Лариса Черногорец

Колыбель колдуньи

Об авторе:

Черногорец Лариса Владимировна родилась 29 июля 1971 г. В поселке Ягодном Магаданской области. 20 лет прожила на Колыме. В период распада союза ситуация на Колыме складывалась не лучшим образом. Автору пришлось попробовать себя и в роли педагога дошкольного образования, и в роли секретаря в прокуратуре, специалиста по отбору проб воздуха на определение загрязнений в атмосфере, бухгалтера кооператива. В 1994 году переехала на постоянное место жительство в город Краснодар. Окончила Армавирский пединститут, кафедра педагогики и психологии. С 2000 года — практический психолог. В 2007 окончила Кубанский государственный университет факультет прикладной информатики. В данный момент работу психолога совмещает с преподаванием информационных технологий. Замужем, растит сына.

О книге:

Будущее, 2099 год. Успешный бизнесмен, пресыщенный развлечениями вместе с женой отправляется провести рождественские каникулы в прошлое. Что может помочь ему вернуться назад, если поломка машины времени необратима? Как современному избалованному техническим прогрессом мужчине выжить в 19 веке, вернуть любимую жену и понять, в чем смысл его жизни на этой земле? Ответы на эти вопросы нужно найти в виртуальном лабиринте времени с помощью драгоценного артефакта.

Сколько раз учил меня мой отец: выслушай женщину и сделай наоборот. Дурное предчувствие преследовало меня с той самой поры, когда я, топ-менеджер с солидным доходом, преуспевающий начальник восемнадцати отделов, примерный семьянин и хороший товарищ, поддался на уговоры супруги о каком-нибудь необычном отдыхе во время рождественских каникул. В свои тридцать семь, я уже ничему не удивлялся, и рвение жены непременно устроить отдых так, чтобы это было поразительным и запоминающимся меня не вдохновляло. Как будто нельзя было бы просто поваляться в массажном кресле с голографическим электронным томиком детективов, попить пива с креветками, чередуя дни ленивого безделья с походами в тренажерный зал, сауной и бассейном. Еще двадцать лет назад, во времена студенческой юности, мной была изъезжена вся Европа вдоль и поперек, как раз до того, как часть её постепенно ушла под воду в результате таяния ледника. Еще пять лет назад, после нашей с женой свадьбы, во время медового месяца был кругосветный круиз, затянувшийся почти на полгода, в котором подробнейшим образом мы изучили все доступные после мировой глобальной катастрофы среднестатистическому туристу страны и континенты. Этих вояжей хватило с лихвой. Вообще, все последнее время, ни виртуальные поездки в поражающие воображение супергорода будущего, активно предлагаемые турфирмами, ни отпуск на даче меня не привлекали. Пресловутая дача, которая досталась от прапрабабушки моей супруге, была единственным островком размером в три сотки, на котором росла настоящая трава, деревья, овощи. Там можно было сорвать огурчик с грядки, и даже было декоративное озерцо с рукотворным водопадом, однако это удовольствие удавалось сохранять ценой немыслимых налогов в условиях нехватки земли. Даже полеты на Лунные колонии, не удивляли и не будоражили кровь.

Битых три недели я отбивался от предложений супруги, предлагавшей вариант за вариантом, и даже намекал ей, чтобы она выбрала что-либо на свой вкус, и возможно отправилась туда с подругами. А мне так хочется просто побыть дома в эти каникулы, когда в один их вечеров, она влетела в спальню с круглыми от восторга глазами, протягивая мне буклет. Я развернул пластиковую упаковку и нажал кнопку воспроизведения, сделав это скорее из чувства долга перед супругой, чем из любопытства. Голографический экран мигнул, развернувшись над моей головой, симпатичная восточная девушка завораживающим голосом произнесла:

«Наша фирма предлагает вам незабываемый отдых. Только в это рождество, экспериментальные, эксклюзивные путешествия в прошлое. Вы сами выбираете эпоху и свой статус, вы сами решаете, сколько времени пройдет с момента начала путешествия до момента его окончания. Вы и только вы можете разнообразить свой отдых, испытать необычайные ощущения, проникнуть в глубины веков…»

Её голос продолжал гипнотизировать. Я чувствовал, что еще немного и стану просто одержим идеей этого отдыха. Я резко захлопнул буклет. Жена, встрепенувшись, словно ото сна, выдохнула:

— Ну что? Что думаешь? Давай попробуем!

— Бред! Аля! Полный бред!

— Почему? — её лицо помрачнело.

— По многим причинам.

— Назови хоть одну!

— Аля! Ты взрослый человек. Конец двадцать первого века! Ты веришь в такие «разводы»! Сколько это стоит?

Она хитро улыбнулась:

— Ты не дослушал рекламу до конца. Там есть прейскурант, все зависит от выбора эпохи…

— Значит, к динозаврам будет безумно дорого…

— Ну не передергивай. Зачем тебе к динозаврам. И потом, это эксперимент, там скидки первым пятидесяти клиентам, понимаешь, японцы уже давно работают над возможностью путешествий во времени…

— И это в основном потому, что от самой Японии осталась только Фудзияма и пара километров вокруг. И что-то все их попытки вернуться в прошлое, чтобы предотвратить глобальное потепление, закончились поражением. Об этом последнее время только и пишут!

— Ну, это не совсем то, о чем пишут. Прошу, поедем к ним, тем более это совсем рядом, в пяти кварталах нашего комплекса.

— Это наверняка слишком дорого!

— Перестань, не больше чем мы потратили бы на виртуальную поездку в город будущего Голдсити или на Луну.

Мои доводы закончились, эмоции, тщательно и терпеливо скрываемые последние три недели выплеснулись в виде вопля:

— Ну почему! Господи! Почему эта женщина не может просто побыть дома в выходные. Почему обязательно нужно куда-то ехать. Я работаю как проклятый, это первые большие выходные за полгода! Я просто хочу побыть дома!

— Мой возглас поверг жену в уныние. Она повернулась и вышла из спальни. Послышались негромкие всхлипывания.

Я встал с постели. Мне стало стыдно, Алька была безобидным и жизнерадостным человечком, пять лет совместной жизни она только и пыталась, что сделать мой быт удобным и комфортабельным, угождать мне во всем и заботилась о каждой мелочи.

Мы познакомились, когда она была еще студенткой журфака нашей академии, я изредка, по просьбе друга, которого надо было заменить, приезжал читать там курс лекций по экономике, а она сидела в первом ряду. Я влюбился с первого взгляда в карие вишни ее глаз, рыжий одуванчик прически, хрупкую, почти неземной красоты и грации фигуру, какую редко встретишь у наших современниц — все больше коренастые квадратики на тонких ножках, зачехленные в термокомбинезоны или обтянутые джинсами. Я умилялся ее непослушному рыжему локону на виске, который никак не хотел укладываться в прическу, и она всегда закалывала его гребешком-цветочком — единственным напоминанием о рано ушедшей из этой жизни матери. Меня просто с ума сводило ее несоответствие спортивным современным стандартам — женственность, плавность речи и движений, особенная стать. Она, робея, попросилась в курируемую мной группу, а я с удовольствием продолжил знакомство в студенческой кафешке. Уже через полгода я на дрожащих от счастья руках выносил ее из ЗАГСа. Каждый день я открывал в ней, что-то новое, — она могла одним движением руки снять головную боль, какими-то странными почти детскими потешками заговаривала кровь, хлеставшую из порезанного пальца, да так, что та останавливалась и рана затягивалась. Она могла закрыть глаза и точно сказать, какая команда победит в футбольном матче, а могла просто не пустить меня на рейс в аэропорт, срывая мою поездку на конференцию, потому, что самолет явно неисправен — хотя в глаза не видела этот самый самолет. Я бесился поначалу, но когда один из таких рейсов закончился тем, что самолет разбился, я стал безропотно ее слушаться. Она готовила дивные травяные коктейли, которые снимали раздражительность и усталость. Я готов был носить ее на руках вечность. А вот теперь…

Я вышел в холл. Жена сидела в углу на корточках, закрыв лицо ладошками, сквозь пальцы текли слезы.

— Алька, — я нагнулся и обнял её, Алька, дорогая, ну не хнычь, будь по-твоему, завтра после работы зайдем в эту контору. Мне самому любопытно!

— Правда?

Мокрые от слез глаза засветились счастьем.

— Правда, только не реви. Не люблю я сырости, ты же знаешь.

— Прости меня, Данька, но я так мечтаю о таком путешествии! Мне так тоскливо одной, — ты на работе целыми днями, вечерами у тебя спортзал и бассейн, я тебя вижу только по воскресеньям. Больше всего на свете я хочу детей, но ты даже на одного не можешь решиться!

— Милая, это такая ответственность! Когда с климатом такое творится, кто знает, что нас ждет завтра…

— Все, все, молчи…молчи, а то опять поссоримся. Ты пообещал, — завтра идем узнавать подробности…

* * *

Следующим вечером я сидел в удобном кресле, парившем на воздушной подушке над полом. Супруга, легким движением изящного пальчика в воздухе перелистывала голографические странички буклета, услужливая восточная девушка в голубом костюме с белым галстуком принесла чашку крепкого кофе:

— Прошу немного подождать, профессор сейчас освободится.

— Профессор? — я был удивлен, — турфирмой руководит профессор?

Девушка растерянно улыбнулась:

— Я думала, вы прочитали вывеску…

— Простите, не обратил внимания.

— Кхм… — в комнату вошел седой худощавый мужчина в очках:

— Простите за задержку, позвольте представиться — профессор Залевский, — он протянул руку, я пожал её, он жестом пригласил пройти в соседнее помещение. Кресла на воздушных подушках послушно последовали за профессором. Двери распахнулись, и мы с супругой оказались в помещении, больше похожем на больничную палату.

— Что это? — я напрягся. Мое дурное предчувствие усилилось. Белые стены, длинный ряд агрегатов, напоминавших барокамеру начала века, идеальная чистота и медицинский столик с инструментами. Супруга же наоборот весело расхохоталась:

— Надо же, и, правда, как в больнице.

— А вы полагаете, путешествия во времени начинают из уютных гостиных, сидя на мягких диванах?

Я возразил:

— Вовсе нет, я скорее представлял что-то вроде космической лаборатории…

— Позвольте, я объясню вам, — профессор снял очки, — вы, вне сомнений, в курсе разработок японских ученых по путешествию в прошлое. Это глобальная задача, и нашей лаборатории, безусловно, такое не под силу. У нас совершенно иные, альтернативные цели, направленные исключительно на развлечение наших людей. Возможно, это повлечет за собой создание целой ветви в индустрии развлекательных путешествий, и мы будем её основателями. Наша задача не отправить вас в реальное прошлое, а создать эффект полного присутствия в этом прошлом. В идеале человек может прожить целую жизнь в прошлом, всего пару недель находясь в «Стораксе», — он кивнул на ряд агрегатов.

Профессор подошел к большому белому шкафу и набрал код на голографической панели. Дверца открылась, он достал флакончик с голубоватой жидкостью и стеклянную колбу.

— Вот это, — он потряс перед моим носом колбой, в которой пересыпались крохотные металлические шарики, — эксклюзивная разработка нашей лаборатории — микрочип, который внедряется через носовую полость в черепную коробку, он посылает микро-импульсы в мозг. Именно его мы программируем в зависимости от вашего желания на определенную эпоху, статус и состояние. Это, — он указал на флакончик с жидкостью, — средство, вводящее человека в состояние, близкое к коме. «Сторакс» — прибор, в котором человек находится во время путешествия. В нем создается определенный микроклимат, давление и режим электромагнитного излучения. Под воздействием этих трех факторов микрочип начинает излучать импульс и человек, находясь в трансе, испытывает натуральные ощущения и эмоции, запрограммированные нашими специалистами.

— Потрясающе! — Алькины глаза сияли, — это то, что нужно! А ведь нам казалось, что нас уже ничем не удивишь! Виртуальное будущее предлагают на каждом шагу, а вот виртуальное прошлое…

— Хочу вас предупредить, конечно, наши приборы и препараты прошли испытания, и мы имеем все необходимые сертификаты, но вы будете первыми клиентами нашей фирмы, которые отправятся в путешествие в прошлое.

— Это замечательно! — Алька подпрыгивала в кресле, — значит, поэтому нам полагается скидка!

— Да, пятидесятипроцентная скидка первым пятидесяти клиентам. Вы пришли первыми, вам повезло. Сразу после оплаты наших услуг вы сможете составить сценарий ваших приключений, и наши специалисты разработают программу микрочипа в считанные часы. Таким образом, в ближайшую неделю вы сможете осуществить увлекательное путешествие…

— Подождите! — я прервал милую беседу профессора и супруги, — существуют ведь противопоказания! Может ведь быть какая-то аллергическая реакция на ваш препарат!

— Исключено! Испытания прошли более двух тысяч добровольцев, ни у одного из них не наблюдалось аллергической реакции. Это плазма с наночастицами, дозировка точно рассчитана, в зависимости от количества времени, выбранного вами для путешествия, компьютером регулируется количество препарата, «Сторакс» механически открывается изнутри, так что, даже если вы теоретически очнетесь раньше времени, что исключено, вы сможете его открыть. Микрочип стерилен и вводится в носовую полость, он не травмирует даже слизистую и выходит вместе со слизью самостоятельно в течение нескольких дней после возвращения.

— То есть, медицинских противопоказаний нет.

— Абсолютно! Иначе нам не выдали бы генеральный сертификат. Это так же безопасно, как путешествие в Голдсити, которое продается за ту же цену в соседнем квартале комплекса.

— А если что-то пойдет не так…

— Программа микрочипа пошлет сигнал на компьютер, и мы немедленно выведем вас из транса.

— А как мы будем питаться, и, простите, справлять естественные надобности, ведь это целых десять дней!

— Да! — профессор улыбнулся, — десять дней здесь и полжизни там! Не волнуйтесь, вещество погрузит вас в состояние, при котором вы не будете нуждаться ни в пище, ни в воде, ни в чем другом — все процессы замедлятся. Вы очнетесь в другом мире, вы будете помнить кто вы на самом деле, но воспоминания будут смутными и нечеткими, вам будет трудно ориентироваться и вы забудете всех, с кем были знакомы в реальности. Зато при выходе вы будете помнить абсолютно все, что с вами произошло — в мельчайших подробностях. Это непередаваемое ощущение! Поверьте! Вы выбираете только эпоху, статус и состояние, а также количество времени проведенного в мире прошлого. Все остальное прописывают наши сценаристы и техника. Да! Есть только одно но!

— Какое?

— Не смотря на всю виртуальность происходящего с вами в прошлом, вы не должны менять устои и законы той эпохи, даже если вы пожелаете стать королем. Все должно быть так, как все было в те времена. Это обязательно, и этот пункт прописан в нашем договоре, а с целью ознакомления с основными особенностями эпохи вам будет предоставлен для автоматического изучения во сне программный материал нашего центра. И главное — никого не убивать! Это может вызвать программный сбой, и мы будем вынуждены прервать ваше путешествие. Агрессия категорически воспрещена.

— Замечательно. Мы же не убивать туда отправляемся!

— Смотря, в какую эпоху. Вот, например, в крестовых походах очень трудно быть альтруистом.

— Я хотела бы, чтобы в этом путешествии мы были вместе с мужем. — Алька встревожено вглядывалась в глаза Залевского.

— Возможно, скорее всего, так и будет, — ответил профессор уклончиво, — так и будет, только возможно несколько в иной форме, чем вы себе представляете.

— Мы согласны! — Алька потянулась к панельке оплаты, услужливо протянутой симпатичной девушкой в голубом костюме, она проворковала:

— Вот здесь, пожалуйста, система считает ваш код с отпечатка пальца и оплата с учетом скидки будет произведена с вашего банковского счета в течение пяти минут.

— Подожди! — я остановил жену

— Милый, пожалуйста, прошу тебя!

— Алька, мы толком ничего не обсудили, я не уверен…

— Пожалуйста… — в её глазах была такая мольба, что я сдался:

— Хорошо… только пусть это будет моим подарком тебе на рождество!

Я прикоснулся пальцем к панельке. Через несколько минут на её экране отразилось подтверждение оплаты.

— Великолепно! — Профессор пожал мне руку, — жду вас завтра вечером с готовым решением, выбирайте, куда хотите попасть, а наши специалисты займутся вплотную вашим вопросом. Сейчас мне нужна лишь конкретная дата отправки.

— Первое января.

— Первое, так первое. До встречи.

Мы вернулись домой. Я стоял у огромного окна спальни. Вид с пятидесятого этажа нашего жилого комплекса на город был потрясающим. Море огней вечернего Екатеринодара переливались, сливаясь в бегущие хороводы. Теннисная площадка спорткомплекса, находившегося прямо перед нашими окнами, двадцатью этажами ниже под огромным прозрачным колпаком, с вкраплениями вентилирующих устройств, была почти пуста. Я с интересом наблюдал за поединком двух крошечных человечков на огромном зеленом поле.

— Данька!

— Да, — я обернулся, — Алька, свернулась клубочком на широкой кровати, задумчиво смотрела на меня.

— Данька, как ты думаешь, мы там увидимся?

— По крайней мере, я на это надеюсь.

— А вдруг нет?

— Ну, это была твоя идея, и потом, мы ведь можем отказаться и провести каникулы дома. — Мой голос звучал без уверенности, я поразился тому, как меня зацепила идея путешествия в прошлое. Мне не терпелось попасть туда, и я был безумно благодарен жене за эту идею.

— Ни за что, — Алька возмутилась, — даже не думай, не зря же мы с тобой так быстро практически мгновенно сошлись на восемнадцатом веке, на Саратовской губернии и на дворянском статусе…

— Ну, со статусом вообще красота! — Я расхохотался, — не хватало еще вкалывать полгода без отдыха, чтобы потом отправиться в прошлое в качестве крепостного крестьянина и батрачить все выходные, которые могут растянуться на полжизни!

Алька засмеялась:

— Я думаю, что все выбирают именно дворянский статус. За исключением мазохистов, пожалуй.

— Завтра обсудим все с их специалистами и — вперед, назад в прошлое.

— Иди ко мне, — Алькины руки обвили мою шею. Теплая, мягкая, родная и такая волнующая, она будила желание. Я зарылся в копну её душистых волос и уложил на кровать.

— Быть может, это наша последняя ночь в настоящем…

— Не говори так, мы вернемся и опять будем вместе.

Голос моего дурного предчувствия стал тихим, почти неслышным, я почти успокоился, Алькины поцелуи влекли меня, и через пару минут моя голова была занята совсем другими мыслями.

* * *

Воистину горе тем, кто не слушается своей интуиции. Алька, весело подмигнув мне, прыгнула в «Сторакс», крышка мягко опустилась, манипулятор вставил в агрегат емкость с жидкостью. Профессор кивнул мне: — Не стоит беспокоиться — вы почувствуете только расслабление и удовольствие, уснете, а проснетесь уже там…

Алькин «Сторакс» начал медленно вращаться, я посмотрел на профессора:

— Она уже там, теперь ваша очередь.

Я лег в агрегат. Крышка закрылась, сквозь стекло я видел, как манипулятор вставил в агрегат емкость с жидкостью. Было тихо, снаружи не доносилось ни звука. Я почувствовал укол. Интересно, как «Сторакс» вычисляет, где у человека вена? По телу пробежала приятная дрожь, я ощутил расслабление, «Сторакс» начал медленное вращение. Сейчас я впаду в состояние транса, и мне введут микрочип, в тот момент я даже толком не ощутил, как крошечный шарик проскочил ноздрю и остановился внутри, где-то около лба. Там было немного щекотно.

Вдруг, замутненным рассудком я осознал, что «Сторакс» остановился и снаружи послышались какие-то крики. Последнее что я видел, это расширенные от ужаса глаза профессора, глядящие на меня через стекло «Сторакса», словно в замедленном воспроизведении я слышал его крик: «Электричество! Включите запасной генератор! Я не могу остановить процесс вливания, будет передозировка…»

Мысль мелькнула у меня в мозгу: смерть… это смерть.

* * *

— Пора просыпаться, батюшка, Данила Лексеич, — скрипучий голос заставил меня очнуться от тяжелого, словно в болезни, сна. Я открыл глаза: надо мной склонился невысокий, плотного телосложения мужчина, в странной одежде, седоватый, с бакенбардами, в которые переходили колоритные усы, — какие я видел только на старинных портретах. Красные щеки и курносый нос, брови «домиком» серые глаза, морщинки. Такие бывают только у людей, которые много смеются, — все напоминало какого-то нарисованного человечка из русских народных сказок, про солдата, — ну, точь-в-точь солдат из моей старой детской книжки, который варил кашу из топора.

— Вставайте, батюшка, вот, рассольчику вам.

— Рассольчику?

— Его самого! Вы, батюшка, давеча таких дел наворотили, — враз и не разгрести теперь, уж больно усугубили водочкой.

— Я? — мне наяву не приходилось баловаться водочкой уже лет семь, — я …это…как тебя… — голова моя раскалывалась, ощущение от того, что накануне действительно «усугубил» было реальным.

— Эээ! Да вы батюшка действительно не в себе, Анисима старого не признаете! А кто за вами ходил с пятнадцати лет, — и на службе государевой, и в военных баталиях — рука об руку…э-эх…

Я хлебнул рассолу и поднял глаза. Со стены на меня смотрели огромные, в поллица, знакомые глаза. Это был портрет Альки.

— Что, барин, супругу то свою помните? — Анисим, усмехаясь в усы, подмигнул и вновь наполнил опустошенный мною бокал рассола до краев, — уж она, ангел наш, Алевтина Александровна, битых полночи пыталась вас утихомирить, а как вы уснули — собрала багаж и в отцово поместье отправилась, вот и записку вам оставила.

Я открыл поданный мне конверт, запечатанный сургучом. Знакомый до боли подчерк… я поднял глаза на портрет. Теперь лицо показалось мне совсем не таким знакомым. Вместо пышной кудрявой рыжей шевелюры, Алькино лицо обрамляли длинные черные локоны. Она казалась похудевшей и ямочки на её щеках делали её озорную обычно улыбку немного грустной. Она была какой-то чужой, вовсе не такой, как в жизни. Ощущение тревоги, мучившее меня с начала этой затеи осталось позади и все события воспринимались на удивление естественно. Я как будто всю жизнь жил в этой комнате, спал в этой постели, даже Анисим, которого я видел первый раз в жизни, был каким-то родным и милым сердцу. Значит вот как… напился, устроил скандал, жена ушла, и отпуск мы проведем раздельно. Надо соврать, что я потерял память, иначе вся эта дворовая братия решит, что их барин сошел с ума. Я уставился в письмо, в котором скачущим от волнения подчерком была написана отповедь в стиле того века, в котором я оказался, причем по-французски. В записке мне было велено не появляться пред светлыми очами супруги больше никогда, и только чудо заставит её вернуться ко мне, после того, чего она со мной натерпелась. Это было так не похоже на мои с Алькой реальные отношения. Признаться, я даже был рад остаться один на какое-то время, уж очень была заманчивой перспектива проваляться на пуховых перинах, пусть и с квасом вместо пива и реальным томиком Пушкина, вместо виртуальных детективов. Анисим подал халат, точь-в-точь как в фильмах про старинные времена, расшитый цветами и листьями. Я поднялся, натянул его на плечи, и подошел к большому зеркалу, стоявшему в углу спальни. Моему взгляду представилась картина, от которой я чуть не подпрыгнул. Из зеркала на меня смотрел парень, общими чертами лица схожий со мной, но, в сущности, значительно от меня отличавшийся. Во-первых, я — теперешний был моложе и выше сантиметров на восемь, во-вторых, даже в сорочке и халате было видно замечательное атлетическое сложение тела. Парень с рекламного плаката нашего фитнесс-клуба, на которого я старался быть похожим, изнуряя себя тренировками, просто не годился мне в подметки. У меня была самая шикарная спина, которая только могла быть у мужчины моего возраста и роста. В целом картину лица, оставшегося все же моим, портила только густая трехдневная щетина. Я снял ночной колпак, копна вьющихся, темных волос упала мне на плечи. Я расхохотался:

— Да, за это стоило заплатить, ай да профессура, вот так сценарий слепили, я прямо мачо… — я повернулся от странного кашля. Анисим смотрел на меня во все глаза, очевидно поперхнувшись от обилия незнакомых слов.

— Не тушуйся, старина, это я, твой прежний Данила, надо бы умыться, да побриться, а то уж больно я зарос.

— Дык…это…траур у вас, батенька. — Я обомлел:

— Какой траур?

— Дык…это…вы с чего усугублять то начали — трех дён не прошло, как скончалась кобыла ваша пегая, вы расстроились, стали погреб опустошать, а давеча велели её схоронить, самолично отпев при этом, дьякона опоили, а потом велели траур по деревне объявить и бриться сказали не будете… Алевтина Александровна уж так вас угомонить пыталась, а вы её метлой…

Я расхохотался, ну и образ мне нарисовали мастера-программисты.

— Ничего, Анисим, отменяется траур, водки больше не пью и с женой обещаю помириться.

— Уж сделайте милость, барин, а то больно вы споры на расправу, когда во хмелю.

— А что там за шум? — мое внимание привлекли вопли, раздававшиеся со двора. Анисим выглянул в окно:

— Вот беда! Зашибут девку! — он опрометью бросился из комнаты. Я кинулся за ним. Превозмогая головокружение и тошноту, я вышел на крыльцо особняка. Яркое солнце ослепило меня. Я зажмурился и с минуту пытался привыкнуть к свету. Взгляду представилась странная картина. Анисим пытался урезонить добрый десяток баб, вооруженных колотушками, вилами и цепами для обмолота. За его спиной пряталась хрупкая девушка.

— Что происходит? Анисим?

Все замолчали. Девушка обернулась. У меня подогнулись колени. Взгляд глубоких карих глаз сразил меня словно молния. Густые черные кудри заколоты необычным ярким гребнем в виде цветка, тонкие черты лица, нежный румянец щек — колдовская красота. Стройная идеальная фигура, маленькие босые ступни, выглядывавшие по щиколотку из-под полы платья — я был повержен и очарован. Мне хотелось выдавить хоть слово, но я словно онемел.

— Да вот, барин! Чуть девку не зашибли, говорят, что она на их птицу порчу навела.

— Какую порчу?

— Выслушай, батюшка, — толстая крестьянка с колотушкой кинулась ко мне и вцепилась в подол халата, — ведьма! Ведьма она, уж который год маемся, — то корова доиться перестанет, то коза захиреет, то посевы пропадут, а теперича, вон, все гуси передохли, в округе. А Захаровна видела, как она на перекрестке поклад закапывала, вот у всех вокруг того перекрестка птица и сгинула. Ведьма она! Как и мать ее была!

— Ведьм не бывает. — Я сам обалдел от фразы, вылетевшей из моих уст, однако это было первым, что пришло мне в голову.

— Не бывает? — толпа, включая Анисима, взирала на меня ошалелым взглядом. Я хотел спастись бегством, но потом, вспомнив, что я вроде как барин, и вспомнив все мной изученное в аудио-курсе ночного прослушивания, предоставленном профессором, о том, как ведут себя баре приосанился и рявкнул:

— А ну-ка по домам все! Не допущу самоуправства!

— А как же ведьма? Что с ведьмой? — лицо толстой крестьянки наливалось краской.

— Я разберусь. Анисим, веди её ко мне. — Я развернулся и, пошатываясь, поплелся в дом. Позади слышалось недовольное бормотание:

— Как же …разберется…опять за старое…за каждой юбкой…

Видно репутация у меня была не из лучших. Я махнул ругой и, упав в кресло, опустошил еще стакан рассола. Интересно, почему так реально болит голова и тошнит. Профессор не предупреждал ни о чем таком. В комнату вошла девушка. Карие глаза смотрели смело и с вызовом:

— Ну что, барин, как наказывать изволите?

— За что ж тебя наказывать? — я слегка робел — дикая, невиданная красота, необузданная энергетика, вулкан — не женщина.

— Как за что, — девушка слегка растерялась, — они же сказали, что я ведьма!

— Я никому не верю на слово. Ну-ка, наколдуй что-нибудь!

— Ой, не шутите, барин, не игра это!

— Как зовут-то тебя?

— Ксана, барин, вы ведь меня знаете… — она смотрела на меня с удивлением и недоверием.

— А что ты Ксана на перекрестке закапывала ночью?

— Пса своего хоронила — умер пес…любимый был — глаза девушки сверлили меня откровенным вызовом, она явно ждала какого то подвоха. Мне было до того тошно, что я просто решил поскорее покончить со всем этим. В другой бы ситуации я бы неминуемо воспользовался своим новым барским статусом, но только не сейчас.

