начинает ломаться. А то и просто пропадает.

Два самых главных действия в день переезда связаны с противоположными углами: красным и печным. В красный (передний), где стол и божница, ставили иконы, украсив их рушниками. Накрывали стол. А напротив, в печи, разводили первый огонь. Разжигание печи в новом доме было делом куда более сложным, чем установка газовой плиты. Хозяйки крестили печь… хлебной лопатой, трижды повторяя: «Господи, помоги в добрый час печь топить», и разжигали огонь с прутика святочной вербы. На огонь ставили новенький горшок. Если горшок лопался, печь нужно было разбирать и собирать заново. Если проверка горшком проходила успешно, хозяйка ставила нечётное количество хлебов, в один из которых запекала сверху уголь. По угольку гадали, как сложится у семьи жизнь на новом месте.

Но по-настоящему освоенным новый дом становился тогда, когда в нём кто-то рождался, женился или умирал. В некоторых местностях именно в связи с этими событиями впервые в избу приглашался священник, который и освящал жилище.

Я давно уже передала руль Тихону. Он вёл автомобиль так легко и уверенно, что можно было забыть о трудностях обгона большегрузов на однополосной трассе и подумать о своём. Тётушка с Младшей на заднем сидении слушали что-то через наушники.

— Пора вернуться к цели нашего путешествия, — напомнила я. — Со строительством мы вроде бы всё прояснили. С новосельем тоже более-менее понятно: любое действие должно было служить обеспечению благоденствия.

— Как и любой предмет в доме, — выдернув наушник, добавила тётушка. — Представь — любой! Сколько сейчас в квартирах барахла, которое кроме разрушения ничего нам не несёт, — начиная от радио и холодильника, заканчивая неправильно расставленной мебелью…

— Я знаю — фэн-шуй, — выключив музыку, Младшая присоединилась к разговору — У нас девчонки увлекались одно время. Разводили фикусы, потому что это денежные деревья!

— Китайцы выбирали места для захоронений, а мы это к своим квартирам за уши притягиваем, — проворчала тётушка, не любившая всякую заграничную моду. — Ветер и вода, конечно, важные источники энергии, но, как говорил не помню кто: неважно, куда дует ветер, важно правильно поставить парус. Хоть фикус, хоть кактус сам по себе счастливее и богаче не сделает.

— А что там с русским фэн-шуем? — поинтересовалась я. — Печку ведь не передвинешь.

Тётушка кивнула:

— Не только печку, но и стол с лавками! Столы, как и лавки, в Х-XIII веках делались из глины. Стол, каким мы его знаем сейчас, появился в XVII–XVIII веках. Но и его никто не переставлял без нужды: не слишком велики были комнаты, чтобы двигать мебель. В Верхнем Поволжье после обеда стол даже приходилось класть боком на полавочник, чтобы в доме было просторней. Когда пекли хлеб, стол нужно было передвинуть из красного угла к печи. И русские научились у корел и финнов делать необычные столы на полозьях. А стол с названием сырно (низкий и круглый) летом вешали на стену дома снаружи. Снимали его, когда собирались обедать на улице или раскатывать тесто.

Переставляли стол и с иной целью: если женщина не могла разродиться, стол выдвигали в центр избы и роженица должна была ходить вокруг него.

Свою древнейшую функцию стол сохранил до наших дней: это место единения. Приглашённый к столу из чужого становился своим. Посидеть за столом могли не только живые, но и умершие: в дни поминовений ставили на стол лишний прибор — для покойного. Если же поминали человека, умершего не своей смертью, то за столом ему было не место, для него прибор — под столом. В языке закрепилась роль стола как объединяющего места — говорят: стол переговоров.

— Диван переговоров! — придумала Младшая. — Баня переговоров!

— Стол голым не оставляли, — улыбнувшись, продолжала тётушка. — Скатерть на столе — традиция давняя. Даже когда ткань была крайне дорога, стол обязательно накрывали. В Европе в Средние века, если собирался большой пир в замке, брали несколько простыней. На Руси в крестьянских избах для ежедневного застолья — одна скатерть, а для праздника из сундуков доставалась особая, нарядная, с вышивкой.

— Почему так важно — накрыть стол скатертью? — спросила Младшая — Это же непрактично.

— А по той же причине, по какой хлеб-соль всегда на рушнике подносят. Голая рука считалась символом бедности, а покрытая — богатства[13]. Стол же был ладонью Бога, вот и накрывали его скатертью. И всегда на нём должен быть порядок: только солонка с солью да хлеб, завёрнутый в скатерть, могут лежать на столешнице. Никакого беспорядка на Божьей ладони[14]!

К столу нужен стул. До XVII века в письменных источниках стулья не упоминались. Да и не было их в деревенских избах. Во время работы удобно было сидеть на колодах и чурбанах. Или сосну срубил, отпилил у корня — вот тебе стульчик на трёх ножках. Из прутьев можно было стульчик сплести. Табуретки с тех времён не изменились.

А в избах для сидения были скамьи и лавки, Лавка одной стороной врублена в стену, передвинуть её нельзя. На другом конце у неё ножки и «опушка» — резное украшение вроде оборки. Лавки стояли по всем стенам, и каждая имела своё назначение, а значит и название. Мужская лавка звалась коником. Выглядела она как ящик с крышкой. На боку ящика вырезана голова коня. Сидя на конике, мужчины делали свою домашнюю работу: лапти плели, сети вязали, чинили что-нибудь. Женщины на коник, стоящий всегда у двери, не садились: неприлично.

На бабьей лавке сидела хозяйка, там она делала свою женскую работу. Стояла бабья лавка вдоль половиц, поэтому ещё звалась долгой. Другое её название — смертная лавка. На долгую лавку клали покойника. Поэтому «быть на сторонней лавке» означало то же, что умереть; «стащить с лавки» — похоронить. Сесть на эту лавку чужому — примета плохая.

— Скажи, где ты сидишь, и я скажу, кто ты, — перефразировала я известное выражение.

Тётушка предложила вспомнить фразеологизмы со словом «сидеть», но наш улов оказался беден: пришло в голову только «сидеть под образами» — быть либо хозяином, либо почётным гостем (женихом).

Тётушка щедро пополнила запас:

— Сидят вдоль половиц, сидят под матицей, сидят у печи — значит, это сваты. Сидеть за печным столбом, у окна, в куту могла женщина, баба. Девушки — сидели на беседе. Сидеть на конике, сидеть у дороги — удел нищих. Сидеть на загнетке — остаться в девках. На сени не посадит — не оставит без дома. Сидит на липке — занимается сапожным ремеслом.

Мы помолчали, перебирая в уме фразы, как старинные музейные ткани, из которых никогда не сошьёшь себе одежду, — не упомянешь, не используешь в разговоре всё это лавочное богатство — можно только любоваться.

— Около печи находилась кутная лавка, — рассказывала тётушка. — На ней не сидели — здесь стояли горшки, вёдра с водой. На эту лавку хозяйка выкладывала свежеиспечённый хлеб.

Лавка задняя, или пороговая, шла вдоль стены с дверью. Женщины использовали её вместо кухонного пола. В некоторых губерниях такую лавку называли судницей, судной лавкой. Она была выше других и имела дверцы. Внутри неё стояла посуда. Зимой в лавке устраивали насест для кур.

Лавка короткая (красная, передняя) располагалась вдоль передней стены дома, за обедом на ней сидели мужчины.

— А лавка и скамейка — это одно и то же? — спросила Младшая.

— Нет, конечно. Скамейки, в отличие от лавок часто были со спинками. Их можно было передвигать и даже раскладывать, как современные диваны, превращая в спальное место.

— А кровати раньше были?

Тут уж даже я могла ответить: мне бабушка рассказывала, что кровать у них появилась только когда они с дедушкой поженились.

— Кровати в русской избе появилась в XIX веке. Называли их ложницами. Да-да, слово «наложница» живёт и по сей день. Сначала ставили кровать в горнице или в сенях. Красиво убранные ложницы — с подзором, множеством матрацев и подушек, красивыми покрывалами — были гордостью хозяев. Но не в каждом доме могло поместиться несколько кроватей, поэтому некоторые члены семьи, слуги и в ХХ веке спали по-старинке: на лавке, на лежанке, на полатях.

Полати — что-то вроде антресолей, настил от бока печи до противоположной стены. Забираться на полати нужно было с печи или голбца. Сохранилась поговорка: «Хлебнул да и ложку на полати метнул». Раньше существовал обычай на крестины угощать отца ребёнка ложкой каши вперемешку с хреном, перцем и солью. Чтобы и мужчина понял, как тяжело пришлось роженице. Проглотив эту смесь, отец забрасывал ложку на полати, желая малышу побыстрее вырасти и так же резво заскакивать наверх.

