Наталия Ипатова

Все коровы с бурыми пятнами

Войско приводило себя в порядок, раскинувшись на зеленых холмах, где до сих пор пахло гарью. Догорали остовы кораблей, подожженные приплывшими на них Туата де Дананн: новые хозяева Ирландии появились из клубов черного дыма и сразу же вступили в битву с прежними хозяевами, и одержали в ней дорогую победу.

И цена этой победы была вопросом текущего времени.

Войско, пропитавшееся горьким дымом, залечивало свои раны и жарило мясо на кострах, держась подальше от холма, на котором в жалкой походной палатке метался в бреду искалеченный король.

Двое ждали подле входа. Первый, закопченный более других не столько битвой, сколько работой кузнеца — о чем свидетельствовал его кожаный фартук! — приходился королю братом. Второй был другом. Оба были измождены, но поднялись на ноги, когда из шатра вышел третий — в одеждах, запятнанных кровью, с рыжими волосами, спускавшимися до пят. За ним тенью выскользнула дочь, которая держала его волосы все время, пока он занимался королевской рукой. Великий целитель Диан Кехт тоже был братом короля. На волосы целителя был наложен гейс.[1]

− Все не так плохо, Гоибниу, − сказал он кузнецу, с видимым трудом размыкая тонкие губы. Лицо его при этом было ледяным, даже голубоватым. — Я сделал, что мог, сейчас и размышляю, что я могу сделать в будущем.

− Все достаточно плохо, Диан Кехт! — с сердцем ответил на это друг короля. — Ты знаешь, что скажут. Великий Король потерял разящую руку в первом же сражении, едва ступив на новую землю, и отсекший руку ушел живым. Простой человек, не имеющий даже способности менять облик, некий Сренг из Фир Болг. Это не победа. Это хуже, чем не победа. Это неудача. Предзнаменование.

Тонкие губы Диан Кехта искривились.

− Мы не можем идти назад, Дагда. Для того мы и жгли корабли.

− Это было решение Нуаду, и его правая рука свидетельствует, что решение было неправильным.

− Это всего лишь вопрос точки зрения. Мы отдали королевскую руку за страну с ее молоком и медом, за лососей в ее реках, за коров на ее пастбищах. Мы уплатили небольшую цену.

− Ты говоришь со мной, как с низшим, Диан Кехт, − вспылил Дагда. — Прибереги эти речи для прочих Туата, кто не знает о том, что родила внучка короля, награжденная пророческим даром.

Диан Кехту было нечем крыть. Он сам помогал Морриган рожать, своими руками вынул из ее чрева младенца столь уродливого, что сам же посоветовал его прикончить — и был прав. В младенце нашли трех черных змей, каждая из которых могла бы, достигнув зрелости, проглотить весь этот прекрасный зеленый остров. Он убил этих змей и сжег их, а пепел бросил в реку, и река от него вскипела, и оттого называется Бэрроу. Никто не назвал бы этих чудовищ добрым предзнаменованием, никто не стал бы вверять судьбу народа в руки правителей, при которых творятся подобные вещи.

− Это было проклятие Нуаду, − медленно выговорил он. — Нуаду по закону Туата не может более быть королем; если это не скажу я, Гоибниу, то скажут женщины, а кто пробовал заставить молчать женщин, имена которых — Фи — «злобная», Немайн — «ядовитая», Бадб — «неистовая»? Его тело сотрясает жар, его разум помутнен — можешь представить, если он спустит с цепи свой гнев, и на кого тот гнев падет. Нам нужен местоблюститель.

− Новый король? — Дагда приподнял косматые брови. Он был неопрятен и толст, но внешность его была обманчива.

− Я не могу, − сказал Гоибниу. — Я всего лишь ремесленник. Мои таланты ниже короля.

− Я врачеватель, − сказал Диан Кехт. — Мои таланты выше короля. Я не нуждаюсь в макгаффинах, чтобы быть тем, кто я есть, и служить своему народу. Меня некому заменить.

− А сын твой Миах не справится?

− Нет! — в первый раз что-то пробило ледяную броню Диан Кехта, ведавшего жизнью и смертью богов. − Дагда?

− Ну посмотрите на меня, какой из меня король! Разве я выгляжу по-королевски?

− Жаль, − сухо сказал Диан Кехт. — Ты второй человек, кого я согласился бы видеть на троне.

− После себя?

− После него, − врачеватель длинным подбородком указал на палатку, которую только что покинул. − Никто из нас не отмечен королевским знаком, ни под одним из нас не закричит Лиа Фаль.[2] Никто из нас не истинный король. Значит, нам следует найти того, кто понравится камню.

− Это было бы хорошо, − рассудительно сказал Дагда, − но что, если ему никто не понравится?

− Тогда надо найти того, кто понравится Морриган. В конце концов, пусть наша пернатая дура каркнет что-то невразумительное, а мы истолкуем это к нашей пользе до тех пор, пока это будет нас устраивать.