— Вот что, Ксана, поскольку колдовать ты отказалась, а мы с тобой не в Европе, это там бы тебя по обвинению в колдовстве уже бы на костер затащили, так вот — иди себе с богом и помирись с соседками, уж больно они на тебя серчают. Анисим!

Анисим вошел, слегка прихрамывая:

— Чего изволите-с?

— Отведи её к выходу и скажи там, что вины я за ней не нашел. Кто её обидит — будет дело лично со мной иметь.

Лицо девушки вытянулось от удивления:

— И не проверите, барин? Вдруг я лгу!

— Бог с тобой, иди с миром и сама помирись с соседями.

Девушка выскользнула из комнаты вслед за Анисимом, который вернулся спустя несколько минут с опасной бритвой, помазком и ушатом горячей воды. Он переминался с ноги на ногу, ему явно хотелось мне что-то рассказать. Я уселся на табурет и подставил лицо Анисиму. Невероятное ощущение от горячего мокрого полотенца, мыльной пены на лице и прикосновения бритвы. Анисим умело орудовал этим инструментом. Никакого сравнения с привычным лазерным станком, бритье которым уничтожало всю растительность на лице минимум на неделю. Это было таинство, я испытывал то, что испытывали все мужчины три столетия назад. Это было волшебно. Я в мыслях благодарил Альку, — как замечательно, что она заставила меня подписаться на эту авантюру. Сколько новых ощущений. Головная боль и дурнота потихоньку отступали. Анисим, подмигнув, проскрипел:

— Извольте-с за мной, батюшка, Данила Лексеич.

— Куда это?

— Дык, это, на процедуры. Разнагишайтесь!

— Чего?

— Разнагишайтесь, барин! Моциону делать будем.

Судя по всему, это был мой обычный обряд и я, не став спорить, сбросил с себя одежду и поплелся за Анисимом. Он вывел меня в маленький дворик и дернул за веревку у двери. Ледяной душ окатил меня с головы до ног- над дверью был привязан ушат холодной воды. Казалось, что ее был целый океан. Я задохнулся от возмущения:

— Да ты что…

— Вот, Данила Лексеич, теперича вы точно будете в норме, а то…ну куда это годится. Глядишь и вспомните все.

Я действительно чувствовал себя все лучше. Голова посветлела, и я мог воспринимать окружающее в другом свете.

Я огляделся: мне смутно помнилось, что когда мы отправлялись, была зима, после глобального потепления зиму зимой в Екатеринодаре было сложно назвать, однако все ж на градуснике было 10 градусов тепла, и это была нормальная для января температура. Здесь была весна — по крайней мере, воздух был прогрет и просто напоен различными незнакомыми мне запахами. Благодаря запахам цветочных духов жены, я немного ориентировался в их названиях. Теперь я мог различить сирень и акацию, нотки жасмина, теплое дуновение ветерка освежало и все новые и новые запахи появлялись в воздухе. Вот запахло дымом из трубы, а немного позже, в воздухе стали витать запахи съестного. Картошка! Любимая мною с детства жареная картошка. Но как-то по-особенному, совсем другой запах. Вот запахло еще чем-то, кажется мясным. Я закрыл глаза — солнышко ласково согревало мое тело. Я готов был так стоять целую вечность. Из-за дощатого забора послышался сдавленный смешок, визг и удаляющийся топот, затем, вдалеке девичий смех, — мягко сказать смех — гогот!

— Срамницы! — Анисим накинул на меня халат, — и когда Федот дыры в заборе заделает!

— Хочешь сказать, за мной подглядывают?

— Да дворня хулиганит, девчата.

— Ну и воспитание!

— Вот поймаю их, барин, да выпороть велю — тогда уж никто не осмелится.

— Да брось, Анисим, надо завязывать с этим моционом, от греха подальше.

— Как скажете, Данила Лексеич, пойдемте завтракать, уж готово, поди.

Я с наслаждением разглядывал интерьер столовой — цветастый накат на стенах, добротный деревянный стол, стулья, — все не из пластика — из настоящего дуба! Белоснежная скатерть, горничная девка тихо прошмыгнула мимо с каким-то подносом, все настолько совпадало с литературным описанием той эпохи! Даже герань в глиняном горшке на подоконнике. Я был в прострации. Каждый цветок на занавесках вызывал умиление, каждая складочка на скатерти просто детский восторг. Белоснежные рюши на фартуке горничной вызвали просто бурю эмоций. Не помня себя, я ухватил её под локоть и чмокнул в щеку. Девка взвизгнула, подпрыгнув от неожиданности, и стрелой умчалась прочь. Я удовлетворенно хихикнул, аж нечаянно прихрюкнув от удовольствия — девка была настоящая! Плотная, упругая, теплая, пахнущая молоком и гвоздикой.

Анисим внес большую разделочную доску, положил её передо мной, прямо на покрытый скатертью стол, и поставил на нее огромную чугунную сковороду на штуке, которая в энциклопедиях о старорусской жизни называлась «чапельником». Я специально выучил это слово, уж больно оно было забавное. На сковороде, скворча, шипела жареная картошка, на второй половине сковороды была целая гора румяных котлет. У меня захватило дух:

— Вот, барин, Данила Лексеич, — все как вы любите, как в стародавние времена, когда еще вы женаты не были, — завтрак по-солдатски, картошечка на сале жареная, да котлетки телячьи. Вот морс из клюквы. Первое дело после загула — хорошенько поесть и попить клюквенного морсу…

Анисим еще что-то бормотал о том, что если будет велено, так Антонина накроет стол сервизом, а не по босяцки, как простым дворовым… я кивнул ему:

— Присоединяйся, старина, мне одному столько не сьесть!

— Благодарствую, барин, — он взял ложку и стал подгребать картошку с другого края сковороды. Я наслаждался вкусом — удивительно, но вкус пищи был насыщенным, натуральным, невероятно запоминающимся. Я ничего вкуснее в жизни не ел! Смутно всплывали в памяти слова профессора о том, что мне не захочется есть, пить и справлять естественные нужды. Он явно был не прав. Мне очень нравился процесс поглощения пищи, невероятный запах пробуждал столь же невероятный аппетит. Кроме того, справить нужду я тоже был бы не прочь. Анисим от темы картошки с салом перешел к деревенским новостям, которые явно распирали его, еще с момента, как он пришел меня брить:

— Девку эту, Ксану, давно в колдовстве обвиняют. Только не пойму с чего. Ну, лечит она травами, да так у нас многие бабки умеют. Мне думается, батюшка, Данила Лексеич, что просто красоте её завидуют. Мать её была хороша собой, — вот та была заправская колдунья, отец — так себе, ничего особенного, а девка, не в пример родителям, — загляденье.

— А что, Анисим, она с родителями живет?

— Эх, голова ваша, головушка. Отняло вам память совсем! Сирота она. Сначала помер отец, а потом и мать сгинула. Она на отшибе живет, говорят, нравится ей кузнец из соседней деревни, Гришка Селиванов, да без толку все это, баловство одно — женат он. Э-эх, что у вас с памятью, батюшка барин, вы ж ее знаете! Вот до чего загулы то доводят! Надо вас в баньку. Ну да ничего — поправим, все поправим — и здоровье, и память — понемногу все вспомните.

Я вслушивался в слова старика Анисима. Все больший интерес вызывал у меня образ молодой ведьмы. Я решил обязательно увидеться с ней еще раз. И все отдаленней в моей голове были мысли об Альке.

* * *

Алька открыла глаза и вскрикнула от ужаса. Её умерший пятнадцать лет назад отец сидел на её кровати и держал её за руку.

— Папа!

— Тише, доченька, тише, ты поспала всего пару часов — тебе нужен отдых.

— Но как! Почему…

— Ты такой кошмар пережила. Ну да ничего, вот я соберусь да проучу твоего супостата, эдакий карамболь устроил! Совсем с глузду двинулся!

— Папа! — Чувства, нахлынувшие в душу выливались слезами из Алькиных глаз, — папочка, родной, любимый. Ты здесь! — Алька разом вспомнила о путешествии в прошлое, но и предположить не могла, какой сюрприз её ждет. Её отец, ушедший, когда ей было всего двенадцать лет! Её любимый, обожаемый отец, которому так много не было сказано, которого она боготворила, и оплакивала столько лет, был здесь, рядом с ней. Она могла обнять его, держать его за руку, вдыхать родной запах, сказать все- все, что не сказала…

— Папа…

— Этот поганец напился и выгнал тебя! Я уж ему устрою! Моя девочка, не волнуйся и не плачь, отдыхай, он приползет на коленях…

— Да о ком ты, папа?

— О супруге твоем беспутном! О ком же еще.

Алька лихорадочно соображала. Значит она, по легенде была выгнана пьяным Даниилом из дома, и вернулась в дом отца. У нее было странное ощущение. Она никогда не видела Даниила пьяным. Голова готова была лопнуть от такого количества мыслей. Она обняла отца. Он выглядел точно так же как тогда, когда она видела его в последний раз перед трагедией. Сбившая его машина на ночном шоссе даже не остановилась. Преступника так и не нашли. Она плакала дни и ночи напролет. Мать она не помнила — её не стало совсем рано. Потом был детский приют, академия, потом появился Данька…

— Папа! Я так рада, что ты со мной! — Алька обнимала отца и шептала ему все те слова, что так хотелось высказать разом.

— Что с тобой, милая, ты как будто вечность меня не видела…

— Так и есть, папа, так и есть…

— Это у тебя нервы. Я оторву голову твоему супостату — мужу!

— Не надо, папа, прошу тебя, я сама разберусь, ладно?

— Да как же можно!

— Папа, он же мой муж, мы обязательно помиримся. — Алька явно была недовольна легендой, которой она должна была следовать, но быстро взяла себя в руки. — Зато мы с тобой можем побыть вместе. Ты ведь не прогонишь меня. А Данька обязательно приедет, и мы помиримся. Вот увидишь.

— Боюсь, что нет, девочка моя, не увижу, послезавтра я уезжаю, ты же знаешь, мы увидимся только следующей весной. Я не могу бросить государеву службу.

— Не можешь бросить, — тоска сжала Алькино сердце, она только обрела отца, ушедшего так безвременно, и вот, спустя два дня опять его потеряет. Жестокий сценарий.

— Тем более мы должны каждую минуту проводить с тобой вместе, — она едва сдерживала слезы, — когда теперь увидимся…

— Ну, полно, полно, девочка! Я жив, здоров, слава богу, а ты рыдаешь так, словно хоронишь меня.

— Папа, побудь со мной подольше, — Алька всхлипывала и целовала отцу руки.

— Полно, а то я тоже расплачусь. Пойдем. Пойдем, вон Анфиса чаю подала.

Двое суток с отцом, которые Алька не отходила от него ни на шаг, вглядываясь в родные морщинки на лице, держа его за руку и говоря о всякой-всячине, канули в лету. Алька с тоской смотрела вслед удаляющейся карете. Она готова была отдать миллионы фирме «Сторакс» за те недолгие, подаренные ей два дня с отцом. Она разрывалась от желания кинуться вслед карете, броситься под копыта коня и вернуть отца. Но разум твердил, что это не явь, это лишь её детские воспоминания, преобразованные умной машиной. Все бесполезно, все кончено. Ей лишь остается благодарить судьбу за подаренную возможность сказать отцу как она его любит и боготворит. Прощальный взгляд отца, полный любви и горечи, его слова: «Будь мудрой, понапрасну не гневись, и народ не мытарь…» — к чему он это?

— Ой, барыня, матушка! Ой, убили! — резкий вопль вывел Альку из оцепенения. Она обернулась. По широкой деревенской улице шел мужчина лет тридцати пяти. Высокого роста, атлетически сложенный, длинные темные, кудрявые волосы спадали на плечи. На руках он нес безжизненное тело женщины. Её тяжелые светлые косы, волочились по земле, платье было в крови. Мужчина подошел и, уложив бережно тело женщины на землю перед Алькой, прошептал:

— Барыня…вот…убили мою Настасью…

Алька подняла глаза. В паре метров от них стояла плотная толпа крестьян. Лица их не выражали ничего хорошего. Один из мужиков, стянув шапку с головы, шагнул вперед:

— Барыня, матушка! Душегуб — он! Он свою жену сгубил, больше некому! Вот и нож мы у него нашли! — Он развернул тряпицу, из нее выпал окровавленный нож. Альке стало дурно. Земля качнулась под ногами. Словно в бреду со всех сторон посыпались голоса, сливаясь в один рокочущий, визжащий хор:

— Он убийца, матушка! Он!

— Он жену свою зарезал!

— Лаялись, как собаки всю жизнь!

— Детей она ему родить не могла, вот и порешил он её!

— Он давеча кричал на всю деревню, что убьет, вот и убил…

— Да он во хмелю сам не знает что творит!

— Душегуб!

— Не ладили они всю жизнь…

Толпа опутала мужчину веревками, он даже не пытался сопротивляться, словно под гипнозом шел, куда его толкали. Бабы вцеплялись в темную гриву волос и вырывали оттуда клочья, деревенские пацаны кидали в него камни, какой-то мужичонка выкрутил ему запястье и вогнал под ногти иглу. Мужчина застонал. Толпа взревела и понесла его мимо Альки, крестьяне били в печные заслонки, тазы, сковороды, волоча его по улице.

— К реке потащили, — седоватый лакей покачал головой, — утопят как котенка.

— Что значит утопят?!

— Так ведь знают, барыня, что вы под суд отдадите, в тюрьму, в город, а там, пока суд да следствие, а то и выпустят, а им надо чтоб, сразу и сейчас. А не то не успокоятся, покуда либо в избе не спалят, либо не поймают, где потемней, и забьют насмерть. Батюшка ваш такие неприятности враз разрешал…

— Стоять! — Алька заорала, что было сил. Потухший взгляд «душегуба» почему-то все время был у нее перед глазами. Дворня озадачено глядела на неё. — Стоять я сказала! Никому его не трогать!

— Прикажете в «темную»? — Лакей услужливо поклонился и кивком отправил за связанным стоящих рядом дворовых.

Алька хватала ртом воздух, голова шла кругом, она подняла взгляд к небу, облака кружились в какой-то дикой пляске….. Она почему-то вдруг вспомнила о Даньке и вдруг поймала себя на мысли, что не помнит, как выглядит её муж. Совсем не помнит. Помнит, что он у неё есть, что она здесь не по настоящему, а как выглядит Данька? Эх! Был бы здесь Данька… — дальше она ничего не помнила.

* * *

Я стоял перед огромным, старинным, чуть пыльным зеркалом и вертел в руках большущие ножницы. В целом мое отражение нисколько меня не смущало, однако вот длинные черные кудри… короткая стрижка мне была больше по душе. Я вытянул длинный, вьющийся локон. Ножницы лязгнули и прядь за прядью, мои виртуальные кудри оказались на полу. Вот теперь я был похож на прежнего меня.

— Что ж вы натворили! Батюшка! — растерянный Анисим смотрел на меня с горечью, — барыня так любила Ваши кудри!

— Барыня?! — Я хохотнул, — думаю, она одобрит мою прическу. Кстати! Вели заложить лошадей! Пора бы и помириться с барыней! Неделя прошла, а я еще ей на глаза не показывался.

Я действительно был счастлив и безмятежен как ребенок. Весенний деревенский воздух мая, наполнявший меня безудержной энергией, был отнюдь не виртуален. По утрам, когда солнце только показывалось из-за вершин деревьев, и крики петухов будили всю округу, я, едва открыв глаза, мчался на реку. Деревенская дорога у самого берега переходила в тропку, и травы окрестных лугов стелились, колышась как шелк под утренним ветерком, переливаясь, и становясь похожими на огромное темно-зеленое море. Вода в реке с буйным характером под ласковым названием Вьюнок, у самой середины которой был порог на пороге, была очень прохладной и чистой. Такой, какой только вообще могла быть вода. Такой я никогда не видел в реальном мире. Её можно было пить, не опасаясь за свое здоровье. Эта речушка, извилистая и бурлящая как горный ручей, у самых берегов была ласковой, как домашняя кошка. Я наслаждался ласкающими меня струями, а потом, выбравшись на берег, усыпанный мелкими камушками, с удовольствием наблюдал, как мужики, пригнав коней из ночного, чистили их, загнав в реку, расчесывали им гривы, заплетая в косы. Потом проснувшиеся деревенские ребятишки с визгом прыгали с мостков в реку, снимая на бегу подштанники, и поднимая вокруг себя тучи брызг. Я загорал под нежарким, пьянящим солнышком, ласковым и неопасным (в отличие от реального светила, под которым без защиты нельзя было оставаться больше минуты) почти до самого полудня, когда лучи становились уже нестерпимо жаркими, и плелся в усадьбу. Там меня ждал вкуснейший и ароматнейший обед, приготовленный умелыми руками искусницы Антонины, — нашей поварихи и по совместительству подруги Анисима. Тот, оттрубив честно на военной службе и поступив на содержание к моему ныне покойному батюшке, по легенде, царскому генералу, и став моим денщиком, а так же нянькой, мамкой и учителем жизни по совместительству, уже лет десять стеснялся сделать ей предложение, трепетно ухаживая и опасаясь обзаводиться семьей. А вдруг, дескать, снова на войну призовут, что тогда супруга будет делать. Я наслаждался вкусом яичницы с непривычно оранжевыми, почти красными желтками с таким ярким, насыщенным ароматом. Объедался пирогами с душистой вишней, заготовленной Антониной загодя, лопал от пуза клубнику, залитую сладчайшим липовым медом, обпивался киселями и квасами различных видов и сортов, и понимал — никакие деньги мира не стоят тех ощущений, которые мне подарил «Сторакс». Я с трудом осознавал, что рано или поздно придется вернуться в свой мир, такой серый и неяркий, на свой пятидесятый этаж к своим компьютерам, продажам, отделам… Я вдыхал каждую минуту этого счастья, осознавая, что это все ненадолго. Вечерами я сидел на крыше усадьбы и с сожалением осознавал, что со мной нет фото и видео, чтобы заснять картину, расстилавшуюся передо мной. Ровные деревенские улицы заканчивались на опушке леса. Из трубы каждого дома высоко в небо поднимался дым. Было похоже на сказку. Там пекли хлеб, варили щи, а на печи нежили свои косточки старики, кувыркались ребятишки, мурлыкали коты. Во все небо раскидывался звездный шатер. Звезды были яркими, крупными, мерцающими и разноцветными. Было жутковато — в каменных джунглях Екатеринодара, под стеклянными куполами высоток жилых кварталов звезд не видел никто и никогда. Их наблюдали из астрологических лабораторий, в которые водили с детства как в кино или в театр. Когда совсем темнело, я спускался вниз, во двор, где Анисим разводил костер, и мы полночи пекли на углях картошку с грибами и салом, и я заслушивался историями, в которых мы, по словам Анисима, все еще считавшего меня потерявшим память, «рубали неприятеля». А несколько дней подряд, когда Анисим с дворней зарезали поросенка, и мне удалось отвоевать у Антонины, забравшей почти всю тушу на солонину, премного нежнейшей вырезки, мы лакомились жаренным на углях мясом, запивая все это ароматнейшим яблочным сидром, которого в подвалах наряду с винами, наливками, водками и настойками было великое множество. Я осознавал, что впадаю в какую-то зависимость, что я уже не хочу возвращаться в реальность, и единственное, чего мне не хватает, это Алькиной улыбки. Я почти не помнил, как выглядела Алька. Портрет на стене с каждым днем становился все более чужим и незнакомым, напоминавшим скорее кого-то другого, но я помнил, что у меня есть жена, тосковал по ней, каждый день обещая, что поеду и привезу её домой, и что мы будем наслаждаться всей этой благодатью вместе.

Анисим насупился:

— Не взыщите, батюшка, только в соседнюю деревню Вам не попасть.

— Почему? — я опешил.

— Мост, батюшка, давеча мост обвалился. Телега, груженная дровами, через мост ехала, да под тяжестью мост и обвалился. Теперь не проехать.

— Да что же ты сразу не сказал!

— Не гневитесь, Данила Лексеич, не хотел я вам настроение портить, уж вы как дите малое, последнее время так всему радуетесь!

— Да как же я к жене попаду! Мост когда восстановят?

— Дык, никто не начинал. Уездное начальство друг на друга валит, а мы без приказу не могём.

— Так отдай приказ! — Я рассвирепел, — немедленно пусть чинят, собери мужиков, заплати им…

Обескураженный взгляд Анисима привел меня в чувство — я вспомнил про крепостное право.

— В смысле пообещай, что награжу за быструю и хорошую работу.

— Все исполню, не извольте беспокоиться.

Я сел на ступеньки усадьбы. Сколько дней нужно чтобы восстановить деревянный мост длиной метров в четыреста и шириной в полсотни метров вручную, без спецтехники. Алька, Алька, как ты там сейчас…Алька — и снова странное ощущение: всплывший перед глазами портрет в спальне. Там изображена не Алька — глаза, как мне кажется, её, но не Алька. Я напрягся и попытался вспомнить, как выглядит моя жена — тщетно. Пушистый рыжий одуванчик плюс глаза с портрета — и все… Профессор предупреждал, что воспоминания о реальности сотрутся, но не до такой же степени! Алька…как же мне вспомнить тебя?

* * *

Алька пришла в себя. Рядом сидел пожилой полный мужчина в пенсне. Он держал её запястье. Первым желанием было выдернуть руку из его холодных влажных пальцев, но, потом, успокоившись, она поняла — он измеряет ей пульс. Она вспомнила, как это было описано в исторических романах. Было странно и смешно — у людей её времени давно встроены датчики, измеряющие пульс¸ кровяное давление, сахар крови, холестерин, билирубин…да мало что еще — все измерялось автоматически и считывалось с запястья как штрих-код. Голова еще кружилась. Мужчина в пенсне вздохнул и покачал головой:

— Эдак вы, матушка, себя до полного изнеможения доведете. Когда вы последний раз ели?

Алька напряглась и попыталась вспомнить, когда она последний раз действительно ела, не считая поджаренного тоста с чаем. Даже во время семейных трапез с отцом она была настолько потрясена, что кусок не лез ей в горло:

— Я не помню, доктор!

— Вам надо хорошо питаться. В вашем положении…

— В каком положении?! — Алька, выдохнув, села на постели и голова закружилась вновь.

— Я пока не могу с уверенностью ничего утверждать, но вскоре вы сами поймете.

— Что я должна понять?

— Ваш организм предельно напряжен, причем не столько в нервном, сколько в физическом плане. Вы упали в обморок, а ваша служанка подробно описала мне, когда у вас должны начаться эти дни…ну вы понимаете.

— Мне не совсем ловко, доктор!

— Не тушуйтесь, моя дорогая, уж мне ли вас не знать — я с детства вас наблюдаю, но продолжим: по словам служанки у вас задержка около пяти дней. На самом деле это значит одно из двух — либо вы беременны, а как замужней женщине это вам просто положено быть, либо у вас истощение организма, приведшее к временной потере детородной функции. Будем надеяться на первое, тем паче, что моя супруга, после вашей совместной поездки к святому источнику о прошлом году, тоже понесла успешно и в июле мы ожидаем первенца…

— Поздравляю. — Алька опешила. Издевка программистов «Сторакса» или на самом деле… в ту последнюю ночь дома Даниил был рассеян и беспечен, не спросил, принимала ли она таблетку, пожалуй, впервые за всю их жизнь. Они не предохранялись. Неужели организм дает сигнал? Доктор встал с её постели и продолжил:

— Пока положение не прояснится, прошу вас, будьте предельно осторожны. Лежать и еще раз лежать. Питание самое легкое — овощи, рыба, бульоны. В город бы надо, да вот ведь незадача…

— А что случилось?

— Мост разрушен. Уездное начальство рядит, кому чинить, а мы дожидаемся. Данила Алексеевич тоже теперь за вами приехать не сможет. Надо ждать, пока поправят конструкцию. Что ж, пойду, пожалуй. На неделе буду в ваших краях, обязательно навещу. Берегите себя.

Алька приподнялась на подушках. Мысль о том, что она ждет ребенка, поразила её до глубины души. В любом случае, надо было найти способ увидеться с Даниилом, да как назло этот мост… надо как-то прийти в себя. Ей вдруг до смерти захотелось есть. Она схватила колокольчик и удивилась, насколько интуитивно это вышло, а ведь она всего несколько дней в прошлом. На звон прибежала горничная Анфиса — темноволосая девушка в форменном платье с испуганными слегка навыкате глазами.

— Чего изволите?

— Бульону мне подай, пожалуйста. Куриного бульону с ложкой сметаны и зеленью и с хлебом. Так хочется хлеба…

Спустя полчаса она с аппетитом поглощала бульон со сметаной, в котором плавали сухарики и мелко порезанные листочки петрушки и укропа, вперемежку с большими желто-оранжевыми пятнышками жира. Такой замечательный вкус! А хлеб! Что это был за хлеб! Душистый, ароматный, мягчайший, с хрустящей корочкой, он был совершенно не похож на хлеб из их супермаркета, который больше напоминал пластилин. Она наслаждалась каждым кусочком, каждой ложечкой душистого, насыщенного бульона. Так тепло и уютно было в этом доме, который как ни странно она искренне воспринимала как свой родной. Она вспомнила, как с испугом изучала строение, расположение комнат, как боялась показать прислуге и отцу, что она здесь впервые, как перепутала двери и на глазах у всех «вышла» в шкаф. Вспомнила, как впервые увидела в зеркале свое отражение и ахнула. Рыжий одуванчик прически сменился густыми темными локонами до пояса. Таллия стала тоньше, а грудь выше. Черты лица слегка заострились, и она стала похожа на благородную даму. Вспомнила, как впервые легла в свою кровать, на мягкую перину, как сладко пахли солнцем накрахмаленные кружевные наволочки. Столько новых впечатлений, звуков, запахов, событий. Не мудрено, что у неё задержка, а плохой аппетит последних дней и полуголодное существование сыграли свою роль.

— Барыня. — Тихий голос служанки прервал её размышления.

— Да, вот, возьми, — Алька протянула ей пустую чашку, — и спасибо, было очень вкусно.

— Барыня, там мужики у порожка, спрашивают, что с Гришкой делать. Он в темной закрыт. Спрашивают, вызывать ли полицейского исправника.

— В темной?

— Ну, в бывшем амбаре, в котором теперь преступников держат.

— Преступников?

— Барыня, да что с вами, — горничная сделала круглые глаза, — ну кто проворуется, или дебоширит, или еще хуже. Батюшка ваш всегда самолично разбирался, а до того в темную всех сажали.

— Вот что! — Силы к Альке возвращались, она встала с постели, — принеси-ка мне платье, пойду я тоже, как батюшка, сама разберусь, а мужикам вели — пусть уходят. Я их если надо потом позову.

— Да как же это, барыня, нечто можно — он ведь жену свою зарезал!

— Ничего, милая, ты иди, делай что велю.

Стремительно темнело, когда Алька подошла к двери старого амбара, на который указала ей горничная. Неподалеку толпилась кучка селян, с любопытством взирающая на странную барыню. Тесная обувь и затянутый корсет удобства не прибавляли. Алька подняла повыше фонарь и открыла замок ключом. Лучи фонаря осветили большой каменный мешок. К стене цепью был прикован тот самый мужчина, которого она видела утром. Он поднял голову и тряхнул спутавшимися кудрями:

— А, это ты, матушка, Алевтина Александровна, а я, было, грешным делом подумал, что отдала ты меня полицейским.

Альке было странно, что её крестьянин называет её матушкой и при этом с ней на «ты», но она решила пропустить это мимо ушей.

— Григорий, так тебя зовут, верно?

— Да уж верней некуда, ты уж вида-то не делай, словно не знаешь меня, матушка, свет мой, зачем цепью велела заковать?

— Я велела? — Алька опешила, — я не велела…

— Тогда ослабь чуток цепь — затек весь. Да не бойся, не сбегу.

Алька повернулась — цепь шла через кольцо на потолке и была обвязана вокруг столба у входа. Она протянула руку и отвязала узел. Цепь с грохотом упала у ног Григория. Он выправился во весь рост. Алька выдохнула от изумления — перед её глазами в лучах фонаря стоял высокий, не меньше двух метров человек, с широкими плечами, обнаженный торс играл мускулами — работа в кузне давала свои результаты. Добрый, почти детский взгляд и мягкий глубокий голос напоминал кого-то, кого она точно не могла вспомнить, красивые правильные черты лица — он не был похож на деревенского парня, скорее напоминал актеров американского кино середины прошлого века — брутальных, смуглых, черноволосых. Арестант сел, опершись спиной о холодную влажную стену.

