Лариса Черногорец

Необоримая стена

Розовые, румяные ватрушки, рогалики, присыпанные сахарной пудрой, дразнились выглядывающими из под неё алыми капельками повидла. Маленькие круглые пирожные, с нахальными красными вишенками, на шапочках из взбитых сливок, аппетитно красовались на фарфоровом блюде, посреди стола, накрытого белой праздничной скатертью. Акакий Петрович сладко улыбался, наливая крепкий ароматный чай в большие фарфоровые чашки из стоящего тут же на столе пузатого самовара:

— Ты кушай, Настенька, кушай, угощайся, не тушуйся. Марьюшка в отъезде до завтра, а барышня… барышня, никак, спит?

— Спит Акакий Петрович, только что уснула — набегалась за день, умаялась, сначала ни в какую не хотела спать…

— Ну, вот и славно! Вот и славно, ты угощайся, не стесняйся. Вот посидим с тобой почаевничаем…

Слащавая улыбка хозяина и липкий, пронизывающий взгляд настораживали. Акакий Петрович приближался, мягко ступая, точно кошка, которая крадется за добычей. Настя попятилась.

— Ну, куда же ты, птичка, сядь за стол со мной, выпей чайку, или ты меня боишься?

— Ничего я не боюсь! — Настя решительно откинула косу за плечо, рванула на себя стул и, усевшись поудобнее, впилась зубами в белоснежный сахарный бочок рогалика. Акакий Петрович замер. Дрожь нетерпения пробегала по его телу.

— Ты чайку, чайку попробуй. Знатный чаек.

— А чего сами-то? — отхлебнув большой глоток из чашки, Настя вопросительно уставилась на хозяина, — сами то чего чаю не пьете?

— Так сейчас, сейчас, голубка, — хозяин уселся на стул рядом и пододвинул к себе чашку. Взгляд его маленьких, заплывших жиром глазок, стал настолько откровенным, что у Насти больше не осталось сомнений в его намерениях. Хозяйка, его жена, вернется не раньше завтрашнего утра, его дочь, за которой она ходит уже полгода, спит на втором этаже, а слуг нигде не видать. Настя отодвинула чашку и встала:

— Вы простите, Акакий Петрович, не судите строго, негоже прислуге с хозяином чаи распивать, — она решительно пошла к двери и дернула за ручку. Дверь была заперта. Акакий Петрович расхохотался:

— Ну что ты, голубка, куда торопишься, мы ведь с тобой толком и не поговорили, ну куда ты…

В один прыжок Акакий Петрович оказался возле неё. Толстыми короткими пальцами, ухватив за ворот блузы, он подтянул её к себе и, обхватив руками таллию, поволок к диванчику:

— Вот так, вот так, милая, я так давно ждал этого, ну ты же знала, признайся, ты видела, что очень, очень мне нравишься, и ты же понимала, что без рекомендаций в приличную семью тебя вряд ли бы взяли, и если я пригласил тебя сюда…

Настя не могла сосредоточиться на словах хозяина. Он придавил её всем телом к дивану его руки, казалось, были везде. Спасения не было. Неприятное горячее дыхание у её уха вызывало отвращение. Собрав все силы, она ногой оттолкнула Акакия Петровича и вскочила. Со страшным грохотом он, перевернув стулья и этажерку, упал навзничь и замер в углу. Гробовая тишина тянулась, казалось, вечность. Настя на цыпочках подошла к хозяину. Акакий Петрович лежал на спине с закрытыми глазами. Она дотронулась до его плеча:

— Акакий Петрович… Акакий Петрович! — Настя заплакала. Хозяин не подавал признаков жизни. Ужасающие мысли проносились в её голове. Она никогда не докажет, что защищалась, да и что её слова, слова сироты, против семьи Акакия Петровича. Её обязательно посадят в тюрьму, и никто, никто её уже не спасет. Она его убила! Что она скажет хозяйке, как она могла оставить сиротой свою воспитанницу!

Мозг лихорадочно просчитывал ситуацию. Ей остается только бежать. Сейчас почти двенадцать ночи. Через четыре часа придет Митька, — поваренок, который топит печи на кухне и чистит овощи. Нет сомнения, что он тут же поднимет шум и позовет полицию. Надо бежать прямо сейчас.

Дрожа, как осиновый лист Настя дотронулась до пиджака убитого. Она с детства до смерти боялась покойников. Когда умерла бабушка, она всю ночь просидела на порожке дома, потому, что боялась остаться в доме один на один с умершей. Дрожь не унималась, страх и появившееся легкое головокружение вызывали тошноту. Нащупав в кармане хозяина ключ и открыв двери, Настя кинулась наверх, в свою комнату. Рядом за стенкою мирно посапывала малышка. Если повезет, она не проснется до самого утра. Наспех собрав саквояж с вещами, она кинулась к выходу. Оставив вещи в прихожей, Настя тихонько заглянула в гостиную. Акакий Петрович по-прежнему лежал без движения на полу. У неё продолжала кружиться голова. Она нащупала ручку саквояжа и выбежала на улицу. Ночные улицы были тускло освещены редкими фонарями. Куда идти? Еще год назад она жила с бабушкой на Никитской. Бабушки теперь нет на свете. Дом ушел за долги, она в свои девятнадцать совершенно одна, пригретая семьей Акакия Петровича и назначенная ходить за его дочкой, из жалости и в память о её бабушке, некогда знаменитой оперной певице. Она бежала по городу. Головокружение усиливалось, пришлось замедлить шаг. Глаза слипались. Верно, хозяин что-то подсыпал в чашку с чаем. Шатаясь, словно пьяная, она налетела на высокого мужчину в длинном плаще и шляпе, собиравшегося свернуть за угол. Земля, словно в тысячи раз умножив силу притяжения, привлекла к себе её тело, фонарь заслепил вверху, высоко, прямо над лицом. Странная мысль пришла ей в голову: «Дождик…какой теплый дождик…»

— Эк, тебя угораздило! — Мужчина, сняв шляпу, склонился над Настей, внимательно разглядывая её лицо. — На пьяную не похожа…запаха, кажется, нет… как же ты так! Вставай, слышишь. — он потянул её за рукав. Настя не шевелилась. Она уснула мертвецким сном. Мужчина вздохнул:

— Ну не бросать же тебя здесь, горе луковое.

Он взвалил Настю на плечо и скрылся за поворотом.

* * *

Настя проснулась от щебетанья какой-то настырной птички, сидевшей на зеленеющей веточке прямо за открытым окном. Открыв глаза, она сначала не поняла, где находится. Низкий беленый потолок над головой, узкая кровать, пестрое лоскутное одеяло… она лежала под ним… в мужской рубашке! Что случилось? Внезапно память прояснилась. Она убила Акакия Петровича, он хотел взять её силой, она толкнула его, он упал и умер, потом она бежала по ночным улицам…да где она? Охнув, Настя села на кровати.

— Доброе утро, — приятный, с бархатными нотками мужской голос заставил её обернуться. — Вы, мадемуазель, проспали почти двое суток.

В кресле, позади кровати сидел молодой темноволосый мужчина с карими глазами и обаятельной улыбкой.

— И теперь по вашей милости я уже две ночи провожу в этом кресле, а оно не такое удобное, как кажется на первый взгляд.

— Кто вы? Где я?

— Позвольте представиться — мужчина поднялся во весь рост и, слегка поклонившись, протянул ей руку. — Шарль Тулье, служу в Императорском театре-цирке.

— Шарль! Вы… — она вспомнила, как прошлой зимой, еще вместе с бабушкой она впервые посетила Императорский цирк, как была очарована его атмосферой и как запал ей в сердце молодой наездник, выполнявший невероятные трюки на коне. — Вы — тот самый наездник, Шарль Тулье, который держал на своих плечах четверых жонглеров!

— Ваш покорный слуга.

— Но как?! Почему я здесь? Что вы делаете здесь? И… — она вновь оглядела себя и натянула одеяло под самый подбородок, — где моё платье?

— Столько вопросов. Позвольте, начну с последнего. Ваше платье здесь, пришлось отдать его почистить — вы упали на мостовую в тот момент, когда начался дождь. Я нашел вас и принес сюда. Пытался вас разбудить, но ничего не вышло. Пришлось дать вам отоспаться. Кстати — интересно, что могло вызвать такой продолжительный сон у столь юной особы, и куда вы так спешили ночью? Ах! Да! Не стоит отвечать вопросом на вопрос дамы. Продолжим. Вы находитесь в моей комнате — не самой богатой, но вполне сносной, не так ли? Я ответил на все ваши вопросы?

— Вы — француз, а по нашему говорите совсем без акцента. Странно видеть вас здесь, Шарль, ведь цирковые…

— Я понимаю ваше удивление, по вашему — я должен обязательно жить при цирке, но с тех пор, как в конце июня цирк был закрыт, мы, артисты, вынуждены искать себе другое место. Мои сбережения позволили мне снять эти скромные апартаменты, и вот еще, — заговорщицким тоном, подмигнув, он приблизился к ней, — Шарль Тулье — это псевдоним, — он улыбнулся, — нынче на манеже так принято. Модно, когда выступают французы, англичане и даже турки. Однако в последнее время жалуют и местные таланты. Я русский и имя у меня незатейливое и исконно русское — Аникей.

— Аникей. Аника значит? Как Аника — воин.

— Правды ради, должен сказать вам, что в былинах речь шла об Онике — воине, и не хотелось бы, чтобы меня отождествляли с легкомысленным бахвалом. Но, для близких можно и Аника. — Он вновь светло улыбнулся и присел на краешек её кровати:

— Ну, теперь моя очередь задавать вопросы. Кто вы и что с вами произошло?

Настя не успела открыть рта, — в дверь постучали. Аника встал, подошел к двери, и она с восхищением отметила его атлетическое сложение, красивую широкую спину и прекрасную осанку. Голос из-за двери проскрипел:

— Платье вот, почистили, мсье Шарль, как велели, завтрак и газета. Извольте принять.

Аника вернулся с платьем и подносом. Только теперь Настя поняла, что до смерти хочет есть. Желудок сжимался от спазмов.

— Вы так любезны, что позаботились о завтраке!

— Мадемуазель, я предполагал, что рано или поздно вы очнетесь от своего сказочного сна и захотите подкрепиться. Ешьте, мадемуазель, — Аника сел в кресло и развернул газету. На подносе перед Настей красовались те самые розовощекие, румяные ватрушки и стакан молока. Все произошедшее с ней пронеслось перед глазами в считанные мгновенья. Комок подкатил к горлу. Увидев в газете нечто, Аника встал во весь рост:

— Погодите. Здесь ваш портрет, по-моему. Ну, точно! Сейчас и я получу ответы на свои вопросы. Вот! — он замер, не веря своим глазам, — …разыскивается Егорова Анастасия, роста среднего, глаза серые, волосы русые, уложены в косу. Оная Анастасия нанесла увечья Семенову Акакию Петровичу, статскому советнику, причинив ему телесные повреждения, и ограбив на сумму сто пятьдесят тысяч рублей… — он ошарашено смотрел на Настю, та, с не меньшим потрясением смотрела ему в глаза:

— Неправда…прошу, поверьте, это неправда, он пытался взять меня силой, хозяйка, его жена уехала, он пытался силой меня взять, я не …я только оттолкнула его, я никаких денег не крала, я…

Аника встал, вытащил из шкафа небольшой коричневый саквояж:

— Это ваше?

— Да но…

— Что здесь?

— Платье, чулки…я наспех собралась и сбежала. Я думала, что убила его! Он упал и ударился, он не шевелился. Я себя убийцей считала! — она приподнялась на кровати и, обернувшись одеялом, неожиданно для самой себя рассмеялась:

— Спасибо! Господи! Он жив!

Не отводя от неё взгляда, Аника раскрыл защелку саквояжа и высыпал его содержимое. Червонцы, четвертаки и сотенные посыпались на стол:

— Позвольте, Анастасия Егорова, а это что?

Настя, прекратив смех, смотрела круглыми от удивления глазами:

— Я…я не знаю, откуда они в моём саквояже…там были вещи…

— Вот что! — голос Аники зазвучал металлом, — я сейчас выйду на четверть часа, а когда я вернусь, я не хочу застать здесь ни вас, ни ваших краденых денег! Прощайте, мадемуазель! — Хлопнув за собой дверями, он скрылся.