— О, надо запомнить! — рассмеялась я. — Тихона угостим, когда станет папашей!

— Ага, только ты сначала полати в квартире оборудуй, — фыркнула Младшая.

— А лучше, — добавила тётушка, — дом для молодой семьи, чтобы было где полати сколотить.

ГЛАВА 7

ХОЗЯЙКОЮ ДОМ СТОИТ

Следующую большую передышку мы планировали сделать за Омском. Комплекс у озерка был очень уютным. Но оказалось, что в гостиничном домике нет свободных номером, и мы срочно должны были искать новое место для ночёвки.

— Десять километром в сторону есть деревня, услышав наш разговор, подсказал водитель фуры.

Мы расспросили, как проехать и, пока не стемнело, свернули с трассы на насыпную дорогу Километров через пять она превратилась в просёлочную, и нам оставалось только надеяться, что ночью не будет дождя и её не размоет.

Автомобильный атлас по поводу этой деревни из двух десятков домов не мог сообщить ничего. GPS её тоже не замечал.

— Куда это, мать, ты нас завезла? — высунув голову из окна, тётушка изучала окрестности. Кроме свиней и кур, на улице никого не было. Я выбрала дом, возле которого стоял комбайн, и припарковалась.

В окне мелькнула фигура, на крыльце показался мужик, и только тогда из будки залилась собака. Мы поздоровались, спросили, не знает ли он, где в деревне можно переночевать.

— Так хоть где ночуйте, — ответил хозяин комбайна и собаки (та, гремя цепью, с лаем металась вдоль забора). — У нас домов брошенных полно. Увидите, какой не закрыт, заходите да и ночуйте. А молока с огурцами купите у нас, как стемнеет. — Спасибо, — пробормотали мы и, слегка озадаченные, двинулись к машине: ночевать в брошенном доме нам ещё не приходилось.

— Огурцы и молоко — после заката! — Младшая была в восторге. — Да это деревня не простая!

Избу выбрал Тихон. Загнав машину в ограду, где дыр было больше, чем штакетин, мы поднялись на крыльцо.

— Смотрите, трава сушится! — показала тётушка на серый пучок веточек под крышей — похоже, бывшие хозяева любили травяные чаи не меньше, чем она.

В сенях стояла густая темень. Мы оставили дверь открытой, чтобы она хоть частично вытекла на улицу. Низкий проём пришёлся по росту всем, кроме могучего Тихона. Пригнувшись, он вошёл первым.

Нежилой дух застоялся в доме. Русской печи не было, вместо неё стоял «урезанный» вариант — галанка. Зато была кровать с матрацем, диван и стол у окна.

— Я, наверное, в машине переночую, — оглядев комнату, сказала Младшая.

— Не красна изба углами, красна пирогами, — тётушка принесла из машины пакет с едой и спальники.

— Как вообще можно жить, если в доме нет электричества, водопровода, тёплого туалета, — ворчала Младшая.

— Даже лучины нету. — Я тоже сходила к машине — за фонарём.

— Как там, стемнело? Пора за молоком? — Младшей не терпелось выйти из чужого дома.

Пока мы старались хоть как-то благоустроить место ночлега, тётушка, отыскав свечу, ходила с ней из угла в угол, рассказывая о старинной жизни без всяких удобств.

— Вечером изба освещалась лучиной. Лучина — длинная тонкая щепочка, которую втыкали в светец. Над светцом устанавливали надпыльник, чтобы лучина не коптила потолок. Но название надпыльника связано не с пылью, а со словом «пыл» — жар.

Если нужно было выйти в темноте во двор, брали свечу (иногда её заменяли пропитанные жиром льняные нитки) или фонарь с горящей свечой внутри. Подсвечники были разные. Самый простой — свежая брюква: вырезал в овоще углубление, поставил свечку — и готово.

— А спички откуда брали? — спросила Младшая.

— Огонь можно было зажечь с помощью трута, кремня и огнива или кресала (это металлическая пластинка в форме кинжала, позже — овал). Эти предметы хранились в специальной коробочке — огневице. Трут лежал отдельно — в трутнице. Когда огнивом ударяли по кремню, искра должна была попасть на лежащий в коробочке трут. Трут загорался, и им поджигали, что нужно: лучину, щепки в печи. Затем крышечка трутницы закрывалась и огонь в ней тух. Спички тоже были, но делали спички-серянки сами. А вот магазинные спички не пользовались доверием. Считалось, что огонь от них не имеет тех магических свойств, какие появляются, если зажигать его с помощью огнива. Этот способ добывания огня использовали в деревнях вплоть до 20-х годов ХХ века.

Мы вышли на крыльцо и, распалив спираль от комаров, уселись рядком. Какая тишина. Её можно было потрогать, настолько она была материальна, — точно полотном накрыло полузаброшенную деревню. И узорами по нему — то крики галок, пролетающих к тополям на ночёвку, то мычание коровы, заждавшейся хозяйки. Вяло перелаивались по дворам собаки. Поскрипывало старое крыльцо.

Мы никак не могли решить, идти ли за молоком и огурцами. Решили, что всё-таки надо: не хотелось огорчать хозяев — ведь позвали.

За провизией отправились мы с Младшей. Тихон предпочёл остаться у машины, а тётушка, прогулявшись по деревне, взялась обследовать избу, в которой попадались вещи, достойные музея. В шкафу она обнаружила ступу и пест. Когда-то с их помощью из зёрен делали крупу. На поминках ставили на стол блины из зёрен, растёртых старинным способом, вручную — пестом в ступе. Считалось, что, съев их, можно свободно перемещаться в загробном мире (как делает это Баба-Яга, летающая в ступе).

В кладовке тётушка наткнулась на рубель и каток, заменявшие прежде утюг: ткань наворачивалась на каток и прокатывалась рубелем по ровной поверхности.

На стене дома висело коромысло.

Плутать нам не пришлось — в деревне был только один дом с комбайном.

— Билан, ну-ка помолчи! — прикрикнула на собаку вышедшая навстречу хозяйка.

Мы улыбнулись:

— Смешно у вас собаку зовут.

— Да болтун и разиня, вот и назвали. Лает только когда на него смотрят, а свинья какая в ограду заберётся — лежит, не шелохнётся. Бахолда! Это бабушка у меня так ругалась. То же, что и билан.

Вот тебе и кличка из телевизора — вполне себе русское слово.

Мы купили два литра парного молока, пообещав завтра с утра занести банку и несколько свежих, с грядки, огурцов.

— Жаль, что деревня разваливается, — не удержалась я, — места у вас очень красивые, жить бы да жить.

— Так тяжело ведь в деревне, всё своим трудом. В телевизоре насмотрелись, что можно ничего не делая деньги получать, и кинулись все в торгаши — будто эпидемия, — поддержала тему хозяйка. — А у нас комбайн свой, три коровы, сорок свиней — чего не жить, если работать. Главное, чтобы провода не своровали, без электричества трудно, а остальное — всё сами умеем. Мы в городе пожили. Десять лет. А потом вернулись. Выходишь утром на крылечко — и всё тут наше.

Обратно мы шли на свет: Тихон с тётушкой выставили на крыльце фонарь, чтобы мы не заблудились.

— А что раньше делали, если в деревню приходила беда? Эпидемия, например, — спросила я тётушку.

— Гасили огонь. Если неурожай, эпидемия, то во всех избах гасили огонь: и в печи, и на божницах.

Представить это было несложно: большая часть деревни лежала сейчас во тьме.

— Затем древнейшим способом — трением двух сухих деревяшек — один из женатых мужчин добывал новый огонь, который разносили по избам. Между кострами, разожжёнными от нового огня, проходили жители деревни, прогоняли скот, чтобы защититься от болезней. С новым огнём должно было прийти и обновление жизни. Такой же ритуал совершали на новый год. В XVI веке церковь приравняла этот ритуал к волхованию (колдовству), сейчас он полностью утерян.

— Может, оттого умирают деревни, что никто не умеет разжигать живой огонь? — вслух подумала я.

Вряд ли можно надеяться, что в загородных домах опять появятся русские печки. Хлеб покупают в магазине или пекут в хлебопечке, пищу удобней готовить на плите, согреть озябшие ноги проще электрогрелкой, а полечиться — таблетками. Но огонь всё же теплится в наших квартирах: смотреть на горящую свечу или на тлеющие в камине угли — ни с чем не сравнимое удовольствие.