— Я не убивал её, не верь им, матушка. — В его голосе было столько отчаяния, что Алька засомневалась, а правы ли крестьяне.

— А нож?

— Нож бросил тот, кто убил.

— И тот, кто бывал у вас, ведь это был твой нож.

— Того я не ведаю. — Его взгляд был прямым и искренним. Алька не могла отвести от него глаз — таких красивых мужчин она не видела. Она невольно попыталась сравнить его с Даниилом. Получилось плохо, она просто снова не могла вспомнить, как он выглядит. Она только помнила какие-то отдельные моменты. У него тоже был мягкий, бархатный голос, и когда он шептал на ухо слова любви, у Альки сердце падало куда-то вниз. Данька был своим, родным, домашним. Красота и сила его были результатом многолетнего труда в спортивных залах. Этот же мужчина был красивым совсем по-другому. От него исходила какая-то первобытная, необузданная сила, он был просто несовременно красив, красив природной, дикой, не искусственной красотой.

— Мне нужно знать, кто был вхож к вам в избу.

Григорий встал, и подошел к Альке. Глаза его светились нежностью.

— Да неужто тебе, Алевтина Александровна, и впрямь не все равно, что будет со мной? — Он помолчал, потом вновь заговорил:

— Почитай вся деревня к нам ходила. Я один кузнец — кому лошадь подковать, кому еще чего-нибудь. Двери в избах мы не запираем. Кто угодно мог. Как теперь узнать…

— Я разберусь. — Алька подбадривающе кивнула Григорию. Тот встал перед ней на колени:

— Разберись, матушка…

* * *

Я сидел на берегу реки. Вечерело. Я наслаждался каждым мигом пребывания в этом раю. Издалека, из-за изгиба реки доносился мерный стук топоров — мужики чинили мост. Вручную на это не одна неделя уйдет, — я с тоской смотрел на соседнюю деревню за рекой — там, по всей видимости, была Алька, а я не мог даже увидеть её. Она была в Приустье — имении своего отца. Странные старинные названия деревень! Приустье, а моя деревня вообще звалась Заволожки. Алька была рядом- рукой подать. Я скучал по ней, не мог даже передать ей записку — течение в середине реки было таким бурным, что даже крестьяне, у которых были лодки и которые рыбачили на них около берега, не брались переправить туда ни меня, ни записку. Ветерок слабо колыхал густые прибрежные травы. Я поднялся и побрел на стук топоров. На берег спускались густые влажные сумерки. Я все не мог надивиться, как быстро здесь темнело! Еще час назад солнце, висевшее над горизонтом, игриво расцвечивало мир своими яркими лучами и вот, стоило остаться над горизонтом небольшому кусочку солнечного диска, как все вокруг мгновенно изменилось. Воздух наполнился прохладой и ароматами луговых трав, а вокруг в вечерней тишине стали раздаваться один за другим нежно, сливаясь в один хор пение вечерних пташек, стрекотание кузнечиков, тихое посвистывание, шорохи. На небе одна за другой зажигались звезды. Я шел, стараясь ступать как можно тише, подходя к пролеску, выходившему прямо к берегу реки, где мужики укладывали инструмент, собираясь по домам. Вдруг прямо у реки я заметил мелькнувшую в сумерках женскую фигуру. Я приостановился и стал приглядываться. У самого берега, склонившись над водой, девушка собирала что-то в воде. Я подошел ближе. Она обернулась и поднялась, в руках её, еле различимые в темноте, были какие-то мелкие мокрые листочки.

— А, это ты, барин.

— Ксана? Что ты тут делаешь?

— Плывун-траву собираю, барин, для отвара.

— Ты готовишь отвары?

— Тебе же говорили, что я — ведьма, — девушка тряхнула черными, как смоль кудрями и рассмеялась. Я невольно залюбовался — какая красивая. Какая тонкая таллия, высокая грудь, огромные карие глаза, улыбка — обезоруживающая, околдовывающая. Какие ровные белые зубы, легкий румянец на щеках. Её красота была необычной, она не была похожа ни на одну женщину, которую я видел.

— Что, барин, онемел?

— Я…да, нет…я…

— Постой-ка, подойди поближе, да не бойся меня, барин, я тебя не укушу, — она взяла меня за руку и притянула к себе. Пронзительный взгляд, казалось, сверлил меня насквозь. Девушка отшатнулась:

— Да ты не наш барин! — я опешил, молчание повисло стеной, я пытался что-то сказать, но, словно под гипнозом не мог вымолвить не слова.

— Ты наш, да не наш, барин, — она почти шептала, — скажи, что тебе нужно?

— Я…мне…

— Я знаю, — она шептала, приблизившись почти к самому моему лицу, — тебе нужна помощь…

Я словно очнулся:

— Мне…мне просто нужно к жене, на тот берег.

— Любишь жену?

Я промолчал. Словно зачарованный я смотрел на Ксану.

— Хочешь, я тебе погадаю?

— Хочу, — просто ответил я. В данный момент мне просто хотелось быть рядом с ней, смотреть на неё, слышать её тихий голос.

— Идем, — она потянула меня за собой.

По проселку мы вышли на окраину деревни. Там стояла справная изба, не большая, не маленькая, аккуратная, огороженная плетеным забором. Ксана открыла калитку:

— Проходи, барин.

Я вошел в чистый, ухоженный двор. Девушка провела меня в сени. Я прошел через них в избу и огляделся: чистая простая комната, лавка, стол, печка, — ничего, что говорило бы о том, что здесь живет ведьма.

— Ищешь мои котлы да ступу с помелом, Данила Алексеевич?

— Брось, Ксана, ты не ведьма.

— А гадать, зачем пришел, коли не веришь?

— А зачем позвала?

— Гадать и позвала, — она подошла ко мне и, потянув за руку, усадила за стол, — если не веришь мне — сразу уходи.

— Почему-то я тебе верю. А почему ты сказала, что я не ваш барин.

— С виду-то наш, да только есть в тебе, барин, что-то, чего я никак понять не могу. Сиди, барин тихо, молчи, что бы ни увидел, что бы ни услышал, сиди, не шелохнись.

Словно из ниоткуда, на белой скатерти появился хрустальный шар и свеча. Из сеней Ксана принесла пучок какой-то травы. Двигаясь легко, как кошка, мягко ступая вокруг стола, она зажгла свечу, и от нее пучок травы, тихо шепча какой-то древний заговор, закружилась с ними вокруг стола. Душистый дым окутал всю комнату. Я не видел уже ничего, кроме неяркого мерцания пламени и мелькающей тени. Внезапно из клубов дыма прямо передо мной вынырнула Ксана с хрустальным шаром в руке. Шар медленно вращался, девушка смотрела на него, почти не мигая:

— Не наш ты барин, не наш… наш, да не наш. Душа твоя заблудшая в чужом теле, и пути назад тебе нет…

Крупные капли пота выступили на её лбу, она шептала едва слышно:

— Нет тебе пути назад, барин, дорога закрыта. Жена твоя, барин, назад вернется, а ты здесь сгинешь, будешь бродить, как призрак, пока как дым не истаешь, и ждет тебя смерть неминучая, лютая смерть, барин…

Вдруг голос её стал громче, огрубел, она заговорила хриплым утробным басом:

— …и сроку жить тебе, барин, до первого снега, а коли вернуться хочешь, постараться надобно, потому, что если здесь сгинешь — и там умрешь…

Я смотрел на прекрасное лицо гадалки, она не помнила себя, глаза её были закрыты, руки бешено вращали хрустальный шар, кто-то другой управлял ее телом, и кто-то другой говорил за неё, из её уст чей-то чужой голос грохотал:

— Три камня вложи в колыбель колдуньи, открой замок ключом, который не возьмешь силой и не украдешь, а только добром получишь, там будет путь твоей душе назад…

Я вдруг вспомнил мерцающий голубоватый свет в «Стораксе», так внезапно погасший, бледное искаженное гримасой ужаса, лицо профессора, крики «…включайте запасной генератор…» свои мысли, которые пронеслись у меня в голове перед тем, как я отключился: «смерть, это смерть…». Ничего подобного — я не умер, и, напротив, очень даже себя хорошо чувствую в прошлом. Ксана опустила голову на руки, и устало промолвила:

— Ты все слышал, барин, помни каждое слово, помни как молитву, ступай, я устала.

Ноги сами несли меня прочь от окраины. Я был поражен, напуган и не мог разобраться в сумбуре, происходящем в моей голове: если то, что я услышал в избе Ксаны правда, то помоги мне бог, и моя интуиция по поводу этого путешествия в прошлое меня не обманула. Недаром я так отчаянно сопротивлялся всем попыткам Альки отправиться на каникулы куда-нибудь. Но, скорей всего, это просто выдумки, вызванные бурной фантазией Ксаны и её непоколебимой верой в свои пророческие способности. В нашем времени уже не осталось сомнений в том, что все сверхъестественные способности людей — плод их больного воображения и все прорицатели, целители и гадалки — либо жулики, либо больные люди. Если бы что-то пошло не так, меня давно бы вывели из этого состояния, и, потом, навряд ли я чувствовал бы себя так великолепно. Сумбур постепенно утихал и я смог успокоить себя, что все это выдумки Ксаны. Луна ярко освещала деревенскую улицу. Я невольно заглядывал в тускло светящиеся окна — люди жили своей жизнью — укладывали спать детей, накрывали стол к ужину, что-то мастерили. На завалинке около амбара сидели старики и судачили о чем-то. Завидев меня, они разом встали, так быстро как смогли, и склонились в поклоне:

— Добрый вечер, барин, доброго здоровьишка!

Я присел рядом:

— И вам, отцы, добрый вечер, что нового в деревне?

Старики обалдело смотрели на меня. До меня только сейчас стало доходить, что прежде, видно, я таких вольностей себе не позволял и с простым людом не общался, я как — то неловко заулыбался и хохотнул:

— Да не тушуйтесь, отцы, ну у кого еще барину спросить как дела в деревне.

Деды, забормотав что-то, типа: «Храни тебя господь, добрый барин, все хорошо, барин…», кланяясь, разбрелись по избам. Я пожал плечами и направился к крыльцу усадьбы. Анисим уже обеспокоено ходил по крыльцу взад-вперед.

— Экий вы, Данила Лексеич…

— Ну и «экий»?

— Нечто можно не предупредивши так надолго уходить, уж я и на реку ходил, и по деревне искал — нет вас нигде, я себе места не находил, Антонина, вон, уж два раза ужин грела…

— Ну, полно меня отчитывать, Анисим, пойдем домой.

— Пойдем, барин, откушаем, чем бог послал.

Накрытый стол ждал меня в ярко освещенной столовой. Горничные стояли, перемигиваясь и перешептываясь. Занавески на открытых окнах колыхались от ласкового ветерка. На столе красовалась стерлядь в белом соусе, румяная утка, расписная плошка дымящейся рассыпчатой гречки обильно политой растопленным маслом, соленые огурчики, маринованные грузди, помидоры, фаршированные козьим сыром, смешанным со сметаной, румяный каравай, блестящий своей хрустящей корочкой, сливочное масло в фарфоровой масленке. Икорница была полна черной икры, по-видимому — белужьей, темные упругие шарики отливали серебром. В нашем веке это была крайняя редкость. Восстановленное было поколение рыбы осетровых пород, внезапно поразил какой-то вирус, и их пришлось клонировать. Количество их было не так велико, чтобы пускать икру в обычную продажу и её раз в год продавали с аукционов. Мне посчастливилось как-то купить баночку на пятьдесят грамм, мы с Алькой смаковали каждую икринку.

Анисим, подмигнув, указал на несколько запотевших хрустальных графинов стоящих посреди стола.

— С праздником, батюшка, Данила Лексеич, государю нынче именины!

— То-то ты меня отчитывал, — я едва перевел дух, — ждал, чтобы за стол скорей сесть.

— О прошлом году, в государев юбилей, вся округа была у нас — барыня, помню, такой пир закатила, а Козлов, барин дык и вовсе упился кипарисовкой нашей.

Я кивал головой, улыбаясь и делая вид, что так оно и было. Анисим присел рядом, словно испрашивая разрешения, я кивнул — садись, дружище, и Антонину зови. Анисим взялся за графинчик:

— Пожалуй, начнем с «петровской», барин? Антонина готовит такую «петровскую»!

Антонина внесла на огромном блюде дымящийся курник. Я опрокинул в рот рюмку тягучей, сладковатой, темной жидкости. Приятное тепло разлилось по желудку. Анисим продолжал:

— Самую чистую водку, через березовый уголь пропущенную настаивают на меду с черными сухарями и изюмом. Эдакий вкус, барин, скажите, и закусывать не хочется!

Я кивал и поглощал с аппетитом все, что мне подкладывала на тарелку Антонина. Это вам не сорок градусов — чистый первач вызывал зверский аппетит.

— А вот, батюшка, и «кипарисовка».

Антонина подала графинчик с янтарной жидкостью:

— попробуйте, Данила Лексеич, это по новому рецепту — лимоны, те, что вы привозили из города, помните, так неделю на их корках водку настаивала, неделю на самих резаных, потом отжимала, да неделю на вареном меду и шишке кипарисовой, вот что получилось.

Я проглотил холодную ароматную сладковатую водку и с наслаждением закусил кусочком стерляди, для себя запомнив рецепт и пообещав по возвращении устроить Альке хоть частично напоминающий этот пир ужин.

Настроение улучшилось и произошедшее в избе Ксаны уже совершенно не пугало. Анисим захмелел и стал пересказывать деревенские сплетни. Я слушал вполуха.

— …А кузнец теперь в темной на цепи. Все говорят, это он жену порешил, а я не верю. Гришка бешеный, конечно, но чтоб убить Настастью — ни за что! Он её если не любил то уважал больно, на него все девки кидались — он ни в какую. А Настасья — та еще вертихвостка была, упокой господи её душу. И с Сидором — плотником у нее шуры-муры были, и с Федькой, печником. Да она с детства была гулящая, говаривали даже к знахарке, Ксаниной матери, по молодости бегала за отварами, чтоб ребеночка скинуть. Гришка на ней женился, позор прикрыл, так она после свадьбы еще пуще по мужикам бегать стала. А детей так и не прижили. Гришка в кузне цельный день, а она избу выметет, поесть приготовит и шасть со двора…

— Анисим! — Антонина зыркнула на него недобро, — о покойниках либо хорошо, либо никак.

Мне было так хорошо и уютно, что я совсем забыл о своих тревогах.

— Э-э, батюшка, барин, да тебя сморило. Пойдем-ка, я уложу тебя спать.

Анисим проводил меня до спальни, и я забылся сладким сном на мягкой, пахнущей солнцем постели.

* * *

Алька проснулась чуть свет с одной мыслью — надо с чего-то начинать. Она сходила с ума оттого, что там, в темной сидит Григорий, который ни в чем не виноват, — в этом она не сомневалась. Человек не мог смотреть так искренне прямо в глаза и говорить неправду. Его поведение не выдавало ни волнения, ни беспокойства — он был уверен в своей правоте, полон достоинства и взгляд его был светлым и каким-то нежным. Это так не вязалось с его брутальной внешностью. Он очень ей нравился — надо было быть честной с самой собой. Она спрашивала себя, взялась ли бы она за это дело, если бы это оказался не двухметровый красавец Гришка Селиванов, а какой-нибудь обычный мужичок. Жестокость, с которой содержали подозреваемого, поражала её — если бы она не пришла вчера вечером и не ослабила цепь, он так и провисел бы под потолком, и, возможно, остался бы инвалидом на всю жизнь.

Алька умылась и позвала горничную Глашу:

— Тебе нужно приготовить мне дорожное платье — у меня сегодня очень много дел. Скажи, кто кормит тех, кто сидит в темной?

Горничная вытаращила глаза:

— Барыня, да ведь вы не хуже меня знаете, что их больше чем день там не держат — батюшка ваш сразу разбирался и наказывал тут же. А смертоубийств у нас лет двадцать как не было.

— Что же делать…вот что — ты собери там хлеба, молока, ну еще чего, чтобы отнести ему. Исправнику я его не сдам, пока не разберусь.

— Да разве можно, барыня, не дамское это дело! Данила Алексеевич приедет — беда будет, коль прознает.

— Делай, как я велю. Да, еще, собери мне соседей их к полудню, и всех, кто мало-мальски может пояснить про тот день что-то внятное. Только не тащи сюда тех, кто верещал про то что «Гришка — убивец». Я их достаточно наслушалась.

— Ох… не ко времени батюшка ваш уехал, ох не ко времени.

— Полно, ступай.

Через полчаса Алька в дорожной коляске вместе с Глашей, которую она усадила в коляску вместо кучера, подъехала к старому амбару. Григорий сидел в углу темницы на земле.

— Вот, — Алька поставила перед ним корзинку с провизией, — подкрепись.

— Благослови тебя бог, хозяйка. — Григорий щурился от яркого луча света, пробивавшегося сквозь открытую дверь.

— Потерпи, Григорий, я обязательно все узнаю. Потерпи, недолго осталось.

Григорий поднялся перед ней во весь рост:

— Добрая ты душа, барыня, нас с тобой в детстве водой не разлить было, а теперь, вишь как: меня Настасья моя присушила, — ты вон за Данилу-соседа замуж пошла, а счастья нет. Правду бабы врали, аль нет, что она меня присушивать к ведунье бегала, а только кроме Настасьи мне никто не нужен был, пока жива она была, а теперь, — будто отпустило. Даже слез нет. Будто и не было ничего.

Глаза его привыкли к свету, и он смотрел на Альку с какой-то детской непосредственностью:

— Как же хороша ты, матушка. Как хороша…

Алька опешила. Она глядела снизу вверх в его глаза и тонула в них. Она забыла о муже, о горничной, сидевшей в коляске снаружи. Она словно и вправду знала его всю жизнь, с самого детства. Смущаясь, Алька протянула свою руку и погладила его по колючей щетине щеки:

— Потерпи, Гриша, я постараюсь все узнать, ты ешь… — Она выскочила из темной, захлопнув за собой дверь. Горничная тут же провернула в замке ключ и спрятала его в лиф кофты:

— Куда теперь, барыня?

Алькино сердце колотилось. Она не понимала что происходит, ее, словно захлестывало давно забытое ощущение какой-то детской влюбленности. Она до этого момента совершенно не знала, что делать, и вдруг ей пришла в голову мысль:

— Где Настасью положили?

— В избе её родителей — обмыть надо, гроб справить, отпеть — все честь по чести — к обеду и схоронят уже!

— Гони туда! Опаздывать нельзя!

Глаша подернула вожжи, и коляска помчалась вглубь деревни. Они не проехали и двух домов, как из-за поворота навстречу показалась коляска доктора. Возница притормозил и доктор, остановившись как раз напротив Альки, укоризненно покачал головой:

— Вот, значит, как вы выполняете мои указания, милочка, Что я вашему супругу скажу, когда он приедет. Вам велено лежать.

— Доктор, сам бог вас послал. У нас в деревне несчастье — убита женщина. Я еду туда, вы не могли бы поехать со мной.

— Позвольте, чем же я могу помочь убитой?

— Не ей, а мне. Я хочу посмотреть на рану, есть у меня кой какие подозрения, — Алька вспомнила сразу все криминальные драмы, прочитанные за последнее время, а также все телепередачи и сериалы, просмотренные дома в ожидании Даниила с работы.

— Вам, голубушка, лежать надо, питаться по часам, да романы про любовь читать, а не на трупы смотреть. Я решительно настаиваю — домой в постель! Немедленно!

— Ну, как знаете! — Алька сердито дернула вожжи, и коляска покатилась дальше.

— Сумасшедшая девчонка, — доктор вздохнул и велел вознице поворачивать за ней.

В убогой избенке царил полумрак. Видимо родители Настасьи не нажили много добра, хотя их дочь была женою кузнеца — зажиточного по тем временам селянина. Несмотря на крепостное право, крестьяне имели свой скарб, зарабатывали, чем и как могли, и раз в году на Юрьев день могли даже выкупить у хозяина себя и свою семью. Однако это было редкостью — они просто не могли себе представить, как будут жить свободными. Зачем им эта пресловутая свобода вообще. В углу сидела старушка и горько плакала. Соседки утешали её как могли. Тихий плач порой переходил в подвывание, и на голову якобы убийцы Григория сыпались проклятия. Наталья уже убранная к похоронам лежала в гробу, поставленном на лавку посреди избы. Алька вошла внутрь. Увидевшие её бабы, враз кинулись ей в ноги и заголосили:

— Матушка, не погуби, государыня, накажи душегуба. Батюшка бы твой сию же минуту его вздернуть велел. Почто не казнишь ирода?!

— Так уж сразу и казнить. А почему вы решили, что именно он — убийца?

— Так ведь нож его!

— И что? Ведь кто угодно мог убить ее этим ножом!

— Так ведь ревновал он её, ругались они, и он кричал, что убьет её!

— Это еще не повод обвинять человека. Я здесь чтобы правду узнать и найти того, кто это совершил. А что если мы невинного накажем, а убийца будет на свободе гулять.

— Гришка убийца! — Мать Настасьи разрывалась в плаче, — Гришка!

— Вы самолично видели, как он её убивал?

— Некому больше!

В избу вошел доктор. Алька улыбнулась:

— Как хорошо, что вы все-таки пришли. — Она обернулась к матери Настасьи, — нам надо посмотреть её рану.

— Воля ваша, барыня, только убрали ведь её уже. Сейчас отпевать будут.

— Погодите с отпеванием. Доктор, посмотрите на это, — Алька подошла к Настасье и расстегнула и отвернула ворот блузы. На груди Настасьи зияла рана.

Доктор подошел и, поправив пенсне, внимательно стал осматривать рану.

— Я, признаться, удивлен вашим самообладанием, Алевтина Александровна, не далее как вчера утром вы были в глубоком обмороке, а сегодня вот так, не боясь, подходите к трупу.

— Мне просто очень нужно понять кое-что.

— И что же?

— Что вы можете сказать об этой ране?

Доктор внимательно смотрел, и, казалось, начинал понимать, к чему она клонит:

— По характеру ранения вы надеетесь определить убийцу?

— Хотя бы что-то, что его характеризует.

— Что ж, извольте. Ранение нанесено слева направо, сверху вниз, ранение наносили средней силы — вот, видите, лезвие ножа шло наискосок, а потом, попав в межреберное пространство, повернулось плашмя и вошло достаточно глубоко, чтобы причинить смерть.

— Но её можно было бы спасти — сердце наверняка не задето, рана слишком далеко, она просто истекла кровью. — Алька с любопытством смотрела на доктора.

— Возможно да, наложи мы сразу тугую повязку. Но тут уж что сделано — то сделано.

— Какой можно сделать вывод, доктор?

— Судя по направлению удара, били левой рукой

— Значит, человек был левша!

— Вполне может быть. Даже, скорее всего!

— Настасья была росту среднего, били слева направо и сверху вниз, а удар пришелся между ребрами. — Алька нервно прикусила губу и взглянула на доктора:

— Скажите, может ли человек росту под два метра так попасть?

— Исключено, моя дорогая, — он попал бы много выше, либо стал бить снизу вверх, чтобы так попасть.

Старухи замерли, раскрыв рот. Алька с торжествующим видом обернулась — Вот видите. Бил Настасью ножом человек невысокого роста, левша, не очень сильный, судя по характеру удара. Григорий не подходит — это не он! Слышите! Не он. Так доктор?

— Абсолютно так.

На площадке перед барской усадьбой собирался дворовый люд. Крестьяне судачили о том, что молодая барыня самолично труп Настасьи осматривала, в присутствии доктора, и что выяснилось, что Григорий не мог убить Настасью. Алька вот уже битых четыре часа беседовала с дворовым людом, вызывая всех по одному в усадьбу, она задавала вопросы о том, как начался тот день, какими были отношения у Настасьи с другими жителями деревни, не завидовали ей кто, не враждовал ли кто с ней. Удивительное дело — как только было доказано, что Григорий невиновен, мнение селян сразу изменилось. Гришку больше ни кто не проклинал, все только чесали затылки и думали — кто же тогда. Ах, как скор суд человеческий. Гришка из душегуба превратился в невинно осужденного страдальца, а Альку жутко стали уважать, за то, что выяснила все по справедливости.

Наконец все были опрошены, и Алька вышла было на крыльцо к народу. Занавеска у входа колыхнулась, и хрупкая фигура скользнула, встав прямо на Алькином пути:

— Ты, барыня, не сомневайся, Гриша не виноват. Совсем не виноват. Я знаю, кто убил.

Перед Алькой стояла промокшая насквозь, хрупкая, очень красивая темноволосая девушка, мучительно напоминавшая ей кого-то…

— Почему ты говоришь мне «ты», и что ты знаешь на самом деле.

— Я знаю, кто Настасью убил. Только убийцу так просто тебе не найти — больно хитро тут все закручено.

— Да кто ты?

— Я Ксана — я из деревни, что через реку, из Заволожки. Там барин твой измаялся весь без тебя.

— Да как же ты к нам попала? Неужто вплавь?

— Как есть вплавь.

— Вот, возьми, — Алька протянула свой бархатный халат Ксане, — укутайся, озябла совсем.

— Добрая ты, барыня, добрая и справедливая, спасибо тебе за Гришу.

— А почему ты за него благодаришь?

Девушка почувствовала нотки ревности в голосе Альки, потупила глаза и прошептала сквозь зубы:

— Да так …так ведь, друзья мы с ним.

— Ну не за что. А что ты говорила про убийцу?

— Выслушай меня, барыня, прежде чем к народу идти. Чтобы убийцу изловить, что Гришу оговорил, надобно испытание устроить. А я уж все сама устрою. Только ты возьми меня на время в усадьбу в услужение, пусть привыкнут ко мне в деревне. Скоро мы все поймем.

— А почему ты так в этом уверена, что значит «я знаю кто убил», так скажи кто?

Девушка смотрела прямо Альке в глаза. Повисла неловкая пауза. Затем она тихо промолвила:

— Я была там сразу после того, как это произошло, я видела, как умирает Настасья. Она назвала имя …

— Так давай обвиним убийцу прилюдно, ты будешь свидетельствовать против него, и мы тогда его накажем!

— Ах, барыня, что ты, что барин твой — не наши вы оба!

Алька застыла, похолодев от ужаса.

— Как это…

— Да ты не бойся, барыня, я толком сама не понимаю, только знаю, что сейчас ты наша, да не совсем, как и муж твой. Я тебя не выдам. Только и ты уж себя не выдавай. Народ у нас темный, ему слово скажи — он не поверит, а вот, коли у них на глазах убийца проявится, — вот тут уж другое дело. Гришку вон вся деревня любила, а увидели с окровавленным ножом и сразу в лиходеи записали. На слово не поверят. Они и сейчас не шибко верят. Ты вот что, ступай к людям и скажи следующее — она тихо зашептала что-то Альке на ухо.

Алька вышла на крыльцо. Пестрая толпа, еще секунду назад гудевшая как переполненный улей, смолкла и уставилась на нее. Альке чуть снова не стало дурно — она со студенческой скамьи не выступала перед аудиторией. Ей стало жутко. Она теперь понимала Даньку, почему он пил успокоительное перед выступлением на симпозиумах. Она взяла себя в руки и произнесла:

— сегодня мы с доктором осмотрели Настасью. Доктор сделал вывод, что, судя по ране, Настасью убил среднего роста человек, который к тому же не очень сильный. Как вы сами понимаете — это не Григорий. Доктор категорически отрицает, чтобы человек такого роста и силы так нанес удар. Тем не менее, через десять дней я устрою испытание каждому жителю деревни. Все вы знаете, что в Чудиновском монастыре, что в пяти днях езды от нас, есть чудотворная чаша — чаша правды. Мы нальем в ту чашу святой воды, и каждый из вас включая Григория, будет опускать в нее руки. Я буду спрашивать — «ты ли Настасью жизни лишил?» — и если человек ответит правду, вода останется такой же, как была, а если солжет — вода тут же вскипит и сварит руки лгуну.

Алька торжествующе смотрела на толпу. Висело гробовое молчание. Алька продолжила:

— Покуда же, я Григория из темной выпущу. Кто сбежит — признает себя виноватым. Все равно поймаю и велю повесить.

Она сама себе удивлялась — будто кто-то говорил за нее — кого она на самом деле могла велеть повесить. Ксана здорово придумала — байка про чашу правды действительно имела место. Так и только так можно было найти убийцу и спасти Григория от случайной мести односельчан.