Настя опустилась на край кровати. Откуда такие деньги у неё в саквояже? Хозяин жив, значит, она не убийца, но теперь все считают, что она воровка! Её портрет напечатан в газете. Как могли деньги попасть к ней в саквояж? Она наскоро натянула платье и заплела волосы в косу. Саквояж зиял открытой пастью, из которой высыпались пачки купюр. Она медленно, словно боясь, что он кинется на неё, подошла и погладила его по кожаному боку. Её будто током ударило: кожа её коричневого саквояжа была совершенно гладкой, а эта была рельефной, с золочеными клепками! Это не её саквояж! Она лихорадочно соображала, как мог саквояж с хозяйскими деньгами оказаться у неё. События той ночи плохо укладывались в её голове. Хозяин подстроил свидание и хотел подпоить её, чтобы удовлетворить свою похоть. Она отбивалась — он упал, она побежала наверх и собрала саквояж, потом спустилась, поставила его на пол… вот! Поставила на пол, когда подошла посмотреть на хозяина! Потом вернулась, голова уже кружилась, и было нехорошо. Конечно! Она просто случайно взяла не свой саквояж, должно быть рядом с ним стоял еще один, ведь в темноте было не разглядеть. Надо вернуть деньги немедленно! Отнести их в участок — к хозяину она больше не пойдет ни за что! Её перестанут подозревать в краже, и она будет свободна!

Она схватила саквояж и открыла, было, дверь, чтобы выскочить прочь, но тут, мысль, поразившая её своей простотой и правдивостью, остановила её! А если ей не поверят?! Мало того, ей ведь действительно не поверят! Объявления о её розыске во всех газетах и, наверняка, на всех столбах. Она придет в участок с деньгами, а её просто упекут за решетку и полицейский, сделавший это, еще и получит вознаграждение за поимку такой опасной преступницы. Что же ей делать?! Она вспомнила лицо Аники, прочитавшего объявление о её розыске в газете, уж если он не стал слушать её объяснений, то вряд ли это будет нужно кому-то еще. Оставаться здесь больше нельзя — вдруг он позовет полицейского. Настя повязала голову платком, спрятав под ним роскошь своей русой косы, и тихонько выскользнула из комнаты, оставив саквояж с деньгами на столе.

* * *

Не привыкший к праздности, проводивший все время в бесконечных репетициях, Аника неуютно чувствовал себя, бездельничая целый день. Он намеренно не возвращался в свою комнату, чтобы не разочаровываться. Если она уйдет — он будет разочарован, но как ей не уйти, ведь он сам дал ей четверть часа на сборы и прогнал, значит обязательно уйдет. Совсем ведь девчонка, неужели и в правду лиходейка? Глазищи большие, серые, коса — как в русских сказках! Взгляд совсем детский, не может быть такая девушка преступницей. Она не выходила у него из головы. Редкая красота. Он не встречал таких, совсем еще девчонка. А если все же? Если она, вопреки его словам останется, испугается, ведь идти ей некуда — повсюду облава. Останется, но окажется, что все, о чем пишут газеты и о чем кричат объявления на столбах — все правда. Тогда разочарованию не будет предела.

Аника зашел в трактир на площади. Смеркалось. Мысли о Насте не оставляли его. Куда она пошла? И пошла ли? Халдей принес вина. Аника прислонился к стене и закрыл глаза. А ведь он поначалу не сразу разглядел, какая она красивая. Стараясь не чувствовать себя неловко, снимая мокрое грязное платье и переодевая её в свою рубаху при тусклом свете свечи, он не подозревал, что утром, глядя на её неспокойный сон, прерывающийся вскриками и бормотанием, поразится её правильным чертам лица и нежному румянцу щек. Она спала ночь, день и потом еще всю ночь — значит, ей что-то подсыпали. Она что-то бормотала во сне, как будто отбивалась от кого-то. Может, она сказала правду, может быть, действительно она пыталась защититься. Тогда откуда деньги?

Трактир понемногу наполнялся публикой. Рядом, за соседним столом сидел бородатый, щуплый мужичишка с всклокоченными волосами. Неожиданно в двери буквально ввалился холеный упитанный господин. Что-то привлекло внимание Аники, он никак не мог понять что, потом понял: голова господина была перевязана так, что из-под котелка был виден край повязки. Господин сел спиной к Анике. Расстояние было так невелико, что невольно было слышно даже негромкие фразы, которыми обменивались вошедшие.

— Доброго здоровьичка, Акакий Петрович! — Бородатый явно заискивал.

— Тише ты, тише, принес?

— Попервой вы, господин хороший доложитесь, где деньги?

— Сначала я должен увидеть, она это или нет, не думаешь же ты, что я весь капитал буду с собой вечером по трактирам таскать.

— Э! Акакий Петрович, так не годится. А может, и нет у вас никаких денег, — он достал из-под полы газету, — уж не вас ли это на днях ограбили?

— Прохвосты! Щелкоперы! Уж на весь город раззвонили! И девка эта куда-то запропастилась! Надо ж было быть такой дурой! Ухватить вместо своего саквояжа мой! И чего кобенилась, жила б сейчас как сыр в масле, даже еще лучше. Милость ей хозяйская не по душе… — словно задумавшись, он смотрел в одну точку и костерил Настю, на чем свет стоит, потом, очнувшись, схватил за ворот бородатого и зашептал:

— А ты, Лука не беспокойся, чай ты не думаешь, что все мое состояние сотней тысяч ограничивается, небось, и другие доходы имеются. Я за ценой не постою, лишь бы это была она! Давай сюда, я гляну!

Лука засопел:

— Не извольте гневаться, барин, Тимоха что-то задерживается, у него она! От самого Тобольска у него. Здесь мы разделились — больно на то, что хвост за нами было похоже, думали, шпики следят, да сговорились в этот самый час здесь встретиться. Вот нет его что-то.

— Идиоты! Её покупатель ждет, уж которую неделю, через три дня её за границу должны вывезти! Уж и документы все куплены!

Аника понимал, что девушка сказала правду. Хозяин действительно её домогался, и деньги оказались у неё случайно. Где она сейчас? Что если её схватила полиция?

Не дожидаясь конца разговора, он вышел на улицу и быстрыми шагами направился по тускло освещенной мостовой к дому. Он почти бежал с теплившейся надеждой, что она ждет его, сидя на кровати и завернувшись в одеяло. Несколько кварталов, два лестничных пролета, дверь… комната пуста. На столе в свете уличного фонаря блестят металлические заклепки на боках саквояжа. Она не взяла денег! Где она? Что с ней? Как он был несдержан, как спор на расправу! Он сел на кровать и обхватил голову руками. Внезапно дверь распахнулась, и на пороге появилась Настя, сгорбленная под тяжестью здоровенного мужика, еле передвигавшего ноги.

— Помогите, прошу вас! Мне некуда больше было его привести. Помогите!

Аника ошеломленно глядел на обоих. Потом подхватил мужика под руки и усадил в кресло. Тот стонал. Аника обернулся к Насте:

— Ну, знаете, мадемуазель, с вами не заскучаешь!

— Пожалуйста, не прогоняйте! Мне некуда больше идти, меня везде ищут. Я правда, ни в чем не виновата!

— А это, он кивнул на мужика, — ваш родственник?

— Нет, я не знаю, кто это, просто…ну не могла же я его бросить на улице, он очень просил помочь!

— И вы не нашли ничего лучшего, кроме как привести его ко мне!

— Я не знала, что делать. Я бродила по улицам, не зная куда идти, потом появился он. Вырос, словно из-под земли, просил помощи. Сказал, что его преследуют, и что у него отнимаются ноги…

Мужик в кресле захрипел, руки и ноги свело судорогой. Он вытянул из-за пазухи сверток:

— Подойди! Подойди, дочка!

Настя подбежала и наклонилась к нему.

— Я проклят, это она меня наказывает, нельзя было её красть. Я уже не чувствую тела, руки, ноги, все будто каменное. Дышать тяжело. Вот! Возьми! Верни её на место! Верни, не то худо будет всем. Она чудотворная! Огромных денег стоит, — он сунул Насте в руки сверток, — ты её не крала, тебе ничего не будет, только надо вернуть её на место, слышишь, иначе будет беда.

Настя развернула сверток. В руках, струился слабым светом отраженных уличных фонарей образ божьей матери. Видно было, что ему не одно столетие. Воздев к верху руки, Богородица держала на коленях младенца и святой Николай со святой Марией Египетской дополняли рисунок иконы. Мужик дернулся и прохрипел:

— Стена! Стена необоримая! Верни… в Тобольск…

Он вытянулся, и голова его поникла. Аника стоял, не веря своим глазам. Сначала закрыли цирк, потом в его квартире девушка с явно непростой биографией. Потом краденые деньги, теперь еще какая — то невероятная икона и труп в его комнате. Это было слишком. Настя обернулась и вопросительно смотрела на него:

— Простите ради бога, я причинила вам столько беспокойства. Что же теперь делать?

Он видел тоску и мольбу в её глазах. Они сражали его наповал. Он не мог прогнать её, не мог отказать ей:

— Ложитесь спать!

— А он? — Она кивнула на мертвого, — что с ним?

— Я справлюсь!

Взвалив тело на плечо, Аника взял саквояж с деньгами и вышел из комнаты.

Не решившись раздеться, Настя легла на кровать, укрыв ноги цветастым одеялом. Сверток с образом остался лежать на столе.

* * *

Настя почти уснула, когда в предрассветной тишине послышались шаги. Аника вошел в дверь, и устало опустился на кресло. Молчание повисло стеной. Настя не решалась задавать вопросы и, не отрываясь, смотрела на его лицо, усталое, с закрытыми глазами и плотно сжатыми губами. Казалось, он засыпал. Настя любовалась его чертами лица, в нем все было так гармонично. Она тихонько встала и, подойдя к нему, прикоснулась к его плечу. Он вздрогнул:

— А… это вы…

— Простите, я только хотела предложить вам лечь на кровать. Вас не было почти всю ночь.

— Вам больше ничего не угрожает.

— Что? Но как…

— Я положил труп и саквояж на улице и вызвал околоточного. В результате деньги возвращены хозяину, а объявления о вашем розыске снимут со столбов уже утром.

— Вы! — у Насти не было слов, — вы волшебник. Как же вам удалось?!

— Жена околоточного обожает цирк и, как оказалось, моя горячая поклонница. Бедняге ничего не оставалось делать, она зашла вечером к нему, когда шел допрос, и увидела меня. Ох, и досталось бедолаге. Он готов был на все, лишь бы угодить жене и избавиться от меня. А это, — он кинул на стол пачку червонцев, — щедрая благодарность вашего хозяина за найденный капитал. Думаю, вы заслуживаете компенсацию от этого подонка. — Он вымучено улыбнулся и лег на кровать. — Простите. Я просто умираю от усталости. Кстати, можно у вас поинтересоваться, что вы собираетесь делать?

Настя опустила голову и вполголоса произнесла:

— Идти в Тобольск.

Аника сел на кровати и уставился на неё.

— Идти куда?

— В Тобольск. Вы же слышали слова того человека, — она взяла в руки сверток с образом, — её надо вернуть.

— Вы рехнулись?! Отнесите её в какой-нибудь храм, и пусть люди, которым положено этим заниматься её возвращают.

— Вы не поняли! — Она горячо возразила, — это не шутки, вы видели, что случилось с человеком, который её украл, — он умер!

— Да, но причем здесь вы!

— Он дал её мне, понимаете, мне! И я должна её вернуть на место, искупить его грех, тогда он будет прощен, я не могу отказать в последней просьбе умирающему, именно я должна её вернуть, — она развернула сверток и посмотрела на образ, — и она это знает. У меня просто нет другого выхода.

— Но как вы собираетесь это сделать? У вас ни денег, ни документов, вы даже не знаете, куда именно вам надо идти.

— У каждого свой крест. И, — она улыбнулась, — я думаю, она сама меня приведет.

— Возьмите, — он кивнул на пачку червонцев, — они вам пригодятся.