В воздухе захлопали гигантские крылья, трое богов интуитивно пригнули головы. Огромная черная птица опустилась наземь рядом с ними, встопорщилась и перекинулась в худую черноволосую женщину. Ростом она была выше Дагды.

− То, что ты сказал о пернатой дуре, Диан Кехт, останется на твоей совести, потому что мне недосуг с тобой считаться. Я летала вслед беглецам Фир Болг, и я думаю, вам стоит знать, что я видела. Рано праздновать победу, великие мужи.

Это последнее прозвучало глумливо.

− Мы потеснили Фир Болг с их земель в Коннемаре, мы убили в битве сто тысяч их воинов и короля Эохайда, сына Эрке, но Сренг увел оставшихся на север, на острова Аран, Иле, Манад и Рахранд и отдался под защиту живущего там народа. И вот с этим-то народом нам, Туата, придется считаться.

− Что ты видела, о мудрейшая из женщин? — медоточиво спросил Дагда.

− Я видела стеклянные башни и серебряные корабли. Я видела народ, входящий в морские волны и выходящий из них, словно бы вода была их естественной стихией. Я видела полулюдей — в основном простецов — с одной ногой и одним глазом, при этом они бегают быстрее двуногих. Те из них, кто рангом выше, выглядят как им угодно, словно никаких правил свыше им не положено. Что мы можем им противопоставить?

− Камень Лиа Фаль, которому не под кем крикнуть; неотразимый меч, утративший руку, державшую его; неконтролируемое копье, которое приходится держать в маковом отваре, чтобы оно не перекололо всех, кто в пределах его досягаемости; и твой котел, Дагда, который накормил бы всех, если бы было, что сварить.

− Нам нужно подходящее пророчество, Морриган, − сказал Гоибниу. — Что-нибудь такое, что выиграло бы нам время. Если они не сотрут нас в порошок сразу же, мы врастем в эту землю и научимся тут жить. Нам нужен мир с этим народом на Севере.

− Любой ценой, − добавил Дагда и ухмыльнулся. — Нам надо наполнить мой котел.

Морриган, в этот момент вся проклюнувшаяся черными перьями, саркастически пожала плечами.

− Да пожалуйста. Возьмите на трон чудесного ребенка, кой наполовину Туата по крови, наполовину же фомор, как они там на Севере себя называют, — и он послужит расцвету и миру, и величию этой земли.

− Отлично, − сухо сказал Диан Кехт. — Мы доведем пророчество до сведения их шпионов, которые наверняка не замедлят явиться среди нас, и оба народа сделают все возможное, чтобы соединиться брачными узами.

− Диан Кехт, − ответила на это Морриган, − ты умнейший из мужей, но ты глуп, как всякий мужчина. Знаешь, что главное в моем пророчестве?

− Что же, о великая королева? — спросил Дагда вместо промолчавшего врачевателя.

− Да собственно то, что так оно и будет на самом деле.

* * *

Тара была полна благородными Туата де Дананн и их женщинами. Нуаду сидел на покрытом резьбой каменном троне, разящая рука его лежала на коленях, и на два пальца от локтя сделана была из серебра. Время от времени Великий Король пошевеливал ею, и тогда взгляды всех устремлялись на это смертоносное, сложносочлененное чудовище.

Выглядел Нуаду плохо — лишь тенью прежнего грозного мужа. Он был нынче сед и изможден. Рядом с троном стоял Диан Кехт, а рядом с Дианом Кехтом — мастер-медник Кредне, и поскольку это не было обычное место обоих, все понимали, что дела Нуаду плохи. Рука, каким бы чудом она ни была и как бы хорошо ни заменяла разящую длань, видимо, причиняла королю страдания.

Сколь ни плотно стояли ряды Туата, им пришлось расступиться, когда привратники возгласили:

− Дорогу Эри, дочери Делбаета!

И вот уже женщина стоит перед королем: на плечах ее алое покрывало с золотой каймой, ремешки сандалий позолочены. Кожа смугла, как у всех, кто дом свой поставил у самого моря. Запястья и щиколотки уже не так тонки, как несколько лет назад, когда к дочери Делбаета сватались юноши со всей Ирландии. Рядом с нею отрок четырнадцати лет, красоты доселе невиданной. Все знают, зачем он здесь, но словеса должны быть произнесены.

− Расскажи нам о рождении твоего сына, женщина, − сказали филиды.

Эри поклонилась и подняла взор на короля, сидевшего мрачнее тучи. Она его не боялась.

− Я была в доме моего отца в Мает Скене и увидела из окна серебряный корабль, немалый на вид, вставший у берега, но доподлинно я его не разглядела — будто рябь была в воздухе поверх него.

− Защитные чары, − сказали, кивнув, филиды.