— Теперь идите все по домам!

Вокруг слышались возгласы:

— Ай да барыня, ай да голова…

— Правильно придумала!

— Теперь точно душегуба отыщем, и уж тогда…

Алька устало вздохнула и опустилась в глубокое кресло. Ксана по-прежнему сидела на стуле, завернувшись в бархатный халат:

— Завтра пошлите в монастырь за чашей. А уж я все остальное беру на себя.

— Иди отдыхай, Ксана, отдыхай и сохни — Глаша тебе покажет, где ты будешь спать.

— А это — девушка сняла было с себя барский халат.

— Оставь себе. Это тебе за смекалку твою.

Ксана, ничего не сказав, вышла. Алька, подождав немного, пошла в сад, а оттуда к амбару.

— Кто там? — раздался голос Григория, когда она открыла замок.

— Это я.

— Ты, матушка?

— Ты свободен, — она протянула ключ от замка на кандалах

— Мне ключ не нужен, — резким движением Григорий ударил кандалы друг о друга и они рассыпались. Ты дозналась кто, матушка?

Алька была в шоке:

— Значит, если бы ты хотел, ты бы мог в любую минуту…

— Погоди, матушка, погоди! — Григорий стал перед нею во весь свой исполинский рост, — не враг я тебе, никогда бы не обидел тебя, ни словом, ни делом, а что до силы — от природы она у меня, да и кузня — сама понимаешь, там сила нужна. Ну что ты, родная…

Он смотрел на нее с нежностью, потом протянул ладонь и взял её руку в свою. Алька почувствовала шершавые мозоли на его ладони.

— Так ты дозналась, матушка?

— Нет, Григорий, я выяснила точно, что это сделал другой человек — не ты, а кто — узнаем через десять дней, — будет испытание чашей правды. Я знаю, что это не ты, но испытание придется пройти всем.

— Голова ты, Алевтина Александровна, свет мой, ой голова!

— Да не моя это идея… ты теперь ступай домой, и не подводи меня, из деревни ни шагу…

— Я теперь от тебя, матушка, и сам шагу не сделаю. — Он упал перед ней на колени и обнял её ноги. — Помнишь, как в детстве, пока тебя замуж не отдали…

Алькино сердце упало в пятки. Она дрожала от его прикосновений и не понимала — то ли он что-то чувствует к ней с детства, то ли так проявляет благодарность за участие в его судьбе, то ли это была невинная мужицкая искренность. Горячая волна желания поднималась откуда-то изнутри:

— Иди домой, Гриша, — она с трудом могла вымолвить эти слова, — иди, отдохни…

Он подхватил её на руки и закружил:

— Я приду по первому твоему зову, слышишь! — он осторожно опустил её на землю и зашагал широкими шагами в сторону своей избы. Алька смотрела ему вслед со смешанным чувством пылкого желания взрослой опытной женщины и детской влюбленности. Он был невероятно красив. И она хотела, чтобы он прикасался к ней, смотрел на нее…пусть это всего лишь виртуальная сказка — она хотела эту сказку. Словно услышав её, Григорий обернулся:

— Только позови, матушка, только позови!

Алька закрыла глаза и прислонилась к влажной прохладной стене амбара: сколько же ещё продлится её жизнь здесь — день, неделю, год — тут время идет по-другому. Из головы не шли слова Григория «я приду по первому твоему зову, матушка…», его взгляд, его статная широкоплечая фигура, удаляющаяся в вечерних сумерках, поворот головы… ах, как сладко ныло сердце. Что же её ждет? Кто знает…

* * *

Я проснулся, когда солнце было почти в зените, от шороха возле моей постели. Сквозь полузадернутые портьеры били солнечные лучи. Как странно — сколько я уже здесь? Неделю? Больше? Еще ни разу не было дождя. Анисим принес поднос с горячими блинчиками и чаем с медом — душистый запах липового меда сразу заполнил комнату.

— А не съездить ли вам, Данила Лексеич на вечернюю зорьку, на охоту. Я вон и ружьишко ваше почистил, и пороху у нас свежего полно.

— Твоя правда, — я вспомнил все, что читал об охоте того времени и смог разве что представить как вельможи с дамами в охотничьих костюмах разъезжали на лошадях, а вокруг них суетились ловчие, собаки…

— А что, Анисим, много ли народу с собой будем брать, — наивно спросил я. Анисим уставился на меня с удивлением:

— Да как обычно, барин, вы да я. На коляске до пролеска, а там уж к озерцу пройдем пешими.

День пролетел незаметно, я с удовольствием бродил по усадьбе, разглядывая каждый её уголок и стараясь навсегда запомнить подробности, чтобы потом в следующий отпуск (а я уже не сомневался, что следующий отпуск буду проводить путешествуя в «Стораксе») дать как можно более точное описание сотрудникам фирмы-волшебницы. Когда солнце приближалось к горизонту мы с Анисимом сели в коляску и поехали к пролеску. Ухабистая дорога слегка пылила под копытами коня. Анисим правил, а я с наслаждением разглядывал угодья. Поля, раскинувшиеся вдоль дороги, колосились всходами. Нет-нет промелькивала в поле перепелка, которую спугнет забредший ненароком деревенский щенок. Бабочки разноцветными лоскутами расцвечивали зеленый ковер. Стайка ребятишек пронеслась навстречу коляске и скрылась за поворотом в направлении деревни.

— Ну, все, барин, дальше пешими пойдем.

Я взвалил на плечо ружье — такие только в музее, в глубоком детстве нам демонстрировали на тематических экскурсиях. Я совершенно не умел обращаться с оружием, но как взводить курок и как стрелять я понял быстро, благо Анисим взял на себя обязанность по зарядке ружья.

— Как думаете, барин, налетят гуси в этот раз?

— Тебе, брат, виднее!

— Хорошо бы как в прошлый раз — то-то пир был, десяток разом, за один вечер. И лодка моя там припрятана. — если что из воды достанем, не упустим как в прошлый раз.

Я не мог спросить, что же именно было в прошлый раз, но догадывался, что часть добычи, видимо, в виду отсутствия лодки, была оставлена.

Дорога была продолжительной и до места мы добирались по густым непролазным зарослям, только одному Анисиму ведомой дорогой. Некоторое время мы шли, переговариваясь, пока Анисим не показал жестом, мол «Тихо!» я даже не заметил, как мы оказались около небольшого, но совершенно сказочного озерка. Оно было маленьким — не больше сотни метров в диаметре. Пологие берега были усыпаны мелкой галькой, густой колючий кустарник местами выходил к самой воде. В лучах заката вода отливала черно-синим, переходящим в огненно-оранжевые блики. Но самым поразительным был водопад. Высотой не более пяти метров он изливался со скалы, заступавшей прямо в озерцо и покрытой невысокой растительностью. Невероятно красивые родники били из расщелин скалы, пенясь, переливаясь в лучах заката, и россыпь мельчайших брызг над водой создавала розовое облако. Я зачарованно смотрел на эту картину. Ничего красивее в жизни я не видел. Я тихонько опустился на ствол поваленной сосны.

— Колыбель колдуньи, барин, пришли.

«Колыбель колдуньи»… В моей голове вспомнилось пророчество Ксаны: «Три камня вложи в колыбель колдуньи, открой замок ключом, который не возьмешь силой и не украдешь, а только добром получишь, там будет путь твоей душе назад…»

Так вот она, колыбель колдуньи! Это озеро! Неземной красоты озеро. Вот о чем говорила Ксана. Такой красоты в нашем мире теперь нет. Господи! Что человечество сделало с миром, с планетой! Искусственные джунгли, города под стеклянными колпаками, подземные города, — как можно жить там теперь, после того, как увидел совсем другую жизнь. Солнце почти село, и Анисим велел мне прятаться с ружьем в самодельном шалаше из лапника, и стрелять, как только стая сядет на воду, а сам скрылся в чаще. Я добросовестно ждал, лежа в импровизированной засаде, пока глаза мои не начали слипаться. Анисим, казалось, совсем пропал. Было тихо, только сверчки трещали в траве и лягушки пели свои ночные серенады. Сияющий месяц освещал водную гладь, и звездная дорога млечного пути раскинулась на небе. Вдруг в кустах послышался шорох, и чья-то тень скользнула мимо меня по берегу и пронеслась прямо к водопаду. Я протер глаза, не веря — сон это или явь. В золотом облаке брызг, освещенном ярким светом луны, стояла Ксана. Нет, не может быть! Одна, ночью, так далеко от деревни, что она тут делает? Может это сон?

Девушка сбросила с себя платье и осталась обнаженной. У меня перехватило дыхание — такие совершенные формы! Я чувствовал неловкость оттого, что наблюдаю за ней тайком, но мое возбуждение от этого становилось только сильнее, и я с азартом продолжал смотреть на происходящее. Девушка вошла по колено в воду и приблизилась к струям водопада. Напевая какую-то мелодию: то ли молитву, то ли заклинание Ксана закружилась в воде, и розово-золотистое облако брызг водопада стало вращаться вместе с ней, повторяя её движение. Лесные светлячки слетались к этому золотому вихрю, повторяя движение рук Ксаны. Когда она поднимала их вверх, они взметались к небу, когда опускала вниз и разводила в стороны, они неслись в том же направлении, создавая впечатление огромной золотой ауры, окружавшей девушку. Чистый, хрустальный голос ворожеи лился над водной гладью, и, казалось, затихли даже сверчки и лягушки. Какая-то древняя прекрасная мелодия-молитва гипнотизировала и притягивала. Вдруг что-то словно попало мне в нос, я не выдержал и чихнул. Обернувшись, девушка сделала шаг назад и исчезла в струях водопада. Все исчезло, как будто и не было ничего. Розово-золотистое облако брызг равномерно висело над озером, пели сверчки, мерно заливались лягушки, а Ксана исчезла. Я выскочил из своего укрытия — вдруг там яма, вдруг она утонула, — как сумасшедший я кинулся к водопаду. На месте, где лежало платье Ксаны, ничего не было. Я наклонился прямо над водой в том месте, где, как мне казалось, провалилась девушка, но ничего не увидел. Скала входила прямо в темную гладь озера, Струи взбивали пену, из-за нее ничего не было видно. Неужели девушка погибла?! Я услышал шорох позади меня и обернулся — светлое пятно мелькнуло в глубине леса, и послышался легкий смешок. Я, словно зачарованный кинулся туда. Пятно мелькало в лесной чаще и мне казалось, что я вот-вот настигну его. Хрустальный смех слышался то тут, то там, внезапно все прекратилось. Я оглянулся — кругом была кромешная мгла. Я не видел ничего вокруг. Пытаясь вернуться к озеру, я натыкался на деревья. Ветки царапали мне лицо и руки. Я в панике метался по лесной чаще, проклиная свою беспечность. Как я мог поддаться на уловки ведьмы! Измучавшись вконец, и поняв, что мне не удастся найти дорогу назад, я сел возле большого дерева, и, прислонившись к нему спиной, закрыл глаза. Еще какое-то время я слушал ночной лес — звуки, шорохи, потом уснул.

* * *

Алька уже битый час металась по комнате. Искушение увидеть вновь Григория боролось с имиджем знатной дамы, которой негоже бегать за крепостными кузнецами. Она вжилась в роль барыни и теперь с содроганием думала о том, как же на самом деле было тяжело настоящим знатным дамам в те годы, — ведь они себе не могли позволить даже половины тех вольностей, которые позволяет себе она. Дворня и так на нее искоса поглядывала, особенно после того, как она взяла на службу ворожею из соседнего села — та ничего не делала, только наблюдала за всеми вокруг. Но толк из этого все-таки вышел. Утром Ксана рассказала все, что услышала от местных сплетниц — Настасья, оказывается, была далеко не примерной женой, как минимум двое — Сидор и Федор — местные мужики, попали в омут её очарования. А ведь у обоих были семьи. Алька строила логическую цепочку — если кроме побегов на сторону грехов за Настасьей не было, значит, убить мог, либо ревнивый любовник, либо не менее ревнивая жена, уличившая мужа и подругу в измене. Все выстраивалось в логический ряд — невысокий рост, невеликая сила удара, левша…нужно было определить, кто из окружения Григория был левшой. Надо было поговорить с ним. Но как? Вызвать его к себе — разговоров не оберешься. Алька открыла окно — в лицо пахнуло цветочным ветерком. Красное марево заката предвещало близкие сумерки. Справа, откуда-то издали, видимо из кузни, раздавался звук молота. Значит, Григорий был там. Алька схватила темную шаль и, укутавшись, выбежала прочь из усадьбы. Она промелькнула по песочной садовой дорожке и скрылась за вековым дубом. Вслед ей глядели полные тревоги глаза Ксаны.

Кузница в деревне первое по необходимости заведение, и хороший кузнец никогда не останется без работы. Там ковали различную утварь, необходимую в сельском обиходе. И кузнец был важной персоной на селе. Он ставил подковы лошадям, ковал крепкие металлические засовы для дверей, делал простейшие замки и ключи к ним. Непременным атрибутом богатого деревенского дома был кованый сундук. Все металлическое обрамление сундука ковалось в кузнице. Топоры, скобы для строительства, ножницы для стрижки овец, серпы, косы — все мог изготовить деревенский кузнец. Даже такие мелочи, как рыболовные крючки, гвозди, дужки для ведер, обручи для бочек и кадок — все это изготавливалось в кузнице.

Быстро темнело и Алька, стараясь быть незамеченной, встала за большой ивой, наблюдая за происходящим. Несколько человек один за другим вошли и так же быстро вышли из кузни, сжимая в руках — кто новые подковы, для своей лошади, а кто еще какой скарб. Стало совсем темно, вокруг никого не было. В окнах приземистого здания кузни, затянутых бычьим пузырем, мелькали отблески огоньков. Стук молота был мерным и Алька, не удержавшись, приоткрыла обшарпанную деревянную, обитую кованым железом, дверь. Григорий стоял к ней спиной. В жарком, освещенном яркими сполохами огня печи, помещении кузницы он выглядел, словно сошедший с картин художников эпохи возрождения античный бог. От напряженной работы его мускулы — словно мячики играли под смуглой кожей, покрытой бисеринками пота. Черные как смоль волосы были заплетены в подобие косы, лоб перевязан красной тесьмой. Алька залюбовалась картиной, которую наяву нигде и никогда не смогла бы увидеть — не в её повседневности. Это было так по-настоящему!

Григорий опустил молот и обернулся. Его взгляд наполнился нежностью:

— А я думаю — кто это там смотрит за мной! Входи, матушка!

Алька, пойманная на месте преступления, виновато потупилась и вошла. Было нестерпимо жарко.

— Как ты выдерживаешь в такой жаре?

Григорий озорно подмигнул:

— Так ведь я с детства при этом деле, — он вытер лицо и грудь полотняным полотенцем и подошел к Альке. — Ведь это вам тяжело, барышням, а нам не привыкать.

Альке очень хотелось дотронуться до мускулистого плеча. От его тела веяло первобытной силой и это просто опьяняло её. Она собралась и пробормотала:

— Я пришла поговорить с тобой. Расскажи мне, с кем вы с Настасьей были дружны?

— Все не успокоишься, матушка, все допытываешься, кто лиходей?

— По закону я должна отдать под суд убийцу. Это ведь не мелкая кража, и не драка какая.

— Мне ведь особо не с кем дружбу водить — я в кузне с утра до ночи, работы, сама видишь, невпроворот, а Настасья с Машкой сухой дружила, Федькиной, да с Полиной, да мало ли еще с кем — я с рассветом ушел да затемно воротился — были бы щи…

— Погоди, погоди, а как ты говоришь, Машкой сухой? Почему такое прозвище?

— Барыня, Алевтина Александровна, да ты голубушка никак забыла! Мы ж её с детства так прозывали — у нее ж рука сухая. И у отца её такая была и у бабки — по деревне все знают — порча на ней какая-то, на всей семье, на сорок колен вперед — от отца к дочери, от матери к сыну.

Алька замерла:

— А какая рука, правая или левая?

— Правая, она с детства левой управляется. Жалко бабу — красивая, а вот рука…

Алька сосредоточенно просчитывала ситуацию — все сходилось — левая рука, небольшая сила удара, невысокий рост…все точно — она вычислила убийцу!

— Мне пора, — она направилась к выходу. Можно прямо сейчас приказать доставить Машку в усадьбу и там устроить ей допрос. Можно просто свалиться к ним как снег на голову…

— Гриша, ты осторожен будь. Мне сказывают, что не все в селе поверили моим словам — говорят, что я по старой детской дружбе лиходея прикрываю.

— Не беспокойся, матушка, ты посмотри на меня — нечто меня голыми руками взять можно — кабы не веревки те да не горе мое безутешное — и тогда бы не взяли.

— Боязно мне за тебя, Гриша, пока чашу из монастыря не привезут, схорониться бы тебе где-нибудь.

— Да ты, Алевтина Александровна, никак и вправду боишься за меня? — Сильные руки подхватили её, как пушинку и закружили в тесном помещении кузницы. Сердце зашлось, она едва дотронулась до щеки Григория и заглянула в его глаза. Там была пучина страсти и растерянности одновременно. Он опустил её на пол и, обвив её руки своими, поднял их вверх, словно заковав в живые цепи, прижал к стене. Его лицо было совсем близко, Алька закрыла глаза, их губы слились в страстном поцелуе. Она забыла обо всем. Реальная жизнь, Данька, супружество — все осталось где-то далеко, и отдалялось все дальше и дальше с каждым поцелуем, обжигавшим губы, шею, грудь, с теми объятиями, в которых она тонула. Из сильных рук было не вырваться, да она и не хотела этого — больше всего на свете она хотела сейчас быть с ним.

— Как же я слеп был, — он шептал ей на ухо, — как мог забыть наши ночи юные, как мог позволить отдать тебя за барина соседского, как мог любить Настасью…. Моя, ты звездочка моя…

Не было больше ни дня, ни ночи, ни земли, ни неба. Алька провалилась в огненную пучину страсти, захватившей её целиком.

* * *

Мне показалось, что тысячи иголок впиваются мне в пятую точку и ноги. Я открыл глаза — вокруг была лесная чащоба. Я вскочил и осмотрелся — сотни муравьев ползали по моему телу — я провел ночь на муравейнике. Все тело горело, я сорвал с себя одежду и принялся отряхивать насекомых, утешая себя, что муравьиная кислота в небольших количествах полезна для организма. Проклятые муравьи — почему они активизировались только утром, ведь я всю ночь провел на крыше их дома. Приведя себя в порядок, как мог, я принялся вспоминать все изученное мной о природе тех времен, в которых я оказался. К сожалению здесь не действовали навигационные системы, и подкожный спутниковый радиомаяк не поможет службам спасения отследить мое местоположение, по той простой причине, что их здесь просто не существует. Почему-то вспомнились слова ворожеи: «а ты здесь сгинешь, будешь бродить, как призрак, пока как дым не истаешь, и ждет тебя смерть неминучая, лютая смерть, барин». Стало страшно, ноги просто подкашивались, а в ушах звенел низкий утробный голос: «…и сроку тебе, барин, до первого снега, а коли вернуться хочешь, постараться надобно, потому, что если здесь сгинешь — и там умрешь…»

Утренний угрюмый лес не собирался мне помогать. Я почему-то вспомнил уроки веселой молоденькой практикантки, рассказывавшей в школе о наших предках, которые ориентировались в лесу по мху, наросшему на стволах деревьев с северной стороны, по муравейникам, течению ручья, звездам… все это было в наличии, однако я не имел понятия куда идти — на север, юг, запад или восток. Один Анисим знал дорогу. Я даже не мог настрелять себе дичи и разжечь костер — огниво и оружие осталось в шалаше на берегу озера. Кричать? Вдруг на крик соберутся дикие звери. Да! Что-то намудрили с моими приключениями в прошлом программисты «Сторакса»! Я побрел, как мне казалось, на север. Очень хотелось есть, но вокруг не было, ни ягод, ни шишек, — время года было неподходящее. Сколько я так бродил — трудно сказать, Солнце уже садилось, когда я стал ловить себя на мысли, что я здесь уже был. С ужасом я обнаружил под ногами полуразрушенный муравейник. Все! Это конец! Я был словно в аду, окруженный чащей, в полном одиночестве и в полном отчаянии. Не было веры, не было надежды, я сломал несколько сосновых веток и устроил себе что-то вроде лежанки. Звезды загорались на небе одна за другой, а я лежал и смотрел в темную бездну неба. Глаза закрывались, не смотря на страх и голод. Я проваливался в лабиринты сна.

— Барин…. — чьи-то пальцы прикоснулись к моим губам.

— Барин… — я почувствовал легкий цветочный аромат. В темноте кто-то прикоснулся ко мне щекой. Вздрогнув, я открыл глаза. Никого! Вдруг, чьи-то ладони закрыли мне глаза. Нежный шепот, словно дуновение лесного ветерка спросил:

— Заблудился, барин?

— Кто здесь?!

— Тише, барин, тише… — из темноты вынырнула Ксана, — зверя лесного накличешь, тише! Иди за мной!

Я снова был будто под её гипнозом. Она вела меня за руку по ночному лесу около часа, внезапно выведя на широкую, залитую светом луны поляну.

— Пришли. — Прошептала она мне на ухо. — Здесь нам ничего не грозит, Иди скорей сюда.

Я не сразу заметил землянку. Узкий проход и крохотная комнатка, выстеленная соломой и лапником.

— Здесь до утра подождем. — Девушка зажгла свечу. В тусклом свете свечи едва можно было разглядеть её профиль, стройную фигуру и венок из каких-то полевых цветов на её голове.

— Как ты тут оказался, барин?

— Я за тобой пошел… — я присел на лапник, застеленный соломой. Было мягко и уютно. — Я думал, ты в озере утонула!

— Так ты следил за мной? — Ксана поставила свечу в выемку в стене землянки и села рядом со мной. Её близость волновала меня.

— Ну не то чтобы следил… мы с Анисимом охотились. Я лежал в шалаше, а тут ты.

— Счастливчик ты, барин, мы, ворожеи, страсть как не любим, когда за нами подглядывают. Я ведь не разглядела, что это ты, а леший тебя чуть в самую глубь чащи не завел. Звери дикие могли разорвать. Перед ними я бессильна. А здесь в землянке ночь скоротаем, тут вокруг нее охранные заговоры зверя близко не подпустят.

— Бред какой-то! Какой леший! Какие ворожеи! Какие звери! Ты объясни, как ты из омута выбралась, я ж своими глазами видел, как ты в него провалилась!

— Из омута?

— Ну да — там под водопадом глубоко — ты же туда провалилась!

Она расхохоталась:

— Со страху, барин и не такое привидится.

Потом вдруг посерьезнела:

— Не даром ты за мной следил, признавайся.

Изящная фигурка Ксаны придвинулась ко мне так близко, что дух перехватило. Её венок касался моей головы. Она провела рукой по моей щеке.

— Не там ты, барин, где тебе кажется. Здесь все взаправду, и все так, как я тебе говорю. Не выдумка это — это явь. Я — потомственная ворожея, ворожеями были мать моя и бабка, и прабабка, и её прабабка, и так, сколько себя род людской помнит. Не ведьмами, не колдуньями, — ворожеями. Заговором и молитвой могу любую хворь вылечить, вижу прошлое и будущее. Знаю то, чего другие не знают.

— И что же ты знаешь?

— Про тебя, барин, все знаю, про барыню твою. Верь мне, барин, не в придуманном ты мире в настоящем. Здесь все настоящее.

— И ты?

— И я… — Её карие глаза в свете свечи были почти черными. Густые длинные ресницы были похожи на крылья бабочки. Её венок упал, блуза сползла, обнажая плечо. Она загадочно улыбалась, словно дразня меня. И тут в моей голове словно что-то щелкнуло, — словно невидимый выключатель — мне показалось, что мир вокруг перестал существовать, я видел перед собой только Ксану. Я коснулся её, как будто случайно. Она потянулась ко мне, и её рука скользнула вверх по моей, до самого плеча. Она была так близко и так хороша!

— Ты похожа на ночного мотылька.

— Ох, барин! Красив ты, барин, красив и силен. — Она едва коснулась губами моего виска. — И жарок как огонь. Не опалить бы крылья….

Я потерял голову — руки сами потянулись к ней, уже ничего не могло меня остановить.

— Ксана! Ты меня с ума сводишь, Ксана!

Я сжимал в своих объятиях нежное, хрупкое тело ворожеи, околдовавшей меня, отзывавшейся нежностью и страстью на каждый мой поцелуй, каждое прикосновение. Мозг отказывался возвращать меня в реальность, я тонул в бездне по имени Ксана. Я шептал её имя, и мне казалось, нет прекраснее имени на свете. Гибкое стройное тело горело в моих руках. Я никогда не испытывал ничего подобного ни с одной реальной женщиной. Запах хвои смешивался с запахом цветов её венка, рассыпавшегося по соломе лепестками и дурманящих голову. Пусть никогда не наступает утро, — я согласен, пусть, только бы быть с ней…

* * *

— Что же мы наделали, — Алька шептала на ухо Григорию. — Гриша, что мы наделали!

В окне кузни брезжил рассвет. Волосы Альки переплетались с густой гривой Григория. Он смотрел на неё, не отрываясь.

— Не жалей, матушка, ни о чем не жалей! Пусть хоть минута счастья, пусть день, пусть месяц — но наши. Я тебя всегда любить буду, слышишь, всегда. Хочешь — умру за тебя, хочешь — убью за тебя. Лишь бы видеть глаза твои прекрасные, лишь бы слышать твой голос, лишь бы обнимать тебя, звездочка моя ясная…

— Ш-ш-ш. Тише. Мне пора. — Алька второпях натягивала платье, — помоги мне.

Григорий неумело пытался застегнуть крючки корсета.

— Не сердись, Алевтина Александровна, не привыкший я. Мои пальцы больше гвозди гнуть приспособлены.

— Бог с тобой, Гриша, я не на тебя сержусь — на себя.

— Не кори себя, ведь это душа твоя ко мне рвалась, а моя к тебе. Неужто тебе так плохо было со мной?

— Что ты, — Алька обняла Григория и прижалась к нему, — это была сказка, просто волшебный сон, вот только пора просыпаться…

Алька заплела косу и обернула её вокруг головы. Григорий держал её в объятиях, словно куклу, давая ей сделать небольшой шаг влево или вправо, но, не выпуская из рук, ни на мгновение. Она сходила с ума от прикосновений к его телу:

— Гриша. Как мне незаметно выйти отсюда?

— Теперь никак, только потемок ждать, либо идти открыто.

— Нет, только не открыто! Не сейчас! — Алька смотрела на Григория и лихорадочно думала, как же поступить.

— Воля твоя, матушка, только если сейчас пойдешь — следом сразу и пересуды по деревне пойдут. Оставайся!

— Меня прислуга потеряет — тревогу забьет.

— Не забьет, я пойду, скажу, что ты молишься в часовне в пяти верстах отсюда, вернешься вечером.

— Тебе не поверят.

— Поверят, матушка, поверят, я знаю, как сказать.

— И что ты предлагаешь? — она села на скамью около стены.

— Я кузню закрою, скажу, что уехал за дровами, а ты здесь схоронись. Я через час вернусь — принесу еды, до вечера здесь переждем, а вечером пойдешь домой.

Алька свернулась клубочком на лавке. Григорий погладил её по голове, как маленькую:

— Не казни себя, слышишь, не по своей воле ты замуж шла — по отцовской. Не твоя вина, что сердце твое меня вспомнило и ко мне рвалось, и не моя, что не сдержался — красоты такой на всем свете нет. Сколько лет прошло, а первая любовь не ржавеет, — верно, люди говорят. Алька чувствовала, как Григорий прожигает её взглядом, полным желания.

— Ты чего хочешь, скажи, я добуду, принесу! Не грусти, матушка.

Алька прижалась губами к уголку его губ:

— Ты сам приходи — мне ничего не надо. Возвращайся. Побуду с тобой дотемна. Кто знает — может больше и не придется…

Через час перед Алькой стоял импровизированный стол — наковальня, покрытая холщовой тканью, на которой красовался пузатый кувшин молока, румяные пирожки, чашка меда, кусок брынзы и пучок всевозможной зелени. Григорий легкими движениями отрезал от копченого окорока тонкие куски мяса.

— Кормить тебя буду, матушка. Коли сама кушать не изволишь, — силой кормить стану — он расплылся в добродушной улыбке. — Ну, сама посуди, где это видано, чтобы человек сутки голодным был.