— Спасибо вам, — Настя завернула образ в полотно и направилась к выходу. Аника встал и подошел к окну. Настя тихо проговорила:

— Спасибо вам, правда, большое спасибо, но от этого человека денег я не возьму. Она откинула косу за плечо и, открыв входную дверь, обернувшись, проронила:

— Прощайте!

Аника глядел в окно. Внизу, на противоположной стороне тротуара, он увидел того самого бородатого мужичонку, который сидел с Акакием Петровичем. Он внимательно следил за домом и выходом. Из-за сапога виднелась рукоятка кинжала. Аника кинулся вслед за Настей и ухватил её за руку как раз в тот момент, когда она собиралась, было открыть дверь на улицу:

— Вы должны вернуться!

Настя испуганно замотала головой:

— Нет, прошу вас, не надо…

— Это я прошу вас, вы должны это увидеть.

Она неохотно поднялась за ним назад в комнату. Аника подвел её к окну:

— Видите того типа?

— Да, обыкновенный человек…

— Это Лука.

Аника слово в слово передал ей разговор, состоявшийся в трактире, которому он стал случайным свидетелем.

— Так значит, — Настя начинала понимать, что случилось, — значит, именно за ней они охотятся. — Она прижала сверток к груди, — они хотят продать её, вывезти из страны…

— Именно так!

— Но как он узнал, что икона здесь?

— Думаю, за мной следили от самого участка. Ведь при мертвеце иконы не было найдено, а ваш хозяин знает, что саквояж с деньгами был у вас. Они думают, что и вы, и икона у меня.

— Втянула я вас в историю…

— Да уж!

— И что же мне теперь делать?

— Ждать. Ждать, пока я не придумаю, как нам выбраться отсюда незамеченными.

— Нам?

— Ну, — Аника смущенно кашлянул, — если вы конечно не против. И потом, ну не могу же я позволить вам одной пересечь страну, с таким ценным грузом… — он осекся, — я навязываюсь…

— Я очень, очень вам благодарна! — Настя кинулась, было, ему на шею, — я даже не могла на это надеяться. — Засмущавшись своего порыва, она отошла от Аники, и стала теребить свою косу. — Я доставила вам столько хлопот.

— Признаться, мне нужна была небольшая встряска, — после закрытия цирка мне этого очень не хватало. Давайте дождемся вечера, потом я попробую что-нибудь придумать.

Аника лег на кровать. Настя свернулась клубочков в кресле.

— Вы давно в цирке?

— С детства. Мои родители были цирковыми.

— И вы с детства выступали?

— Я помню свое детство на манеже. Мы много колесили по России матушке. Мои родители были акробатами. Жилось нам тогда совсем несладко. Днем мы, все артисты, репетировали и дежурили у дверей директора в ожидании причитающихся денег. Я был совсем мальчишкой. Он не разрешал работникам цирка входить к нему, пока он сам не смилостивится и не вышлет спасительный полтинник, которому мы всегда были рады. Так ежедневно выклянчивали мы заработанные деньги. Кормились у бедного еврея, содержащего погребок напротив цирка. Он варил нам картошку и разрезал одну селедку на десять частей — ему с этого дела нужно было еще самому кормиться с огромной семьей. После представления мы отправлялись спать в большом ковре, — том самом ковре, который раскладывали на арене во время спектакля. Спали мы вместе с кучерами, билетерами, и униформистами, закутавшись в ковер, где кишмя кишели вши. Потом наш директор начал задерживать и те жалкие полтинники. Тогда мои родители во время представления влезли на штамберт и подняли крик, что если им не уплатят заработанных денег, то они не слезут со штамберта, да еще бросятся вниз головой на глазах у почетной публики. Скандал был огромный. Вмешался пристав. На следующий день полиция выслала родителей прочь за «учинение скандала в общественном месте». Я остался с дядькой — он был коверным клоуном. Мне было пятнадцать, я больше никогда их не видел. Директор держал около себя особых подхалимов — костоломов и особо подкармливал их для того, чтобы они, по его указанию, «считали ребра» «непокорным». На моих глазах кучера и конюхи избили в кровь одного билетера, который в сердцах обругал директора, требуя, чтобы он уплатил ему заработанные деньги. Работник ни от кого не мог ждать защиты от произвола хозяина цирка. Если пойдешь жаловаться к уряднику или приставу, то он же на тебя и ополчится, ибо он обеспечен бесплатными билетами в цирк, обедом, ужином и водкой от хозяина. А если блюститель порядка впал в меланхолию, то хозяин бесплатно пристраивал ему на ночь приглянувшуюся хористку. Вот так.

— А сейчас?

— Сейчас! Сейчас цирк совсем иной — ковры и запах духов, роскошь обстановки и солидная публика. Сейчас цирк — это большие деньги. Жаль только, что император сам решил их зарабатывать. Если бы он не вмешивался в дела цирка, — я бы до сих пор был на манеже… но, теперь волею судьбы Шарль Тулье, наездник и силовой акробат, может позволить себе пару месяцев отдохнуть от манежа и публики. Не так ли?

Настя, словно впав в забытье, смотрела в одну точку, явно чем-то удивленная. Аника с любопытством наблюдал за ней.

* * *

Видение, явившееся Насте, было настолько четким, как будто все происходило в этой комнате. Она вдруг превратилась в княжеские хоромы. В темном и полупустом зале отчетливо слышался голос старца Иоанна:

— Послушай меня, князь Роман, послушай. Который раз уж говорю: и тебе, и посаднику твоему Якуну необходимо употребить все меры благоразумия, добиваться мира с неприятелем, чтобы не проливать кровь. Великий Новгород сейчас как никогда достиг большого величия. Обширные владения наши простираются далеко на север и восток. Многочисленные купцы с запада и юга приезжают со своими богатыми товарами и торгуют в магазинах, в лавках и на обширном гостином дворе. С иностранными землями новгородцы никогда не имели такие торговые сношения как сейчас. Но князь Андрей никогда не простит своего поражения. Он мечтает о Задвинской земле. Он решил сокрушить Новгород. К нему присоединились его союзники: князья Смоленский, Рязанский, Муромский, Торопчане и Половчане со своими дружинами. Великая сила! Огромное войско, одних князей только семьдесят два человека. Надо во что бы то ни стало заключить мир с Суздалем!

— Мстислав! — гонец ворвался в палаты и упал перед князем на колени, — Мстислав у ворот Новгорода. Рать бесчисленна.

— Все, князь, — старец устало отвернулся, — теперь пощады не жди. Он предаст все огню и мечу, не щадя ни возраста, ни пола, ни состояния. На протяжении двух недель они оставляли за собой на расстоянии трехсот верст один пепел и трупы.

Князь Роман обернулся к посаднику:

— Вели собирать народ — все кто может держать оружие, пусть становятся на защиту Новгорода. Мы принимаем бой!

— Я велю растворить ворота храмов. Пусть молится и старый и малый. Без божьей помощи нам не одолеть Мстислава.

Два дня беспрерывно длилась ожесточенная битва, плач и церковные песнопения слились в одно. Смерть летала над головою осажденных. Старец Иоанн не спал вторые сутки, он то ободрял сражавшихся защитников родных стен, то молился беспрерывно перед иконой о спасении своей паствы.

— Иди в церковь Господа нашего Иисуса Христа, что на Ильиной улице, возьми там образ Пресвятой Богородицы, вознеси его на городские стены против неприятелей и тотчас узришь Божие спасение.

Старец Иоанн словно очнулся ото сна. Откуда этот голос? Неужто, от иконы, — старец перекрестился, — ему не послышалось, голос был ясным и четким

— Филька!

Служка вбежал в двери.

— Филька, бери отца Никодима, да бегите в Спасову церковь, принесите образ Владычицы, а я пока молебен начну. — Он еще раз устало перекрестился и начал службу. Служка метнулся вон.

Прошло немало времени, когда сам отец Никодим с плачем упал в ноги старцу:

— Не дается, батюшка, не идет она к нам! Я уж, как положено, совершил перед нею благоговейное поклонение и хотел взять ее. Но тут совершилось чудо: при всех дерзновенных усилиях, я не только не смог взять икону, но даже не мог сдвинуть ее с места.

— Ах ты горе! — Отец Иоанн перекрестился. — Что ж это я… я сам… сам…Вели собрать всех! Всех, слышишь, вели звонить во все колокола, взять святые иконы, кресты и хоругви и все туда….

Долгие часы он, упав перед иконой Божьей Матери, молился ей. Множество народа, окружив маленькую церковь, едва вмещавшую духовенство, молились вместе с ним с воплем и слезами, все знали, что еще день и решится судьба Великого Новгорода.

Священники запели кондак. Потолок, пол и стены храма задрожали. Святая икона Богоматери вдруг сама собою заколебалась и пошла по воздуху.

Народ упал на колени. Словно волна прокатилась по площади перед храмом…

Тысячи голосов радостно кричали: «Господи помилуй!» С благоговением принял святитель чудотворную икону на свои руки:

— Несите к стене, отцы, — он передал нести её двум диаконам.

Икону внесли на стену и выставили на виду врагов. Внизу кипела жестокая битва. Народ со слезами молился Царице Небесной о пощаде города. Зимний полдень был красным от крови заливавшей все вокруг. Тучи стрел летели на стену. Вдруг одна стрела вонзилась в икону Богоматери.

— Смотрите! — старец Иоанн показывал на образ. Лик Пречистой обратился к городу, и все увидели, что она плачет.

— Спаси господи! Господи помилуй! — Народ пал на колени. Люди перешептывались:

— О дивное чудо! Как из сухого дерева источает слезы Царица Небесная? Она являет нам знамение, что со слезами молится Сыну и Богу своему об избавлении нашего города!

— Веруйте! Веруйте и господь нас не оставит.

Словно в бреду суздальцы, обернули свое оружие друг против друга. Ни одно копье, ни один меч не мог больше коснуться новгородцев. Бесчисленная рать осаждавших легла кровавым ковром у ворот Новгородских. Старец Иоанн со слезами смотрел на возвращавшихся с победой воинов.

— Матушка наша! Спасительница! Стена Необоримая! Спасибо господи…

Настя очнулась, Аника с удивлением смотрел на неё.

— Что с вами, вы словно спали. Вы мне не ответили…

— Она показала мне…

— Кто? Что?

— Икона. Это икона «Необоримая стена» она показала мне, почему её так назвали.

— Верно, вы просто устали и заснули на пару минут.

— Может быть и так. — Настя прижала к груди образ, — но теперь я точно знаю, что не могу отказаться от своего пути. Она меня приняла.

* * *

Час тянулся за часом, но наблюдатель за окном не сходил со своего поста. Впрочем, Аника видел, что он заметно занервничал. Когда его глаза случайно встретились с глазами Аники, наблюдавшим за происходящим из окна, тот рванулся наверх. Следом за ним, откуда ни возьмись, еще пара здоровяков. Аника схватил Настю и потащил к плотной тяжелой занавеси у окна.

— Спрячьтесь! Спрячьтесь здесь, чтобы вас не заметили. Не выходите оттуда ни за что!

В дверь начали ломиться. Аника открыл засов на двери. В следующую минуту в воздухе мелькнул кулак и один из незваных гостей оглушенный упал на пол. С двумя остальными Аника расправился тем же способом. Упавший, было, на пол Лука поднялся, в руке его сверкнул нож.

— Отдай икону, — сплевывая кровь, и вытираясь рукавом, он злобно смотрел на Анику, — отдай, слышишь, не то худо тебе будет.

— Да ты постой, постой не горячись. — Аника сделал вид, что не понимает о чем речь. — Да какая икона — нет у меня никакой иконы, что ты! Я думал, ты грабитель, какой!

— Ты меня не дури, парень, мертвеца в участок ты определил, стало быть, то, что у него было теперь у тебя!

— Да нет у меня ничего! — изловчившись, Аника выбил нож у Луки и ударил его кулаком в челюсть. Лука остался лежать на полу без движения.

— Бежим! — Аника схватил Настю за руку и выскочил из комнаты. — Они теперь ненадолго, но отстанут.

Выскочив на улицу, Аника потянул Настю за собой в глубину дворов и двориков:

— Нам теперь до вокзала надо добраться, а там, на поезд до Москвы. Оттуда будем думать, как до Тобольска добираться…

— Аника! — Настя остановилась и посмотрела ему в глаза. — Спасибо, Аника!