− С корабля сошел на землю прекрасный воин. До самых плеч спадали его золотистые волосы, и одет был он как мужчина, который ищет жену. Платье его было расшито золотой нитью, а рубаха − золотыми узорами. Золотая пряжка была у него на груди, и от нее исходило сияние бесценного камня. Два копья с серебряными наконечниками и дивными бронзовыми древками держал он в руках. Пять золотых обручей были на шее воина, что нес меч с золотой рукоятью, изукрашенной серебром и золотыми заклепками. И понесли меня ноги сами навстречу ему, и он, увидев меня, не удивился, но сказал:

− Настал ли час, когда можем мы соединиться?

− Не было у нас уговора, − сказала я на то.

− Иди без уговора, − сказал тот человек, и то стало нашим уговором по согласию.

Когда же поднялся он, собираясь идти на свой корабль, зарыдала я от того, что юноши Племен Богини Дану напрасно домогались меня, а этот овладел мной, и теперь лишь его я желала. И тогда он дал мне золотое кольцо и велел не продавать его и не дарить никому, кроме того, кому оно станет впору. И спросила я тогда его имя, и сказал он, что зовут его Элатха.

Филиды вновь переглянулись: имя это было им знакомо.

− И обещал он, что после нашей встречи я рожу сына, и не иначе он будет наречен, как Эохайд Брес, Эохайд Прекрасный. Все, что ни есть прекрасного в Ирландии, долину или крепость, пиво или факел, мужчину, женщину или лошадь, будут сравнивать с этим мальчиком, так что станут говорить: это Брес. Вот мой сын, перед вами.

− Элатха, − не шевеля губами, произнес Дагда так, что услышал только Диан Кехт. — Один из великих королей фоморов сам прибыл сеять, стало быть. Подсуетился.

− Теперь же, женщина, расскажи, что чудесного в твоем сыне.

− Сын мой, о Туата, в первую неделю вырос как за две, в первый же год — на два года, и сейчас ему семь лет, но вы перед собою видите отрока, готового к ратной работе и брачному ложу.

− Кто же подтвердит, что это тот самый ребенок?

− Все живущие в доме моего отца подтвердят это, как подтвердят названные мною сроки. Чудесный дар моего сына — вдвое умножать все живое и растущее, весь и всяческий приплод. Решайте сами, Туата, годится ли он вам в короли.

В зале поднялся немыслимый шум.

− Исход предрешен, − шепнул Дагда Диан Кехту. − Пацан обещает удвоение ВВП — всего и всяческого приплода. Чего еще желать стране во дни мира? Народ его захочет.

− Твоя креатура?

− Ну… Да, я сговорил его со своей дочерью Бригит.

На устах Диан Кехта появилась сардоническая усмешка.

− Я вижу, не один Элатха тут подсуетился. Ты стоял подле этого трона, хочешь стоять и у нового?

− Сам-то ты не сговорил ли своего сына Кияна с дочерью Великого Балора?

Диан Кехт досадливо отмахнулся:

− Эти сами сговорились. Великий Балор рвет и мечет: ему напророчили, что падет он от руки внука от этой дочери, так что можешь себе представить, насколько он в деле.

− Ну что ж, выходит, что не мы одни запускаем в мир предсказания. У них тоже есть филиды. В любом случае, если мы не упустили шанса подвесить камень над головой Великого Балора, мы в выгоде.

Шум внезапно стих, словно бушующее море залили маслом. Это Нуаду поднялся на ноги, и встал он сам, без помощи чьей-либо руки.

− Я Нуаду Аргетлау, Среброрукий, − он вытянул перед собой руку, на которую Туата и боялись смотреть, и глаз отвести не могли, и голос его рокотал как гром, как в старые добрые времена, и был он выше всех и больше всех в этом зале, − по закону Племен богини Дану, каковой закон выше короля, уступаю по доброй воле свое место и свое право Бресу, сыну Элатхи, ибо это то, чего желает мой народ.

− Я устал, − добавил он. — Я ухожу.

* * *

В присутствии всего народа Туата Брес был коронован на склоне холма перед Тарой, и Дагда, будущий тесть, возложил на него королевские гейсы. Отказать в гостеприимстве не мог теперь Эохайд Брес и отказаться от предложенного ему, что бы то ни было. Также передал Брес своему народу семь заложников из своего рода, чтобы народ не терпел ущерба от правления своего короля.

Взамен народ готов был предложить своему новому королю дары, ибо до тех пор их новый король не владел никакой собственностью. И пожелал король, стоявший на склоне холма вместе со своей матерью, новую крепость для себя, а из стад Туата всех коров с бурыми пятнами.

Все свободные Туата погнали свои стада в Тару, чтобы слуги Бреса отобрали для него коров с бурыми пятнами: зеленые холмы огласились щелканьем бичей и ревом скота, и криками, и лаем пастушьих собак. А подле ворот зажжены были два огромных костра, и горели они день и ночь, дым застилал скотный двор, и всякая проходившая меж ними корова, какой бы масти она ни была, появлялась перед слугами Бреса с бурыми подпалинами на боках.

Новый король смотрел на мать и счастливо, по-детски улыбался. И когда отбор был завершен, у народа Туата вовсе не осталось собственности.