Альку не надо было уговаривать. Она с волчьим аппетитом пустилась поглощать нехитрую, но очень вкусную и ароматную пищу. На минутку приостановившись, она спросила:

— Не войдет ли сюда кто?

— Матушка! — Григорий едва не поперхнулся, — ты глянь, какой засов на двери! Сам ковал, вот этими руками. — Он закатил рукав, обнажив бицепс. Алька пожала плечами:

— Так ведь засов с этой стороны, а с той стороны замка нет — подумает, может, кто чего-нибудь, начнут стучать, дверь ломать…

— Не беспокойся, — Григорий погладил своей огромной ручищей её по щеке, — я изловчился там замок так приладить, что кажется, будто закрыто.

Алька, успокоившись, впилась зубами в румяный бок пирожка:

— Гриша, я, кажется, знаю, кто убил твою жену.

— Кто же?

— Подумай сам. Доктор осмотрел рану и сказал, что убийца был невысок ростом и не силен, бил с небольшою силою и левой рукой. Либо это был левша, либо человек, у которого не работает правая рука.

— Машка… у нее правая рука сухая…нет, нет, Алевтина Александровна, даже не думай, — она мухи не обидит. Не знаешь ты её толком, вот и грешишь зря. Она как дитё малое — сама помрет, а мухи не обидит…

— Тогда кто? Назови мне еще человека, у которого была причина и который левша.

— Не знаю, но Машка не могла, точно не могла. Да и какая причина?

— Гриша! — Алька покачала головой, — да неужели ты не знаешь, что муж её и твоя Настасья…

— Нет, матушка, нет, сплетни это все, не верь.

— Гриша, Гриша… — Алька вздохнула и покачала головой. — Ты как ребенок. — Она взяла кувшин и прямо из него сделала большой глоток молока. Белая струйка стекала по подбородку на шею. Григорий с умилением смотрел на неё:

— Как же хороша, ты, матушка, как хороша… — он подхватил её на руки и прижал к себе. — Каждая минута с тобою, душа моя, как капля божьей росы. Пью, и напиться не могу.

Альке казалось, что когда-то это уже было в её жизни. Дежавю? Память столетий на генном уровне? Может и правда, три сотни лет назад она была барыней и любила кузнеца Григория? Может, это происходило с ней на самом деле? Он не был виртуальным — он был здесь и сейчас, был таким сильным, горячим, необузданным, таким, что хотелось плакать в его объятьях. Одновременно она ловила себя на мысли, что он напоминает ей кого-то. Кого-то очень близкого. Он снова покрывал её поцелуями, жаркими, страстными, незабываемыми. В голове Альки мелькнула мысль — пусть никогда не наступит ночь, пусть, она согласна, только бы быть с ним…

* * *

— Волки, говоришь, — я ступал по протоптанной, видимо зверями, лесной тропке за Ксаной.

— Волки, барин, волки. Чащобы у нас нехоженые и звери лютые. Как только ты не побоялся ночевать прямо под деревом.

— А как же ты меня нашла?

— Ведунья я — Ксана рассмеялась, — ворожея, которая знает все. Тебя вся деревня с рассветом искать начала, а ты заплутал — я тогда сразу догадалась, кто за мной следил ночью — вот и отыскала. Не отыщи я тебя — был бы ты обедом для лесного зверя.

— А ты, я погляжу, лес знаешь, как свои пять пальцев.

Ксана пожала плечами:

— Мать моя меня с детства сюда водила — травы да коренья собирать. Я тут как дома.

Мне казалось, мы шли целую вечность, и я еле поспевал за порхающей по тропинке Ксаной:

— Давай передохнем — не привычно мне столько ходить. — я подумал про себя, что нагрузка в спортзале и марафонская пробежка по лесу совсем не одно и то же. Ксана обернулась и кивнула:

— Давай, барин, не то уморишься раньше времени. — Она присела прямо на замшелый ствол поваленной лиственницы, я примостился рядом. Цветочный запах её пушистых волос дурманил мне голову. Мне хотелось сгрести её в объятья и унести на край света. Словно прочитав мою мысль, Ксана улыбнулась и прижала палец к моим губам. Потерпи, барин, потерпи, пока из чащи выйдем — здесь все еще опасно.

— Как же ты не боишься ходить здесь ни днем, ни ночью?

— Ну, ты, Данила Алексеевич даешь! Меня ни зверь, ни птица не тронет — я — часть леса, я его дитя, меня лес охраняет. Так со всеми в нашем роду было. Если где, какая напасть — я всегда в лесу схоронюсь. А вот ты — другое дело…

— Расскажи мне, что произошло с твоей семьей, почему ты одна?

Ксана помрачнела:

— Зачем тебе это? К чему?

Я обнял её и притянул к себе. Она, словно воробышек, вспорхнула ко мне на колени и стала накручивать прядь моих волос на свой палец:

— Вот и подтверждение моих слов, что ты тот, да не тот, барин. Что же, всю жизнь прожил в нашей деревне, а историю мою не знаешь?

— Расскажи, прошу, — я прижался губами к её щеке. Она слегка отстранилась.

— Отец сгорел в горячке за неделю. Прежде он был кузнецом, и у него в подмастерьях и Гришка был. А теперь… Он матушку мою любил очень, а она его. В деревне матушка всех лечила, отец работал, тем и жили. Жили хорошо. Отец хотел выкупить нас у барина. А как только денег собрал и меня выкупил — слег внезапно — мать, что только не перепробовала — не смогла вылечить, а в деревне после того пошли сплетни, что мать отца в могилу колдовством свела. С чего мужик так внезапно помер — был здоровее здорового!

— И что было дальше?

— А дальше деревенский староста собрал сход, и там порешили, что раз она мужа извела, то теперь им всем конец. Её предупредили, она меня в охапку, да к лесу кинулась — только не успела схорониться, — догнали её, раздели донага и повели по деревне. Зима была лютая — её весь день так водили — плевали, волосы на ней рвали, — голос Ксаны дрожал, — я ничего не могла сделать. Если бы я там появилась — со мной было бы то же. Её заперли в заброшенном сарае и подожгли там. Отец твой, старый барин, царство ему небесное её спас. Он матушку на своих руках из горящего сарая вынес, старосту в город в тюрьму отвез, мужиков-зачинщиков высечь велел. «Водить» с тех пор по деревне запретил. А матушка умерла почти сразу после этого — простудилась, да и дыма наглоталась. Мне тогда пятнадцать лет было. Я только через неделю из той землянки в деревню вернулась — да поздно было — матери уже было не помочь.

— А где был я?

— А ты, барин, в царском войске службу вместе с Анисимом нес.

По щекам девушки катились слезы. Было видно, что ей очень тяжело вспоминать об этом. Я обнял её и прижал к себе:

— Успокойся, прости, что разбередил твоё сердечко, прости…

Я целовал её глаза, губы, мне хотелось утешить, успокоить, защитить её. Она была такой хрупкой, беззащитной, так напоминала мне кого-то родного, близкого, и одновременно так волновала мою кровь. Не осталось и следа вздорности, горячности, наигранной агрессии, она больше не была дикой. Я так желал её, как не желал ни одну женщину в жизни, и уже не мог себя сдерживать. Кругом был лес, — прекрасный, девственный, густой. Я любил её, и она отвечала мне любовью. Лес был нашим домом, нашим защитником и покровителем. Лес давал нам силу. Еще долго я не выпускал Ксану из своих объятий. К деревне мы вышли уже за полночь.

* * *

— Едут! Едут! Деревенские мальчишки вопили во все горло. В деревню чинно вьезжала подвода. На ней сидело пятеро иноков и двое деревенских. Посреди подводы высился огромный сундук.

Словно по сигналу со всех дворов стали стекаться люди. Они бежали к усадьбе с криками «Чашу, чашу привезли!» — народ бежал со всех ног, несли на руках старых и больных. Матери тащили своих детей — все, от мала до велика, собирались во дворе усадьбы. Алька стояла, завернувшись в цветастую шаль, в самом центре двора, вскоре толпа окружила её, оставив лишь проход, по которому подвода подъехала к усадьбе. Средних лет монах сойдя с подводы, подошел к Альке

— Здоровья тебе и твоим близким. Я — отец Михаил. Отец Серафим, настоятель, благословил привезти тебе чашу, Алевтина Александровна. Мы не выносили её на свет божий больше полувека, но у тебя исключительная нужда. Поклон тебе и благодарность за щедрое пожертвование на монастырские нужды. Мы с братьями будем около чаши денно и нощно, поможем во всем, что будет нужно. Вели куда ставить.

— Вот прямо сюда. — Алька указала на центр двора, на котором высился небольшой помост. Прошло больше недели с тех пор, как она виделась с Григорием. Она умоляла его не искать с ней встречи после тех дней, что они провели вместе. Он обещал и сдержал своё обещание. Она выходила вечерами на террасу и слушала, как звенит его молот в кузне. Она радовалась — значит с ним все в порядке и те, кто не верил в его невиновность, не погубили его. Она томилась от желания увидеть его, но не могла рисковать. Ксана не отходила от неё ни на шаг, за исключением пары дней, когда она пропадала где-то, но где — Алька так и не смогла добиться. Подозрение Альки, что настоящим убийцей могла быть Машка, подтверждала Ксана — она выяснила, что из левшей в деревне Машка, да еще пара древних старух. Она уверила, что Григория удастся спасти от наговора с помощью старинной чаши. За два дня до этого она закрылась в своей каморке, и оттуда доносился запах дыма и каких- то снадобий. Сейчас она стояла рядом с Алькой и держала в руках флягу с зельем, которое перед внесением чаши плеснула на ступени помоста.

— Теперь убийца, коли взойдет сюда, сбежать не сможет, — шепнула она на ухо Альке.

Иноки степенно установили чашу на помост и стали наполнять её святой водой, привезенной в больших бутылях, которые они спускали с подводы. Когда та была полна, Алька перекрестилась и, поклонившись, попросила:

— Отец Михаил, пусть каждый поднимется и опустит руки в чашу, а вы спрашивайте.

Тот кивнул и взошел на помост:

— Слушайте люди! Каждый поднимется на помост и, поцеловав честной крест божий, опустит руки в чашу, и когда я спрошу: «ты ли виновен в смертоубийстве Настасьи Селивановой?» даст ответ «Да» или «Нет». Коли вода святая останется хладной — правду сказал, коли вскипит — солгал.

Толпа зароптала:

— Гришку надо бы!

— Пусть Гришка первый!

— Гришку лиходея сюда!

Алька тщетно, взойдя на помост, выглядывала в толпе Григория. Его не было нигде.

— Пошлите за ним, скажите — я зову.

Несколько мальчишек бросились врассыпную в разные концы деревни, кто в кузню, кто в их с Настасьей бывшую избу. Шли минуты ожидания.

Пока суд да дело, пусть соберутся все, кто сюда не пришел — даже дети. Испытание пройдут все.

— Барыня, матушка, детей то за что? А вдруг, какая ошибка и обварится дите!

— Всех от семнадцати и старше, кроме калеченых, что сами передвигаться не могут. Всех!

Ропот поутих, и крестьяне побрели по домам за детьми и теми, кто не явился.

Прошло больше часа, когда все были на месте. Григория не было, Алька нала тревожится. Народ ехидно посмеивался. Раздавались возгласы:

— Гришка убивец!

— Струсил, подлец, сбежал видно!

Возгласов становилось все больше и больше, они сливались, и из них постепенно вырастал общий гомон. Послышались крики:

— Пожечь лиходея!

— На первом суку вздернуть!

Толпа уже ревела. Алька тщетно пыталась их перекричать. Отец Михаил, несмотря на свой недюжинный бас, тоже не мог перекричать крестьянский сход. Алька почти плакала — она была в отчаянии. Где же ты, Гриша?

Внезапно все стихло. Воцарилась мертвая тишина. Толпа расступилась, к помосту шел Григорий. В белой холщовой рубахе- косоворотке, с черной гривой волос, развевающейся на ветру, он шел широкими шагами и остановился прямо у помоста перед Алькой:

— Ты звала меня, матушка, я пришел! — он встал перед ней на колени, глядя ей прямо в глаза, — вели что делать, — надо будет — голову под топор положу.

Алька стояла на помосте и смотрела вниз, на Григория, смотрела в его глаза, и сердце успокаивалось:

— Ты знаешь, что нужно делать, Гриша.

Он поднялся на помост и, поцеловав крест, опустил руки в воду. Толпа ахнула. Григорий поднял голову к небу и крикнул:

— Я не убивал Настасью!

Вода осталась холодной. Народ молчал. Словно внезапно осознав свою несправедливость, люди залепетали:

— Гришка не виноват.

— Прости нас, Гришка!

— Оговорили мужика!

— Кто ж убийца-то?

— Всех проверять! Всех по очереди!

Ни у кого даже сомнения не возникло, что чаша может не сработать. Слепа и сильна была вера народная в чудеса божьи.

— Прости нас, Гришка!

Григорий повернулся к Альке и показал ей свои мокрые руки:

— Я не виновен, матушка!

— Я знаю, Гриша. — Алька улыбалась, по щеке её текла слеза. Смахнув её, она прошептала:

— Я знаю, Гриша, не уходи, останься до конца.

Он едва заметно кивнул и, спустившись с помоста, встал поодаль.

Потянулась длинная вереница народа. Мужики и бабы, крестясь, опускали руки в воду и клялись в своей невиновности. Машка подошла последней. Бледное веснушчатое лицо не выражало страха. Поджатая ссохшаяся правая рука была перевязана тряпицей. Она поцеловала крест, перекрестившись, сняла тряпицу и, неловко изогнувшись опустила руки в воду.

— Ты ли виновна в смертоубийстве Настасьи Селивановой?

Настасья помолчала и выпалила:

— Нет!

Алька закрыла глаза, приготовившись услышать дикий визг ошпаренной женщины. Но вокруг была тишина. Алька выругала себя: как она, женщина с высшим образованием, могла поверить в эту чушь!

Лакей пожал плечами:

— Остались ребятишки, матушка.

Алька обернулась к Ксане:

— Дальше нет смысла продолжать. Чаша не работает. Ты ошиблась.

Ксана усмехнулась:

— Чаша всегда работает. Убийца здесь. Вели всем пройти испытание до конца.

Алька кивнула:

— Пусть дети тоже пройдут.

По очереди подростки старше семнадцати лет стали всходить на помост. Алька недоверчиво хмурилась, как вдруг в толпе подростков она увидела паренька с такой же ссохшейся рукой как у Машки. Он даже похож был на Машку! Кроме того, парень явно нервничал, в то время как остальные подростки явно веселились, и, когда подходила его очередь, пропускал вперед себя другого. Алька вспомнила слова Григория: «У нее ж рука сухая. И у отца её такая была и у бабки — по деревне все знают — порча на ней какая-то, на всей семье, на сорок колен вперед — от отца к дочери, от матери к сыну». Внезапная догадка осенила её. Сын мог отомстить за мать! Паренек остался последним — больше никого не было. Озираясь, он взошел на помост. Такое же веснушчатое лицо, как и у матери, было бледным. Он перекрестился и поцеловал крест, опустил руки в воду, так же неловко изогнувшись, как и его мать. Народ тоже стал замечать неладное. Заскучавшие было крестьяне, утихли и смотрели на мальчишку. На вопрос батюшки он молчал. Потом с отчаянием глянул в толпу и крикнул:

— Нет! — резко выдернул руки из воды. Вода вскипела, — необычно, как-то сразу, высоко взметнувшись из чаши и обдав паром и его и стоящего рядом священника, но, не успев сильно обварить. Парень завопил и кинулся, было с помоста, но ноги его словно приросли к деревянным доскам. Он упал, колотя кулаками по помосту. Алька поразилась — вот так зелье сварила ворожея. Машка закричала не своим голосом:

— Сыночек! Зачем же ты это сделал?!

— Она моя была! Я её больше жизни любил! — парень бился головой и руками о помост. — Она моей должна была быть, а сама с батькой крутила! — Он с ненавистью уставился на ошалевшего Григория:

— Ненавижу тебя! Кабы не ты, я бы сам на ней женился! Ненавижу! И её убил, потому, что мне улыбалась, целовала меня, голову мне морочила, а сама с отцом спуталась! Э-эх! Маменька, жалко мне тебя, маменька.

Машка обняла разбитую голову сына и баюкала его, уставившись куда-то вдаль, а он рыдал у нее в коленях. Алька растерянно смотрела по сторонам, словно ища поддержки у народа. Крестьяне начали расходиться. Алька была в шоке от того, то вода в чаше действительно вскипела. Она подошла и дотронулась — чаша была действительно горячей.

— Что же теперь делать?

Ксана подошла к ней:

— А что батюшка ваш бы сделал?

— Не знаю, Ксана, не знаю. — Алька смотрела на Григория. Он один сейчас мог дать ей совет.

Григорий сам был растерян и смотрел то на мальчишку-подростка, убившего его жену и оговорившего его, то на Альку, то на разбредавшуюся толпу крестьян:

— Решай, как знаешь, матушка, меня не спрашивай. Я зла на него не держу — мал он еще совсем.

Алька повернулась к Машке:

— Если я сдам его в город — сидеть ему в тюрьме. Оставить его здесь я тоже не могу — сама знаешь, в деревне ему житья не дадут. Забирай его, и уезжайте отсюда. Я бумаги напишу, какие надо.

* * *

Я немного волновался. Прошло три недели с тех пор, как исчезла Ксана, после того как вывела меня из леса. Тянулись однообразные дни, Анисим то чинил что-то, то делал какую-то работу по дому, то, раскурив трубку, предавался воспоминаниям о прошедших баталиях. Все это порядком мне надоело. Меня больше не радовали ни теплые летние деньки, ни ласковое солнышко, ни крестьянки с пышными формами, которых я поначалу с удовольствием щипал за эти самые формы. Единственное, что я смог выведать, это то, что Ксана пошла в услужение к Альке и находится в соседней деревне. Как только ей удалось преодолеть порожистую речку, если даже взрослые, сильные мужики на добрых лодках на это не решались? Загадка! Она вся была загадкой. Я тосковал по ней. Порой холодный пот проступал от мысли, что Ксана сейчас рядом с Алькой. Она могла все ей рассказать. Могла сделать что-то с женой…да мало ли чего. Сам для себя я принял решение найти Альку и объясниться с ней, сказать, что больше не люблю ее. Я просто бушевал, глядя, как копаются работники, восстанавливавшие мост. Анисим со словами: «Там опасно барин!», едва оттаскивал меня от стройки — я рвался помогать нерадивым трудягам. Наконец все было почти закончено и с наступлением сумерек черновые бревна, в конце концов, достали до противоположного берега. Я почти бегом перебрался по ним и направился в сторону Приустья, окраина которого виднелась на горизонте. Почти дойдя до деревни, я вдруг заставил себя остановиться: зачем я так рвусь туда? Увидеть Альку? Зачем? Я даже не помню её лица. Портрет в моей усадьбе был чужим — я вдруг подумал, а вдруг это совершенно другой человек, вдруг это не моя настоящая Алька?! Но ведь в «Стораксе» нам гарантировали, что отпуск мы проведем вместе. А что если я вообще не смогу её узнать. В памяти был только рыжий пушистый одуванчик волос… а в сердце была Ксана.

Она появилась так же неожиданно, как и исчезла тогда в лесу, доведя меня до деревни. Вынырнула откуда-то из густой темноты, когда я уже подходил к Алькиной усадьбе, точь-в-точь напоминавшей мне мою, собственную в Заволожках. Видимо, здесь программисты «Сторакса» особо оригинальничать не стали.

— Не ходи туда, барин. — Она потянула меня за рукав.

— Ксана! Наконец ты объявилась! — Я был вне себя от радости, подхватил ее на руки и закружил:

— Я искал тебя, ждал! Где же ты была? Где пропадала? Я так рад тебя видеть!

— Погоди, барин, постой. Ты не ходи туда сейчас, слышишь!

— Почему, Ксана? — смутные подозрения закрадывались в душу, — почему?

— Просто послушай меня. Не надо тебе туда ходить, поверь.

— Да что там стряслось? Объясни толком! Ты ей про нас рассказала?

— Нет, барин, нет, не в этом дело!

— Тогда в чем? Ели ты про нас, то я намерен все ей объяснить. Ты и только ты сейчас в моем сердце!

— Вижу — тебя не остановить. Тебе не понравится то, что ты увидишь! — она промолвила и словно сквозь землю провалилась — исчезла, растворившись в темноте. Я остался один расстроенный и озадаченный. Переминаясь с ноги на ногу, я стоял у ворот усадьбы. Что могло мне не понравиться? Куда опять исчезла Ксана? И тут меня осенило — посмотреть в окна усадьбы. Я разом получу ответ сразу на все вопросы — моя ли там Алька, и что мне может так не понравиться. Я кинулся к ярко освещенным окнам первого этажа. Одно за другим. Ничего особенного — слуги, горничная смахивает пыль с мебели…. Вот еще окно — совсем тусклый свет, наверное, горит пара свечей, не больше…

То, что я увидел в этом окне, обдало меня словно кипятком. Холодный пот выступил на лбу, ноги подкосились. Сквозь занавески я видел, как сплетались в любовном экстазе тела Ксаны и молодого мускулистого мужчины с длинными черными волосами. Я отчетливо видел ее, в роскошном светло-голубом пеньюаре, спущенном с плеч, её лицо, с закрытыми от страсти глазами… боже, как она могла!

Красная пелена застила мне и глаза и сознание. Я рванулся в дом, отшвыривая лакеев, пытавшихся задержать меня. Почему-то сквозь пелену проступило старинное ружье, висевшее на стене гостиной, по которой я несся прямо к спальне изменницы. Я даже не понял, как ружье оказалось у меня в руках. Следующее что я помнил, — развернувшийся ко мне любовник Ксаны! Большего кошмара мне не приходилось видеть даже в страшных снах — у него было мое лицо! Точнее это был я сам, как если бы я смотрелся в зеркало. Дальше крик Ксаны, и выстрел, раздавшийся из ружья. Он упал замертво. Ксана кинулась ко мне, палец на курке предательски дрогнул. Выстрел опрокинул её навзничь, она только прохрипела:

— Гриша, как? Ты…

Я пришел в себя. В мозгу пульсировала только одна мысль: Что я натворил!

— Ах, барин, зачем ты это сделал? — я похолодел и обернулся. За моей спиной стояла Ксана:

— Ты?!

— Зачем барыню убил! Говорила я тебе, не ходи. Теперь плохо будет. Беда теперь будет, слышишь!

— Барыню? Это же была ты!

— Уходи теперь, барин!

Пространство стало искривляться, стены и пол словно плавились как пленка в старом киноаппарате. На моих глазах растаяло в воздухе тело мужчины, а волосы убитой женщины, из длинных черных локонов стали превращаться в рыжую короткую копну, так до боли знакомую. Тело таяло, растворяясь, плавящиеся пузыри ползли ко мне.

— Алька! Боже! Алька!

Все как-то само выстроилось в логическую цепочку — вот что имели в виду в «Стораксе», когда говорили, что мы будем вместе. Вместе, но каждый отдельно! Алька была со мной, но с таким, о котором мечтала она. Я был с ней, но с такой, о которой даже боялся грезить! Как изощренно! Значит Ксана, это Алька, только такая, о какой я только мог мечтать?! А тот кузнец — это был я, только воплощением ее мечты!

— Быстрей, барин, быстрей, беги за мной!

Ксана схватила меня за руку и потащила прочь из усадьбы, через поле, к лесу. Я оглянулся. Усадьба складывалась как карточный домик вместе с окружающим пространством. Воздух стал холодным, вокруг была осень. Настоящая, с опадающими листьями и мелким дождем. Едва мы перебрались через мостки, как они исчезли вместе с речкой и деревенькой по ту сторону. Теперь вокруг была пустая холодная равнина, и только окна моей деревеньки горели вдалеке. Я, почти теряя сознание от бешеной гонки, присел на мокрую землю:

— Ты и теперь скажешь, что это все по настоящему, что это на самом деле? По мне так это какая-то жуткая сказка.

— Просто мы сейчас в твоей сказке. И это все по настоящему, не сомневайся.

— Кто ты на самом деле? Ты — Алька? — Я чувствовал, что схожу с ума — еще ми

— Я — Ксана, я твоя Ксана. — Она как заправский гипнотизер сделала пасс у меня перед глазами, и я провалился в темноту бессознательного.

* * *

— Скажите, сколько еще он будет в этом состоянии? — Алька смотрела на мужа, лежащего без всяческих признаков сознания в гелевой ванне, предназначенной специально для коматозников, с целью недопущения появления пролежней, подключенного к аппарату искусственного дыхания, в реанимационной палате «Сторакса»

— Трудно сказать, — это первый и единственный подобный случай. Прошло больше месяца после вашего возвращения. Он в глубокой коме, и чем дольше он в ней остается, тем меньше у нас шансов вернуть его назад.

— Как же это получилось? Ведь со мной все в порядке!

— Все в порядке и со всеми остальными путешественниками, случай с вашим супругом — исключение!

— И все же.

— Я могу только повториться, что после запуска машины неожиданно прекратилась подача электричества, компьютер отключился, и произошла передозировка компонента, введение которого контролировал компьютер. Это вызвало погружение вашего мужа в состояние глубокой комы. Я вообще поражен, что он остался жив. Мы немедленно извлекли микрочип и применили все возможные средства реанимации, но — тщетно.

— Профессор, но там, в прошлом, я видела его, я была с ним…

— Это был сценарий. Каждый из вас должен был испытать свое приключение, а образы, написанные для вас, складывались из вашего воображения и программы компьютера. Проще говоря — вы видели то, что хотели видеть.

— Сценарий. Как странно… я уверена, что это был именно он, только в другом образе. Я только после возвращения поняла, что кузнецом был именно он…

— Что мадам?

— Простите, это я о своем. Так что же делать? Если он не вернется к работе в ближайшее время, он просто потеряет её. Как быть?

— Безусловно, мы выплатим полагающуюся страховую сумму — она с лихвой покроет все ваши расходы, ну а дальше как богу будет угодно.

— Как я могу помочь?

— Приходите и разговаривайте с ним. Нужно разговаривать — все кто в коме слышат, что происходит вокруг, это доказано. Любое слово, любое воспоминание может дать толчок к пробуждению. В свою очередь, мы применяем все известные методы лечения. Надо надеяться…

Профессор вышел. Алька вглядывалась в мертвенно-бледное восковое лицо мужа. В памяти еще ярки были образы прошлого. Сумасшедшее чувство всепоглощающей любви к Григорию, переродилось в еще более сильное чувство к мужу, образ которого принял её виртуальный возлюбленный.

— Данька, — она наклонилась к его лицу и прошептала едва слышно, — кого ты сейчас видишь там, Данька? Возвращайся скорее, прошу тебя!

Он еще не знал её секрета. Маленькая жизнь билась под её сердцем.

— Возвращайся, хороший мой, мы тебя очень ждем…

* * *

— Черт дери этих баб, — ворчание Анисима заставило меня открыть глаза, старый слуга, шаркая ногами по спальне, открывал занавеси на окнах, впуская в комнату тусклый свет осеннего утра. — Довели до падучей такого человека…

— Анисим, хорош бурчать!

Анисим подпрыгнул от неожиданности:

— Разбудил вас, барин, — простите Христа ради. Думал вы еще без чувств — давеча в себя не приходили, простите!

Я лежал в своей постели, переодетый в белую ночную сорочку и колпак. За окнами под порывами холодного ветра раскачивались пожелтевшие ветви ивы.

— Что это со мной?

— Захворали вы, барин, благо Ксана вас нашла — прибежала, говорит — плохо вам. Мы вас в дом принесли, переодели. Теперь вот, Ксана отвар готовит…

Я поднял глаза на стену. Портрет исчез. Анисим, перехватив мой взгляд, укоризненно покачал головой:

— Убрали мы его, от греха подальше. С тех пор как барыня ваша в заграницы с кузнецом сбежала — сразу и убрали.

— Сбежала с кузнецом?

— Ой, барин, как бы умом вы не тронулись, — еще летом сбежала, имение продала и за границу уехала, вы-то почитай все лето горе заливали, насилу вас с Ксаной в чувство привели.