Не найдя рукомойника, мы умылись, полив друг другу из бутылки.

— Здесь даже баня сохранилась, — поделилась тётушка. — Но я туда не пошла, страшновато.

— Я и в туалет не пойду, — сказала Младшая. — Вдруг кто из дырки выскочит. Неужели и зимой, по морозу надо было на улицу выходить?

Тётушка кивнула:

— Да, у современной туалетной комнаты достойного конкурента в русской избе нет. Задок — так называлась постройка недалеко от избы — был не самым комфортным местом, особенно зимой. Конечно, детей и больных из избы по нужде не гоняли, они, как и теперь, пользовались горшком. Во многих деревнях и вовсе не было туалетов. Достаточно было удалиться на зады — противоположную улице часть, где располагались огороды. Так что шагай на зады.

Захватив фонарик, Младшая направилась за дом. Я пыталась представить себя на месте своей бабушки: смогла бы я создать в избе уют?

Например, без ванной комнаты я бы точно обошлась. Я люблю баню. А для умывания в каждой избе (а летом во дворе) были рукомойники. Это я помню ещё из детства. Моей обязанностью было доливать воду в рукомойник. Сейчас даже в деревенских домах делают водопровод в доме. А лет тридцать-сорок назад в день нужно было принести не одно ведро воды: для приготовления пищи, мытья посуды и пола, для животных, для полива… Ведро хотя и удобное (слегка суженное кверху, чтобы вода не расплескалась), но не очень лёгкое — двенадцать литров. Два таких ведра женщина несла на коромысле от колодца до дома. Но тот, кто хоть раз заглядывал внутрь современных водопроводных труб, никогда не станет жалеть о водопроводе и не поленится прогуляться к колодцу или роднику за чистой, вкусной водой.

Ни посудомойных, ни стиральных машин у наших бабушек в хозяйстве не было. Посуду мыли в лохани. «Ушастый кабан завсегда в избе» — это загадка про лохань, которая известна со времён Древней Руси. Вместо чистящих средств брали золу, песок, траву. Бельё стирали в бане или у реки, замочив в бадье, в щёлоке. Полоскали в проточной речной воде. Вот это, пожалуй, мне было бы непросто, особенно зимой.

В доме нередко жили домашние животные, стоял ткацкий станок; здесь пёкся хлеб, сбивалось масло, плелись лапти, чинилась утварь, поэтому половики обычно расстилали только по праздникам. Зато горница, или светлица, если она была в доме, всегда содержалась готовой к приёму гостей.

Несколько раз в год, перед большими праздниками, в избе устраивали генеральную уборку: скоблили пол и стены специальными ножами, вытрясали постели, белили печи. Каждую неделю скоблили, посыпали песком и тёрли добела мокрым берёзовым веником пол и лавки, выбивали половики (на Севере вместо половика иногда использовали старую рыболовную сеть — у хорошей хозяйки ничего не пропадало). Мели избу каждый день. Нет на венике пульта управления, но без сноровки с ним не управишься. Тут были свои приметы: не мети вечером и к порогу — достаток выметешь; двумя вениками не подметай. Хранить веник тоже полагалось определённым образом — ручкой вниз. Кстати, и некоторых областях мусор называли шумом. Из избы выметали шум…

Сдув с носа очередного комара, я вспомнила про насекомых, которых, наверное, и избах было хоть отбавляй, и спросила у тётушки, как боролись с этой вредной живностью, — китайских карандашей от тараканов тогда ведь не было.

— Ой, — оживилась тётушка, — мы когда по осеннему циклу детям праздник показываем, кусочек похорон тараканов изображаем. Хохот стоит!.. Таракана ведь в гробике из капустной кочерыжки или морковки хоронят, да ещё с причитаниями. Но сперва его поймать надо. А мух выгоняли, размахивая штанами.

Тут и мне вспомнилось: вносят в дом первый сжатый сноп и говорят: «Первый сноп в дом, а клопы, тараканы вон!»

— Применяли и другие средства, — отгоняя комаров, продолжала тётушка. — Меняли набивку в матрацах, убирали крошки, развешивали клещевину, цветущую рожь и другие травы, которые не любят насекомые; окуривали помещение дымом полыни и использовали мухобойки и вшивицы. Вшивицей подцепляли прядку волос и ловили паразитов. А вообще-то этот предмет назывался косотык, с его помощью плели лапти.

— Всё же хорошо, что в нашем хозяйстве косотык не нужен, — порадовалась я. — Хотя слово смешное.

— Верянкин ещё раз полезет, — вступила и разговор вернувшаяся с задов Младшая, — скажу: ты что, косотык!

— Верянкин? Очень интересно. Вот, кстати, тоже целый пласт потерянный: названия полок и ящичков, где хранились вещи. Например, полки для посуды назывались: мисник, блюдник, судник, ложечник. Хозяйственную утварь убирали в залавок — ящик с подъёмной крышкой. Что нельзя положить и поставить, можно было повесить на крючок. Одежду, бельё, ценные вещи укладывали в сундуки, короба, скрыни. Иностранных путешественников поразило в России то, что одежду у нас держат… в бочках с замком. Такую кадку для вещей называли кубел. Хозяйственные вещи убирали в лавки-лари. Веретено хранилось в специальной коробке — веретенице. В своей берестяной или лубяной коробке — цевельнице — лежали цевки (катушки), на которые наматывались нитки для тканья. Хлеб и муку держали в кадушках с крышками. Молочные продукты — в ставицах — шкафчиках с откидной крышкой, которые стояли в сенях. Уголь — в плетёной корзине-угольнице, или верянке.

— Вот, оказывается, почему Верянкин вечно какой-то чумазый и помятый, — удивилась совпадению Младшая.

— Вместо пластиковых банок и бутылок сыпучие и жидкие продукты хранили в бочках. Для растительного масла бочки делали из осины. Для молока, масла, икры, мёда — липовые бочки. Сосновые бочки — для смолы, дёгтя, живицы. В разных губерниях и для разных назначений бочки назывались по-разному: смолянка — для смолы, солувка — для соли, мазница — для дёгтя, тара — для рыбы. Вместимостью бочки были от 5 до 120 литров. Бочка объёмом 45 литров носила название ангел, 120–180 — карделька, 360 — радовка, 480 — сороковка. Вода перевозилась тоже в бочках.

— И за всем этим должна была присматривать хозяйка! — ужаснулась я.

— А почему обязательно хозяйка? — поинтересовалась Младшая. — Хозяин, что ли, не должен?

— «Кошка да баба завсегда в избе, а мужик да собака завсегда во дворе», — пословицей ответила тётушка. — А про нерадивую хозяйку говорили, что у неё «посудник под лавкой, клеть на полатях, а курятник в красном углу».

— Это про меня, — сказала Младшая и вытащила флейту.

Мы обрадовались: сейчас услышим что-то новенькое. Младшая играет по живым нотам, которые выискивает вокруг. То птицы, рассевшись на проводах, подскажут ей мелодию. То светящиеся в доме напротив окна. То листья, плывущие по реке. Сегодня Младшая смотрела на звёзды, которых не увидишь в городе.

ГЛАВА 8

ИЗБА ДЕТЬМИ ВЕСЕЛА

Ночь, как часто бывает на новом месте, началась тревожно. Хотя горшками никто не швырялся, дом не молчал: и внутри и снаружи какое-то хрумканье, треск, щёлк.

Я думала о хозяевах дома. Что случилось с ними? Уехали, бросив ненужную в городе рухлядь? Уехали, может быть, умерли? Многое могли бы они рассказать, ведь у каждой оставленной вещи своя история, свой характер. Каждый рез на дереве, каждый стежок вышивки растолковал бы хозяин, объяснил суть и смысл предметов, на первый взгляд вроде бы и не очень нужных в хозяйстве, но для жизни необходимейших.

Какую бы вещь в русской избе мы ни взяли, у каждой, помимо явной, есть своя тайная жизнь. Как у тех безделиц, которыми набиты карманы мальчишек и девчачьи сумочки. Выгребая перед стиркой камешки, болтики, наклейки из карманов Тихона, я никогда их не выбрасывала, помня, какие это важные для него сокровища. Но уже не очень понимала притягательность этого мусора. Так же, наверное, и каждое новое поколение, удаляясь от уклада предков, постепенно забывает таинственный смысл окружающих нас в быту предметов. И тайна эта с каждым веком становится всё непостижимее.