* * *

В оставленном дворце Нуаду пусто и тихо, лишь одноглазый привратник по привычке сторожит у дверей. Искалеченный король не выходит, он как будто погребен заживо. Тишина кажется ему могильной. Никто не слышит его приказов, да ему и нечего приказать. Он никому не нужен.

Диан Кехт не в счет. Тот приходит к этой руке и к нагноившейся ране под нею. Диан Кехт не наполнит жизнью этот чертог. С ним даже не выпьешь.

Никто не ходит к нему, кроме мужчины и девушки. Девушка молчит и держится в стороне, разбирает лечебные травы, а мужчина занимается его рукой, и покуда делает это — рассказывает новости. Голос его журчит спокойно, как ручей по песчаному руслу, и король впитывает влагу, точно тот песок.

Мужчина, Миах, говорит, будто король не бывает бывшим. Миах утверждает, что может все изменить. Вернуть королю королевство, власть, самое жизнь. Вернуть ему руку. В доказательство его слов шуршит среди тронных занавесей привратник, которому приживили кошачий глаз. Привратник подстерегает мышь. Но король, разумеется, не хочет, чтобы ему приделали собачью лапу или руку раба. И по его королевскому желанию в ларце доставлена его отсеченная рука — очищенная от тленной плоти и почти столь же страшная, как его теперешняя серебряная.

− Три дня будете держать руку возле бока, пока обрастет она плотью и кожей. Потом три дня будете держать ее у груди. И еще три дня стану я обкладывать ее белыми сердцевинами обожженных на огне тростинок. И тогда у Туата не будет причины держать королем Бреса, Туата вновь захотят вас, а вы прогоните фомора.

− Каков из Бреса король?

Миах усмехается в полутьме.

− Он берет дань с каждого очага, с каждой месилки теста и с каждой ручной мельницы и по унции золота с каждого Туата. Не течет жир по ножам, не пахнет хмельным из ртов. Великие мужи и герои работают, словно рабы, за одну еду. Огма собирает дрова, но говорят, что и он ослаб от голода и доносит только треть, а остальное уносит море. Дагда таскает камни и землю для новой крепости короля, а недавно был под судом за убийство.

− Кого же он убил? Не фомора?

− Королевского злого шута, что наложил на него гейс — отдавать три лучших куска с каждой трапезы. Любой бы его убил, скажу я, но Дагда положил в мясо золотые монеты — и где только взял! — и куски поистине стали лучшими, вот только бедняга их не переварил. Пред Бресом обвинили Дагду в отравлении, и некоторые считают, что суд короля был неправым, а значит — нарушен королевский гейс, и не принесет это Бресу добра. Зато корабли фоморов невозбранно ходят у наших берегов, и из богатств и сокровищ Ирландии фоморы имеют немалую часть — их король платит им такую подать, какой мы бы в ваши времена постыдились.

− Он, стало быть, щедр?

− Я расскажу вам, насколько он щедр, наш Брес. Корпре, сын Огмы, первый бард Туата, обласканный вами, явился ко двору, ожидая занять свое место рядом с троном, ибо нет у Туата занятия почтеннее, чем слагать слова. Брес не отказал ему в гостеприимстве, ибо таков его гейс, но что это было за гостеприимство! Тесная каморка без очага и постели, сухой хлеб на блюде. Так ли принимали бардов в ваши времена? Брес — добрый король для фоморов, которые им управляют, а что такое быть добрым королем для своего народа — ему неведомо. Великий муж обличьем, а разумом сущее дитя.

− И каковым же славословием наделил его Корпре?

− Стихи его все Туата нынче повторяют.

Без пищи, что явится быстро на блюде,

Без молока коровы, в утробе которой теленок,

Без жилья человечьего в темени ночи.

Без платы за песни поэтов пребудет пусть Брес.

Недолго Бресу сидеть на вашем троне, скоро вы его займете по закону и по выбору народа.

Некоторое время молчат оба, пока ловкие пальцы Миаха делают свое дело. Сустав к суставу, а мышца к мышце. Король терпит боль, наотрез отказываясь от макового отвара — ему привычно. По его разумению король должен быть больше любого из подданных, иначе с чего бы ему быть королем.

− Почему ты делаешь это? — спрашивает король. — Почему твой отец этого не сделал?

− Потому что я лучший лекарь, чем мой отец! — отвечает Миах. Девушка, Аирмед, не поднимает головы, она почти не видна в тени резных колонн. — Отец отгоняет смерть, он способен исцелить, только если не отсечена голова и не поврежден спинной мозг. Я могу вернуть к жизни мертвого. Хорошо ль великому Диан Кехту быть превзойденным?

* * *

Спустя девять дней в том же пустом и пыльном зале Нуаду ждет Миаха, но приходит Диан Кехт. Садится напротив короля-брата, и, поскольку вина у них нет, они занимают себя пустым разговором, до тех пор пока пред ними не появляются пристыженные, пойманные на недозволенном, сын и дочь.