Я ничего не мог понять. Еще вчера я стрелял в Ксану, которая оказалась совсем не Ксаной, а моей Алькой, еще вчера я четко понимал, что виражи виртуального путешествия завели меня в глубокие дебри, и я успешно сам себе эти дебри объяснил. Теперь, оказывается, прошло лето, в течение которого я заливал горе, а моя жена сбежала с кузнецом. Стоп, — ну да, все правильно, все логично, ведь должна была как-то измениться легенда для жителей моей деревни. Им ведь не объяснить, что своими неадекватными действиями я вызвал скачок в программе и исчезновение целого куска земли вместе со всем, что на нем находилось. Предупреждал же профессор — нельзя убивать. Только он обещал, что тогда программа просто прервет путешествие и вернет нас в настоящее. Алька уже вернулась назад. Почему же я до сих пор здесь, почему я не возвращаюсь?

Скрипнула дверь и в комнату едва слышно вошла Ксана.

— Выпей, барин, — она протянула мне глиняную плошку с каким-то отваром, — выпей, не бойся, тебе надо на ногах быть, а это снадобье тебе силу вернет.

— Ксана у нас кудесница, — Анисим подмигнул и пошел к двери, бормоча себе под нос:

— Да, осень-осень, что-то рано осень в этом году настала…

Ксана! — Я взял её за руку, — что происходит?

— Пей отвар, барин, пей, полегчает.

— Скажи что-нибудь, объясни…

— Я умом не могу, барин, я только сердцем чувствую — беда большая. Я в шар смотрела — ты не живой и не мертвец, ты и здесь и не здесь, тебе даже букашку нельзя трогать — иначе все на земле нашей изменится, и в то же время жизнь наша мимо тебя проходит. Ты — сам по себе, мы — сами по себе. Мы настоящие и ты настоящий, только ты свою судьбу проживаешь, а мы, вроде как со стороны смотрим.

Я притянул её к себе, и поцеловал в губы. Она улыбнулась и тряхнула черной гривой волос:

— Что, силы возвращаются?

Я вскочил с постели, подхватил её и закружил по комнате:

— Я силен как никогда!

Она стянула колпак с моей головы и запустила пальцы в мою шевелюру:

— Погибну я через твою любовь…

— Не говори так, все наладится.

— Ты должен вернуться туда, откуда пришел.

— Но у меня не получается, а сам я не знаю как, да и не очень хочу. Если только с тобой…

Я прижал её к своей груди:

— Никому, слышишь, никому не отдам тебя, любимая моя.

— Я и сама от тебя не уйду, если не прогонишь, — она глядела мне прямо в глаза. Волна желания затуманила мой разум, и я увлек Ксану на большую кровать под прозрачным балдахином

— К черту возвращение, к черту опасность, только ты для меня имеешь значение!

* * *

Гармоничный мир прошлого перевернулся с ног на голову. Вместо теплых солнечных деньков ежедневная слякоть с холодным ветром. Ксана, не отходившая от меня последние недели ни на шаг, сегодня вновь исчезла, не сказав ни слова. Я стоял на устеленной опавшей листвой опушке леса. В последнее время я все чаще вспоминал слова пророчества: «Нет тебе пути назад, барин, дорога закрыта. Ты, барин, здесь сгинешь, будешь бродить, как призрак, пока как дым не истаешь, и ждет тебя смерть неминучая, лютая смерть… и сроку тебе, до первого снега, а коли вернуться хочешь, постараться надобно, потому что, если здесь сгинешь — и там умрешь. Три камня вложи в колыбель колдуньи, открой замок ключом, который не возьмешь силой и не украдешь, а только добром получишь, там будет путь твоей душе назад…»

Похоже, как в старой сказке, мне надо было пойти туда, не знаю куда, и сделать то, не знаю что, для того, чтобы вернуться домой. Я чувствовал дикий дискомфорт от всей этой неопределенности, точно понимая, чего мне на самом деле хочется. Мне хотелось, чтобы вернулись блаженные летние деревенские деньки, и рядом была Ксана. Мне вовсе не хотелось снова назад в мою настоящую жизнь, но перспектива «истаять как дым», умерев «смертью лютой» пугала не на шутку.

— Замерз, барин?

Я обернулся на знакомый голос.

— Ксана! Не пропадай больше так внезапно, любимая. Я искал тебя повсюду.

— Ты же знаешь, мне нужно бывать в лесу. Хотя бы изредка. В нем моя сила. Холодно тебе… — она взяла мои руки в свои и стала отогревать их своим дыханием. Действительно промозглый ветер продувал меня насквозь. Куртка, найденная в гардеробе, не спасала, а от теплого жупана Анисима я непредусмотрительно отказался.

— Пойдем ко мне, барин, пойдем…

В избе Ксаны пахло хлебом и сухими травами. Она села напротив меня, и взгляд её был полон отчаяния:

— Я не должна была полюбить тебя, но так вышло. Я не хочу тебя отпускать, но так нужно. Иначе ты погибнешь.

— А мы можем вернуться вместе?

— Нет. Ты должен вернуться один. Я помню твое пророчество, и только я могу помочь тебе с возвращением — одному тебе не справиться. И тем больнее мне, что свою любовь я должна отдать… отдать другой… — она смахнула слезинку с щеки. Ты уже видел Колыбель колдуньи. Многие в деревне знают о ней, но никто кроме ворожей не знает её тайны. Без меня тебе не туда не попасть.

— Что за тайна.

— Я знаю, куда нужно вложить камни, чтобы открылась дверь Колыбели, но большего я не знаю.

— А может ну его к дьяволу, останусь здесь с тобой, и будь что будет!

— Нельзя, барин, нельзя. Ты помнишь, что стало с деревней твоей жены? Так и тебя не станет. Ты убил тех, кого не должен был убивать — не твое это время и не твое место. Ты даже комара здесь тронуть был не должен. Ты изменил все — теперь и ты с первым снегом сгинешь, растаешь дымом, и мы вместе с тобой. Все здесь пропадет пропадом. Ты должен вернуться назад.

— Почему я просто не могу забрать тебя с собой!

— Ты все поймешь, когда вернешься назад, — её глаза были печальны и полны слез.

Я обхватил руками голову:

— Ксана, неужели нельзя ничего придумать. Я не хочу тебя терять, слышишь, не хочу!

— Не я писала эти правила.

— Будь они прокляты, эти правила! — Я рванулся с места и в гневе опрокинул стол и лавку. Ксана подошла и прижалась к моей груди:

— Ничего нельзя изменить. Я лишь должна помочь тебе вернуться.

— А что за камни я должен вложить в эту, как её, колыбель?

— Я полагаю, это те камни, которые по легенде запечатали эту колыбель, после того как появилась на свет первая ворожея.

— А что за легенда?

В глазах Ксаны заплясали озорные огоньки:

— Любишь сказки, барин?

— Ну, расскажи, коли уж от этого зависит моя …то есть наши жизни.

Ксана вспорхнула ко мне на колени. Я с наслаждением перебирал её локоны, украшенные изящным гребнем с цветком из самоцветов.

— Рассказывай, не томи. — Я пьянел от ее красоты и обаяния.

— Ну, слушай, барин, только чур не перебивать и не жаловаться — это не сказка — былина, она начала не рассказывать — баять, в старорусском стиле, нараспев, как перехожие калики в анимационных мультах про богатырей:

— До рождения света белого тьмой кромешною был окутан мир. Был во тьме лишь Род — прародитель наш. Род — родник вселенной, отец богов. Был вначале Род заключен в яйце, был он семенем непророщенным, был он почкою нераскрывшейся. Но конец пришел заточению, Род родил Любовь — Ладу-матушку. Род разрушил темницу силою Любви, и тогда мир наполнился Любовью. Долго мучился Род, долго тужился. И, наконец, родил он царство небесное, а под ним создал поднебесное. Пуповину разрезал радугой, отделил Океан — от небесных вод твердью каменной. В небесах воздвигнул три свода он. Разделил Свет и Тьму, Правду с Кривдою. Родом рождены были для Любви небеса и вся поднебесная. Он — отец богов, он и мать богов, он — рожден собой и родится вновь. Род — все боги, и вся поднебесная, он — что было, и то, чему быть предстоит, что родилось и то, что родится. Была у Рода птица — уточка. Стала утка яички откладывать, не простые яички, — волшебные. Скорлупа у одних — железная, у других — из чистого золота. Вылетала из златого яйца Алконост — зоревая птица, рассветная. Вслед за ней поднялась в небо синее птица вещая — Гамаюн. Тут завыли ветры, и гром загремел — раскололось яичко железное. Явлен был из него черный Ворон. Стал он летать над Землею — матушкой. Там где Ворон перышко выронил — вознеслись хребты неприступные, а где Землю задел краешком крыла — там Земля на ущелья растрескалась, там легли овраги глубокие. А за ним стаей черною, мрачным видением, с криком громким и жалобой горестной поднялись птицы тьмою рожденные: птица-лебедь — Обида с печальным лицом, вслед Грифон и Могол — птицы грозные, а за ними сладкоголосая птица Сирин, что песней печальною одурманивает и манит в царство смерти.

Создал Род тогда Сварога светлоокого. Наделил его властью великою, чтоб следил он за Землею матушкой, за небом и поднебесною. Сварог тяжким молотом ударил по горючему камню Алатырю, и рассыпались искры по небу. Так создал Свaрог силы светлые и свое небесное воинство. И тогда одна искра малая на Сыру Землю-матушку падала. И от искорки занялась Земля, и взметнулся пожар к небу синему. И родился тотчас в вихре огненном, в очищающем, яростном пламени светозарый и ясный Семаргл — Огнебог. Ярый бог, словно Солнышко Красное озаряет он всю Вселенную. И завыли тогда ветры буйные, и родился буйный ветер — могучий Cварожич — Стрибог. Он то парил над горами, то падал на Землю, вновь от Земли отрывался, раздувая великое пламя!

Подползал гадкий червь к тому камешку и ударил по камню молотом. Порассыпались искры черные по всему поднебесному царству — и родилась так сила черная — змеи лютые, многоглавые, и вся нечисть земная и водная. Воплотился червь в силу страшную, так явился на землю Юша — Змей. Завязалась тогда битва лютая. Земля со стоном всколыхнулась, смешались моря и океаны, песчинка с песчинкой сплавились. Как сошлись в той битве Юша — Змей и Сварожич- Стрибог. Бились они вечность вечную. И тут сил у Стрибога недостало, и померкло тогда Солнце Красное, погрузилось оно в море темное. Потеснил Cварожича Чeрный Змей, затопив мглой Землю-матушку. И пошел Cварожич на небеса ко Сварогу небесному в кузницу. Полетел за ним лютый Чeрный Змей, вопя на всю подвселенную:

— Покорил я всю Землю-матушку, покорил я всю поднебесную! Был я князем тьмы — ныне буду я всей Вселенной царь!

В кузне бога Свaрога на небесах не огонь горит, не железо шипит — то Cварожич — Семаргл пляшет во печи. А Стрибог раздувает мощные меха и вдувает в горн свой могучий дух — разгорается пламя небесное, искры падают, будто молнии. Звонко бьют Семаргл со Свaрогом наковальню небесную молотом, споро бьют-куют плуг булатный.

Молвил с небес Семаргл-Огнебог:

— Повелитель тьмы — пролижи скорей три небесных свода — все три двери в небесную кузницу! Мы тотчас на язык тебе сядем, станешь ты тогда всей Вселенной царь!

Стал лизать Чeрный Змей двери кузницы. Он лизал-лизал, а тем временем плуг сковали Свaрог со Cварожичем. Наконец пролизал дверь последнюю, и тогда Свaрог со Cварожичем ухватили клещами горячими за язык Змея Чeрного лютого. Начал бить Свaрог Змея молотом, а Семаргл запрягал его в тяжкий кованый плуг. Было тогда Змею сказано:

— Будем мы делить подвселенную, по Земле Сырой проведем межу. Справа пусть за межою будет царство Свaрога, слева же за межою будет змеево царство.

Опустились Свaрог со Cварожичем вместе с Чeрным Змеем, запряженным в плуг, вниз на Землю со свода небесного. Видят — вся Земля с кровью смешана, капли крови на каждом камешке, горы перьев везде рассыпаны. По велению Рода небесного, — там, где перья вороньи рассыпались — встали горные кряжи Рипейские, там, где падали соколиные — груды золота залегли в горах. И тогда Свaрог со Cварожичем стали Землю плугом распахивать — там где борозды были проложены — потекли там реки глубокие: тихий Дон, Дунай и могучий Днепр. И протекла Волга — река под камень у Рипейских гор, поднимался с под того камня росток, потянулся вверх — вырос в дерево. К небу дерево протянулось, а корнями ушло в Землю-матушку. На восточных ветвях того дерева свила гнездо Алконост-птица, на западных — птица Сирин, посередке — птица Гамаюн. В корнях Змей шевелится. У макушки же ходит небесный царь — сам Свaрог, а с ним Лада-матушка. Поделена была земля бороздой глубокою на две половиночки, в борозду Змея сбросили Сварожичи, и нечисть лютую за ним следом. Стекла кровь с Земли матушки, закрылась борозда, остался лишь колодец малый. Юша — Змей сквозь него нечисть мелкую на землю выпустил, велел людям вредить, сбивать их с пути верного, а Род создал тогда Макошь — богиню судьбы. Она нити прядет, в клубок сматывает, не простые то нити — волшебные. Из тех нитей сплетается наша жизнь — от завязки-рожденья и до конца, до последней развязки и смерти. У высоких гор на равнине расстелилась Русь матушка, излилась на нее река времени, светлым родником обернулась, пролился родник по Руси, да рассыпался в ложбине светлым облаком, колыбелью обернулся. Родила в ней Макошь Ворожею — дочь, наделила её силой великою. Отводить беду, видеть прошлое, ведать новое, неизвестное, повелела ей быть людям матерью — от нечисти хранить род человеческий. Исцелять болезнь и несчастие. Подарила ей Макошь-мать оберег от бед — гребень серебряный. Пока гребень с нею — нет силам зла к ней доступа. Было велено Ворожее в жизни раз один родить дочь — преемницу, от великой любви беззаветной. Колыбель та — проход в поднебесную. Чтоб не попасть в неё силам темным — запечатана она тремя печатями каменными. Первый — яйцо птицы Алконост — зоревой птицы — птицы жизни. Камень тот краснее крови — цвета зари рассветной. Второй — яйцо птицы Сирин — той, что зовет в царство мертвых. Камень тот чернее смерти — цвета ночи непроглядной. Третий камень — яйцо Гамаюн — птицы — вещей птицы судьбы. Камень тот прозрачнее слезы. Чист и светел, как явь. Камни те колыбель запечатали, да по земле Русской разбросаны были. Повелел Юша — Змей нечисти камни отыскать, чтобы путь проложить в поднебесную. Долго искали гады ползучие камни волшебные, да когда отыскали между собой передралися, кому в поднебесную подниматься. Проходили мимо лихие люди, несли они сокровища несметные, разбойными делами добытые — камни те подняли. Схоронили они их вместе с сокровищем, тогда заклятьями темными те клады нечисть от глаз людских схоронила, а Макошь — мать Ворожее ключ заповедала — без него те камни волшебные колыбели не распечатают, повелела она ей тайну ключа хранить, передавать его от матери к дочери…

Ксана с улыбкой смотрела на мою физиономию, внимавшую ее рассказу с открытым ртом:

— С тех пор и поныне мои праматери — ворожеи рожают только дочерей, один раз в жизни по великой любви. Рожать уходят в лес, к колыбели, и все появляются в ней…и в ней умирают…

Я смотрел на сказочную женщину, которая была в моих объятиях. Ветхий завет, пересказанный в славянской интерпретации, произвел на меня неизгладимое впечатление. Я любил женщину, прародительницей которой была языческая богиня. Она сама была красива и желанна как богиня. Я дотронулся до гребня в её волосах:

— Почему же гребень не спас твою мать?

— Она воткнула его мне в волосы, когда мы бежали к лесу.

— Красивая сказка — былина просто!

— Её мне мама рассказывала, а ей — её мама…

— Ксана, моя Ксана, любимая, желанная, единственная. Как я буду жить без тебя?

— Ты подарил мне самое главное, что мог подарить — огромную любовь, самую чистую искреннюю, и нежную. Мне достаточно твоего подарка.

— Ты ведь ворожея. Если ты любишь меня именно так, и хотя бы наполовину так, как люблю тебя я то…

— У меня под сердцем дочка.

Я лишился дара речи. На пару мгновений голова словно треснула от бури мыслей, пронесшихся в ней. Я только смог выдавить:

— Я остаюсь, слышишь, я остаюсь с тобой.

— Ты должен вернуться, чтобы у нас было будущее.

Будущее было так призрачно и непонятно — явью была только она — желанная, любимая, единственная, та, в чьих объятиях я встречал очередной рассвет …осенний рассвет в виртуальном прошлом.

* * *

Мы с Анисимом второй час пробирались по хляби к указанному Ксаной месту. Противный моросящий дождь, промокающая обувь, брюзжащий Анисим, тяжеленная лопата — экзотика еще та. Особенно учитывая, что в нашем времени попадать под дождь категорически не рекомендуется — чревато химическими ожогами, а живя под стеклянным колпаком, это просто исключено. Грязь в последний раз летом делала Алька на даче — поливая грядку из леечки. Жупан Анисима, все-таки натянутый на меня в целях сбережения моего здоровья, безнадежно промокал. То ли дело вчера — какое развлечение, — сидеть с Ксаной, наблюдая, как капает воск со свечи в чашку с заговоренной водой, как появляется из этих капель круглая восковая «тарелочка» с загадочными рисунками, как внимательные глаза моей ворожеи озаряются светом, и она с улыбкой бросается мне на шею:

— Нашла! Я нашла — вот он, первый клад. Камень в нем.

— Откуда ты знаешь? Как у тебя это все получается?

— Я же колдунья, ты забыл? Клады я искать не умею, но камни из колыбели мне покажутся, как только я того захочу, — она светло улыбалась, я покрывал поцелуями её лицо, шею:

— Ну его к черту, этот клад, наколдуй лучше, чтобы я просто остался.

— Не тешь себя понапрасну несбыточными надеждами, лучше послушай: Все три камня были найдены одним человеком. Найдены случайно — разделены и в разных местах спрятаны. Так вот — первый камень в сундуке с кладом. Клад этот много веков назад Ратиша — лихой человек закопал в лесах наших. Про клад тот все знают, да вот только что камень в нем — про то я раньше не ведала. Да и причин к тому не было. Клад не простой — заклятый, добыть его у нас многие пытались, да никому не удавалось.

— Почему ты думаешь, что мне удастся?

— Потому, что выхода другого у нас нет.

— Это плохой аргумент.

— а еще потому, что я знаю, где он, и как его добыть. Запоминай: пойдешь с Анисимом в лес, до заимки. Анисим пусть там останется — тебя ждать. Пойдешь в чащу, когда стемнеет. Пойдешь один. По дороге встретишь мужика с черной собакой. Окликни его и попроси продать собаку. Когда мужик согласится — собаку отпусти и беги за ней, что есть мочи — не вздумай упустить, иначе все пропало.

— Что пропало.

— Погоди, барин мой любезный, не перебивай. Объяснять долго, да и не нужно. Собака добежит до места и остановится. Как только она остановится — тут же кидай в нее камень или палку — что подвернется и кричи: «Рассыпься!» Там увидишь все своими глазами — копай в том месте, откуда знак увидишь.

— Господи, Ксана, как все запутано, какой мужик, какая собака?

Она спрыгнула с моих колен:

— Иди спать, утро вечера мудренее.

— Погоди! Как спать? Один? А ты?

— А мне сегодня нужно уйти…

Я не успел возмутиться — она просто испарилась, едва прикрыв за собой дверь. Я рванулся за ней:

— Ксана!

Удерживать было уже некого. Ксана исчезла. Как я ненавидел, когда она исчезала просто так, не объяснив причин, не сказав, куда и почему! Как я могу помочь ей, защитить её, если не знаю где она. Как она может рисковать, нося под сердцем мое дитя! А если она снова направилась в лес — там столько опасностей. Я промучился полночи, пока меня не сморил сон, а утром Анисим повел меня к заимке. В лесу было хмуро и холодно.

— Вот, пришли, Данила Лексеич, — полуразвалившиеся домишки неласково встретили нас зияющей пустотой окошек.

— Видно давненько здесь никого не было.

— Верно, барин. Вот как раз я все и поправлю — я, вот, и пузырь бычий прихватил, окна затянуть, и инструментишко какой-никакой. Все поправим, барин.

— Помнишь, что Ксана говорила, — огня не разводи и табаку не кури.

— Все исполню, Данила Лексеич, не сумлевайтесь.

— Пойду я, Анисим, темнеет.

— С богом, барин.

Взвалив на плечо лопату, и заткнув за пояс холщовый мешок, я направился вглубь чащи по узкой мокрой от дождя тропке. Было жутковато в темнеющем лесу. Я все-таки смутно надеялся, что мне удастся отыскать здесь Ксану. Если так выйдет, я клялся сам себе, что не отпущу больше ни на миг.

Совсем стемнело. Небо расчистилось от облаков, холодный ветер стих и в промозглом воздухе вокруг воцарилась звенящая тишина. Луна ярко освещала тропинку. Вдалеке я заметил какое-то движение. Я направился прямиком туда. Минута, другая — я не поверил своим глазам. Права была моя провидица — навстречу мне шел низенький мужичонка, с окладистой седой бородой, в смешной, заплатанной крестьянской шапке с огромной черной собакой. Я с детства любил этих дружелюбных животных, но это была особенная собака. Огромная, лохматая, с зелеными, светящимися в свете луны зрачками, она напоминала скорее теленка своими размерами. Мне сразу вспомнилась собака Баскервилей. Будучи неробкого десятка, я справился с неприятным холодком, пробежавшим по спине

— Эй. Мужик! Продай собаку.

Уже прошедший было мимо меня мужичок, развернулся и протянул мне веревку, к которой была привязана собака. Я взял веревку и положил на протянутую ладонь ему пятак. Мужичок, молча, пошел дальше по тропинке. Я замешкался на минуту, распутывая веревку, а когда поднял глаза, мужичка на тропе уже не было.

— Эй!

Ответом мне была тишина.

— Эй! Где ты.

Собака заскулила и потянула меня в лес. Веревка выскользнула из влажной ладони, и собака рванула в чащу напролом. Я кинулся за ней.

— Не упусти собаку…не упусти собаку — я сам себя уговаривал бежать быстрей, не обращая внимания на колючие ветки, царапавшие мне лицо и руки, на коряги, торчащие из земли, рвавшие мои штаны, на слякоть и мокрые еловые иголки, наверное, еще прошлогодние, которые забивались мне в ботинки вместе с грязью. Собака, казалось, и вовсе не замечала ничего этого, мчась напропалую и будто не встречая препятствий на своем пути. Я почти потерял её, несся как мог, только и замечая, как колышутся метрах в двадцати от меня отблескивая в свете луны мокрой хвоей, еловые лапы, задетые мощным животным. И вдруг я вылетел на совершенно голую полянку. Маленькую, не больше пяти метров в диаметре и совершенно голую — ни ветки, ни камня, вокруг стеной стоит лес, сверху луна, как огромный фонарь. Собака, сияя горящими зелеными плошками глаз, сидела посередине поляны. Я вспомнил слова Ксаны: «Как только она остановится — тут же кидай в нее камень или палку — что подвернется и кричи: „Рассыпься!“ Там увидишь все своими глазами — копай в том месте, откуда знак увидишь.»

Я озирался. Не было ничего под рукой. Собака словно смеялась надо мной — пасть была растянута в ухмылке. Она хрипло залаяла, и лай стал напоминать хохот, дикий, истерический. Наверное, больше от ужаса, чем из чувства долга, я швырнул, в собравшуюся было удрать, собаку лопатой и заорал:

— Рассыпься.

Подскочившее животное взвыло на весь лес страшно, утробно, взвилось к облакам и рассыпалось зелеными искрами над полянкой. Как только искры коснулись земли оттуда, прямо возле меня в небо взметнулся столб света. Мгновение, другое, я кинулся за лопатой и только успел воткнуть её в землю, откуда бил светящийся столб, как он исчез.

Копать мокрую, тяжелую землю ночью, одному — то еще веселье. Я ругался про себя и на себя, и на Ксану, отправившую меня сюда. Лопата входила все глубже и глубже, как ни странно — чем глубже, тем мягче была земля, и легче было копать. Вскоре я уже по пояс стоял в большой яме, а рядом с ней высилась куча выкопанной земли.

Наконец я услышал характерный скрежещущий звук. Лопата, наверное, коснулась крышки сундука. Я с еще большим рвением принялся откапывать сокровище — это был мой первый в жизни клад. Настоящий! Какой азарт!

Обливаясь потом, я вытащил небольшой, но весящий не меньше двадцати килограммов сундук на поверхность. Хотелось курить — зачем такой отпуск, если нужно столько усилий, чтобы из него вернуться.

Я потянулся к замку. Шорох в чаще насторожил меня. Облака набежали, закрыв собой яркий блин луны. В корнях стоящей напротив меня вековой ели что-то зашевелилось. Это что-то увеличивалось, разрастаясь, принимая форму не то огромного медведя, не то рычащего гигантского вепря. Я хотел броситься бежать, но ноги словно онемели, я упал рядом с сундуком, а надо мной нависала рычащая черная масса.

— Угомонись, Верлиока!

Ксана, взявшаяся из ниоткуда плеснула чем- то в чудовище. Черная масса зарычала, сворачиваясь, рык превращался в тоненький писк. Через мгновение это нечто скрылось в корнях дерева.

— Ксана!

— Кажется я вовремя.

— Что это было?

— Верлиока. Лесной демон, хранитель клада.

— Как ты меня нашла?

В свете вновь вышедшей из-за облаков луны, я увидел её укоризненный взгляд, говоривший сам за себя.

— Ну, хорошо, а что за мужик продал мне собаку?

— Дедушка леший — он меня охраняет. Худа не сделает, но врагов моих запутает так, что вовек из лесу не выйдут.

— А волков здесь нет?

— Есть, — она рассмеялась, — но они сейчас спят.

— Волки? Спят ночью? — я попытался подняться, но по-прежнему не чувствовал ног.

— Это наваждение, подожди. — Она достала из кармана что-то, похожее на пыль и сдула её с ладошки прямо мне в лицо. Я чихнул, ноги тут же обрели былую чувствительность. Я даже не удивился:

— Ты моя волшебница. Смотри, что я нашел, — я потянулся, было, к замку сундука.

— Стой! Стой, — она отвела мою руку. — Помнишь, я говорила, что на кладе заклятье.

— Какое?

— Нечисть просто так клад не отдаст. Смотри.

Ксана сорвала лист дуба и дотронулась до замка на сундуке. Лист съежился, словно его ошпарили кислотой.

— То же самое было бы с твоей рукой.

— Но ведь я брал сундук за ручки и вытащил его из ямы!

— И у тебя отнялись ноги. Каждая часть сундука заклята — а заклятье надо снимать, иначе…

— Да. Ты действительно вовремя! Опоздай ты на пару минут и быть мне парализованным и безруким, — я рассмеялся.

— Надо вылить на замок святой воды и прочитать молитву. — Она с очень серьезным видом, быстро плеснула на замок воду из пузырька, который вынула из кармана. Вода зашипела, Ксана быстро-быстро зашептала:

— Господь впереди, божья матерь позади, ангелы по бокам…

Слова заговора сливались с шелестом листвы. Замок звякнул и открылся сам собой. Мне тут же расхотелось смеяться, косясь на Ксану, я протянул руку и откинул крышку. В лучах лунного света переливались драгоценные камни, тускнели монеты, белела нитка жемчуга.

— Стой, не трогай! — Ксана подошла, и, обернув мешковиной боковую ручку сундука, ссыпала верхнюю часть драгоценностей назад, в яму.

— На этой части клада обычно всегда проклятие.

— Сколько условностей

— Они спасают жизнь. Нам ведь не клад нужен, правда.

— Ну, я бы не отказался…

— Вот он. — Она достала со дна сундука огромный, размером с кулак рубин. Даже в темноте было видно, как он переливается, играя гранями в лунном свете.

— Яйцо птицы Алконост.

— Легенда называет его именно так.

— Первая удача. Пойдем, — я обнял ее и поцеловал в висок. — Скоро рассветет, нам нужно выйти к заимке досветла.

* * *

И снова я сидел, наблюдая за тоненькой струйкой воска, выливавшейся в плошку с водой. На этот раз из воска вышло что-то вроде изображения избы, которая вся была испещрена узорами мелких капелек. И пока я любовался редким рубином, который и впрямь был похож на большое куриное яйцо, Ксана читала эту абракадабру как книгу.

— У Ратиши была любовь великая — Любава. Человек он был лихой, жениться не стал, да только сердце свое из груди вырвать не мог. Любава его привечала, а в худой день, бывало, и от княжьих людей прятала в погребе. Вот в ее избе-то, в погребе, второй камень и спрятан.