— Не время сейчас благодарить. После …

Разношерстная публика вагона третьего класса как могла, устраивалась на ночь. Старушка, сидевшая напротив Насти и Аники, расстелила шаль и, завернувшись в неё, полусидя, прильнув к стенке, задремала.

— Представляете, еще каких-нибудь десять лет назад, чтобы взять билет на поезд до Москвы, нужно было за неделю писать заявление в полицейском участке, и только после получения специального разрешения, можно было купить билет и поехать в Москву. А паспорта пассажиров были у проводника и выдавались им по приезду на место, в обмен на сданный назад билет.

— Да и таких сговорчивых проводников тогда, наверное, не было.

— Ну не так уж он и сговорчив — я отдал большую часть нашего капитала за возможность ехать здесь сейчас. Да! День был не из легких! У вас сонный вид.

— Вы тоже не прочь поспать. Аника? — Настя, глядя на него своими широко распахнутыми серыми глазами, искренне улыбаясь.

— Как вы догадливы, мадемуазель, вторые сутки без сна — даже мне это не под силу. А, учитывая, что в кровати последний раз я спал…не помню когда…

— А давайте я пересяду к старушке напротив, а вы расположитесь на лавке как вам удобно, — она вспорхнула и пересела на противоположную скамейку, рядом со старушкой. Аника прилег и сквозь полузакрытые ресницы разглядывал её, задумчиво смотрящую в окно на проносящиеся мимо деревья. Строгое серое платье, застегнутое на все пуговицы, скромный платок, наброшенный на хрупкие плечи, холщовая сумка, купленная на вокзале и привязанная к тонкой таллии поясом, в которую она спрятала так драгоценный её сердцу образ — она была сама скромность, и при этом прекрасно сложена. Он любовался тайком её правильным профилем, нежным румянцем щек, длинной русой косой, завитками локонов у виска. Он практически не мог понять, даже на подсознательном уровне, зачем ввязался в эту историю и что его привлекает в этой девушке. Он не знал о Насте практически ничего, но что-то нежное, трепетное в её образе, голосе, манерах тянуло его к ней невидимым магнитом. Ресницы смыкались, становясь неподъемно тяжелыми. Под стук колес Аника проваливался куда-то в темную теплую яму…

Теплая ладошка потрепала его по щеке:

— Просыпайтесь, — Настя теребила его с испуганным лицом, — смотрите! Кажется, это он был у вас дома!

Аника протер глаза. В окна вагона радостно било лучами летнее солнышко. В конце вагона стоял, разговаривая о чем-то с жандармом, Лука. Под глазом его сиял фонарь. Аника мысленно похвалил себя за точность и красоту удара левой. От его неожиданного удара левой руки в бою неоднократно страдал не один соперник. Жандарм кивал головой и, оглядываясь по сторонам, неловко прятал купюру за пазуху.

— Повяжите голову платком, Настя, вашу косу ни с чьей не спутаешь. Я выйду в конец вагона — Жандарм будет искать девушку с парнем. По отдельности меньше вероятности быть пойманными, — он, неловко пригнувшись, старался ускользнуть от взгляда жандарма, который двигался в их сторону, вглядываясь в лица пассажиров. — На станции сходим. Встретимся там… — Аника, воспользовавшись тем, что жандарм пристально уставился на молодую парочку и потребовал у них документы, проскользнул в самый дальний угол вагона. У Насти тряслись коленки. При ней не было ни денег, ни документов, жандарм приближался. Настя положила руку на образ, лежавший в её сумке, мысленно прося помощи, образ, словно живой, был теплым. Жандарм мелькнул по ней, присевшей к старушке, взглядом и прошел мимо. Настя с облегчением вздохнула. Поезд, скрипя колесами, остановился на станции. Аники нигде не было видно. Это ведь еще не Москва. Настя тихонько спустилась на платформу и пошла к маленькому одноэтажному зданию станции. Ей стало страшно. Неужели Аника оставил её, или того хуже — его забрал жандарм… Она озиралась по сторонам. Немногочисленные прибывшие расходились, платформа пустела. Настя вошла в помещение станции.

— Наконец- то! — её потянули за руку и зажали рот, она попыталась вырваться.

— Тише, тише, это я, — она обернулась и увидела Анику, — смотри!

В дверную щель она смогла разглядеть спину Луки. Подобострастно раскланиваясь, он передавал что-то начальнику.

— Уходим, — теперь до Москвы рукой подать, а там нас сам черт не отыщет. — Они побежали вдоль дороги от станции к поселку, видневшемуся вдалеке.

Утреннее солнышко ласково пригревало. На порог станции вышел щуплый всклокоченный человек. Две темные фигурки удалялись по дороге, превращаясь в темные точки.

— Ну-ну, бегите, голубчики, скоро поквитаемся… — Лука злобно глядел им вдаль со станционных ступенек.

* * *

Небольшой станционный поселок расположился прямо возле пролеска в версте от станции. Настя еле поспевала за Аникой:

— Погодите, Аника, погодите, я так быстро не могу.

— Нужно торопиться, ведь вы не хотите давать объяснения в полиции, где ваши документы и что за икона у вас в сумке.

— Я…мне кажется, я сейчас умру от усталости и голода! Мне надо отдохнуть. — Она остановилась и села на лавочку у забора на окраине поселка. Аника обернулся. По её решительному взгляду было видно, что спорить бесполезно.

— Ну, хорошо. Попробуем разыскать харчевню или трактир, должно же здесь быть хоть что-то!

Как на грех ни харчевни, ни трактира в поселке не было. Умирая от голода, они постучали в ворота избы на окраине. Собака залилась лаем. Через несколько минут ворота приоткрылись и пожилой, седой человек осторожно выглянул в щель:

— Вам чего?

— Мы хотели купить немного еды — Настя просящим тоном попыталась разжалобить старика, — мы издалека, очень голодны, а харчевни у вас тут нет.

— Харчевня на станции, туда и ступайте!

— Нельзя нам на станцию, батя! — Аника смотрел прямо в глаза старика. Тот помялся, махнул рукой и отошел отворот, оставив их открытыми:

— А! Леший с вами, проходите!

Настя с Аникой прошли в избу. Грозный с виду, здоровенный пес, лаявший так, что в ушах закладывало, на поверку оказался ласковым и совершенно не страшным, крутился волчком под ногами хозяина, норовя сбить его с ног и облизать лицо. В покосившейся избе было неуютно и пыльно. Сразу было понятно, что живет здесь старый холостяк. Дед достал из печи чугунок с вареной картошкой в мундире, выложил на стол краюху хлеба и поставил жбан кваса:

— Вот, садитесь, ешьте, чем богаты…

Аника с Настей с такой жадностью накинулись на нехитрую еду, что даже на первый взгляд было ясно — не ели они не один день. Дед смотрел на них исподлобья, усмехаясь в бороду:

— Что, намаялись детки!

— Третий день ни крошки во рту, отец! — Аника оторвался от трапезы, — а что, отец, до Москвы далеко ли?

— До Москвы-то верст двадцать, только вот не знаю я, ребятки, как вам лучше — поезд следующий только завтра…

— А если не поездом?

— Ну, тогда и все пятьдесят будет — проселком, да через лес, потом на тракт выйдете, а там уж прямо, может, кто и подбросит, если повезет.

Настя оглядывала стены избы, у входа на гвозде висела упряжь:

— А что, дедушка, у вас и лошадь есть?

— Есть-то, есть, милая, да она у меня одна!

— Так, может, вы её нам продадите? — Аника оживился, — а мы вам цену дадим хорошую.

— Эх, ребятки, да я бы с удовольствием превеликим, только врать не могу — больно старая она, грех за такую хорошие деньги брать, а на новую мне не хватит, поэтому останусь я при своем. Да и на тракте двое на одной лошади заметней, чем десяток путников на случайной подводе. Вы уж не обижайтесь. Оставайтесь, если хотите, отдохните, поешьте, а завтра с утра в путь. Через лес напрямую я вас к тракту выведу. А там уж — как бог даст.

— Настя вопросительно смотрела на Анику. Было видно, что ей очень хотелось отдохнуть.

— Ну что ж отец, коли не прогонишь, так и сделаем, — Аника тоже оглядел избу, — а что — один ли живешь?

— Один. Всю жизнь один!

— А что ж так?

— Не много больно охотниц со мной жить было. Я охотой да рыбалкой живу, да вот, что земля родит — тем и перебиваюсь. Как с войны пришел, так все один да один.

— А чем занимаетесь?

— Бортничаю! В этих местах мед знатный. Вы ешьте, ешьте, я чаю поставлю, да медом вас угощу! Такой мед — редкость, настоящий, лесной, — он вышел в сени и через час пришел с большущим дымящим самоваром:

— Вот сейчас чаю попьем, — он разливал по глиняным кружкам ароматный травяной чай, — а вот и мед! — плошка с янтарным, душистым медом тут же появилась на столе. — Пробуйте, детки, пробуйте!

Ничего вкуснее на свете в своей жизни Насте пробовать не доводилось. Бабушка её была любительницей меда, но то, что продавалось на городском рынке и то, что стояло на столе у деда разительно отличалось друг от друга. Насте было стыдно, но она не могла остановиться и как маленькая облизывала деревянную ложку от сладкой массы. Старик улыбался полубеззубым ртом. Она осмелела и спросила:

— А как вас зовут?

— Иваном, а вас?

— А меня Настя, а это, — она кивнула на Анику, — Аникей.

— И куда же вы путь держите, Настя и Аникей, и почему это вам на станцию нельзя? Беглые, что ли?

— Что-то вроде того, — Аника кивнул, — только не от каторги, а от лихих людей.

— Эвон как! А чего ж им от вас нужно?

— Вот это! — Настя вынула образ из сумки. Дед Иван выдохнул:

— Вот это да! Так это ж … Это ж…

— «Необоримая стена». — Настя подсказала деду, её украли, и хотели продать за границу, а мы теперь…

— Погоди, дочка, погоди, — он взял образ в руки, — я её видел, только называли её по другому, «Знамение», она из Сибири, точно! Вот видишь, святой Николай и святая Мария Египетская, это её отличие, это почти точная копия знаменитой иконы Романовых, что в Царском Селе, что Русь спасла.

— Откуда вы знаете?

— Я когда еще ребенком был, привозили её святые отцы в Москву, тогда многие из нашей деревни ходили поклониться ей, и мать меня водила. Точно, «Знамение», по-другому — «Стена Необоримая». Да как же она к тебе попала?

Настя вздохнула. Аника поглядывал на неё с осуждением, а на деда с опаской. Нельзя быть такой доверчивой!

Вечерело, когда Настя закончила рассказывать деду Ивану историю своих злоключений. Дед задул свечу и полез на печь:

— Ложитесь вот, хоть на лавке. А можете хоть на полатях. Там в углу рогожка и покрывала. Спать давайте, утром рано проведу вас через пролесок.

Он долго кряхтел и не мог улечься поудобнее. Настя растерянно глядела на Анику. Вдруг раздался громкий стук в ворота и пес заливисто залаял.

— Не к добру это, голуби! — Дед, словно молодец, спрыгнул с печи и открыл крышку подпола:

— Ну-ка, полезайте в подпол, сидите тише воды, ниже травы, как останусь один — выпущу вас!

Аника спрыгнул первый и помог Насте. Дед закрыл за ними крышку на задвижку и накинул на люк половик. Настя огляделась вокруг. Подпол был обычным, ничем не примечательным не в полный человеческий рост и заросший по углам паутиной. На полу стоял мешок с картошкой рядом в ящике были еще какие-то овощи. Рогожа и старое тряпье, словно пестрая занавеска висело на гвоздях, вбитых прямо в земляную стену. Сквозь редкие щели в полу можно было видеть и слышать, что происходило в избе. Настя испуганно присела на ящик, Аника расположился рядом. Прошло довольно много времени, они сидели плечо к плечу. У Аники было стойкое ощущение опасности и радости одновременно. Ток пробегал по коже оттого, что это маленькое хрупкое создание прижимается к нему. Её локон совсем близко. Он прислонил свою голову к её голове. Она не пошевелилась, может, заснула? Аника повернулся, чтобы разглядеть. В это время послышался страшный грохот. Дверь избы слетела с петель, и дед Иван упал на пол избы. Сквозь щель Аника увидел Луку и тех двоих, что были с ним в его комнате.