Из складок своих одежд Диан Кехт достает свиток и кладет на стол перед собой. Миах смотрит на свиток, но не прикасается к нему. Потом идет к королю и встает у того за плечом, и Диан Кехту все ясно без слов.

− Каждый из нас сделал, что сделал, − говорит Миах, − и обратного хода нет. Ты, отец, предписал кормить больного овсянкой, сваренной на лекарственных травах — помогает от желудочных болезней! − и не будешь забыт в веках. Я пошел дальше. Туата не умирают, но могут быть убиты — я сделаю так, что и убить их будет невозможно. Я сделаю нас сильнее фоморов.

− Я закончил книгу по медицинской этике и деонтологии, и хотел бы, чтобы ты ее прочел, но ты для этого слишком горд.

− Я сам могу написать любую книгу!

− Нуаду, − говорит Диан Кехт, более не удостаивая сына ни словом, − если бы он сделал это с кем угодно, кроме тебя, я без всякой жалости убил бы жертву его эксперимента.

Нуаду молчит.

− Твоя рука была хороша, − наконец говорит он, показывая на отделенное от его тела серебряное сложносочлененное чудовище, − но я предпочитаю живую. Я чувствую ее сустав к суставу, а мышцу к мышце. Она налита силой и жаждет взяться за меч. Я не отдам свою руку, Диан Кехт, если ее не возьмут силой.

− Кто я таков, чтобы сравниться с тобою силой? — сардонически вопрошает Диан Кехт.

Меж тем Миах снимает с королевской руки повязку — виток за витком, слой за слоем. Обнажается бледная кожа, покрытая веснушками и седыми волосами. И бугры мышц.

А дальше короткий вскрик, в котором протест и боль, но более всего — изумление. И Нуаду стоит над телом поверженного Миаха, и в руке у него его королевский меч, неотразимый меч из Финиаса, а Диан Кехт тоже стоит, вскочивши со своего места, а Аирмед дрожит, прижавшись к колонне. А отсеченная голова Миаха катится от подножия трона в сторону дверей этого темного покинутого чертога.

Но более всего изумлен, кажется, сам Нуаду.

− Что-то вроде этого я и имел в виду, когда предостерегал, − устало говорит Диан Кехт. — Нельзя оборачивать вспять основные законы философии, они не для того писаны. Немертвое неживое стремится обращать в неживое живое вокруг себя.

Шорох у колонны заставляет его прервать речь. Аирмед, встав на колени и скинув плащ, раскладывает на нем травы. Окровавленная голова брата лежит пред нею.

− Я знаю все, что знал он, − говорит она, не поднимая глаз. — Если это вина, то я виновна столько же. Отец, позволь мне…

Диан Кехт одним движением смешивает травы.

− Нет Миаха, но останется Аирмед, − говорит он, и она поднимает изумленные глаза, потому что нечасто слышит в его голосе проявление чувств. Тогда она складывает руки на коленях и просто смотрит, оставаясь безмолвным свидетелем всему, что происходит тут.

− Если он встанет, кого, как ты думаешь, он возьмет взамен?

Нуаду, кажется, осознает, что произошло.

− Я рад, что убил не тебя, мой друг и брат, − хрипло говорит он. − Я рад, что не убил тебя, невинное дитя. Я… не желал этой смерти. Я вполне осознаю, что я натворил: я лишил мой народ целителя, а тебя — сына. Я заплачу любую виру, Диан Кехт.

Он смотрит на меч в своей руке, словно впервые понимает, сколь страшные силы подчинены ему и сколь страшным орудием они способны сделать его самого.

− Что, если она опять захочет чужой жизни, Диан Кехт?

− Даже наверняка.

− Возможно, будет лучше, если я не выйду из этого чертога?

Диан Кехт минуту обдумывает эту возможность.

− Нет, − говорит он. — Грядет великая война, и не обойдется без великой битвы. Это понятно всякому, кто умеет думать, даже если бы кое-кто не каркал о том ежечасно. Фоморы тоже не дремлют, у них есть свои предсказатели с их собственными пиар-пророчествами. Нам нужен Нуаду, но…

− Я понял.

Они встречаются глазами, и не нужна никакая вещая птица, чтобы предсказать — Нуаду не выйдет из великой битвы. Это его не пугает. Ничто не может быть страшнее пустого пыльного чертога, в котором он уже был похоронен заживо.

− Смерть Миаха я объясню, − спокойно говорит Диан Кехт.[3]

* * *

К берегам фоморовых земель причалил корабль, и прибывшие на нем были богаты и отличались любезным обращением. У них были собаки и лошади, и, будучи приглашены на состязания, гости победили и в собачьих бегах, и в скачках. Последними состязались мечники, и когда воин, вышедший от приплывших, взялся за меч, на пальце у него блеснуло золотое кольцо. Встал тогда король Элатха и признал перед всеми своего сына, и спросил его, в чем возникла у того нужда, что отправился он искать отцовской поддержки.