— А где эта изба?

— Ох, и глуп ты бываешь, барин мой дорогой! — Ксана покачала головой, — за столько веков, какая ж изба уцелеет!

— Так как же нам найти то место! — Я обиделся на «глупого» но виду не подал.

— Камень сам нам укажет, где он. Да только тут дело посерьезнее будет.

— В каком смысле?

— А в том, что не сундук это с золотом, а поклажа под зарок.

— Это мне совершенно ничего не говорит.

— Лихие люди такую поклажу делали, когда угроза их жизни была. Закопают неглубоко свою вещь — когда серьгу из уха, а когда и крест нательный, а рядом сокровище кладут. Кладут не с тем, чтобы забрать обратно, а с тем, чтобы не нашел никто. Покуда цела поклажа, — не сможет человеку никто вреда причинить.

— Вроде оберега?

— Так и есть. Верней Любавы у него никого не было. Она не предавала, берегла его, как могла, вот он у нее в подполе и спрятал поклажу и зарок дал — какой, того я не ведаю. А только кончился тот зарок, в тот момент как не стало Ратиши. Теперь клад вроде как бродить будет, пока его не обнаружат.

— А почему его раньше никто не нашел? Или может, нашел?

— Легенду, конечно, всяк в деревне знает, да только до того ли людям. Они и забыли про нее уже. Видно никому до тех камней дела не было.

— А если бы кто-то из деревенских нашел? — Не оберешься мороки, Данила Алексеевич, — у крепостного кто камень купит в деревне — да никто! В город без разрешения хозяев не сунешься, а коли и попадешь, так нарвешься на прохвоста, или в участок сдадут. Нет. Наши крестьяне не станут этим промышлять — найдут, так все равно барину отдавать. Не станут они. Камень на месте, я чувствую. Завтра с раннего утра и начнем поиски. Ложись спать!

— Опять один! Ну, уж дудки! — Я подхватил ворожею на руки и понес в спальню. Она, слегка, для вида, сопротивлялась, но я всегда знал, что нужно сделать с женщиной, чтобы сопротивление не было таким уж активным. Эту ночь я не намерен был отпускать её от себя. Она покорно лежала рядом, положив свою голову мне на грудь:

— Мне надо уйти ненадолго.

— Я не отпущу тебя. Ты сама понимаешь, как мало у нас времени. Найдем эти камни, отыщем ключ и все — я тебя больше никогда не увижу! — я сжал её в объятиях, хотелось плакать.

— Не надо, милый барин, — она провела рукой по моим волосам и сделала пасс перед глазами:

— Спи!

И я уснул. Тут же без возражений. Проснувшись глубокой ночью, я нащупал только пустую постель рядом. Она опять меня провела! Ответила на мой порыв, одарила своей любовью и исчезла. Видимо такова судьба всех мужчин, у которых возлюбленная — колдунья. До рассвета я не мог сомкнуть глаз.

* * *

Я был рассержен на Ксану за ее побег, но беспрекословно выполнил все, что она велела: собрал мужиков, велел запрячь две телеги, запасся свечами, факелами, огнивом, мешками, веревками. Усевшись рядом с Ксаной на одну из телег, я обиженно и вопросительно посмотрел на нее.

— Не сердись, барин, я ведь не все могу тебе рассказать. Кое-что должно быть скрыто от твоих глаз.

— Ты носишь моего ребенка. Ты должна заботиться и о нем и о себе, по крайней мере, не по лесу ночью бегать, а спать в теплой постели под охраной надежного мужчины. — Я невольно улыбнулся от такого самохвальства.

— Поедем за село — там за полем нераспаханная равнина. Давным-давно там была деревня, только она сгорела от лесного пожара. Вся дотла выгорела. На пепелище тогда ничего не стали строить — построили здесь, да за рекой. Место большое, называют у нас его Пожарищами, но до вечера найдем, что ищем.

Мужики заволновались:

— Барин, что делать надо?

— Слушайте, что Ксана скажет.

Как заправский генерал она выстроила телеги друг подле друга и велела идти парой по равнине, а дойдя до пролеска развернуться обратно — словно бы поле пахали и так до конца её. Мужики смотрели на нее как на сумасшедшую. На нее, потом на меня. Поколебавшись, я кивнул им. Ксана вновь запрыгнула ко мне на телегу, и мы тронулись бороздить пустошь.

— Скажи мне, — я взял ее озябшие руки в свои и пытался отогреть их. — Скажи, куда ты все время пропадаешь?

— Я — дочь этого леса. Я служу ему, а он — мне. Мне нужно каждый день быть у Колыбели, чтобы не пропустить… — она замялась.

— Что не пропустить, — я откинул с её лба непослушный темный локон, — что, Ксана?

— Когда наступит момент. Скоро первый снег. Мы должны успеть. Колыбель подскажет…она может открыться для постороннего человека только однажды. Мне надо все для этого сделать. Иначе ты не сможешь уйти.

— Читаешь там свои заклинания и танцуешь у водопада? — я улыбнулся с горечью. — Лучше побудь со мной, нам так мало осталось вместе, вдвоем…

— Мне нужно готовить отвары и …многое надо успеть, понимаешь! Обещай мне, что не станешь больше меня удерживать силой. Я все равно уйду. Я буду возвращаться сразу как смогу, правда!

— Обещаю, — я выдавил из себя это слово, вовсе не будучи уверенным в том, что сдержу свое обещание. Словно услышав мои мысли, Ксана с улыбкой, слегка наклонив голову, заглянула в мои глаза:

— Обещания надо выполнять. Помни об этом.

Телеги нарезали круги по пустырю безрезультатно. Солнце клонилось к закату. Ксана заметно нервничала. Вдруг, телегу, едущую рядом с нами, тряхнуло, и она ушла одним колесом в землю.

— Есть! — Ксана подпрыгнула от радости и тут же скомандовала:

— Цепляйте ту телегу к нашей и вытаскивайте.

Мужики засуетились около телег. Мы сошли на пустырь. Когда мужики оттащили телегу, мы увидели узкий лаз, размером с колесо этой самой телеги, который вел вниз.

— привяжи факел к веревке и спусти вниз, — тон Ксаны не терпел возражений.

— Я спущусь!

— Не смей! Делай, как я велю, барин.

Я послушно обвязал факел веревкой и поджег его, опуская вниз. На какое-то мгновение факел осветил темноту подземелья и тут же погас.

— Попробуй еще раз.

Но раз за разом картина повторялась — факел опускался и гас. Посмотреть, что там внизу не было никакой возможности.

— Барин, а дайте-ка я спробую — у меня получится. — Один из крестьян, видимо, чтобы угодить мне, вызвался спуститься вниз. Его обвязали веревкой, дали ему факел, свечи и огниво.

— Ежели чего, Тимофей, ты за веревку дергай — мы тебя тут же вытащим.

Мужика опустили в провал. Тут же зажегся свет факела, мы смотрели вниз. Было довольно глубоко, виднелись земляные стены полусгнившая лавка. Вдруг факел погас и внизу заиграли голубоватые сполохи. Тимофей закричал и дернул за веревку. Его потащили наверх. Когда показалась его голова с выпученными от ужаса глазами, мы переглянулись — он был седым. Лицо его было перекошено, половина тела отнялась.

— Удар его хватил.

— Чертовщина там какая-то.

— Барин, мы несогласные…

Ропот мужиков становился все громче.

— Хватит! — я прервал их, — я сам пойду.

— Погоди, Данила Алексеевич, я с тобой. — Ксана сделала шаг вперед.

— Нет, и это не обсуждается.

— Без меня тебе не справиться. Вытащат тебя оттуда таким же как Тимоху. Расширьте отверстие.

В потемках мужики как смогли, сделали проход шире.

— Обвяжите нас обоих веревкой и спускайте. — Ксана обняла меня, нас обвязали веревкой. — По сигналу поднимете.

Крестьяне стали тихонько опускать нас в связке вниз. Стало почти совсем темно. Вскоре мои ноги нащупали землю. Я зажег факел. Мы встали спиной к спине. Ксана зажгла от факела свечу и велела затушить его. В тусклом свете я осматривал земляные стены погреба — полусгнившие полки с глиняными черепками, лавка, рассыпавшаяся почти в труху, кусок домотканого покрывала, истлевший от времени. — Целую вечность, здесь не ступала нога человеческая. Лет триста, а то и больше! Я чувствовал себя ученым, открывшим гробницу Тутанхамона.

— Берегись! — Ксана дернула меня за рукав, я увернулся от летящего прямо мне в голову увесистого осколка кувшина. Заиграли синеватые сполохи и трухлявые полки пришли в действие. Волосы мои на голове встали дыбом — вокруг меня как в плохом фильме ужасов летали, то и дело, целясь нам с Ксаной в головы, различные предметы, вернее то, что от них осталось.

— Что это?

— Бес, барин!

— Почему! — я пытался уворачиваться от предметов, — Ратиша же умер!

— Даже «бродячий» клад просто так в руки не даётся! Берегись, отойди в сторону, Данила…

Из угла погреба вырастало чудовище, похожее на то, что я видел в прошлый раз в лесу — только на сей раз всё из синевато-голубых огоньков. Громогласное рычание могло испугать кого угодно. Вдруг я услышал из-за спины серебристый голос Ксаны: она пела ту самую молитву, что и тогда у реки. Её голос струился, переливаясь, как горный ручей, старорусские слова сплетались в дивные сочетания, которые не поддавались моему пониманию. Она достала из складок платья фляжку и стала разбрызгивать из нее какой-то невероятно душистый отвар.

Спустя минуту предметы рухнули на землю, а чудовище в углу свернулось клубком, превратившись в большую черную кошку. Памятуя о том, как надо было поступить в прошлый раз с собакой, я схватил погасший факел и швырнул им в черную бестию:

— Рассыпься!

Фонтан голубоватых искр вспыхнул на месте кота и ударил в противоположный угол.

— Ты быстро учишься, барин мой любезный! — она погладила меня по щеке.

— С тобой по-другому не получается, любимая. — Я поцеловал ее в ответ в висок. Я почти привык к ее оборотам речи, и мне безумно нравилось, когда она звала меня по имени отчеству или «любезным барином», я даже не старался разубедить ее называть меня так — это было волнительно и возбуждающе. Ксана зажгла факел:

— Копать надо здесь.

Я приготовился к рытью огромной ямы. Однако, стоило мне выкопать углубление размером с ладонь, как лопата звякнула — что-то раскололось. Ксана зажгла еще факел и светила мне — в ямке лежал обычный чугунок.

— Погоди, не трогай, — она вылила остатки зелья из фляги на чугунок. Шипения, или каких других фокусов не последовало.

— Можно доставать.

— Ты уверена?

— Не бойся, верь мне.

Я поднял чугунок со дна ямы и перевернул. Там лежал сверток. Я достал его и развернул. В полуистлевшую детскую распашонку был завернут камень

— Смотри, Ксана!

— Это он. Он завернул ее в крестильную рубашечку. Срок зарока истек, мы можем взять его.

Я поднес факел к камню. Огромный, переливающийся и черный как смоль турмалин был даже больше того рубина, что мы нашли в лесу.

— Яйцо птицы Сирин. — Ксана взяла камень у меня из рук.

— Скорее похоже на яйцо малого страуса, — я попытался пошутить.

— Страуса? — глаза ворожеи уставились на меня с любопытством. В свете факела она была невероятно красива. — Не знаю такой птицы.

Она гладила камень:

— Этот камень обладает невиданной силой — колдуньи всего света мечтали бы заполучить его, — это боевой камень против всякой нечисти.

— Да уж, — я усмехнулся, — если этим булыжником запустить в голову самому черту — мало не покажется.

— Все бы тебе шутить. Надо подниматься наверх. А то сбегут твои крестьяне от страха.

Я дернул за веревку, и нас медленно потащили наверх.

Одной телегой стало меньше — Тимофея повезли в село. Мы с Ксаной примостились на краю оставшейся, и она медленно повезла нас назад. Промозглый осенний ветер срывал остатки листьев с деревьев.

— Скоро первый снег… — Ксана прижалась ко мне, и я обнял ее, укрыв своим тулупом, который как раз накануне мне выдала Антонина.

— Я бы хотел увидеть своего ребенка.

— Ты увидишь его…

— Как? Если мне скоро уходить.

— Обязательно увидишь. Верь мне. Только верь, хорошо?

Я вздохнул. Я часто не понимал её, она говорила странные вещи, которые часто не совпадали с тем, что она же говорила раньше. Но я готов был отдать полжизни за этот теплый мягкий, влекущий комочек, свернувшийся у меня на груди и почти засыпающий, как котенок, такой желанный, такой родной и близкий и такой далекий…я, пожалуй, впервые задумался всерьез — как же я буду жить на этой земле без нее. В том времени, в этом — какая разница — я просто не представлял, как буду просыпаться, и засыпать, встречать рассветы и закаты, ходить на работу, спать с женой, а Ксаны рядом не будет. Я не увижу, как родится моя дочь, как сделает первые шаги. Кого она будет называть «тятей»? Кто возьмет ее на руки и расскажет сказку на ночь, кто защитит от произвола того настоящего Данилы Алексеевича, который явится на моем месте вместо меня, когда я уйду… и явится ли вообще кто-нибудь вместо меня. А если я не успею найти последний камень до первого снега? Страшно было подумать, что я могу сгинуть, просто исчезнуть в небытие, и она, моя любимая тоже…

— Не думай о плохом, — Ксана словно читала мои мысли.

— Мы почти приехали. Ты и на этот раз исчезнешь?

— Нет. Я останусь с тобой. Очень хочется спать в теплой кровати под защитой надежного мужчины. — Она звонко расхохоталась, и я еще крепче прижал ее к себе.

* * *

На этот раз Ксана не окуривала комнаты дымом и не выливала воск в воду. Она просто взяла свой хрустальный шар и положила на стол перед собой. В руках ее были камни. Она закрыла глаза и сидела, словно уснувшая. Шар медленно вращался сам собой.

— Ты видишь что-нибудь? — я просто не выдержал, прошло больше получаса. Ответом мне было гробовое молчание. Я раздраженно вздохнул и вышел из комнаты. Иногда меня просто бесила вся эта колдовская чушь. Проходя по комнатам, я наткнулся на умилившую меня картину. Анисим, которого, видно, сморило, после сытного обеда, сдобренного парой-тройкой рюмочек кипарисовки. Он похрапывал, свернувшись клубком, на диване в гостиной, а Антонина, заботливо укрыв ему ноги своей вязаной шалью, сидела рядом на скамеечке и колдовала с иголкой над его портами. Мне сразу пришла в голову мысль — надо их все-таки поженить. Я, как эгоист, думал все время о себе и никогда не думал о них. Об Анисиме и Антонине, обоим страдавшим такой нерешительностью. Надо просто решить за них.

— Спит? — Я подкрался на цыпочках и спросил, наклонившись почти к самому ее уху. Женщина подскочила от неожиданности и, поклонившись в пояс, быстро-быстро зашептала:

— Вы уж не ругайте его, барин, что он тут на господском диване уснул — прихворнул он малость, старая рана ноет…

— Да бог с тобой, Антонина. Нечто я нелюдь какой, это ж Анисим!

— Благодарствую, барин, чего к ужину пожелаете?

— Хорошо бы блинов твоих, знаменитых.

— Будут, барин, непременно будут. А… — она застыла с удивленным лицом. Я обернулся. Сзади меня стояла Ксана, шар в ее руках светился голубоватым светом, она пристально глядела в него.

— Не уходи, барин, без тебя ничего не получается.

— А …что это она…. — Антонина ошарашено смотрела то на Ксану, то на шар, то на меня.

— Это… это мы электричество добываем, — я не нашел ничего лучшего чем соврать.

— Электричество?

— Ну это свет такой…. Ты иди, иди…

— Свет… — она удалилась, бормоча, — ведьма, верно, говорили же — ведьма…

— Ксана! — я подхватил её под руку и повлек в спальню, — зачем ты выходишь со своими фокусами на люди! Это же крестьяне, они могут придумать про тебя всякую чушь…

— Т-с-с! Я вижу! Ты рядом и теперь я вижу!

— Что?

— Я вижу яйцо птицы Гамаюн.

— И где оно?

— Ратишу все-таки поймали. Княжьи слуги привязали его к лошади и тащили волоком на веревке прямо в терем княжеский. Там голову его отрубили и на кол водрузили. А кол тот посреди площади воткнули — другим в назидание, да в устрашение. Любава того вынести не могла. К тому времени их с Ратишей дочке уж семнадцатый год пошел. Она собрала все, что нажито было, забрала дочь и решила бежать из села. Только выдали ее князю, свои же, соседи и выдали. В те времена за побег карали страшно. Князь снарядил погоню. Испугавшись расправы, посадила она дочку в лодку, погрузила туда же добро, и велела той плыть одной на другой берег. А оттуда к условленному месту добираться. Сама, мол, назад вернется — покажет, что, дескать, никуда убегать не собирается, — врут, мол, люди. А потом, когда все успокоится, к дочке придет. Дочка села на весла и поплыла к противоположному берегу, только не справилась хрупкая девушка с бурной речкой — перевернулась лодка, — все ко дну пошло, и самой ей выплыть не удалось. Любава от горя с ума сошла. А в ту же ночь загорелся лес, рядом с селом, от пожара того все село занялось, все сгорело дотла.

— А камень? Где камень?

Ксана подняла на меня глаза:

— Камень посреди реки…

— Где?

— Прямо посреди реки. На дне. — Невозможно! Как можно обнаружить камень на дне реки? Как мы найдем, где именно? Если даже теоретически предположить, что мы будем знать, где это место, как я достану его — неизвестно, что там за глубина! Вода ледяная!

Ксана подошла и обняла меня:

— Мы должны его достать, по-другому нельзя.

Меня передернуло. Я представил речные круговороты, обжигающий холод воды — здесь ни оборудования для дайвинга, ни поискового навигатора, который бы враз обнаружил нужный металл или минерал. Здесь у меня только Ксана, — я невольно улыбнулся.

— Вот и славно, — Ксана, увидев мою улыбку, нежно прикоснулась губами к моей щеке, — не думай ни о чем, ты не будешь чувствовать ни холода, ни боли…

— А эти… как их… верлиоки речные?

— Нет никаких речных верлиок, — Ксана расхохоталась, — есть водяные и русалки.

— Вот-вот, водяные и русалки!

— Ну, с этими я как-нибудь договорюсь!

— А камень тоже заколдован, как и предыдущие два?

— Нет, мой барин, камень этот был Любаве Ратишей подарен. Нет на нем ни заговоров, ни зароков — чистый он.

В дверь постучали, вошла горничная:

— Барин, кушать пожалуйте!

— Отлично, пойдем! У меня тут возникла она идея!

Я обнял Ксану, и мы вышли в столовую. Анисим поправлял стулья, Антонина суетилась у накрытого кремовой скатертью с большими кистями, стола. Она неодобрительно взглянула на Ксану.

— Кушать изволите, барин?

На столе дымилась стопка румяных, золотистых блинов, сметана, три вида варенья, плошка икры, тонко порезанная телятина, пареные овощи, что-то еще… стол просто ломился. Анисим принес запотевший графин с кипарисовкой, торжественно поставил его посреди стола и, косясь на меня и Ксану, отошел к приоткрытому окну и занялся стоявшим на лавке самоваром. Я видел, что Ксане было неловко, и решил исправить ситуацию:

— Анисим!

Тот сделал вид, что туг на ухо и еще усерднее стал пыхтеть старым сапогом, раздувая им, словно мехами, угольки в самоваре. Дым от угольков уходил в приоткрытое окно и таял где-то в сером небе.

— Анисим! — я сделал строгое лицо, — брось самовар, закрой окно, пока нас всех тут не заморозил, и, пойди сюда ко мне.

Анисим, словно чувствуя неладное, подошел с лицом побитой собаки, которая не понимает, за что наказали. Я торжественно усадил Ксану за стол и пригласил жестом сесть Анисима и Антонину.

— Вот что, Анисим. Решил я тебя женить!

— Как, барин? — В два голоса вскричали Анисим и Антонина.

— Да — да, женить. И не возражай — виданное ли дело. Герой войны, мастер на все руки, видный мужчина в расцвете сил и один — одинешенек. Антонина за тобой как за дитем ходит, а ей это зачем, — продолжал я, делая вид, что не помню о том, что они сохнут друг по другу.

— Антонина занята день и ночь — весь дом на ней, кухня, еще и ты! Вон у нас, сколько девок незамужних.

— Дык, это…барин…. — Анисим пытался возразить.

— Нет, нет, и не возражай! — я едва сдерживал смех, — вот хоть Татьяну взять, прачку нашу — вдовая, тридцати еще нет, — кровь с молоком! — я завернул в блин ложку икры и отправил себе в рот, закусывая рюмку кипарисовки.

— Ох! — Антонина всхлипнула и выбежала из-за стола.

— Ничего-ничего, — я по-прежнему продолжал валять дурака, — это она от радости, что, наконец, от лишних хлопот избавится!

— Барин! — Анисим покраснел так, что я даже испугался — доведу старика до удара, — помилуй, барин! Какая Татьяна — стар я, чтоб жениться!

— Что значит стар! Шестой десяток только — ты еще любому молодцу фору дашь. Все! Это не обсуждается! На следующей неделе обвенчаю тебя с Татьяной и точка. Готовься к свадьбе.

За дверью раздался грохот. Мы с Анисимом кинулись туда — там распластавшись на полу без чувств, лежала прачка Татьяна.

— Нечего подслушивать барские разговоры — горничные, переговариваясь, торопливо пытались привести ее в чувство.

— Барин, помилуйте!

— Нет-нет, я своего мнения менять не намерен. Жениться и все тут!

— Тогда позвольте хоть самому выбрать на ком!

— Самому? — Я сделал недовольное лицо, — значит, мое мнение тебя вообще не интересует!

— Что вы, барин, батюшка, да я за вас! Да я для вас… что хотите, барин для вас… — Анисим, сгорбившись, побрел прочь. Я понял, что перегнул палку.

— Ну, хорошо, положим, я прислушался бы к твоему мнению, — на ком бы ты хотел жениться?

Анисим, посветлев, кинулся ко мне:

— На Антонине, барин!

— На Антонине?!

— На ней, барин!

— Обещаешь?!

— Клянусь!

— Ну то-то, — того мне от тебя и надобно! — Я потрепал Анисима по плечу, — беги невесте предложение делать!

Я по-гусарски развернулся на каблуках домашних туфель и вернулся за стол к Ксане.

— Ты, Данила Алексеевич, у меня прямо почище нашей деревенской свахи будешь! — Ксана, улыбаясь, поглощала варенье прямо из вазочки.

— Кушай, моя радость, кушай варенье. — Я любовался каждым ее движением. — Девочки все любят сладенькое. А тем более вас уже двое!

Ксана посерьезнела:

— У нас не больше недели, барин.

— Почему?

— На Покров выпадет первый снег.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, поверь, знаю.

Я обнял её и крепко прижал к себе:

— Не хочу уходить… ты мне так и не сказала одного.

— Чего?

— Любишь ли ты меня?

— Дела говорят лучше слов. — Она взъерошила мне волосы, — завтра с утра надо быть на реке. Мне надо уйти.

— Опять?

— Последний раз, поверь, так надо. — Она вышла из столовой своей легкой летящей поступью. Я уже скучал по ней. Куда она пошла? Опять к Колыбели?

За спиной послышалось деликатное покашливание. Антонина, сияющая как медный пятак, обратив на себя внимание, тут же кинулась меня благодарить.

— Спаси Вас Христос, барин, — Анисим просит моей руки. Благословите! Будьте мне посаженным отцом.

— Не стоит благодарности, право, — я расстроено вздохнул. — Посаженным, так посаженным.

— Батюшка, Данила Алексеевич, вы послушайте, что я вам скажу. Ксану в селе очень не любят — как бы чего не вышло. Её и до этого недолюбливали, хотя она много доброго людям сделала, а все равно — ведьма она и есть ведьма. Тимошка-то помер!

— Который? — я недоумевал.

— Ну, который давеча с вами в Пожарища ездил. Как привезли его вчера, так к утру и отошел. В деревне разное говорят, говорят, что чары она на вас навела, околдовала. Тимошку ей не простят, да и как бы вам через нее не пострадать, не было бы худого.

— Спасибо, что предупредила, Антонина. А на Ксану худого не думай и никому не говори, слышишь? Я в своем уме и никаких чар на мне нет. Обещаешь?

— Как изволите, барин. — Она стала торопливо прибирать со стола, а я вернулся в спальню и лег на свою такую широкую и такую одинокую постель.

Как мне уберечь мою ворожею? Получится ли у меня найти третий камень? Что будет, когда я вернусь? Если Ксана — это воплощение Альки, написанное программистами «Сторакса» в виде сценария, то, как я буду жить с настоящей женой, когда вернусь в свое время? Я ловил себя на том, что даже не помнил, как я жил с Алькой в реальности. Память с каждым днем становилась все чище от воспоминаний прежней, настоящей жизни. Я только не мог для себя решить, считать ли изменой Алькин роман с тем кузнецом, если он был мной, только не настоящим, придуманным и написанным программистами для Альки точно так же как и Ксана для меня. Почему, если Ксана — не реальность я так люблю её, похожа ли Алька на Ксану хоть немного? Тревожный сон пришел вместе с закатом и принес ночные видения, которые не дали мне ответа на этот вопрос.

* * *

Холодная рябь водной поверхности вызвала легкую дрожь, при мысли, что мне предстоит окунуться в нее. С самого утра я только и делал, что таскал за собой лодку, пока Ксана, бродя по берегу, определяла место нахождения третьего камня. Пустынный, некогда покрытый сочной зеленой травой, а теперь только выцветшими ее остатками, да острыми камнями берег бесконечно тянулся вдоль водной глади, которая вдруг, после недолгих манипуляций Ксаны, из бурной, с порогами и водоворотами речушки превратилась в спокойную, почти неподвижную поверхность. Ксана подошла почти к самому её краю — она определенно что-то почувствовала. Оба камня в ее руках будто засветились. Она обернулась:

— Здесь!

— Прямо у берега? — Я облегченно вздохнул — не придется больше таскать с собой лодку.

— Нет — надо плыть к середине. По легенде именно там перевернулась лодка.

— О! Нет!

— Не жалуйся, Данила Алексеевич, — последний камень. Добудешь и — свобода.

— Свобода, — я притянул ее к себе, — не нужна мне такая свобода… без тебя.

Её глаза смотрели на меня без отрыва. В них была любовь, тоска и какая-то безысходность.

— Надо плыть на середину.

— Уже сажусь на весла.

— Я с тобой.

Когда лодка достигла середины реки, Ксана положила руку мне на плечо.

— Здесь

— Прямо здесь?

— Да.

— Я должна кое-что сделать. — Ксана достала из котомки, которую кинула в лодку перед отплытием, хлеб и вино и осторожно вылила вино в воду и раскрошила хлеб, тихо шепча какие-то заклинания.

— Что ты делаешь?

Она загадочно улыбнулась и, обернувшись, посмотрела на меня.

— Задабриваю водяного.

— Кого?

— Водяного.

— Ну, уж это совсем чушь. Водяных просто не бывает.

— Ты даже не представляешь, как тесен невидимый мир вокруг нас.

— Я надеюсь, теперь водяной меня не съест. — Я рассмеялся.

— Тебе надо выпить это — она протягивала мне флягу, с какой — то жидкостью.

— Зачем?

— Ты не будешь чувствовать холода.

— Так не бывает.

— Попробуй.

— Ну, давай. — Я вылил в рот сладковато-горькую тягучую жидкость, которая, словно огнем, обожгла меня изнутри. Мне показалось, что я выпил расплавленный свинец. Я не мог промолвить ни слова, мне стало невыносимо жарко.

— Прыгай, прыгай в воду. — Она почти вытолкнула меня из лодки. Я, словно в замедленном кино, погружался в реку, едва успев глотнуть воздуха. Было ощущение, что ледяная вода реки вскипала от температуры моего тела. Я действительно не чувствовал холода — распиравший меня жар мгновенно прошел и я, словно купался в парном молоке. Я принялся обшаривать дно в поисках камня. Несколько раз мне пришлось всплывать, чтобы глотнуть воздуха. Я находил глазами лодку, в которой сидела Ксана, видел, что она рядом, пристально наблюдает за гладью воды, и снова нырял к самому дну. Было плохо видно — вода была очень мутной. Я обшаривал сантиметр за сантиметром вокруг, но все было безуспешно — дно было илистым и почти ровным. Я в очередной раз поднялся глотнуть воздуха.