— Тихо! — он обнял Настю и прижал к себе, — тихо, ни слова, ни вздоха, — он старался шептать как можно тише, казалось, каждый шорох был слышен там на верху.

— Говори, говори, гад! Где эти двое! Полдеревни на тебя показало, что они к тебе зашли!

— Зашли и ушли! — дед Иван пытался встать с пола. Лука ударил его в живот сапогом, дед снова упал навзничь:

— они поесть попросили, я им хлеба дал, они взяли и ушли!

— Врешь, собака! Говори, где прячешь их, иначе тебе не жить!

— Да вы сами подумайте, ваше благородие — сплевывая кровь, дед Иван приподнялся на полу, — помилосердствуйте! Коли б они были здесь, так вы б их нашли сразу — изба то у меня маленькая.

Лука снова ударил деда в бок ногой:

— Куда они пошли?

— Так не сказались — пошли к лесу, а там — я разве знаю? Чужие они, чужие, зачем мне им помогать, помилосердствуйте.

Еще некоторое время Лука с помощниками избивал деда Ивана, требуя выдать гостей или место, куда они пошли. Один из подручных, видя, что старик уже не реагирует на удары, остановил его, взяв за рукав:

— Погоди, Лука, пусть один здесь останется, обыщет все как следует, а мы через лес пойдем — там верст пятнадцать до тракта будет, может потому и упустили мы их, что они через лес подались, а не через деревню пошли.

— Годится! Ты, Митяй, здесь побудь до светла, а завтра поездом в Москву, на станции встретимся. А мы через лес пойдем. Не иначе как эта шкура! — он поднял старика за шиворот, — им путь подсказала!

В руке Луки сверкнул нож! Что было силы, он ударил им деда Ивана в живот и бросил на пол.

— Э, Лука! — мы так не договаривались, я с покойником здесь ночью не останусь!

— Черт с тобой, сиди в сенях. Если появятся — вот, — он протянул ему револьвер, — кончай обоих, они нам ни к чему, бери икону и в Москву! Если к утру не придут — подпали тут все!

Голоса удалялись. Через щель в полу сочилась кровь. Аника подошел поближе к тому месту, где должен был лежать дед Иван.

— Дверь… — дед Иван хрипел еле слышно, — дверь там, уходите!

— Прости ты нас, отец…

Старик захрипел сильнее и дернулся. Сквозь щели половицы Аника смотрел в открытые остекленевшие глаза. Снова послышались шаги.

— Как же, жди! — Митяй вернулся в избу, — останусь я тут с мертвяком! Он будет кишки выпускать, а я тут оставайся, — шаги затихли в сенях.

Тишина длилась около часа. Аника сидел рядом с перепуганной Настей, гладя её по голове, словно маленькую. Выходить Аника не решался — в сенях слышался шорох и редкие шаги. Затем послышался треск. Оба не понимали что происходит. Дед Иван не подавал признаков жизни. Во дворе жалобно и утробно выл пес.

— Надо выбираться, — Аника попытался поднять крышку люка, — черт! Тяжелая!

— Погодите, Аника, дед ведь её на задвижку закрывал!

— Точно! Ну, ничего, я попытаюсь! — Он подпер люк плечом и надавил что было силы. Тщетно.

— Погодите! — Настя потянула его за рукав, — что это за запах?

Сквозь щели в полу Аника увидел, как избу медленно заволакивает дымом:

— Так вот что это был за треск! Он поджег дом!

— Боже! — Настя в ужасе заметалась, — мы погибли!

Аника вновь и вновь пытался сорвать крышку люка. Минуты шли, сквозь щели в полу дым стал проникать в подпол. Настя закашлялась.

— Тряпки! — Аника кивнул на висящую на гвоздях ветошь, — давайте их сюда! Попробуем заткнуть щели!

Настя кинулась срывать с гвоздей рогожу и другое тряпье и лихорадочно подавать все Анике. Тот, что было сил, старался как можно быстрее заткнуть щели в полу. Был слышен треск огня, Становилось жарко, казалось, что они были в бане по-черному. От дыма почти ничего не было видно. Настя закричала:

— Смотрите!

Аника почти на ощупь нашел в стене под тряпьем небольшую деревянную дверцу на которую она указывала.

— Так вот про какую дверь он говорил! — Он рванул дверь на себя. В непроглядной тьме и дыму угадывался узкий лаз. Сверху послышался страшный грохот, и сноп искр полетел в подпол через щели.

— Скорее! Сюда! — он рванул на себя Настю, которая в полубессознательном состоянии от ужаса и дыма уже ничего не понимала, — крыша рухнула, давай сюда, за мной!

В узком лазе, где можно было протискиваться, только полусидя, полулежа, ползком, ему не один час приходилось тянуть за собой Настю, которая обмякла и не шевелилась.

— Давайте же, мадемуазель! Давайте! Помогите же мне хоть немного!

Внезапно лаз кончился, и руки Аники не нащупывали ничего кроме пустоты.

— По-видимому, обрыв! Ну же! Настя! Очнитесь, наконец!

Настя застонала, потом закашлялась, рука её нащупала руку Аники.

— Вы…где мы? Что с нами?

— Мы в каком-то подземном туннеле. Дверца! Под тряпьем была маленькая дверца, — он говорил, прерываясь, и пытаясь отдышаться, — сейчас проход закончился, что там я не знаю, рукой ни внизу, ни вверху я ничего не могу нащупать. Похоже на обрыв.

— Что будем делать?

— Надо прыгать. Настя, останьтесь здесь, — если со мной что-то случится, выходите обратно, к подполу деда. Пожар рано или поздно закончится. Вы его можете переждать здесь, а когда все утихнет, выбирайтесь наверх…

— Аника! Подождите, не делайте этого я не… — она осеклась, — я не прощу себе, если с вами что-нибудь случится…

— Правда? — В темноте Аника дотянулся до её щеки и погладил её, — я тронут, но у нас нет выбора.

Он развернулся и прыгнул в пустоту. Послышался негромкий стук, а потом тишина. Сердце Насти готово было разорваться на мелкие кусочки. Она сидела, не шелохнувшись, казалось целую вечность. Дрожащим голосом она позвала:

— Аника… Аника, где вы?

Внезапно, кто-то схватил её за руку, она закричала.

— Тише, это я, — Аника расхохотался, просто хотел немного пошутить.

— Пошутить? Пошутить! Да я чуть не умерла от страха.

— Ну, полно! Спускайтесь, здесь совсем невысоко, пол — каменная кладка, только вот в каком направлении идти? Тьма кромешная.

Он взял её на руки и бережно поставил перед собой.

— Решайте, может ваша икона вам подскажет. Пока она нам не очень помогла.

— Как вы можете, ведь мы могли погибнуть, а до сих пор живы — это она, она нас спасла!

— Простите великодушно! Я человек маловерный, полагаться привык на себя и на свой разум. Родители мои придерживались атеистических взглядов. Признаться, мне даже немного завидно, вы действительно так верите?

— Не знаю как так. Верю, как учила бабушка. Верю, что кроме господа нам уповать не на кого. Верю что матушка богородица — наша заступница и спасительница, верю…

— Довольно. Пойдемте!

В затхлом воздухе подземелья изредка слышались звуки падающих капель воды, странные шорохи. Внезапно Аника запнулся обо что-то. Опустившись, он ощупал предмет:

— Факел! Держите, Настя, сейчас, я вспомнил, — он лихорадочно хлопал себя по карманам, — у меня же есть спички.

Вспыхнувший огонек тусклым светом осветил подземелье. Аника зажег факел. От непривычно яркого пламени резало глаза. Они огляделись вокруг. Тоннель с мрачными влажными, местами скользкими каменными стенами и таким же полом шел в двух направлениях.

— Да, задача не из легких, пойдем наугад?

— Я не знаю… — Настя растерянно озиралась вокруг, — я думаю…туда!

— Идемте! — Аника взял её за руку и пошел по тоннелю. — Интересно, что это за подземелье?

— Да! Непростой был этот дед Иван, упокой господь его душу, почему он прорыл подземный ход сюда?

— Вот тебе и бортник!

Они шли по каменному подземелью, ход петлял, в стене за поворотом появилась небольшая дубовая дверь.

— Что там?

— Откроем? — Аника отодвинул щеколду.

— Ааааа! — Настя завизжала от ужаса. В открывшейся их взору нише лежали белые человеческие черепа и кости.

— Тише! Тише, и после этого вы будете рассказывать мне о религии? Настя. Даже я знаю, что так монахи хранят мощи своих ушедших братьев.

— Вы полагаете это кости монахов? — Она вцепилась в руку Аники мертвой хваткой.

— Смотрите, — Аника подошел к нише и взял один из черепов, — вокруг сырость, по стенам стекает испарина, а здесь в нише сухо, и кости, смотрите, — он поднес череп к её глазам, Настя в ужасе отшатнулась, — смотрите какие белые кости!

— И что это, по-вашему, значит?

— Один мой знакомый дьяк…да, да, не удивляйтесь, у месье Шарля есть знакомый дьяк. Так вот, он рассказывал, что каждые три года монастырская братия спускается, чтобы посмотреть какого цвета кости умерших братьев — если темные — значит надо еще молиться за упокой души усопших, а если белые — все, умерший в раю. Отмолили.

— И после этого вы будете рассказывать мне, что вы атеист.

— Я и не говорил, что атеист, я говорил, что мои родители были атеистами, на самом деле и в моей жизни был случай, когда я был на волоске от гибели, и, кто знает, если бы не чудо, случившееся во время представления…

— Расскажите, прошу вас, — Настя семенила следом за Аникой, умирая от любопытства.

— Ну что ж, мы с вами идем уже не первый час, а конца туннелю не видно. Хотите отдохнуть?

— Я бы с удовольствием подкрепилась!

— Похоже, пока это невозможно. Присядем? Ну, рассказывать особо не о чем. Обычный трюк под куполом цирка. Я был мальчишкой совсем, униформист упустил страховку и я полетел из-под купола на манеж. И знаете, — было ощущение, что меня придерживают чьи то руки, словно замедляя мое падение. Я упал, точно с двухметровой высоты, отделавшись легким испугом и парой переломов. А ведь при падении из-под купола не выживают — поверьте. Вот после этого я и усомнился в правильности взглядов моего отца. Мать все же его поддерживала, но не так рьяно — она тайком крестила меня в раннем детстве. Отец не знал…

— Как все сложно… — Настя придвинулась поближе к нему.

— Озябли. Настя?

Она кивнула головой.

— Тут сыро.

Он обнял её за плечи:

— Так теплее? Неизвестно сколько мы проведем времени в этом подвале.

— Хочется есть и спать.

Ну, с первым ничего не выйдет, пока мы с вами не выберемся наружу, а вот вздремнуть — вздремнуть, пожалуй, не помешает.

Поудобней устроившись у стены подземелья, Настя прикрыла глаза, погрузившись в сон.

* * *

В питейном доме на Московской окраине, как и во всех питейных домах всех городов в вечернее время публики было много и публики не самой трезвой. Работяги, торговый люд, мелкое сословие собиралось в шумные компании, и отмечали завершение рабочей недели. Двое за угловым столиком выпадали из общей картины. Один — худощавый, всклокоченный, смуглый, чем-то похожий на цыгана, второй — холеный, упитанный и как видно обеспеченный господин в добротном дорогом костюме.

— Как же вы могли, раззявы! Упустить девку! У меня покупатель нервничает, сделка горит!

— Так может, барин, ты сам попробуешь?! Вон, Тимоха — тот того, на том свете уже из-за безделушки этой!

— Да ведь никто и не говорил, что задание из простых. Заказ уж полгода как поступил. Ты знаешь кто у меня заказчик? Знаешь?

— Плевать я хотел на ваших заказчиков. Жизнь дороже. С девкой этой мужик — циркач, силищи в нем немерено — троих раскидывает влёт! Здоровый бугай. Я и жандармов подключил и людей по улицам поставил — только нет на него управы. Да и хитры, лисы! Ушли в прошлый раз из-под носа.