Хотя что может быть таинственнее, непостижимее собственных детей! Наука давно ответила на вопрос «Откуда берутся дети?». Детей даже в пробирках научились выращивать. Но ведь это — тело. Не так всё просто с душой. Восстановить представления наших пращуров о появлении детей можно только по бледной тени, что осталась от этих воззрений в современных суевериях. Не сразу поселялась дума в новорождённом. Поэтому первые дни женщина никому не показывала младенца. Да и рожала она не в избе.

Часто можно прочитать, что женщину отправляли в баню, потому что в дни родов она становилась нечистой. Неужели такое грязное дело — рождение ребёнка? Нет, конечно, к грязи роды не имели никакого отношения. И не найти в деревне места чище, чем баня: высокая температура, дерево, травяные напары делали его не просто чистым, но и целебным. Женщине там было гораздо удобнее, чем в избе: никто не мешает, не дёргает за подол, не шумит и не глядит сочувственно. Но была и другая причина.

Баня — граница миров, где заканчивается своё и начинается чужое. А ведь ребёнок приходит из другого мира, и встретить его надо на границе. Если вдруг женщина по какой-то причине не успевала уйти из дома, семье приходилось после родов покидать избу, ведь появившийся в ней малыш «пробивал портал», через который из иного мира мог войти кто угодно.

И сейчас женщины, если решают рожать дома, делают это чаще всего в ванной. Границы мира «своего» становятся всё уже. Раньше это была целая деревня, и женщины уходили рожать за пределы поселения. Затем пограничьем стали баня, овин. А сейчас «портал» у нас в квартирах. Может быть, скоро миры совсем сомкнутся…

Лежать в машине стало невыносимо. Захватив куртку, я вылезла; тихо, чтобы не разбудить спящую внутри Младшую, закрыла дверь и поставила автомобиль на сигнализацию. Почти полная луна висела над домом. Я села на крыльце, плотно прижавшись спиной к стенке: знаешь, что вокруг люди, а всё равно почему-то ночью страшно.

А как долго мать с младенцем оставалась в изоляции? Наверное, недолго — ведь в доме ещё дети, дел полно. Тихона мы забрали, когда ему исполнилось пять. Пять лет жить на границе — это слишком долго. Обычно хватало нескольких дней, чтобы душа нашло тело.

Вернувшись в избу, мать помещала новорождённого не в приготовленную кроватку, а в корытце на печи. Такое корытце с рукоятями на концах называется ночвой. Вообще-то в ночву просеивали муку, выкатывали на ней хлеб, А первой, временной кроваткой для малыша она становилась потому, что пока ещё было непонятно, пришёл он в этот мир или нет, останется жить или решит вернуться обратно. Тело-то, конечно, уже здесь, но душа ещё может раздумать.

Младенец первые дни — всё равно что тесто, сырой хлеб; из него только ещё предстоит слепить и выпечь человека. И в самом деле: хотя кроха слышит, видит, чувствует, все органы у него работают совсем не так, как у обычного человека! Новорождённый не умеет потеть, у него нет слёз, первые дни он даже плакать и кричать не может; давление у него очень низкое. Он всё ещё находится на границе миров.

Мы совершенно не помним себя в младенческом возрасте — наверное, это необходимая для нашего выживания защита. Ведь помни мы нашу жизнь до рождения и в первые месяцы после него, мы, возможно, стали бы тосковать по ней, стремились бы вернуться в то состояние.

Спустя несколько дней малыш начинает вести себя активней и криком «просит зыбки». Это самый подходящий дом для того, кто находится между небом и землёй. Колыбель расположена как раз между мирами — полом и потолком. Она так же неустойчива, как положение младенца. К приёму малыша её специально готовили: сажали кота, окуривали ладаном, привешивали иконку и колокольчик и вырезали на стенках кресты. Именно в колыбель приходила к младенцу его душа.

Приходила душа… по очапу. Очап (качулька) — длинный берёзовый шест. Одним концом он упирается в стену, другим проходит через железное кольцо в матице. К очапу и подвешивают колыбельку. Если в семье хотели иметь много детей, отец шёл в самую чащу леса, срубал там дерево, да так, чтоб на землю не упало: коснётся дерево земли — ребёнку недолго жить. Затем смотрели на сучки: сколько сучков — столько и деток народится. Сострогав все сучки, очап делали гладким, — по этой ровной дороге дети в дом и поползут. А если кору не снимать и сучки оставить, кто же решится по нему карабкаться? Такой очап готовился для последнего в семье ребёнка.

Тихон не потел и не плакал до пяти лет.

Мне даже на улице становится тяжело дышать. Я не могу представить, что с ним происходило всё это время. Где блуждала его душа, кто держал её в сетях — не пуская ни на небо, ни на землю. Он всё понимал, всё делал и был подарком для измученных капризами воспитателей: молчит, не плачет, не потеет. Тётушка, явившаяся в детский дом с благотворительной помощью, привела Тихона к нам.

— Я как аист, принесла тебе дитя, — она была совершенно уверена, что именно это мне и нужно, чтобы не сойти с ума от навязчивой идеи завести ребёнка. Изумлённая, я укачивала Тихона, посадив на колени. Все колыбельная песни вылетели из головы — то, что я напевала, больше было похоже на причитание. И, уснув, мальчик заплакал.

Мне захотелось войти в избу и погладить по голове вымахавшего выше всей нашей родни парня, укрыть своей курткой, как закрывали в давние времена колыбельку пологом из материнской юбки. От света и мук, от невидимых лихоманок.

Можно долго спорить, способны ли вещи сохранять энергетику своего хозяина, но считалось правильным принимать новорождённого в отцовскую рубаху, а прятать под материнской юбкой, потому что они хранят главный признак живого человека — запах.

В сказках Баба-Яга узнавала гостей по русскому духу, да ещё и недовольно фукала при этом. Это вовсе не означало, что к ней не зайдёт украинец или немец. Это означало, что пришёл ЖИВОЙ. А запах живого, думали наши предки, так же противен мёртвым, как живому запах мертвечины.

Мы избавились от всех вещей, с которыми забрали Тихона. Они подходили ему по размеру, были добротными и чистыми — но мёртвыми. Я их боялась.

Стараясь не скрипеть досками, я на цыпочках двинулась внутрь дома и, открыв дверь, чуть не вскрикнула: за столом сидел кто-то лохматый и держал в руках отрезанную голову с кудрявыми волосами.

— Ты что не спишь? — прошептала тётушка, повернувшись к двери.

Я бросила взгляд на диван: Тихон лежал в спальнике, и голова у него была на месте.

— А ты что делаешь? — зашептала я в ответ и протянула руку, чтобы ощупать то, что при свете луны показалось мне головой. Это был клок шерсти.

— Куклу хотела сделать, — ответила тётушка. — Всё равно не спится.

Я тихонько села рядом. Я могла не верить и домовых, потому что никогда их не видела, но в силу тётушкиных кукол я не верить не могла. Первой, которую она принесла в наш дом, была беременная грудастая баба. Через восемь месяцев родилась Прасковья. Ещё до родов тётушка посадила меня мастерить семь кукол для колыбели. И хотя мне никак не удавалось запомнить молитву, которую произносят при этом, пеленашек при свечах я делала с большим удовольствием. Надо было взять ткань, шесть раз скрутить её в трубочку и раскрутить. На седьмой раз, держа трубочку левой рукой, правой пеленать куклу, заматывать ниткой, наговаривая пожелания будущему ребёнку. Куклы лежали в кроватке. Тихон бережно перекладывал их, но не забирал и не разворачивал.

Потом тётушка уехала, и никто не подсказал мне, что нужно сделать куклу для Бессонницы. «Сонница-Бессоница, не играй с моим дитятком, а играй с этой куколкой!» — просит в полнолуние мать. Куклы не было, поэтому в полнолуние Младшая не спала. Когда тётушка вернулась и показала, как делать Бессонницу, всё наладилось.

Переезжая, мы потеряли всех кукол. Они хранились в коробке на антресолях, вместе с крошечными носочками, первым чепчиком. Мы про неё сначала забыли, а потом не нашли.

— Знаешь ли ты, — поглядывая на спокойно дышавшего Тихона, зашептала мне тётушка, — что ребёнка можно подменить?

— Этого уже не подменят, — улыбнулась я.

— Так поступала нечистая сила: проберётся в избу, заберёт человеческого детёныша, а в колыбель подбросит своего уродца. Иногда это замечали только когда ребёнок начинал вести себя необычно: слишком много ест, отстаёт в развитии, или у него обнаруживается скверный характер и физические отклонения. Предотвратить подмену можно было с помощью острых предметов, которых боялась нечисть: положенных под колыбель ножа или ножниц.