— Лодку! Ищи лодку — Ксана указывала мне прямо на середину реки. Я вновь ринулся в мутную пучину к указанному Ксаной месту. Практически сразу, на обшаренном мною несколько, казалось бы, раз месте я нащупал остов разбитой лодки. Медленно и осторожно разрывая ил руками, я искал — сам не знал что — что-то в чем мог быть камень, — сундук, истлевший узелок с одеждой — что угодно. Внезапно я нащупал что-то округлое и плотное. Я поднял это из ила и от ужаса и отвращения чуть не захлебнулся — на меня пустыми глазницами смотрел полуистлевший череп. Видимо это и была утонувшая дочь Любавы. Из черепа выплыла и ушла, извиваясь, к поверхности маленькая змейка. Камень. Где же камень? Я вновь, то всплывал к поверхности за воздухом, то нырял ко дну, разгребая ил и камни вокруг лодки. Действие снадобья, которым поила меня Ксана, заканчивалось, и я стал отчетливо чувствовать ледяные струи. Я коченел, пальцы не слушались. Я уже отчаялся и собирался всплыть — умереть от переохлаждения совсем мне не улыбалось, как вдруг моя рука нащупала очередные останки — это была кисть скелета, сжатая в кулак. Остатки ткани, завязанные в узел, говорили о том, что в руке девушка сжимала какую-то котомку или узел с вещами. Из последних сил я впился руками в ил под останками. С кучей истлевших тряпок в воду взметнулись, песок, камушки и нечто большое и сияющее. Это нечто светилось в мутной непрозрачной воде, так же как и те первые два камня. Я, почти теряя сознание от холода и нехватки воздуха, вцепился в него и взметнулся к поверхности. Навстречу мне устремилось что-то большое, зеленовато-серое, пучеглазое, страшное. Мгновение мы смотрели друг на друга, потом нечто кивнуло мне, перед лицом мелькнул то ли хвост, то ли плавник. Я медленно, как во сне, поднимался к верху, забыв о холоде и нехватке воздуха. Зато я смогу рассказать коллегам, если конечно выживу, как выглядит водяной на самом деле. Как будто по волшебству, лодка с Ксаной оказалась рядом с тем местом, где я вынырнул. Я бросил камень в лодку и, подтянувшись на руках, рухнул через борт на дно. Все тело леденело — я бы даже не смог шевельнуть рукой. Как сквозь туман, я почувствовал, что Ксана вливает мне в рот несколько капель огненного зелья и укрывает полушубком. Стало тепло, и я расслабленно задремал, В то время как Ксана правила лодку к берегу. На самом дне нашего суденышка сияли тремя огнями камни — огненный рубин, горящий изнутри странным неярким светом черный турмалин и ослепительный, чистейший огромный алмаз — яйцо птицы Гамаюн.

* * *

Русская свадьба — раздольная, щедрая. Не знающая преград, начала и конца. Знаете ли вы, мои современники, жители кварталов под колпаками огромного мегаполиса, празднующие свое бракосочетание в ресторанах, а медовый месяц проводящие на лунных колониях, как на самом деле проходили свадьбы в русских деревнях? Внимайте же тому, чему я оказался свидетелем: вначале было сватовство. Сватали отец, мать, зять, жених порой невесту и не знал совсем. Обоих не спрашивали, хотят ли они жениться. Это было скорей взаимовыгодной хозяйственной сделкой между родителями. Приходят сваты в дом, садятся под матку (икону пресвятой богородицы, висевшую, как правило, в «красном» углу избы) — ясно, за чем пришли. Девушка в это время в чулане. Если родители согласны, то она выходит из чулана, ей говорят о решении. «Кладку» клали деньгами, шубой. Вечером «запой». Ставят вино с той и другой стороны. Жених ведёт на «запой» своих друзей, девушка своих подружек. Полная изба набирается. Девушки собирают невесту в хорошую обряду. За столом сидят жених, мать, отец, все родные и друзья. Подруги выводят невесту, она всем кланяется, потом подаёт жениху подарок (перчатки, платочек). Их сажают рядом. Девушки поют величальные песни. Величают гостей: сваху, родных, молодого гостя (жениху, невесте и родителям величальные петь не положено). Гости посидят и уходят, — остаётся одна молодёжь. Всю ночь пляски, танцы.

Перед свадьбой сговор (сколько гостей будет, чего ставят на стол и т. д.). До свадьбы каждый вечер жених с друзьями у невесты. Пляшут, поют, а невеста с подругами приданое готовит.

Накануне свадьбы невеста идёт в баню. Причем париться она должна веником, взятым у жениха. За веником к жениху девушки и молодые женщины ходят с розаном — сосновой веточкой, наряженной бумажками, тряпочками, который, собственно, потом на веник и меняют. Идёт из бани невеста — чистая, розовая, как поросенок и вопит:

Вы цветы ли, мои цветики,

Цветы алые, лазоревы,

Вас малёхонько посеяна,

Очень много уродилося.

Вас три поля, вас три чистыя,

Три раздольица широкия.

Придёт невеста, подружки ей косу плетут, невеста опять воет:

Заплетите мне русу косу,

Русу косу во последний раз,

Во последний раз да в остаточек.

В эту последнюю ночь девушки ночуют у невесты. Часа в 2–3 она их будит плачем:

Вы воспойте, ранни кочеты

По утру ранёшенько.

Разбудите-ка, ранни кочеты,

Родимого тятеньку,

А ещё разбудите-ка,

Сударыню матушку,

А ещё-то вы разбудите

Братца милого.

Ах, вставай-ка ты, братец миленький,

По утру ранёшенько.

Умывайся ты, братец миленький,

Ключевой водой белёшенько.

Скоро придут к нам, братец миленький,

Злы разлучники.

Закрывай-ка ты, братец миленький,

Дубовые воротушки.

Вставайте-ка, милые подруженьки,

Я расскажу сновидение,

Какой мне приснился сон.

Ходила я, милые подруженьки,

По темному лесику.

Потеряла я троя ключиков.

Как первые ключики

От девичьей красы,

Вторые-то ключики

От русой косы,

А третьи — то ключики

От нежушки, от волюшки.

Вставайте-ка, милые подруженьки,

Надевайте бело платьице,

Бело платьице подвенечное,

Подвенечное — вековечное.

Соберут невесту к венцу, отец с матерью благословляют. Невеста вопит:

Ох, не белая лебёдушка

Сырой земле кланится,

Ох, кланяюсь я кормилицу батюшке.

Ох, не прошу я, милый тятюшка,

Ни злата, ни серебра,

А прошу-то я, милый тятюшка,

Великого благословеньица.

Благослови-то меня, милый тятюшка,

Во путь, во дороженьку.

Отец благословляет, потом невеста обращается так же к матери, после к крёстным. Девушки сажают невесту за стол, она причитает:

Ох, не красное ли солнышко на закат пошло,

А я-то, разгорькая, за дубовый стол села.

За дубовый стол села с любимыми подруженьками.

Впервые в остаточке.

Входит дружка. Невеста не выходит из-за стола, подружки мест не дают, говорят: «Выкупайте, друженька, места для своих поезжанов».

Дружка: «Сколько стоит?»

Подружки: «На 4 угла по рублю, на серёдку — десяточку».

Срядились. Подружки прощаются с невестой, выходят из-за стола. Поезжане ещё во дворе. Рядом с невестой садится братик, сестрёнкину косу продавать. Дружка на него с плёткой, а он, братик, сидит со скалкой на жениховом месте, не пускает. Дружка выкупает, братик прощается с невестой, уходит. По левую сторону от невесты садится невестина сваха, дружка выкупает место жениховой свахе. Входят поезжане, садятся на свои места. Сваха накрывает жениху с невестой руки полотенцем. Дружка кричит:

Стряпонька — лапонька,

Подавай сахарные кушанья!

Что есть в печи,

Всё на стол мечи,

Оставляй одни кирпичи,

Чтобы хлебы было на чём печи!

А стряпонька отвечает: «Друженька, заслонка примёрзла!».

Ей платят, чтобы заслонка оттаяла. Начинают подавать кушанья, едят. Жених с невестой не едят, не разговаривают, не смотрят друг на друга, меняются под полотенцем кольцами. Тут девушки начинают петь:

Дорожись-ка, батюшка,

Ты проси-ка за меня 100 рублей,

За косу ли за мою 1000,

За красу ли за мою сметы нет.

А как уж закончат с выкупом, так и в храм — на венчание. Едут туда жених с невестой по отдельности, это уж после венчания возвращаются вместе. Вот тут и начинается настоящее веселье, про которое говорят — пир на весь мир. Гуляет вся деревня.

По возвращении с реки с добытым сокровищем я все-таки не оставил идею женить доброго своего Анисима на Антонине. Хоть оба и были далеко в годах, а обычаи были соблюдены. У Антонины оказались живы родители, и все равно, как ни странно, посаженным отцом ей был я. Мне на своей шкуре пришлось испытать все прелести старорусских обычаев, притом, что масса всевозможных советчиков постоянно находилась рядом, давая «правильные» наставления. Наконец священник обвенчал молодых, Антонину, разодетую согласно всем правилам и Анисима, то и дело краснеющего как помидор, нарядного, причесанного с каким-то особым тщанием и с цветком в петлице, и началось долгожданное пиршество. Я не жалел средств на праздник, тем более, что как раз в приготовлениях к торжествам прошла неделя, и я вот-вот мог распрощаться со всей этой красотой. Прямо во дворе усадьбы накрыли столы. Закуски и выпивки было вдоволь. Я был сыт, слегка пьян, и только одним обеспокоен — нигде не было Ксаны. Она привела меня с реки в дом, отпоила какими — то отварами так, что уже на следующий день я был бодр и весел, и всю неделю исправно была со мной, исчезая только на несколько часов, когда днем, когда под вечер, но исправно возвращаясь ко мне ночью. Я наслаждался каждой минутой с ней, не отходя от нее днем, и с наступлением ночи не выпуская из своих объятий до рассвета. Камни Ксана велела отдать ей, — мне было странно это, ведь в усадьбе, под охраной они были бы в большей безопасности. Я не стал возражать. Еще одну странную картину я увидел поутру, когда, проснувшись, вышел во двор усадьбы и застал там Ксану, густо промазывавшую смолой огромную глубокую корзину. Она наотрез отказалась объяснять, зачем это надо и не захотела доверить эту работу никому — так и просидела до вечера возле потрескивавшего костра, на котором булькал котелок со смолой. К вечеру корзина была обмазана и Ксана исчезла вместе с ней. На мои вопросы ответами были нежные поцелуи, после которых мне вообще расхотелось ее о чем-то спрашивать.

И вот теперь, когда я искренне хотел провести остаток недели только с ней — она опять исчезла. Я исправно кричал «Горько!» молодым. На столе появлялись все новые и новые бутыли с вином и первачом, закуска уходила так же быстро, как и выпивка и сельчане не уставали славить молодых, а заодно и их посаженного отца. Моё благодушие не знало предела, я чуть было не пустился в пляс вместе со всеми, когда песни и танцы вдруг прекратились, и все вдруг замолчало и остановилось. Все смотрели на меня. Я не мог понять, в чем дело. Потом обернулся — за моей спиной стояла Ксана. Она смотрела на деревенских, а те на неё.

— Кто позвал ведьму?! — подвыпившая баба в цветастом полушалке заверещала точно кликуша

— Ведьма порчу на молодых наводит! Гоните ведьму!

— Вздернуть её!

— Стойте! — Я встал из-за стола, загораживая собой Ксану. — Кто тронет её — головы лишится. Не сметь! Вот ты, Николай, — обратился я к стоящему напротив бородачу, — ведь она твою дочку выходила, когда та в прорубь зимой свалилась и чуть не погибла. А ты, Матрена, не ты ли к ней бегала, зелье приворотное просить, чтоб мужа домой вернуть, в семью, — и ведь вернула, верно? А ты Иван, ведь твоя кобыла чуть не померла оттого, что какой-то травы наелась, а Ксана тебе ее поправила. А померла бы кобыла — чем бы ты жил? — Я мысленно благодарил Антонину и Анисима за те деревенские сплетни, которые они мне регулярно докладывали в течение всего прошедшего времени.

— Сколько хорошего она вам сделала? Почему вы ее так не любите? Кто посмеет тронуть ее — берегитесь.

Я обернулся. Ксана стояла за моей спиной, как за стенкой, с печальной улыбкой. Но изрядно упившихся крестьян было не остановить. После моих речей та самая баба в цветастом полушалке завопила:

— Она барина околдовала! Одурманенный он!

— Ведьма!

Народ начал бесноваться:

— Извести ведьму, пока она нас не извела!

Самые горячие головы стали переворачивать столы и кинулись к нам. Тут уж не выдержали и другие, некоторые, наоборот, пошли против дебоширов, возмущаясь главным образом угробленной закуской и выпивкой и сдерживая бузотеров, не позволяя им переворачивать уцелевшее. Другие кинулись заступаться за Ксану, и уговаривать, что «бунт — висельное дело». Вскоре рядом со свадебными столами началась кулачная драка.

— Пора. Пойдем. — Ксана потянула меня за руку, увлекая за собой в дом.

— Спасай барина! — вопили бабы, — ведьма барина изведет! Ведьма порчу молодым сделает!

Мы вышли через черный ход и кинулись к лесу. Издалека уже, когда мы были почти у пролеска, послышалась музыка. Видимо, передравшись, сельчане угомонили свой пыл, и, увидев, что Ксаны нет — успокоились. Свадьба продолжалась.

Вдруг, навстречу нам из леса вынырнули четыре тени

— Остановись, барин!

— Отдай нам ведьму!

— Ей все равно житья здесь не будет! — Я разглядел крестьян моего села. Это были отчаянные головы, о которых Анисим говорил не иначе как «оторви да выкинь». Они были пьяны. В руках одного из них была железная гиря, которая крепилась крепкой верёвкой к руке.

— Я сейчас даю вам шанс просто уйти, и обещаю, что наказывать вас не буду. Просто уступите нам дорогу! — Мой голос звучал не очень уверенно.

— Барин, мы вас любим, барин мы вас спасти хотим — вы под её чарами. Она вас заколдовала, она ведьма. Мы вас спасем, вы нам потом сами спасибо скажете!

— Прочь пошли! — Я уже злился, — попробуйте, троньте! Пошли вон отсюда, холопы!

— Бей ведьму! — Протяжный возглас прозвучал как команда, тени кинулись к нам.

Я только успел оттолкнуть Ксану к деревьям:

— Беги!

Сам прыгнул, преградив путь нападающим.

— Уйди барин! Не то кистеня отведаешь!

Я вспомнил свою боксерскую молодость и методично отрабатывал полузабытые хуки на нападавших. Мне не пришлось долго возиться — пьяные мужики просто лежали в ряд на земле без признаков сознания, не помогли им и их хваленые кистени. Я кинулся в лес, где практически сразу наткнулся на Ксану, которая восхищенно глядела на меня так, что мне даже стало неловко. Она повлекла меня дальше в лес. Я попробовал сопротивляться:

— Остановись, прошу, давай отдышимся.

— Нельзя, барин, не успеем.

Мы бежали все дальше и дальше вглубь чащи. Темнело, и я едва успевал за Ксаной. Час-другой пробежки по бурелому и мы были у того самого озера, в котором я впервые увидел купающуюся в лунной радуге свою ворожею. Стало совсем темно, только ярко светила полная луна. Я только теперь понял — все то время, пока мы искали камни, готовили свадьбу, все время было полнолуние. Так не бывает в реальной жизни, но здесь так действительно было. Луна была какой-то неестественно большой, так, что можно было рассмотреть все неровности на ее поверхности, и чрезвычайно яркой. Я огляделся — в свете луны над водопадом опять была та самая розовая лунная радуга. Ксана достала фляжку и влила в рот несколько капель. Затем, скинув одежду, шагнула в розовую дымку. Она словно висла над поверхностью воды. Над лесом полилась серебристая песня-молитва. Ксана танцевала в струях розовых искр, которые вихрились, следуя изгибам ее тела, повторяя движения ее танца. Это длилось вечность, и вечность я готов был наблюдать за этим. Внезапно она отступила назад, на землю и я увидел огромную воронку, разверзшуюся в озере под водопадом.

— Вот и все — пора, — она достала из того самого шалаша из лапника, в котором я прятался на охоте, просмоленную корзину, в которой лежали завернутые в тряпицу камни. К ручке корзины была привязана веревка, к которой в свою очередь был привязан огромный камень

— Ксана, — мое сердце разрывалось, послушай, пойдем со мной!

— Мое место здесь, я не могу идти с тобой.

— Тогда я останусь!

— Ты не можешь остаться! Ты должен идти прямо сейчас, слышишь, колыбель открыта, и ты сможешь попасть туда только однажды — сейчас.

— Черт! Как несправедливо то! Я не могу тебя потерять, слышишь! — Я схватил ее в охапку и стал покрывать поцелуями. — Ты моя, слышишь, моя, самая красивая, самая любимая, единственная моя…

— Барин!

— Какой к черту барин! Барин…

— Данила Алексеевич, пора. Послушай — там, куда ты попадешь очень темно и глубоко. Задание не из простых, если тебе не хватит воздуха — ты погибнешь, подняться наверх ты не сможешь, — врата работают только в одну сторону, поэтому возьмешься за ручки корзины, держи ее все время над собой, съедешь по стене водяной ямы вниз. Камень будет держать корзину у дна — она просмолена и там останется немного воздуха — ты сможешь немного дышать там. Камни будут светить, пока они вместе, давать немного так нужного тебе там света. Ты все помнишь? Знай, — твоя жизнь теперь зависит только от тебя?

— Ксана, подожди, Ксана, неужели это все?

— Иди, милый, иди, иначе будет поздно! С первым снегом колыбель закроется, — она влила мне из фляжки несколько капель того самого огненного зелья, которое не позволяло мне чувствовать ледяной холод воды.

— Снимай одежду, бери корзину, камни и иди!

— Подожди. — Я подошел к ней и заглянул в ее полные слез глаза. Прощай, прощай, моя ворожея, спасибо тебе за все, прощай и прости. — Я прикоснулся к ее губам. Последний поцелуй, такой нежный. Такой страстный, такой бесконечный, последнее прикосновение…

Вдруг что-то холодное и мокрое упало мне на лицо — я поднял голову вверх и обомлел — с пустого чистого с огромной полной луной неба падали большие пушистые снежные хлопья.

Ксана отчаянно закричала:

— Скорее! Тебе пора! Слышишь! — она всучила мне в руки корзину, а за пазуху узел с камнями, — скорее, любимый, спасай нас обоих!

Я набрал полную грудь воздуха, поднял над собой корзину и съехал вниз по стене воронки.

* * *

Я падал вниз, воронка медленно закрылась над головой, диск луны скрылся, я почувствовал ударную волну, как от землетрясения. Вокруг была лишь кромешная тьма, да окружавший меня, ледяной холод воды. Темно. Боже! Как темно под водой! Я коснулся ногами дна. Оно было странным — песчаным, совсем не илистым. Я оставил корзину висеть над державшим ее у дна камнем и развернул то, что было у меня за пазухой — тьма озарилась тусклым светом. Шагах в пяти от меня была скала. Я подплыл к ней. Несколько секунд я вообще ничего не мог разглядеть, потом в полутьме стали проявляться какие-то рисунки, — я истово стал ощупывать скалу, в поисках хоть какого-то намека на дверь — но тщетно. Воздуха катастрофически не хватало. Я рванулся наверх, но уперся во все ту же скалу, там была маленькая расщелина, но туда даже голова моя не проходила, даже света сверху не было видно. Я вспомнил про спасительную корзину, поблагодарил Ксану за этот подарок и нырнул туда. Отдышавшись, я вернулся к скале с рисунками, продолжая отдирать с нее вековые наросты. Рисунок проступал все четче. Наконец я отчетливо увидел цветок — точно такой, как на гребне у Ксаны, цветок с тремя лепестками — углублениями, до меня, наконец, стал доходить смысл слов пророчества. «Три камня вложи в колыбель колдуньи…» стоп! Ксана говорила, что камни светят, только пока все вместе, значит, вложу я один камень в скалу и останусь в полной темноте! Надо сразу разобраться какой камень, в какую выемку класть…. Мне опять не хватило воздуха, я вновь вернулся к корзине — страшный холод сковывал движения. Я судорожно думал — как вложить камни. И тут меня осенило — цветок на гребне Ксаны был трехцветным — красно-бело-черным. Цветок- подсказка, именно так надо расположить камни. Я кинулся к скале и вложил камни в отверстия. Я понял, что правильно — камни засияли как фонари, осветив все вокруг. Вокруг была пещера — скала была кругом, расщелина по потолку пещеры незначительно увеличивалась где-то вдали, куда хватало света камней. А больше ничего не происходило — я заворожено смотрел на камни, которые ярко светились, и ждал, ждал, сколько хватало воздуха…потом я вспомнил — ключ! Нужен еще какой-то ключ. Ксана ничего не сказала мне о ключе! Она просто забыла — что же делать — как теперь быть, без ключа мне не выбраться, выхода нет — значит, я все равно погибну! Я вернулся к корзине. Вдыхая остатки воздуха, я прощался с жизнью — все было напрасно — мои метания, мой проклятый отпуск, моя любовь — все пошло прахом, я погибну так страшно, — просто захлебнусь, погибну от удушья.

— Милый!

Я обернулся, из под воды в корзине внезапно показалось лицо Ксаны:

— Ксана! Ты! Как!? Зачем?

— Ключ, милый, ты должен вставить ключ, — она вынула из мокрых волос гребень и протянула мне. Ключом был ее гребень — меня словно током поразила эта мысль! Но как я мог взять его? Оставить ее без защиты, ее и дочь… теперь я понял, почему она сразу не отдала мне его — только безвыходная ситуация могла заставить меня воспользоваться ее сокровищем, охранявшим ее от бед.

— Ксана, нет, это твоя защита!

— Иначе тебе не спастись!

— Пусть — но ты! Ведь обратного хода нет! Как ты могла! Зачем?! Теперь погибнешь ты!

Ксана прижалась губами к моим губам:

— Не думай обо мне. Воздуха совсем не осталось — иди!

— Ксана, как же ты, как же ребенок! Я не могу забрать гребень и оставить тебя и дочь без защиты!

— Я смогу отсюда выбраться, пожалуйста, поверь мне, и я смогу вернуться за ним. Иди, скорей!

— Пойдем со мной, умоляю!

— Колыбель не отпустит свою дочь — мое место здесь! Иди милый — она дотронулась рукой до моей щеки, — я должна сказать тебе… люблю…

Я не мог сдержать слез. Ее губы беззвучно шептали мне «люблю», «люблю». Я поцеловал ее. Какой-то невероятной силой она рванула меня за руку, подтянув к стене скалы, и вставила гребень прямо в середину каменного цветка. Гребень вошел как в масло. Камни медленно начали вращаться, затем все быстрее и быстрее, стена начала втягиваться вовнутрь, завихрениями воды куда-то откинуло Ксану, корзина перевернулась, выпустив из себя огромный воздушный пузырь, я почти задыхался, меня закружило в водовороте, затягивая внутрь стены, я вдохнул воду и судорожно попытался ее выдохнуть, потом потерял сознание.

* * *

— Доктор, доктор, он очнулся! — я слышал приглушенный крик снаружи, ничего не понимая — я пытался открыть залепленные чем-то глаза, кожа ощущала липкий неоднородный гель, в горле были какие-то трубки, все тело сводило судорогами. Я почувствовал, как мою грудь что-то обожгло, потом мне стало хорошо и спокойно, я уснул.

Я открыл глаза и зажмурился от яркого света, который проникал в окно. Я лежал в больничной палате, а около окна стояла…..Ксана. Она стояла спиной ко мне, одетая в голубой джинсовый комбинезон и серый свитер, но я узнал бы ее из миллиона. Длинные черные локоны спадали почти до колен, непослушный завиток на виске был заколот гребнем.

— Ксана! — прохрипел я, ты все-таки смогла пройти со мной!

Она обернулась и ее ясная, немного усталая улыбка словно осветила мою душу.

— Так вот, значит, как меня звали в твоем путешествии, — Ксана! Ну, давай, милый, вспоминай, вспоминай кто я на самом деле. Я минуту приводил мысли в порядок. Довольно крупный остренький животик заметно выпирал из комбинезона:

— Ксана….нет….

И вдруг, совершенно ясно, раз и навсегда все встало на свои места! Алька! Моя Алька, — она была Ксаной, в моем путешествии в прошлое, это она была рядом со мной всегда, именно ее я любил до смерти, хотел быть с ней, — все время моей ворожеей была моя Алька! Только вместо рыжего одуванчика на голове — длинные черные локоны. Она заметила мое недоумение:

— Я после возвращения решила изменить прическу. Мне так больше нравится, если не возражаешь.

— Не возражаю. — Я едва хрипел. — Что со мной?

— Ты в больнице, ты полгода был без сознания после аварии в «Стораксе», тебя держали в гелевой ванне, с катетером в груди и трубками в горле — искусственная вентиляция легких.

Я не верил подарку судьбы — Алька и Ксана — один и тот же человек, только та в прошлом, а эта здесь, со мной, в реальной жизни. Я с трудом поднял руку и дотронулся до ее цветка на гребне:

— А это откуда?

— Ты забыл? — это еще мамин, а у мамы от бабушки…

— Значит, я не был в виртуальном путешествии? — мне невыносимо трудно было говорить — от вынутых трубок горло жгло огнем, словно от горячительного снадобья Ксаны.

— Ты был в коме!

Я закрыл глаза — снова сумбур и непонятность, так, где же я был? В прошлом? В другом измерении? В мире, который запрограммировали специалисты «Сторакса»? Где? И кем была Ксана? И значит ли, что если гребень у Альки, то Ксана спаслась и сумела вынуть гребень из Колыбели. А Алька — ее продолжение, ее перевоплощение? Или мой собственный потомок — ведь она та же … боже, кто объяснит мне все это! Что же произошло на самом деле?

— Спи, спи милый, теперь тебе надо много есть, спать и быстрее поправляться, потому что нашей дочке нужен здоровый папа. — Она улыбалась.

— Дочке?

— Да, милый, у нас с тобой будет дочка. — Она указала пальцем на свой животик.

Все повторялось — только на самом деле. Могло ли быть так, что программа, запущенная в «Стораксе» продолжала выполняться без микрочипа? Или все-таки я был в прошлом по-настоящему? Или это вообще какой-то иной мир, который существует рядом с нашим. Может быть, и прошлое и будущее реально и существуют параллельно с нашим настоящим, а «Колыбель» лишь переход из одного времени в другое…

— Боже, когда же это случилось!

— Как раз в ту самую ночь, перед путешествием. Я видела ее на экране компьютера, представляешь, она уже сосет свой пальчик! Поправляйся, и ты тоже сможешь посмотреть на нее! У меня столько планов! Надо подготовить детскую, приготовиться к родам — у тебя всего пара месяцев на восстановление — я не хочу ходить на курсы по естественным родам без тебя!

— Кажется, я даже знаю, куда мы поедем ее рожать.

— Вот ведь правду говорят, что те, кто в коме, все слышат. Я показывала тебе проспект, пока ты был без сознания, — есть чудесный пансионат, где практикуют роды в воде, местечко называется…

— «Колыбель Колдуньи»…

— Ты и правда все помнишь! Поправляйся, милый, я за кофе и вернусь.

Она выскользнула за дверь, а я вздохнул — солнце ярко светило в окно, а со мной были обе мои девочки — Алька и другая, еще совсем маленькая, еще не пришедшая в этот мир, но уже ворожея. Я не сомневался, что у нее будет тот же талант, что и у ее матери — исцелять головную боль, заговаривать кровь, текущую из порезанного пальца, быть такой же обаятельной и волнующей. Может быть, назвать ее Ксаной?

Алька вернулась со стаканчиком капучино и, свернувшись калачиком на постели у моих ног, стала болтать о всякой — всячине. Мне хотелось пить, хотелось спать, но я четко понимал одно: только сейчас, испытав невероятные приключения, выдержав невероятные испытания, оказавшись в глубинах прошлого и вернувшись назад, домой. Только здесь, в моем настоящем, рядом с моей дорогой женой и моим будущим ребенком, я переживал самое совершенное, искреннее и желанное из чувств, для любого смертного! Я смог выжить, и был действительно, вполне и по настоящему счастлив.

Content

Лариса Черногорец
Колыбель колдуньи