— Где хочешь сыщи мне их, слышишь, вокруг образа этого такая каша заварилась, что не добудь мы его — не жить ни мне ни тебе, понял?!

— Бросьте, Акакий Петрович, это вам не жить, а Лука — что Лука? Перекати поле — сегодня здесь, завра там — ищи свищи…

Акакий Петрович ухватил Луку за грудки и, брызгая слюной, зашипел:

— Ааа! Смыться решил, шкура! Так я сейчас городового кликну, то-то радости будет — семь лет душегуба ищут по всей России — матушке, а он вон где — в Москве ошивается по кабакам.

— Ты меня не пугай, не пугай пуганые мы!

— А про пащенка своего забыл? Мои ребята глаз с твоей бабы и дитя не спускают — телеграфирую и все- каюк обоим!

Лука злобно сверкнул глазами, и Акакий Петрович почувствовал укол холодной стали в бок под столешницей.

— Ты, Лука, помни, а ежели что со мной случится — так и с ними в тот же день приключится страшное горе — пожар спалит избу дотла вместе с бабой и малолетним сыном твоим.

— Черт с тобой, — Лука опустил нож и стукнул кулаком по столу, — но деньжат добавить придется — уж больно расходов много!

— А вот это уже другой разговор. — Акакий Петрович, радостно потирая руки, достал пачку червонцев, — бери Лука, бери, не скупись на расходы — все к нам потом сторицей вернется.

Ты никак осерчал на меня? Лука, ты зла — то не держи, я ведь так, для порядку, — он вновь наклонился к Луке и зашептал на ухо:

— Ты мне образ скорее добудь, а девку с хахалем в яму и известью негашеной, слышишь, чтобы и следа не осталось! Заставы по всему Сибирскому тракту поставить, а коли там их не поймаете, тогда ждать в Тобольске — им больше некуда деваться, понял?

Лука кивнул и, опрокинув в рот рюмку горькой, вышел прочь.

Спустя полчаса Акакий Петрович взял извозчика и добрался до телеграфа. Текст послания, продиктованного им служащему для отправки, гласил:

«Дело осложнилось задержкой еще ориентировочно на две недели.

Прошу вашего содействия и привлечения особых служб для задержания опасных преступников: девицы Егоровой Анастасии и циркового акробата мсье Шарля Тулье. Необходимая вещь у них. Их задержание прямо приведет к скорейшему выполнению вашего поручения.

Семенов»

— Вот и славно — еще пару дней, и весь сибирский тракт будет обклеен объявлениями об их розыске. На каждом углу — человек из тайной полиции, — он весело мурлыкал себе под нос, напевая какую-то песенку и, сев в экипаж, укатил вдаль по мостовой.

* * *

Насте казалось, что они шли по темному туннелю целую вечность. Живот подводило от голода, сил становилось все меньше. Темный узкий проход вывел их к небольшому помещению. Аника осветил его факелом — оно казалось пустым.

— Странно, похоже, здесь бывают не так уж и редко — почти нет паутины, стены сухие, ровные и выбелены гладко. Здесь выемка, — он вложил руку в небольшое отверстие в стене. Под рукой сдвинулся камень. Идеально ровная, казалось, стена разомкнулась надвое, образовав небольшой проход.

— Что там? — Настя прошла первой

— Смотрите! Похоже, это монастырская сокровищница! — он перебирал лежащую в сундуках церковную утварь. — Это все серебро!

— Смотрите, Аника, — Настя держала в руках несколько монет, — это же золото!

Монеты блестели в свете факела.

— Возьмем немного, а то после наших приключений от вознаграждения вашего хозяина осталось немного!

— Нет! — Она покачала головой, — это чужое, этого брать нельзя!

— Ну вот, что, святая вы наша, мы возьмем совсем чуть-чуть — надо же нам доставить вашу икону до Тобольска, а в дороге нам нужна одежда, еда, надо платить за проезд…

— Ни за что! — Настя прижала к груди образ в холщовой сумочке, — она сама нам все даст — все что нужно.

— Расцениваю, что именно она нас сюда и привела, и дает нам это — ну не для себя же брать придется, в конце концов.

Настя нахмурилась и отвернулась. Аника фыркнул:

— Все! Можете отвернуться и ничего не брать — я сам все возьму. — Он взял гость монет и положил их в карман.

— И зачем я с вами связалась, — едва поспевая за Аникой, Настя пробормотала себе под нос, — Мелкий воришка.

— Вы что-то сказали?

— Вам послышалось.

— Ну, не такой уж и мелкий…

Они вновь пошли по туннелю. Узкий ход казался нескончаемым со своими замысловатыми поворотами.

— Интересно, когда он закончится?

Сюда! Настя, здесь выход, — Аника вывел её к небольшим металлическим воротам, которыми заканчивался тоннель. Воздух здесь был сухим и чистым. Факел Аники освещал небольшое хозяйственное помещение. На полках стояли плотно укупоренные глиняные сосуды, на полу, на толстом слое песка ящики, мешки и бочки. Аника кинулся к мешку:

— Здесь зерно! Пшеница! А здесь, — он открыл один из сосудов, — здесь варенье, земляничное, — он жадно приложился к сосуду и передал Насте, — пробуйте, пробуйте скорее. А здесь, — он открыл ящик, — морковь, яблоки, картошка — живем Настя!

— Но это…

— Это чьи то запасы, скорее всего монастырские. Ешьте, Настя, ведь вы голодны. Держите яблоки!

— Видимо тоннель деда Ивана вел к монастырскому подземелью. Один бог знает, куда бы он нас вывел, если бы мы пошли в другую сторону.

— Представляете — этому тоннелю лет пятьсот. Наверное, его использовали для того, чтобы уходить из города в случае осады, или для каких-нибудь политических интриг.

— Аника, и все-таки мне не очень нравится красть чужое варенье…

— Можете умирать от голода, я не такой правильный, извините.

— Ну, вообще-то я тоже не собираюсь умирать от голода.

— Тогда ешьте, что есть и давайте выбираться отсюда. Вот! — он снял со стены скрученную веревку, — может пригодиться. Все! Я тушу факел. Попробуем открыть ворота.

Изо всех сил Аника навалился на кованные железные двери. Задвижка, на которую они были закрыты снаружи, поддалась под натиском и слегка согнулась. Через щель было видно монастырское подворье. Аника обернулся:

— Сейчас ночь. Монахи спят, мы сможем спокойно уйти.

Он с силой нажал на дверь. Задвижка согнулась окончательно, и оба выскользнули наружу, осторожно пересекли широкий двор и подошли к огромным кованым воротам в монастырской стене. На страже дремал пожилой монах. Аника осторожно отодвинул задвижку, дверь открылась.

— Тише. — Аника потянул Настю за руку через проем, — не потревожьте праведного сна!

— Ему наверняка влетит наутро.

— Думаю, что это не самое страшное наказание. — Они спустились с холма. Аника огляделся.

— Я знаю, где мы. Это южная окраина Москвы.

— Вы были раньше в Москве?

— И не один раз. Не забывайте — мы гастролировали по всей стране. Утром осматривали город, в который приезжали, днем репетировали, вечером представление — и так каждый день.

— И что теперь?

— Теперь, по крайней мере, я знаю куда идти.

Пройдя узкими улочками окраин, прячась от людей, от страха вызвать у них шок своим внешним видом, они вышли в центр к большому зданию цирка. Аника свернул к низенькому бараку. Одно окно в темноте светилось:

— Здесь, он здесь, нам повезло! — Аника постучал в дверь. На порог вышел небольшого роста человек в полосатых штанах и красной рубахе:

— Кто здесь?

— Анри! Анри это я

— Шарль! Шарль, это ты, мой мальчик?! — мужчина тряс головой, словно не верил своим глазам.

— Это я, Анри!

— Мой мальчик, — мужчина кинулся на шею Анике, выглядевшему гигантом, по сравнению с ним, — мой дорогой мальчик!

Аника обнял его и поднял над землей.

— Мой мальчик, как же ты здесь? Кто это с тобой?

— Это Настя, — Аника вывел из темноты уставшую и немного испуганную девушку, — не бойтесь, Настя проходите. Это мой родной дядя, Анри Легре, — коверный клоун.

Спустя час, умывшись и сняв с себя обгоревшее рванье, завернувшись в одеяла Аника и Настя наперебой рассказывали старому Анри историю своих неожиданно свалившихся на них приключений, поглощая при этом жареного цыпленка с запеченным молодым картофелем. — Ешьте, ешьте, детки, намаялись. Старый Анри сейчас сварит вам кофе. Только никак я в толк не возьму — зачем вам все это надо? Ну, отнесли бы её в храм, а там уж с ней бы поступили как надо…

— Видишь ли, дядюшка, — Аника подшучивал над Настей, — эта девушка решила, что образ должна вернуть она сама. Ей, видишь ли, мертвец, укравший икону, поручение такое дал, ну а я пока в вынужденном отдыхе, сопровождаю её, поскольку уж больно весело время проходит в её обществе.

Настя молчала, опустив глаза.

— Ну что ж, давайте спать, завтра будем думать, как вас доставить в ваш Тобольск. Мы с тобой, Шарль, на полу разместимся, а гостью нашу на диване устроим.

— Утром сходи на рынок, — Аника протянул монеты Анри, — нужно обменять их. Нужно купить нам новую одежду, провизию и подумать, как нам ехать …

— Спите, детки, спите. — Анри погасил свечу.

Настю разбудил сладкий аромат кофе. Что-то напевая, Анри возился в соседней каморке, бывшей и кухней и умывальником и складом провизии одновременно. На сковородке, аппетитно потрескивая, судя по запаху, жарилась глазунья. Она встала, завернувшись в одеяло. Аника спал на полу. Она глядела на его мощный торс, с кубиками пресса, сильные руки, волевой подбородок, черные как смоль, слегка вьющиеся волосы. Он был необыкновенно красив. Сердце зашлось от одной только мысли, что такой красивый, взрослый и при этом умный мужчина, наверняка избалованный вниманием красавиц из общества, обратил внимание на её скромную персону, да еще взялся ей помогать. Кто она против него. Ей до смерти захотелось прикоснуться к его мускулистому плечу, погладить его. Еще гимназисткой она читала романы о любви, в которых рассказывалось о том, как вспыхивает страсть, какое это внезапное и сильное чувство. Теперь, ей казалось, она переживала нечто подобное, то, что воспевали поэты и прозаики всех времен. Ей было страшно оттого, что она чувствовала в этот момент. Все слова бабушки о девичьей чести, достоинстве юной барышни, роем вились в её голове, но она отгоняла эти мысли, самой главной мыслью была только одна. Она наверняка влюбилась. Она влюбилась в его улыбку, его сердечный взгляд, его голос. Она, казалось, любила каждую щетинку на его щеках.

— Настенька, деточка, возьмите вот — Анри, вошедший в комнату, кинул ей яркое пестрое платье, которое было больше чем нужно размеров на двадцать. Подмигнув, он продолжал:

— Это костюм, я в нем иногда выхожу на сцену, но другого ничего нет, — ваше пришлось выкинуть, но до уборной и обратно добраться можно — уборная на улице, рядом с моим дворцом, — он рассмеялся. Аника открыл глаза:

— Господи, как вкусно пахнет! Анри, на завтрак твоя знаменитая глазунья?

— Да, дети мои, ешьте, прошу вас, а я убегаю по вашим делам, нужно успеть до обеда, потом репетиции, вечером представление, — все как всегда, мои дорогие! — Он выскочил на улицу, хлопнув дверью.

— Аника, отвернитесь, пожалуйста. — Настя состроила такую уморительно-жалостливую гримаску, что Аника расхохотался:

— Конечно, только подайте мне прежде вон те штаны — я даже выйду, оставив вас одну. Настя подала Анике полосатые штаны Анри.

— Теперь вы отвернитесь, — Аника притворно застеснялся, — не подглядывайте!

— Да я! Да как вы можете! — Настя задохнулась от возмущения и отвернулась. Аника повернулся к ней спиной. Боковым зрением Настя все-таки увидела, как с его бедер упало одеяло, открыв её глазам то, чего она не видела ни разу в жизни. Сердце бешено колотилось.