— Пора подарить парню хороший нож, — решила я. У Тихона скоро день рождения, и это может стать хорошим подарком.

— Ты хоть знаешь, как называется эта деревня? — Если бы в грязное окно проникало немного больше лунного света, я, может быть, различила бы новую морщинку, появившуюся в этот момент на лбу тётушки. — Чертовка она называется. И дом этот Тихон не зря выбрал. Тут он на свет появился, тут деду мать его подбросила. А потом приезжала, пыталась сына душить, чтобы дед выбирал: внук или пенсия.

Мне не надо было спрашивать, откуда тётушке известно всё это: перед усыновлением она разузнала о Тихоне всё. Я медленно начала сползать со стула на пол. Сердце сжалось с такой силой, что казалось, ещё немного — и превратится в чёрную дыру.

— Деда! Она опять пришла! — неожиданно закричал Тихон.

— Ну, пусть заходит, раз пришла, — поднимаясь, спокойно сказала тётушка. — Будем встречать.

Скрип входной двери — последнее, что я слышала этой ночью.

В русском языке «стоять» означает и «жить». «Он крепко на земле стоит» — такую характеристику дадут только чему-то прочному, настоящему. Когда «зыбочник» начинает сидеть и стоять, он становится «настоящим человеком».

Ещё долго родители будут окружать ребёнка волшебными игрушками — погремушками, свистульками и куклами. Но рядом с ними появятся и игрушки обучающие: топорик, лук со стрелами, веретено, маленькая прялка, ведёрко, деревянные вилы — всё, с чем спустя несколько лет предстоит работать по-настоящему. Карандаш с бумагой, флейта — самые любимые игрушки моих детей. Но вот незадача: этими инструментами мы в семье не владели, поэтому дети осваивали их сами. А опыт, свой жизненный опыт передаём мы им через что? Читая книги? Но ведь там речь не про нас, хотя и бывает похоже. Празднуя памятные события? И тут мы следуем скорее глупым советам прессы: скажут, что сейчас год Дракона и пора наряжаться в цвета драконьей чешуи, а на стол выставлять лягушачьи лапки, — так и делаем. Духовный опыт? Но как объяснить, что нужно прощать, если сам злишься от встречи с каждым хамом и не прощаешь, а стараешься проучить и наказать. Наше поколение — пропасть, разделившая пращуров и внуком. Нам нечего передать от сердца к сердцу. А то, что передаём из рук в руки, — пустышки.

Не знаю, что делала тётушка в ту ночь, когда закричал Тихон и я нырнула в небытие. Когда очнулась, было уже утро. Болело всё, что могло болеть. Я с трудом подняла веки. Чёрные круги под глазами, растрёпанные волосы — наклонившись надо мной, тётушка рассмеялась. В доме пахло горелым.

— Где Тихон? Что тут было? — еле разлепив губы, спросила я.

— Тихона рвёт за домом. Машка пошла относить банку, — тётушка старалась казаться весёлой. — Что было, что было… — она попробовала улыбнуться, но неожиданно всхлипнула: — Лихо было… Думала, не выдержу…

Я заставила себя подняться с кровати, на которой двенадцать лет назад, наверное, спал дед, ежемесячно покупающий жизнь внука. Держась за стены, вышла на крыльцо, на миг ослепнув от яркого утра. Свежо, холодно даже.

Что-то происходит совсем рядом с нами. А мы не умеем разглядеть, как не умеем видеть чистый, яркий свет. Впрочем, попадая в кромешную тьму, мы так же не способны ничего разглядеть. Мы не можем нащупать тех нитей, что тянутся между нашими мирами, и либо чикаем ножницами наугад, либо тычем иголкой — куда придётся. Какой в результате выходит ковёр… Предки видели больше. И оставили рецепты связи с ними. Да только не всякая хозяйка теперь дома готовит. Пока тётушка боролась за Тихона, я смирненько отсиживалась в уголке.

Тихону было худо. Да-да, конечно, это всё вчерашнее молоко с огурцами, что же ещё. Я принесла воды, вытащила из кармана платок и принялась вытирать ему губы.

— Она-а о-отпустила-а ру-уки, — произнёс Тихон. Вслух.

Младшая разве что на голове не ходила от счастья. Она прыгала, визжала, бросалась на тётушку, еле стоявшую на ногах, на меня, на Тихона. Идущие на выпас коровы опасливо косились в нашу сторону.

— Да что ты будешь делать, — проворчала жена комбайнёра, выломала молодой тополь и принялась лупить трусливых бурёнок. Спущенный с цепи Билан бестолково бегал между ними.

ГЛАВА 9

ХОРОШИ ХОРОМЫ, ДА НЕТ ОБОРОНЫ

Дом, который мы оставили позади, уже не казался таким чужим, — всю дорогу меня тянуло оглянуться. Я осторожно вела машину. Тётушка дремала. Младшая усердно эсэмэсила папе: тот всё порывался позвонить, чтобы убедиться, что Тихон больше не молчит, — но связь то и дело прерывалась. Связь прерывалась, потому что рядом не было вышки с нужной нам частотой. Так и с предками. Мы снесли все вышки, которые обеспечивали связь. Или потеряли сам аппарат, по которому можно связаться: желание разобраться, где наши корни, почему мы такие и что нас ждёт. Мы уверены, что прошлое — это то, что было. Нет, твои деды — это то, что с тобой ещё только будет! Они уже знают, что там, дальше, а мы ещё нет. Присматриваясь к ним, мы словно протираем стекло, через которое можно чётче увидеть своё будущее.

Чудо, случившееся сегодня, надо было ещё обдумать. Свершилось то, о чём мы вслух даже и мечтать боялись. Только молча. Только про себя.

Тихон что-то набрасывал в блокноте. Похоже, это был портрет. Неужели рисует своего деда? Он не мог его помнить. Или мог? Перед отъездом мы обошли дом, надеясь найти фотографии или письма. Увы: если что-то и было, за десять с лишним лет случайные гости успели всё растащить или уничтожить.

С собой мы ничего не взяли. Но Тихон заколотил досками окна. Было чувство, что мы уезжаем, бросив мучительно умирающего родственника. Лучше бы он умер у нас на руках! У меня было сильное желание поступить, как жители Аркаима: сжечь дом. На короткое время из него изгнана нежить, но ещё много лет ему предстоит умирать в одиночестве. Стало понятно, почему сжигали дома аркаимцы: так сжигают в конце зимы чучело Масленицы. Душу, живущую в этой форме, надо отпустить на свободу. Так могли поступать только люди, убеждённые, что жизнь не заканчивается со смертью тела. Мы же, и усердно молясь, делаем вид, будто смерти нет, мира мёртвых не существует. И стоя на его пороге, оборачиваемся назад, тянем руки к врачам, вместо того чтобы тянуться к Богу.

В избе, где умирал человек, распахивали двери и окна: лети! Если смерть была тяжёлой, снимали крышу: свободен! Человек мог умирать в постели, но можно было лечь на пол, на солому — так тело ближе к земле, так она заберёт его быстрее. На подоконнике для умирающего — вода. Он знает: как только душа его покинет тело, она взлетит на подоконник, омоется в воде. И ещё сорок дней может возвращаться душа в родной дам, подниматься и выходить по рушнику, вывешенному в окне, подкрепляться медовой водой, что стоит на божнице или на подоконнике. Прилетают души предков и в дни, когда печётся хлеб, в дни больших праздников, — тут для них первый блин. Садятся души на рушники или на божницу между иконами (потому иконы не ставят плотно другу к другу) и смотрят на своих потомков, готовые посодействовать и нужную минуту.

Красный угол — главный в доме. Самые ценные предметы помещали в нём, в божнице: иконы, свечи, за иконами — четверговая соль[15], маленькие шкатулки-коробочки со сбережениями. Долгое время вместе с христианскими символами в красном углу находились и предметы с более древней символикой. Например, паучок, сделанный из соломы и бумаги. Его подвешивали в начале весны, приговаривая: «Солнышко, вёдрышко». Паук был тесно связан с солнцем, не зря его второе название — круг. На Севере и сейчас не редкость другой символ солнца: голубок — щепная птица. Ставили в красный угол последний сжатый сноп и троицкую берёзку.