− Они меня больше не хотят королем! Они снова хотят Нуаду, у которого рука выросла. Я не могу тягаться с Нуаду. За Нуаду нынче все, кто прежде желал моих милостей, — даже тесть мой Дагда. Сказал я им, что признаю их право и виноват пред ними, но попросил позволить мне править до истечения семи лет, на которые был уговор, а после уйду с миром. Мне надо было выиграть время, иначе они убили бы меня. Они согласились, но прокляли меня и сказали, что больше не станут платить мне податей.

Тут Брес склонил голову перед отцом.

− Лишь одна моя неправедность и дерзость тому причиной. Я лишил их сокровищ, богатств и еды.

− Недоброе это дело, − ответил отец. — Благо народа превыше королевской власти. Пусть бы лучше они обращались к тебе с просьбами, чем с проклятиями. Чего ты от меня теперь хочешь?

− Пришел я просить у тебя воинов, − ответил Брес, − дабы подчинить эту землю силой.

− Не пристало неправдой захватывать то, что не удержал ты честью, − сказал Элатха.

− Со всею почтительностью скажу тебе, что тебя не было рядом, когда меня следовало обучить справедливому правлению, отец. Какой же совет ты мне дашь теперь, когда поздно оглядываться назад?

Тогда отослал его Элатха к другим великим фоморам: Балору, внуку Нета, правителю островов, Индеху, сыну Де Домнанн, владыке фоморов, и те собрали воинство, дабы силой отнять королевскую власть и обложить Туата Де Дананн данью. Сплошная вереница их кораблей тянулась от Островов до самой Ирландии, и уж всякому было ясно, что без великой войны не обойтись.

* * *

Не время было пировать, однако это следовало сделать, чтобы подчеркнуть великую разницу между предыдущим правлением и нынешним, и показать Туата, за что предстоит сражаться. Так что в Таре шел пир горой, словно перед концом света, и один лишь трезвый Диан Кехт следил, чтобы король был пьян в недвижимость, и добавлял тому в пиво макового отвара, и еще велел, чтобы королевский волшебный меч держали подальше от королевской руки.

Два привратника были тогда в Таре, и звали их Гамал, сын Фигала, да Камал, сын Риагала, и прославились они только тем, что в тот день несли свою стражу. Заметил один из них незнакомых людей, приближающихся к Таре, а во главе их был благородный воин, одетый как принц, а лицо его сияло подобно солнцу.

− Скажите королю, − выкрикнул бывший при нем глашатай, − что Луг, сын Кияна, сына Диан Кехта, и Этне, дочери Великого Балора, сына Дота, сына Нета, приемного сына Таллан, дочери Магмора, короля Испании, и Эхайда Гайруха, сына Дуаха.

− Громко звучит, о воин, но объяви, каким ты владеешь ремеслом, ибо не владеющий ремеслом не может войти в Тару, хоть чьим он будь сыном.

− Можешь спросить меня, и я отвечу − я плотник.

− Ты нам не нужен, − молвил привратник, ибо есть уже у нас плотник − Лухта, сын Луахайда.

− Спроси меня, привратник, я кузнец, − сказал Луг.

− Есть между нами и кузнец, − ответил привратник, − великий Гоибниу, и знает он такие три приема в своем мастерстве, что никому, кроме него, не ведомы.

− Спроси меня, я воин, − сказал Луг, которого, по-видимому, начала забавлять эта игра.

− Ты нам не нужен, − ответил привратник, − воитель могучий есть в Таре, Огма, сын Этли.

− Спроси меня, я играю на арфе, − снова сказал Луг.

− Ты нам не нужен, ибо есть уж среди нас арфист, Абкан, сын Бикелмоса.

Очередной пробный шар метнул Луг:

− Спроси меня, я филид и сведущ в делах старины.

− Нет тебе места среди нас, − насмерть стоял привратник, − наш филид Эн, сын Этомана.

И сказал Луг:

− Спроси меня, я чародей.

− Ты нам не нужен, − ответил привратник, − есть уж у нас чародеи, да немало друидов и магов.

− Спроси меня, я врачеватель.

− Ты нам не нужен, сам Диан Кехт среди нас врачеватель.

− Спроси меня, я кравчий.

− Ты нам не нужен, − отрезал привратник, − ибо кравчие наши Делт, Друхт, Дайте, Тае, Талом, Трог, Глеи, Глан и Глези.

− Спроси меня, я искусный медник.

− Ты нам не нужен, есть среди нас уже Кредне.

На сем таланты Луга, видимо, кончились, потому что он утер пот со лба и сказал:

− Спроси короля, есть ли при нем человек, что один искусен во всех этих ремеслах. Если найдется такой, то уйду я от ворот Тары.

Направился привратник в королевские покои и обо всем рассказал королю, назвав пришельца Самилданахом.[4]

− Вот как? — сказал Нуаду. — Может, он и в фидхелл[5] играет?