— Ну, все, — Аника повернулся к ней и хлопнул в ладоши, — чур, можно смотреть.

Настя повернулась, её щеки были пунцовыми.

— Ай, яй, яй, Настя! — Аника притворно укоризненно качал головой, — значит, все-таки подглядывали? Как не стыдно! Ваши щеки и особенно уши выдали вас с головой!

Щеки Насти стали еще красней, если это могло быть возможным. Она уткнулась лицом в платье, которое дал ей Анри, и отвернулась.

— Ну, полно, полно, не краснейте, тем более, что стесняться меня вам совсем не стоит — мы квиты, если помните, я переодевал вас у себя дома, когда вы спали сном мертвой царевны…

— Вы… — Настя разрыдалась и села на постель, — как вы можете…

Аника растерянно смотрел на её слезы:

— Настя, вы… Настя! Не плачьте, пожалуйста, я просто пошутил.

Настя плакала навзрыд, от обиды на Анику, а больше на саму себя — как она попалась! И какие у него дурацкие шутки! Клоун!

Аника подошел и обнял её за плечи.

— Я не буду вас смущать, я выйду в уборную, а когда вернусь — надеюсь на то, что вы успокоитесь. — Он вышел. Настя быстро вытерла слезы и попыталась надеть платье. Оно висело на ней большим, цветастым мешком. Она схватила веревку, которую Аника взял в подвале монастыря, и подвязала его на поясе. Благодаря этому оно хоть как-то держалось на её тонкой фигурке. Аника вернулся в комнату:

— Уже все? — он расхохотался, да вы просто королева!

— На себя посмотрите! — Настя фыркнула и выбежала за дверь.

Аника подошел к маленькому зеркалу. Полосатые штаны клоуна болтались вокруг его пояса, обвиснув со всех сторон, держась только на подтяжке, застегнутой на большую красную пуговицу на животе.

— Да! Хорош, нечего сказать, просто сказочный принц!

Через полчаса они сидели за столом, уплетая огромную яичницу с кусочками сыра и помидора и старались не глядеть друг на друга. Каждый такой обмен взглядами заканчивался взрывом хохота, грозящим обоим неминуемой гибелью от возможности подавиться едой.

Анри появился к обеду, обвешанный покупками и кулями с провизией.

— Все! Все чем могу!

Он сгрудил всю эту кучу на стол.

— Вы смотрели, что за монеты вы мне дали?

— Червонцы, обычные…

— Э, нет, брат, не обычные — это еще Екатерининская чеканка. Наш рыночный меняла аж побелел, когда увидел. Скупил все — вот, — он кинул на стол увесистый кошелек, — здесь серебро, — возьмете в дорогу, тут хватит на все! Смотрите, смотрите, — он разворачивал пакеты, — тут ваша одежда, — он бесцеремонно подбежал к Насте и стал прикидывать на неё синее летнее платье, кружевные панталончики, нижнюю сорочку — надеюсь, с размером угадал? Не то, что это! — он потеребил её цветастый балахон. Вот! — Он выкладывал продукты, — Здесь хлеб, сало, яйца, картошка, цыплята, копченый лещ — все, что нужно с собой в дорогу, все, что нужно нам здесь, чтобы мы с вами не страдали от голода и, — жестом фокусника он извлек из штанины бутыль, — холода! Теперь нам есть чем согреться! Лучший испанский херес! — он в обнимку танцевал с бутылью, кружась и приседая, — я почти месяц на неё смотрел — хозяин лавки глазам не поверил, когда я пришел её купить!

Настя с Аникой с умилением смотрели на восторг пожилого клоуна, который, казалось, был безумно счастлив.

— Все! Переодевайтесь, ешьте, пейте, а я на репетицию. Вечером представление! Вы ведь погостите у меня, и потом, Шарль, ведь ты никогда не был в роли зрителя, а теперь у тебя есть шанс. Цирк Гинне на Воздвиженке рад приветствовать Шарля Тулье! Вот бы еще заполучить тебя в качестве выступающего!

— Хорошо, Анри, мы немного задержимся — может на пару дней, но потом нам надо будет ехать.

— А почему вы называете его Шарлем? — Настя все-таки задала вопрос, мучавший её с самого приезда.

— Ты… ты сказал ей свое настоящее имя? — старый клоун схватил её за руку, — Настенька, детка, он никогда не говорил свое настоящее имя девушкам! Это значит только одно — мой мальчик влюблен! Я счастлив! Старый Анри счастлив! — Он вприпрыжку выскочил на улицу.

Неловко повисшее молчание первым разрядил Аника.

— Как джентльмен уступаю вам право первой примерить свой наряд — он вышел на улицу и, закрыв за собой дверь, облокотился на неё. Его мысли путались. Еще вчера он был любимцем публики. На его выступления собирались толпы народу, а сегодня он прячется в каморке старого клоуна с девушкой, о которой он, по сути, ничегошеньки не знает, которой он в первый же день выболтал, как его зовут по настоящему, чего он действительно не делал никогда в жизни.

— Аника! — Настя звала его, — Аника, зайдите.

Он вошел в двери и обомлел. На него смотрела красивая молодая дама в васильковом летнем наряде, элегантной шляпке, кружевных перчатках. В руках был белый с сиреневыми цветами кружевной зонтик от солнца.

— Ну, как? — она робко смотрела на него, словно опасалась очередной шутки или колкости.

— Вы обворожительны! Мой дядька гений! Я просто не имею права не повести вас сегодня в цирк на вечернее представление!

— Спасибо — Настя порозовела от удовольствия, — теперь ваша очередь, я посижу в другой комнате — мне просто не ловко стоять там во дворе одной

— Конечно.

Прошло четверть часа, и перед Настей стоял гладко выбритый щеголь в модном костюме, шляпе, пенсне и наклеенных усах. Картину дополняла трость с набалдашником слоновой кости.

— Ну!

— Аника, вы ли это?

— Нас не узнать, не правда ли, прошу вас, мадемуазель, — он шутливо предложил ей взять себя под руку, — нас ждут огни манежа. Сегодня Шарль Тулье сам насладится представлением!

* * *

Они сидели так близко к арене, что видны были капельки пота на висках у девушки, жонглировавшей блестящими обручами.

— Аника! Вот бы посмотреть на вас на арене. Когда я видела вас последний раз — это было так давно…

— Вы, правда, этого хотите?

— К сожалению, я хочу невозможного.

— Не побоитесь сидеть здесь одна?

— Аника… — Настя не успела ответить, ни согласиться, ни возразить.

Он поднялся, быстро прошел к арене и, обойдя её, скрылся за занавесью выхода. Насте было немного жутковато. Жонглеры сменялись акробатами, акробаты борцами, вот вышел Анри в высоком рыжем дамском парике и том самом огромном женском платье, набитом ватой, которое Настя еще утром надевала на себя. Целых полчаса он уморительно шутил и развлекал публику, затем вышел директор и громогласно произнес:

— Уважаемая публика! Только сегодня! Только у нас! Всего одна гастроль знаменитого наездника и акробата! Встречайте — Шарль Тулье!

Зал взревел овацией. На арену цирка выскочил великолепный жеребец, на котором в серебристых шароварах, перепоясанный широким черным поясом сидел Аника. Настя заворожено смотрела на арену. Казалось, он искал её глазами. Она слегка помахала рукой. Аника разгонял жеребца, заставляя того увеличивать скорость бега. В этом бешеном темпе он умудрялся выполнять чудеса балансировки на седле коня. Легко выполнял сальто и переворачивался под брюхом скакуна, в прыжке пролетал сквозь горящий обруч, спущенный из-под купола цирка. Публика неистово аплодировала, Настя с замиранием сердца смотрела на Анику. Он был так красив, ловок, так безудержно отважен, что она уже ни минуты не сомневалась — она была влюблена в него и с каждым его движением влюблялась в него все больше и больше.

Аника остановил коня. В середину арены вышли четыре девушки, жонглирующие булавами. На шею Аники два униформиста водрузили шест. Девушки ловко с двух сторон одновременно, словно птички на ветку, вспорхнули на шест. Аника держал их на своих могучих плечах, снова заставляя коня увеличивать скорость. Девушки осторожно жонглировали булавами. На полном ходу, держа их на плечах, Аника встал в седле. Цирк взревел! Казалось, вокруг огромное, ревущее, клокочущее человеческое море. У Насти на глаза навернулись слезы — восторг, восхищение, счастье — все смешалось в её душе. Аника выехал с арены, представление закончилось. Народ стал расходиться. Её потянули за рукав:

— Скорее. У директора полиция, — старый клоун совал ей в руки большую котомку, — здесь все ваши вещи, еда, серебро, держите. Вас будут искать — все это выходка глупого мальчишки! Зачем он себя обнаружил! Спокойно выходите через главный вход. Он будет ждать вас в конце улицы. Прощайте…

Восторг сменился страхом — образ, она оставила его у Анри! Она стала лихорадочно ощупывать котомку — образ был в ней. Она облегченно вздохнула и вышла из цирка. В ночном воздухе летней Москвы витали запахи цветущей липы, жареных семечек, и чего-то сладкого, напоминавшего запах кофе из кухонки Анри. Она дошла до конца квартала. Чьи — то сильные руки подхватили её и закружили. Она чуть не закричала:

— Оставьте… Аника? Вы?

— Испугались, Настя?

— Бог с вами, никак не привыкну к вашим шуткам.

— Анри все вам передал?

— Да, куда мы теперь?

— Вот, посмотрите, — Аника протянул ей газету. На третьей странице красовалось объявление о розыске опасных преступников — её и Аники.

— Боже! Опять!

— У меня есть паспорт, но появляться с ним еще опасней, чем вообще без него. Анри завтра раздобудет нам новые паспорта — благо есть у него знакомый, через которого на нужного человека выйти можно, но это будет только завтра к ночи. Пока же нам нужно где-то переночевать — оставаться на улице опасно, а у Анри наверняка засада. Нужно поспать, а с рассветом пойдем гулять — покажу вам златоглавую, вечером Анри пришлет Ваську — сына жонглера, на это самое место. Он передаст нам документы. Между прочим, на них пошел весь аванс от директора Гинне — вы мне дорого обходитесь сударыня!

— Что же делать, простите…

— Так, куда же мы направимся. В гостиницу нельзя — там нас ищут, а без документов не примут, то же самое на постоялых дворах. В ночлежке — вшей нахватаемся и имущества лишимся. Вот если в какой особняк влезть — если там, конечно хозяева в отъезде…

— Да что ж вас на худое то тянет, Аника, — Настя возмущенно глядела на него, — я знаю, где мы переночуем, — она показывала на небольшую часовенку.

— Да бросьте, Настя, она закрыта! Нас не пустят!

— Аника, вы неисправимый дремучий человек! Какой сегодня день?

— Суббота…

— Вот именно! Завтра Троица! Во всех храмах всенощная. Мы просто зайдем и отстоим службу — до самого рассвета.

— Вы гениальны, мадемуазель!

Настя покраснела — он похвалил её, значит, она не безнадежна…может она ему нравится?

— Аника…

— Что, Настя? — Он смотрел на неё внимательно, сердечно и улыбался так искренне и так обаятельно.

— Я хотела сказать вам, вы сегодня были просто великолепны. Я была в восхищении.

— Спасибо. Но это далось мне с трудом — неделя без репетиций и я теряю форму. Боюсь, по окончании нашего путешествия, если мы, конечно, будем живы и на свободе, мне придется долго восстанавливаться.

— Я хотела спросить, а что будет потом?

— Когда?

— Когда мы вернем икону.

— Ну… — Аника притворно наморщил лоб, изображая бурную мыслительную деятельность, — для начала мне придется разобраться с этим, — он кивнул на газету, — благо у месье Шарля Тулье есть влиятельные поклонницы…

— Поклонницы… — Настя открыто ревновала и ничего не могла с собой поделать

— Да. Много знаменитых, влиятельных и очень богатых и красивых поклонниц! — Анике, казалось, нравилось её дразнить — она совершенно не могла прятать эмоций, и на её лице было написано всё.

Они вошли в часовню. Несколько человек стояли службу.