Что есть в моём даме такого, с чем я ни за что не расстанусь? Пожалуй, то, что сейчас заброшено на антресоли. Среди этого богатства самое ценное — старинное бабушкино полотенце. Такими полотенцами украшалась божница. Ничего общего, кроме названия, эти полотенца с современными не имеют. Были они шириной 39–42 сантиметра, а длиной… до пяти метров. Руки и лицо ими никто не вытирал, для этого у рукомойника висели специальные тряпки — рукотёрки, утирки — коротенькие и не так ярко расшитые. Полотенцами же убирали избу по большим праздникам. Вроде бы никакой практической пользы, но в жизни наших бабушек рушник был едва ли не главным предметом. Полотенце — от слова «полотно» (льняная материя). Другое название полотенца — рушник — от слова «рушить», т. е. отрывать от полотна часть. На Украине говорят: «Хата без рушника, что семья без детей». Что же скрывалось в куске полотна? На полотенцах хозяйка вышивала символы, которые можно было читать как книгу. Для разных случаев были свои полотенца: для свадьбы, для похорон, на рождение ребёнка и крестины, для икон. В праздники ими украшали дверные проёмы и окна, привязывали к деревьям и на могильный крест, скрепляли руки молодожёнам и стелили под ноги, подавали на рушнике хлеб-соль. Голову невесты покрывали полотенцем от нечистой силы (отсюда и фата). Девушка на выданье должна была подготовить к свадьбе не меньше ста полотенец. На второй день после свадьбы молодуха развешивала их поверх рушников свекрови, чтобы все могли оценить её работу. Во время похорон полотенцем завешивали зеркала. Малейшее движение вывешенного за окном полотенца означало присутствие души в доме. Через сорок дней после кончины полотенце встряхивали за околицей, отправляя душу из этого мира в иной.

Вышивка на полотенце — всё равно что план, по которому должно строиться событие. Само полотно — чистая белая дорога. По краям — символы счастья, плодородия, богатства. На главном рушнике, который передавался по наследству, — древние мифы, то, как представляли славяне мир. Рушник был летописью, паспортом рода, семьи. Других предметов с древними символами в нашей семье не сохранилось. А ведь они были! Не только обрядовые вещи несли на себе сокровенные знаки — узоры покрывали лавки, двери, кадки, корзинки и коробки, ложки, горшки, скобкари, солонки, превращая утварь в оберег. Во многих селениях было принято расписывать печи, стены, даже потолки. Художники рисовали цветы, сказочных птиц, коней — всё, что нравилось людям, что казалось красивым и важным. Могли изобразить и… поезд с железнодорожником. С появлением дешёвых печатных листовок на стену, а также на внутреннюю часть крышки сундука стали помещать лубочные картинки, позже — иллюстрации из журналов. А с появлением фотографии в каждой избе появилась рама, в которую вставлялись снимки родных; они, как и иконы, часто украшались полотенцами.

Цветы украшали избу не только в виде орнамента — приносили живые цветы, полынь, крапиву, веточки вербы и берёзы, пихту и можжевельник. Летом пол засыпали богородской травой. Венки, известные теперь как атрибут католического Рождества, наши предки плели и летом — из трав, и зимой — из пихты и еловых веток, и вешали на двери и стены дома, хлева. Запах травы на какое-то время перебивал тяжёлые запахи домашних животных, хотя делалось это не для освежения воздуха, а всё с той же целью: обеспечить защиту.

Какой запах самый вкусный? Ночная фиалка? Чабрец? Пожалуй, нет. Совсем по-особому, празднично пахнет свежий хлеб. Где-то читала, что в тот момент, когда хозяйка доставала из печи хлеб, приоткрывалось окно, чтобы запах попал и в «чужой мир». Хлеб бережно укрывали рушником. Человек, которому не довелось попробовать корочку вынутого из печи каравая, навряд ли поймёт, почему наши предки так трепетно относились к хлебу: оброненную крошку поднимали с пола и целовали, не оставляли воткнутым в хлеб нож, не переворачивали ковригу «лицом» вниз. Ничего вкуснее и душистее свежего хлеба на свете просто не бывает. Возвращаясь с похорон, можно было вернуть себе силы, заглянув в печь или в квашню с тестом. Запах свежего хлеба изгонял Смерть. Хлебню (хлебницу), в которой хранился хлеб на день, ставили на лавку под иконы. Хлеб, протянутый врагу, означал перемирие. Хлеб мог обеспечить мир и с невидимыми силами. Когда рубили дерево для дома, рядом с ним клали кусочек хлеба, чтобы душа дерева полакомилась и рассталась со своим жилищем без страданий. Кусочек хлеба оставляли на лугу и перед сбором лекарственных трав. Хлеб — лучшее, что боги могли подарить человеку и что он мог пожертвовать богам и предкам.

Отдохнуть мы остановились, не доезжая Новосибирска. Пирожковая была чистой и солнечной. Я достала ноут — вдруг заработает вай-фай и можно будет найти интересующую меня информацию. Не хотелось лишний раз беспокоить тётушку: она всё ещё молчала и дышала тяжело, как после марафона.

— Вечером будем дома, — сказала я, чтобы её подбодрить.

— У бабушки, у бабушки, — мурлыкала Младшая.

— Хочется побывать в старом дедовом доме. Там сейчас кто? — спросила я тётушку. Та пожала плечами.

— Я его видела! — вдруг завопила Младшая, заглянув в блокнот Тихона, — он заканчивал портрет старика. — Это тот, кто сидел на пороге, а потом зашёл в твою комнату! Это домовой!

Продавщица оторвалась от телевизора, посмотрела на нас и улыбнулась.

Домовой — вот ещё загадка для учёных. Если верить быличкам, внешне он чаще всего был похож на хозяина избы. Но этот старичок совсем не походил на нашего папу. Мог домовой обернуться ужом, мог — котом. Увидеть домового считалось несчастьем, предвестием смерти, что я легко могла себе объяснить: если человеку являются существа из другого мира, значит в его сознании произошли изменения, которые навряд ли способствуют здоровью. Именно этого я боялась, узнав, что Младшая видела домового.

Легенды рассказывают, что у домового были жена и дети, но подробностей о них сохранилось мало. Домовой оберегал жильё от вторжения враждебной человеку нечисти. Случалось и ему быть не в духе: в день Иоанна Лествичника[16] наваливалась на доможира тоска или обида и принимался он крушить всё в доме. Хозяева только вздыхали, стараясь в этот день быть осмотрительнее. В полночь домовой успокаивался и начинал вести себя, как подобает хозяину дома.

Если домовой хорошо исполнял свои обязанности, никакая нечисть не могла проникнуть дальше подполья. Даже колдуны и ведьмы вынуждены были спускаться под пол, чтобы, перекинувшись через двенадцать ножей, превратиться в какое-нибудь животное. В доме у них это не получалось!

С приходом христианства домовой был тоже причислен к нечистой силе, но здравый смысл крестьянина отказывался с этим мириться: казалось, что стоит изгнать домового (предка, чура) из дома, как его место займут чужие, теперь уже действительно враждебные хозяевам, сущности. Об этом и рассказала мне тётушка, переехав к нам, чтобы разобраться с полтергейстом.

Но если тот призрак — причина всех бед, почему, когда Младшей не было дома, в квартире воцарялся мир? И видела призрак она, а не Тихон.

С Тихоном тётушка узел развязала. Пора и второй узелочек распутать. И, чувствую, сделать это должна я сама.

— Ти-ихон, — звенела Младшая. — Скажи, как тебя зовут?

— Ти-ихон, — отвечал брат, прислушиваясь к своему голосу.

Сердце обрывалось, я чуть не захлёбывалась от признательности тётушке, которая слабо улыбалась, ожидая, когда заварится очередная то ли мята, то ли смородина.

Муж сообщал, что в квартире до ужаса тихо. Он сам пытался запустить носком в кастрюлю, но поддержки не нашёл. И вообще, он жутко соскучился.

Тётушка, дождавшись, пока я закончу переписки, посоветовала мне прочитать несколько статей про близкую подругу домового (её одну из всей нечисти пускал домовой в дом).

— Но это для разбега. Там всё не так просто, — предупредила она.

Странным существом оказалась эта кикимора, загадочной личностью, о которой сведений — кот наплакал. Сохранилась приговорка: кикимора болотная. Какая же она болотная, если живёт в доме? Может быть, домовой пускал в дом кикимору, потому что женился на ней? Или были разные виды кикимор: болотная, домовая? А что означает это имя, так похожее на название женского головного убора — кики?