Расставили перед Самилданахом несколько досок для игры в фидхелл, и на каждой тот выиграл, применив невиданную доселе защиту, названную впоследствии защитой Луга.

Когда же рассказали о том Нуаду, то король велел:

− Пропустите его и окажите ему почет, ибо до сей поры равный ему не приходил к этой крепости.

И когда Луг вошел в крепость, посадили его на место среди мудрецов, ибо он и вправду был сведущ во всяком искусстве.

Поднял тогда Огма величайший камень, сдвинуть который было под силу лишь восьми десяткам упряжек быков, и метнул его через покои за стены крепости. Желал он испытать Луга, но тот зашвырнул его обратно на середину королевского покоя, а потом поднял отколовшийся кусок и приставил к камню, и отошел Огма в сторону, потому что впервые увидел равного себе в силе.

− Пусть сыграет для нас на арфе, − пожелали люди короля.

Три песни обязан уметь играть называющий себя бардом в Ирландии: сонную песнь, печальную песнь и песнь смеха. Дремотною песнью погрузил Луг пирующих в сон, и проспали они до того же часа назавтра. Грустную песню сыграл им Самилданах, и все стенали и плакали. Песнь смеха сыграл он потом, и все они веселились да радовались.

− Сын Туата и фоморки, − вполголоса сказал Диан Кехт. — Было время, даже я думал, что это должен быть Брес. Очень уж хорошо звучало это — удвоение всяческого приплода.

− Это мог бы быть Брес, − откликнулся Гоибниу. — Но, я думаю, все решил выбор самого Бреса.

− Он твоей крови, Диан Кехт, − сказал Нуаду.

− Не имеет моя кровь никакого влияния на то, кем он стал — это его собственная заслуга.

− Ты понимаешь, о чем я, брат. Я тебе должен.

Диан Кехт промолчал, потому что это было слово короля, а слово короля остается последним. А Нуаду встал и велел Лугу сесть на королевское место, на каменный трон, покрытый резьбой, и добавил, что это не честь, а работа, и он в числе других станет ждать, что Луг придумает, как Туата победить фоморов. И вставал король перед Лугом, как и прочие, еще тринадцать дней, пока не пришел день великой битвы.

* * *

− Что это за туча движется на нас с севера?

− Это войско фоморов.

− А что это за гора, что вершиной пронзает тучу?

− Это сам Великий Балор в окружении двенадцати сыновей. Один глаз у него закрыт, а в опущенное веко пропущен брус, за который его могут открыть четыре могучих воина, когда в нем возникнет нужда, ибо взгляд этого глаза Балора ядовит. Против горсти бойцов не устоять многотысячному войску, глянувшему в этот глаз. Но сам Балор ведет только треть от общего числа воинов. Другую треть ведет Индех Де Домнанн, а третью — Тетра, и все они держат руку Бреса, сына Элатхи. И нет среди них вождя или героя, что не носил бы кольчуги на теле, шлема на голове, тяжелого разящего меча на поясе, крепкого щита на плече, не держал в правой руке могучего звонкого копья. Воистину, биться в тот день с фоморами было, что пробивать головой стену, держать руку в змеином гнезде или подставлять лицо пламени.

− Как же можем мы противиться такому войску, и не ждет ли нас неминуемая погибель вместо победы?

− Шесть раз по тридцать сотен бойцов вышли от Ирландии на поле Маг Туиред. Двенадцать гор Ирландии, двенадцать озер и двенадцать рек клялись нам в верности. Нуаду ведет войско. Гоибниу кует оружие, а Диан Кехт исцеляет раненых. Морриган вьется в небесах, озирая полки, и поет про то, как вышли на бой короли. Друиды и филиды читают заклинания, насылая на врага мор и неотхождение мочи. Жизнь прекрасна!

− Но где же сам Луг Самилданах?

− Луг слишком ценен, чтобы рисковать им в битве, ибо равных ему нет. Девять воинов стерегут его, так приказал Нуаду.

* * *

− Что же это за солнце взошло на западе?

− О, это Луг Самилданах ускользнул от своей охраны и бросился в битву, и колесница его пролагает путь прямо к Великому Балору, деду Луга по матери. В руках Луга волшебное саморазящее копье, тело его покрыто доспехами Мананнана, сына Ллира, каковые доспехи не может пробить никакое оружие. Пророчество гласит, что Балор падет от руки внука. Рык Великого Фомора прокатывается по Маг Туиред как приливная волна.

− Поднимите мне веко! Я хочу видеть этого наглеца!

Четыре воина торопятся, валясь от натуги с ног, но едва только приподнимают они тяжелое веко своему властелину, Луг Самилданах, великий воин, мечет камень в ядовитый глаз, и камень прошибает голову Балору, и выходит насквозь, свершая пророчество, яд выливается наружу, и многие столетья после битвы в месте этом не растет трава.