В дошедших до нас легендах кикимора ничем хорошим не отличилась. Селилась за печкой, вредила хозяевам и даже пыталась выжить их из дома. Пугала и воровала детей. Считалось, что если в доме по ночам кто-то наводит беспорядок: путает пряжу, разбрасывает посуду, передвигает лавки, то это проделки кикиморы и бесполезно затевать уборку — опять всё раскидает. Чтобы выгнать нечистую, на Герасима Грачевника (4/17 марта) звали знахаря: только в этот единственный день весны, когда обновлялась природа и прилетали грачи, можно было избавиться от кикиморы. Знахарь обметал углы, выгребал золу и делал другие домашние дела, приговаривая: «Ах ты, гой еси, кикимора домовая, выходи из горювина дома скорее!»[17] К утру кикимора должна была уйти.

Я заглянула в свой органайзер: впервые полтергейст дал о себе знать 17 марта.

На святки (а время это особое — время зимнего солнцеворота, когда день начинал прибывать и мир словно заново рождался) у кикиморы появлялись дети — шуликуны. В ненастные ночи эти маленькие проказники вылетают через трубу на улицу. С виду чистые чертенята: чёрного цвета с маленькими рожками и козлиными ногами. Селятся шуликуны в заброшенных домах, безобразничают, пакостят по мелочам — совсем как хулиганистые мальчишки. А на Крещение исчезают с земли. Впрочем, в Олонецкой губернии считали, что эти духи (их называли «святке») могут не только вредить, но и добро приносить. В Калужской губернии сохранились рассказы про «святочниц» — появляющихся на святки духов, волосатых и весёлых. Они только и делают, что пляшут и поют, поселившись в заброшенных домах и банях; могут поселиться и в неосвящённых избах. Все эти духи — признак хаоса, беспорядка. Святки же были временем, когда старый мир разрушался и должен был наступить новый год, новая жизнь. Из хаоса в эти дни возникал порядок, как из кома глины получается кувшин, а из копны кудели — нитка.

В дни, когда активничали духи, нельзя было даже приближаться к тканью или прядению. Сматывать, связывать нитки, вышивать — все эти домашние дела были под запретом. Славяне считали, что мир свивается, ткётся так же, как из кудели свивается нитка, из нитей ткётся полотно. Нить и полотно — символ дороги. Судьба человека — это невидимая нить. Помните, как в сказках клубочек выводит героя, указывает ему путь, на котором он должен выполнить то, для чего рождён? Если в дни, когда бушуют силы природы, прясть или ткать, есть опасность, что нечистая сила перепутает нитки, а значит запутается и судьба человека. В такие дни за пряжу садилась… кикимора. Выходит, в то время, когда миром правил хаос, работу по наведению порядка, разрушению старого и сотворению нового, выполняли не люди, а существа другого мира, духи природы, и в первую очередь кикимора, которую привыкли представлять лохматой грязной нечистью. На Русском Севере, пока настоящая кикимора занималась прядением, в неё наряжались… старушки. Нарядиться нужно было так, чтобы никто не узнал. Это был костюм очень необычной пряхи: солома вместо пряжи, суковатая палка вместо веретена. Старушки-«кикиморы» садились на полати, устанавливали прялку между ног и принимались прясть. Либо, постукивая в такт по прялке, смотрели, как пляшет в избе молодёжь. «Девки, пляши, а то замараю!» — грозили они тем, кто не веселится. Но часто «кикиморы» тихо заходили в дома, где идёт праздник, садились в красный угол и молча принимались за работу. Так же, не обронив ни слова, заканчивали прясть и уходили. Что всё это означало? Похоже, что этим кикиморы-старухи напоминали молодым: любым действием вы творите свою жизнь, поэтому нужно вести себя так, чтобы на нити жизни не было огрехов и узлов, чтобы нить судьбы была ровной, тонкой, крепкой, — ведь именно старухи сучили самые лучшие, тонкие нити. Но больше это напоминает ритуал: из желаний, мечтаний и планов, хаотично носящихся в воздухе, словно бы сучилась нить будущего.

— Как же кикимора, нечистый дух, могла творить такое магическое действие, как прядение нити, то есть сотворение судьбы? — удивилась я. — Ведь это под силу только богиням.

— А может, кикимора раньше и была такой богиней? — ответила тётушка, — Как выглядела она изначально — теперь не узнать, но сохранилось в языке выражение: кикимора рогатая. Не отсюда ли кика — обережный головной убор женщины, которая родила ребёнка и теперь отвечает за его жизнь? Часто встречается описание куриных лап, которые имеет кикимора. Оказывается, была такая славянская древняя богиня в рогатой кичке и с птичьими ногами — Макошь — Богиня-Мать, Мать-Земля, прародительница.

Я закрыла глаза, чтобы лучше представить, как трансформировалась богиня. С приходом христианства старых богов нужно было заменять новыми, иноземными. Нити судьбы тоже передавались другим богам. Вместо Макоши покровительницей прядения, ткачества и домашних дел стала Параскева Пятница. Впрочем, настоящая святая Параскева никакого отношения к ткачеству не имела. По преданию, она была дочкой богатого сенатора. За то, что верила в Христа, девушку схватили, мучили и обезглавили. В день её памяти в церковь приносят для освящения плоды. Народ же приписал мученице все те качества, которыми обладала древняя богиня, потому что имя святой в переводе — Пятница, а этот день как раз и был посвящён Макоши. Древняя Макошь была забыта, подменена Параскевой. Но осталось от неё это волшебное «Ма», не прилепившееся к Пятнице, зато повторившееся в имени Богородицы — Мария, хотя у себя на родине её звали иначе: Мирьям. Длинный ряд женщин нашего рода крутился перед глазами, как на карусели. Нет, не карусель это — колесо прялки. Скорее даже веретено. И в руках у Младшей веретено. Крутит она его как попало, нитка не получается. Не научили!

Дойдя до этого места, я очнулась и поняла, что мы уже за Барнаулом: ещё немного — и всё случится.

— Как ты? — спросила тётушка, заметив, что я держусь из последних сил.

— Вот думаю: что может чувствовать жалкий призрак богини — уродка с перьями — кикимора, которую изгнали из дома в болото? Чумазая и обиженная, возвращается она в дома, чтобы прясть по ночам нитки, а вспомнив, что никому не нужна, что теперь даже имя у неё другое — полтергейст, начинает бить посуду или красть детей.

Младшая сидела, притихнув.

— Ты же не думаешь, что в меня вселилась кикимора? — с опаской спросила она.

— Каждая женщина либо кикимора, либо богиня — от неё зависит, — заметила тётушка.

— Свергнутая богиня — всегда кикимора. Надо брать судьбу в свои руки, — попыталась и я сделать какие-то выводы.

— Я когда твоих кукол потеряла, очень расстроилась, — сказала Младшая, — даже спать не могла. Попробовала пеленашку сама сделать, но какая-то ерунда получилась.

— Ты рассердилась? — спросила я. — Рассердилась, вместо того чтобы учиться?

— Да. Обиделась, что не получается, и рассердилась, что за куклами недоглядела…

В деревню мы приехали ещё засветло. Дедов дом показался мне гораздо ниже, чем был в детстве. Словно устал стоять и присел. Мы поднялись на крыльцо и постучали.

— Дёрни за верёвочку… — прошептала я. На двери был наш, старый запор.

Младшая потянула за верёвочку, и дверь открылась.

Навстречу вышла старушка, которую я не узнала. Мы поздоровались, объяснили, кто такие, и попросили разрешения показать детям дом, в котором жили мы и наши родители и деды.

— Маня! — крикнула хозяйка, жестом приглашая нас за собой. — Гляди-ка, дом-то всех ваших тянет и тянет!

Мы вошли, а навстречу поднялась наша бабушка. Я почувствовала, как дом обнял нас и прижал к груди.

В комнате был порядок. Конечно, там не было вещей, которые принадлежали нашей семье. Но мне казалось, что я могла говорить с любым предметом. И за любой вещью, за любым нашим действием стояло нечто невидимое — то, за что мы отвечали так же, как и за то, что могли увидеть и потрогать. Младшая, обняв бабушку, обвела комнату взглядом и замерла: у окна стояла настоящая прялка.

— Звать-то тебя как? — спросила хозяйка, за рукав притянув к себе Младшую.

— Прасковья, — ответила та.

— Прасковья, — подтвердила бабушка.