Перед тем Нуаду пал от руки Балора, и Маха, неистовая в битве. На поле Маг Туиред эпоха отцов сменяется эпохой детей. Огма и Индех оба пали в поединке. Филид Лох Летглас от фоморов просил пощады и получил ее, принеся в качестве откупа песнь вечного мира. Брес, сын Элатхи, самый красивый мужчина в Ирландии, бежит с поля прочь, но разве уйти ему от коней Луга, бывших прежде конями Мананнана, скачущими равно по суше и морю.

И вот он пленен и стоит пред теми, кому ненавистно его правление, и на кого он привел войско, и просит пощадить его жизнь, и готов выкупить ее любой ценой. Никто не пожалеет его, даже жена Бригит, дочь Дагды, ибо в войне, учиненной Бресом, пал сын их Руадан.

− Я могу сделать так, чтобы у коров Ирландии не переводилось молоко!

− Что скажете? — Луг оборачивается к своим людям, к людям Ирландии, потому что после гибели Нуаду нет никого на его место, кроме Луга, и им известно, что Нуаду сам этого хотел.

− Он может наполнить вымя каждой нашей коровы, − соглашаются те. — Но не в его силах сделать коров бессмертными, и за потомство их он тоже не в ответе.

− Я могу сделать так, что земля Ирландии станет родить четырежды в год!

− Нет, не годится. У нас есть весна, чтобы пахать и сеять, лето — чтобы растить урожай, осень — чтобы сжать его, и зима − чтобы съесть. Нам этого достаточно и более не нужно.

− Скажи нам сроки, когда пахать, когда сеять, а когда жать, и тем спасешь свою жизнь.

− Пашите во вторник, − частит Брес, − сейте во вторник и жните тоже во вторник, и закрома ваши будут полны.

− Сойдет, − милостиво решает Луг. — Но ты пойдешь с нами и будешь жить при Таре, потому что я не хотел бы спускать с тебя глаз. Шустрый больно.

Лицо у Бреса делается вдруг спокойным, точно у каменной статуи. Думают, это от того, что он только что избежал неминуемой гибели, но он говорит Лугу:

− Ты все равно меня убьешь.

Это звучит как пророчество, а где пророчество, там поблизости непременно Морриган.

− Здравствуй, король, − говорит она подходя. — Бери и властвуй, но помни, что вечности нет у тебя, и бессмертия нет. Сорок лет…

Сорок лет мира при короле Луге. Жалкий миг против эпохи войн. Время, чтобы оставить свое имя в празднике урожая.

Луг оглядывается и видит поле, заваленное телами. Гарь и вороны. И стоны. Между прочим, он осиротил сегодня свою мать. И теперь это все — его, и по слову его будет. Теперь надобно поспешать, взять замки фоморов, пока защита их слаба, щедро поделить меж воинами добычу, как подобает королю.

− Диан Кехт!

Долговязая фигура в хламиде, бредущая по полю Маг Туиред в облаке распущенных волос, приближается к королю и слегка склоняет голову. Копоть и кровь покрывают лицо Диан Кехта. Что-то странное видится королю в его походке. Ах да. Длинные ноги в сандалиях не переступают через лежащих. Диан Кехт останавливается перед каждым, и следом за ним, как тень, бредет через ратное поле дочь.

− Когда нас всех прогонят те, кто придут следом, − говорит Морриган, которая сейчас просто усталая женщина, − а кого убьют, а кто укроется в холмах или пересечет пролив на востоке и сменит имя… Тебя, Диан Кехт, будут видеть здесь еще столетья. Скажут, что ты стоял против великой чумы и умер от нее, что приходил на разоренные рогатыми северянами земли, что тебя видели, когда ты лечил, а после — учил лечить. Скажут, может, что тебя видели в Испании — извечном прибежище наших беглецов, остриженного и безумного, с копьем Луга скачущим на фоморов…

− Возьми меня с собой в Испанию, Диан Кехт, − это Дагда подошел, волоча за собой палицу, уронил ее и плюхнулся наземь. — Я там за тобой как-нибудь на ослике со своим котелком…

− Осталось только воткнуть неотразимый меч в кричащий камень, да и свалить все это в глубокую воду, − ответил на то Диан Кехт, вытирая лицо. — А там можно и в Испанию и вообще к фоморам на кулички.

− Только не обессудь, если тот, кто опишет это для потомков, окажется одноглаз. Или однорук.

Военврачу не нужна война, но она без него не обходится.

Примечания

1

Гейс — заклятье, грозившее попавшему под него всяческими неприятностями при нарушении.

2

Лиа Фаль — камень королей, который кричит, когда на него встает истинный король.

3

Согласно версии мифа, Миах был убит Диан Кехтом из зависти к талантам покойного.

4

Самилданах — искусный во всех ремеслах, мастер на все руки.

5

Фидхелл — игра наподобие шахмат, считалась игрой мудрецов и королей, Нуаду испытывает Луга как стратега.

Content

Наталия Ипатова
Все коровы с бурыми пятнами

Примечания