ПРИЛОЖЕНИЕ

ПРЕВРАЩАТЕЛЬНАЯ МАШИНА

Дорогой друг! Если ты, прочитал книгу, подумал, что мне сто пять или даже все сто шесть лет, ты не ошибся. Когда я работала над этой книжкой, мне было далеко за сто. А вот когда писала другие — про добрую феечку с вредным характером, про Буку, которая сама боится, про Морозейку Минус Два — деда Мороза размером с мороженку, — мне было лет семь, не больше.

Дело в том, что у писателей есть специальная превращательная машина. Она помогает возвращаться туда, где ты когда-то был, — в детство. И даже дальше — в детство твоих родителей. А может превратить тебя в твоих внуков и даже правнуков. Конечно, это и само собой со временем происходит: одни наши части уходят в землю или на небеса — к предкам, другие воплощаются в потомках. Но мне не хочется ждать. Это у меня с детства. Мне, например, никогда не хватало терпения ждать, пока в магазине появятся новые детские книжки. И я начала сочинять их сама. Это было, когда я уже училась в школе. До школы со мной тоже случилось много интересного. Самое главное — я родилась. Кому-то, возможно, к такому не привыкать, а для меня до сих пор это чудо. И ведь как угадала! Сумела устроиться для земной жизни в самой прекрасной семье, в самом замечательном месте — в Алтайском крае, в маленьком селе между гор, рядом с быстрой и чистой рекой Чарыш. Село называется Усть-Пустынка. До шести лет я росла в этом раю, где можно пить из реки, где росла посаженная дедушкой в честь моего рождения яблоня — золотая китайка, где в горах были старые шахты и пещеры (одна с подземным озером, вторая с летучими мышами, третья — проходная…); в лесах за горками водились волки с медведями, маралы, лисы и рыси… Дедушкины лошади и бабушкина корова; паренная в русской печи огроменная тыква; овраг у дороги, куда ходить строжайше запрещалось; сбор клубники и трав…

Потом папу перевели директором школы поближе к цивилизации — туда, где был телефон, асфальтированные дороги и детский сад. Село, в которое мы переехали, называлось Маралиха, потому что когда-то здесь водились маралы. Но к тому времени маралов уже не было, зато у меня появились личная собака, большая черёмуха, и чердак, и сенник, и три огромных тополя перед домом, и пешие походы с родителями за несколько десятков километров. Всё это я так старательно перечисляю, потому что без этого моя превращательная машина не заработала бы! Но это лишь часть конструкции. Надо было ещё окончить университет, выйти замуж, поработать в школе преподавателем массмедиа (был такой предмет, и оценки в журнал я за него ставила!), побыть Дедом Морозом (он тогда ещё не обосновался в Великом Устюге, и я сама отвечала на письма своих учеников-первоклашек, а потом разносила ответы по почтовым ящикам), родить двоих детей и начать расти уже вместе с ними.

То, что у меня есть превращательная машина, я заметила не сразу. Вот что вы больше всего не любите делать? Мыть посуду, спать, делать уроки? Я тоже это не любила. Но вдруг меня осенило: ведь можно превратиться в учительницу и не «готовить уроки», а «составлять планы» (мои родители всю жизнь проработали в школе, и я представляла разницу). Потом я придумала, как можно весело мыть посуду и справляться со множеством других дел, которые раньше казались неприятными. Так, играя, я научилась скучное превращать в интересное. Теперь я никогда не скучаю, даже если вдруг остаюсь без компьютера. Позже я научилась страшное превращать в жалкое, а грустное — в смешное. Теперь вот учусь злое переделывать в доброе. И в себе, и в жизни, и в книгах.

Вообще-то не только у писателей — у многих людей есть такое устройство. Наверняка есть оно и у тебя. Интересно, чем ты заправляешь свою превращательную машину? Воспоминаниями и фантазиями? Пониманием того, что жизнь удивительна? Умением различать важное и второстепенное? О, от этого она затарахтит как миленькая! А если нет? Знаешь, где хранятся дополнительные батарейки? В хороших книжках. Даже если тебе не приходилось пить из реки, сидеть на горе и собирать в букетик дикую клубнику — ничего страшного, книга это исправит. Пока ты читаешь, ты становишься мной, а я — тобой. Превращательная машина и такое может!

Примечания

1

Дай

2

Афанасьев А. Славянская мифология. М., СПб., Эксмо-Мидгард, 2008. (Поэтические воззрения славян на природу. Огонь). С. 515.

3

Дом — общеславянское индоевропейского характера. В некоторых языках «дом» означает также и семью.

4

Ещё в XIV веке кошка на Руси была очень дорогим животным (стоила она столько же, сколько и вол). И от мышей избы и сараи защищали… ужи. Они не только охотились на грызунов, но и отпугивали их своим запахом.

5

Причитания Северного края, собранные Е. В. Барсовым. М., 1872. Ч. 1. С. 77.

6

Троица — один из главных христианских праздников, отмечается на пятидесятый день после Пасхи. Служба в этот день необычайно торжественна и красива. Цвет облачения священников — зелёный, символ обновляющей силы Святого духа. Пол в храмах устлан травой, иконы украшены берёзовыми ветками.

7

Жирнов А. А. Крестьянин плотник-строитель. М., Л., Госиздат, 1927. С.7.

8

Никола зимний празднуется 19 декабря. С этого времени начинаются первые серьёзные морозы. Святитель Николай — один из наиболее почитаемых в народе святых. В день Николы зимнего старшие в роду мужчины собирались на Никольские братчины, — своеобразный праздник примирения.

9

Жирнов. А. А. Крестьянин плотник-строитель. С.7.

10

Бочаров Г. Н. Прикладное искусство Новгорода Великого. М., 1969.

11

Генерал-майор Поэль нашёл в Смоленске многочисленные следы «норманнского духа», в том числе приписал норманнам строительство Марьинской церкви, возведённой при Владимире Мономахе.

12

Слово «красный», по мнению А. Афанасьева, первоначально означало не красивый, а именно светлый, яркий, блестящий, огненный. Оно в родстве со словами «кресс» (огонь), «кресник» (июнь, месяц поворота солнца).

13

Русский праздник. Праздники и обряды народного земледельческого календаря. СПб. «Искусство-СПб.», 2001. С. 128.

14

Ещё одно объяснение этой традиции можно найти в давнем обычае выносить в поле дар богам. Состоял этот дар из отреза ткани, хлеба и соли.

15

Соль, освящённая в церкви в Чистый четверг Страстной недели. Считалась универсальным лекарством. Сохранились рецепты приготовлении чудодейственной соли в домашних условиях.

16

День Иоанна Лествичника — 12 апреля. Святой преподобный Иоанн жил в VI веке в обители у горы Синай. Главное его сочинение, написанное для монахов-пустынников, называлось «Лествица небесная» («лествица» — «лестница»).

17

Русский праздник. Праздники и обряды земледельческого календаря. Иллюстрированная энциклопедия. СПб., «Искусство-СПб.», 2001. С. 116.

Content

Колпакова Ольга Валерьевна Большое сочинение про бабушку

ДОЧКИ, БАБУШКИ И МАМЫ

БЕГ С ГОРЫ

ИМЕНА

МАМИНА ДУДКА

БОЛЬШОЕ СОЧИНЕНИЕ ПРО БАБУШКУ

ПРО ПЕЧКУ

ПРО ВОЛШЕБНЫЕ ЗНАКИ

ПРО ЧИСТОТУ

ПРО САМЫЙ БОЛЬШОЙ СТРАХ

СТЕРЖЕНЬ И ПРУЖИНА

ПОЧЕМУ РАССЕРДИЛАСЬ КИКИМОРА

ГЛАВА 1 ПРАБАБУШКА НАШИХ КВАРТИР

ГЛАВА 2 НАПРАВЛЕНИЕ — ЮГО-ВОСТОК

ГЛАВА 3 ИЗБА ГОРЛОМ НЕ СТРОИТСЯ

ГЛАВА 4 СТОИТ БЫЧИЩЕ, ПРОКЛЁВАНЫ БОЧИЩА

ГЛАВА 5 ЧЕГО ИЗ ИЗБЫ НЕ ВЫТАЩИШЬ?

ГЛАВА 6 ДЕРЖИСЬ ДРУГА СТАРОГО, А ДОМА НОВОГО

ГЛАВА 7 ХОЗЯЙКОЮ ДОМ СТОИТ

ГЛАВА 8 ИЗБА ДЕТЬМИ ВЕСЕЛА

ГЛАВА 9 ХОРОШИ ХОРОМЫ, ДА НЕТ ОБОРОНЫ

ПРИЛОЖЕНИЕ

ПРЕВРАЩАТЕЛЬНАЯ МАШИНА

Примечания