— А потом? Что с нами будет потом? — превозмогая ревность, Настя старалась спрашивать как можно более ровным и равнодушным тоном. Это еще больше развеселило Анику. Уж больно не соответствовало выражение лица её тону.

— За разговоры в храме посылаются скорби! — сухонькая старушка в черном платке погрозила им клюкой. Аника пожал плечами. Настин вопрос остался без ответа. Ну, ничего, она еще вернется к этому разговору. Она словно уносилась мыслями, куда-то вдаль. Перед её глазами предстала картина: моложавая женщина стояла на коленях перед иконой божьей матери и горячо молилась о чем-то. Так проходил час за часом, женщина, устав, задремала. Слабый свет заструился от иконы и нежный, звенящий, словно хрустальный голос произнес:

— Надобно построить на Абалацком погосте церковь в честь иконы «Знамение» с приделами во имя Марии Египетской и святого Николая. Да напишет протодиак Матфей образ, который сотворит чудо, исцелит больных и утешит страждущих, защитит от напастей, и имя ему — Стена Необоримая. Ступай, Мария, скажи всем…

Женщина, перекрестившись, поднялась с колен и выбежала за дверь. Видение исчезло, Настя смотрела на Анику. Тот, устав, присел на скамью и, закрыв глаза, прислонился к стене часовни.

Настя прошептала, погладив образ в котомке:

— Я верну тебя на место, обещаю.

* * *

Аника и Настя второй день ехали в почтовом дилижансе по большому сибирскому тракту. Ехать на перекладных предстояло больше месяца, впереди были Муром, Козьмодемьянск, Казань, Оса, Пермь, Кунгур, Екатеринбург, и только потом заветный Тобольск. Их попутчики менялись на каждой станции, и пока еще никто не узнал в молодой даме и усатом щеголе в пенсне тех самых опасных преступников, портретами которых был обклеен каждый столб на дороге. Менялся дилижанс, конь, ямщик, попутчики, но никому не было до них никакого дела, и Настины страхи, от которых она съеживалась поначалу путешествия, улетучились сами собой. В наступивших сумерках вышли последние попутчики, и дилижанс отправился дальше к конечной цели путешествия — Мурому. Аника взял Настю за руку.

— Последнее время нам редко удается остаться наедине, вы все время молчите, мне так не хватает вашего щебетания, вас что-то беспокоит?

— Я переживаю за Анри, если узнают, что он нас прятал — не сносить ему головы.

— О, за Анри не бойтесь, этот старый плут кого угодно обведет вокруг пальца. Взять хотя бы историю с нашими документами — ведь за ним круглосуточно следили, за ним и за всеми, кто выходил из цирка. Только он мог придумать этот маскарад с переодеванием в старуху — нищенку. Мы с тобой ждали мальчонку с бумагами, а на условленное место пришла нищенка и так натурально просила подать ей, что даже я, признаться, не сразу узнал в ней Анри.

— Я так боюсь, что еще кто-то пострадает. Хватило и деда Ивана, — грех на мне до конца жизни будет. Если бы не наш визит к нему — жил бы себе старый человек, а все я со своими капризами — потерпеть не могла, сгубила человека, грех на мне…

— Бросьте, Настя, какой грех? Ведь убил его Лука — вот кто настоящий лиходей, да и вообще мне это ваше понятие греха как-то не нравится, бывает хороший поступок, плохой поступок, а мысли — это то, что других не касается…

— Аника, вы не правы. Понятие греха неоднозначно. Человек грешит не тогда когда совершает плохой поступок, а значительно раньше. Человек думает о плохом поступке, сомневается, делать ему это или не делать, и когда поддается соблазну и принимает решение все-таки сделать — вот это и есть состояние греха. Иногда мы мысленно мечтаем о чем-то запретном, может быть недостижимом, может гадком — это тоже грех, потому что все зло, что делает человек, даже мысленно разрушает сначала душу, а потом и здоровье, только поэтому люди болеют.

— А дети, ведь они безгрешны, а тоже болеют.

— Они страдают за грехи родителей.

— Сын в ответе за отца?

— Выходит что так. Невидимый мир вокруг нас кишит различными существами, которые недоступны нашему взору и пониманию. Бабушка говорила, что возможно, если бы мы видели их — мы бы просто сошли с ума от невыносимости их вида, но этот невидимый мир не может действовать на нас извне, он может действовать только в нас. Все просто как черное и белое на самом деле. Сатана дает соблазн, а бог — свободу выбора делать или не делать гадости, и только человек может принять решение на самом деле. Ничто извне не может повлиять на человека — только его внутренняя борьба может дать результат, и за каждый такой результат он будет нести ответ. Сейчас идет война более жестокая, чем война начала времен, когда Денница был низвержен во тьму. И теперь господь воюет с сатаной, только уже внутри нас, мы — его оружие.

— Вы говорите такие странные вещи. Я никогда не задумывался об этом так глубоко. Вы так юны, но так мудры не по возрасту…

— Аника, мы все люди, и в конечном результате каждому из нас нужно в жизни только одно — свобода, настоящая свобода, а люди просто не могут понять, что её, настоящую дает только бог, потому что он не насилует своего ребенка своей волей. Ну, представьте, что стоит ему пустить по городу сорокаметрового архангела с огненным мечом в руках, чтобы тот трубным голосом, от которого лопнули бы все перепонки в ушах людей, велел бы всем каяться, креститься и любить господа, а тех, кто не хочет — обезглавливал бы на месте. Нет сомнения, что все бы под страхом смерти и захотели тут же и сделали, как он велит, но было ли бы это проявлением доброй воли? Настоящая свобода, когда у тебя есть выбор, а как ты поступишь — только от тебя зависит.

— Наверное, вы правы, Настя, вам об этом лучше знать.

— На самом деле я ничего об этом не знаю, я просто верю…

Дилижанс тряхнуло, и он съехал с дороги и, подскакивая на ухабах, понесся в сторону леса. Аника прижал Настю к стене, придерживая от падения:

— Держитесь, посмотрю, что сучилось, — он высунулся в окно. Вместо ямщика сидел незнакомец, рядом с ним еще один, в котором Аника узнал помощника Луки, который, обернувшись, выстрелил. Аника скрылся в дилижансе:

— Настя, придется прыгать. Послушайте, как только окажетесь на земле бегите что есть сил к лесу. Спрячьтесь так, чтобы вас нельзя было обнаружить, берегите вашу икону, я постараюсь их отвлечь и обязательно вас разыщу!

— Но как на такой скорости?

— Доверьтесь мне! Вы мне верите? — Он смотрел ей в глаза. В его взгляде, полном решимости, она видела тревогу за неё. Она не могла ему не верить, она не могла ослушаться, она закрыла глаза и молча кивнула.

— Обнимите меня так крепко как сможете! Скорее!

Настя обняла его и прижалась что было сил. Аника обхватил её обеими руками и, открыв дверцу дилижанса, выпрыгнул из него. Кубарем скатившись с холма, они оказались возле самой опушки.

— Беги в лес, Настя, помни, что я тебе велел, беги в лес!

Настя рванула вглубь со всех ног, Аника встал. Из остановившегося дилижанса за ней побежали двое, он кинулся наперерез, сбив одного из преследователей с ног. Завязалась драка, Аника в исступлении молотил бандита, хотя тот уже не мог сопротивляться. Вдруг, около виска щелкнул курок.

— Даже не думай, парень, мне вовсе не нужно взять тебя живым, я пристрелю тебя тут же, если только дернешься. Куда побежала девка?

— Ага, так я тебе и сказал.

— Ну, ты же себе не враг? Если поможешь быстро найти девку, пристрелю вас, чтобы не мучались, а если нет — все равно найду, свяжу, кину в яму и негашеной известью живьем засыплю.

— Как тебя звать?

— Ну, Вася.

Аника с разворота ударил его в висок так, что из руки его выпал револьвер. Нападавший лежал без движения. Аника подобрал револьвер, засунув его за пояс, и поддел носком ботинка руку лежавшего:

— Что ж ты такой душегуб-то, Вася! — в темноте он устало побрел в сторону леса.

Настя бежала, не разбирая дороги. Отчаяние загнанного зверя и страх за Анику смешались в её сознании, под ногами хрустели ветки, ели своими колючими лапами цеплялись за её васильковое платье. Она не почувствовала земли под ногами — просто какая то пустота, в следующую минуту она полетела вниз. Боль от удара о дно ямы была настолько сильной, что она просто отключилась.

Сколько она была без сознания, Настя не знала, когда пришла в себя, она сначала не поняла где она и что с ней. Где-то высоко вверху было ночное небо. Вокруг были земляные стены, под ногами площадка в пять шагов длиной и три шага шириной. Что это? Ловушка? Волчья яма? Как теперь вырваться наружу, как Аника найдет её? Одно его поручение она уж точно выполнила на совесть — она спряталась так, что её просто невозможно найти. Послышался дикий треск и вскрик. Настя почувствовала удар сверху и вновь потеряла сознание.

Кромешная темнота вокруг и яркий свет вверху. Настя открыла глаза. Она по-прежнему лежала в яме. Она пошевелилась — болело все тело, голова раскалывалась, она дотронулась до макушки — там была огромная шишка. Настя попыталась встать. Рядом кто — то лежал. Она закричала.

— Это я, Настя, я…

— Аника!

— Я…

— Как вы здесь? Как вы меня нашли?

— Я шел по вашему следу, вы после себя просеку оставили.

— Вы целы?

— Кажется да. Вы смягчили мое падение. А вы? Как вы?

— Если не считать, что я ушибла спину при падении в яму, а вы свалились мне на голову, и теперь там огромная шишка, то я цела. Где наши преследователи?

— Надеюсь, что убрались подобру-поздорову. Если они пойдут по нашему следу, то нас здесь окажется четверо и это будет не самая приятная компания.

— Где мы, что это за яма?

— Похоже на ловушку для зверя.

— Мы сможем выбраться?

— Без веревки нет. Земля слишком твердая, чтобы сделать в стене ступеньки.

— Что же делать?

— Не бойтесь, мы обязательно выберемся! Ну не для того же на самом деле мы избежали стольких бед, чтобы умереть на дне этой ямы.

* * *

Акакий Петрович трясся как осиновый лист, вытирая обильный пот со лба платочком и подобострастно кланяясь:

— Не извольте беспокоиться. Ваше высочество, не извольте…

— Мне простите, когда начинать беспокоиться? — голос человека, сидящего в высоком кресле спиной к Акакию Петровичу дрожал от нетерпения и тщательно скрываемого раздражения. — Образ должен был быть в Варшаве еще месяц назад. Это только для вас дело в деньгах. Здесь замешана политика, большая политика! Я выделил достаточно средств, и вы сказали мне, что выкупили образ. Я дал слово, что добуду для Велепольского эту икону. Я дал слово! Вы понимаете! Я ни на йоту не собираюсь посвящать вас в свои планы, вам только надо знать, что если дело сорвется, вы лишитесь головы. Как вообще можно было допустить, чтобы святыню похитили! Служба в моем ведомстве требует большего усердия!

— Они как сквозь землю провалились, ваше высочество, везде, на каждой станции у меня свои люди, их ждут в Муроме, Перми, Тюмени, Тобольске, их портреты на каждом столбе, я точно знаю, что они направляются в Тобольск, мы схватим их, непременно схватим!

Меня не интересуют подробности. Даю вам еще три недели. Если за это время образ не будет у меня, можете считать себя … вы понимаете. Подите прочь!

— Слушаю — с, так точно — с… — раскланявшись, он пулей вылетел из кабинета.

— Болван! Ничего нельзя доверить! — Сидевший спиной развернулся к входу, вслед Акакию Петровичу с раздражением глядел великий князь Константин Николаевич.

Акакий Петрович несся к пролетке как фурия. Выволочка от великого князя настроения не улучшила, известие о том, что люди Луки в очередной раз упустили Шарля Тулье, взбесило его. Едва сдерживая гнев, он ворвался домой, сбросил с себя обувь и, надев мягкие домашние туфли, упал в кресло. Лука был далеко, он мог только телеграфировать ему. Неуловимый Тулье ускользал даже тогда, когда, казалось, все спланировано, он ничего не подозревает и не готов к нападению.

— Ты уже дома, дорогой?

— Да, Марьюшка, да, дорогая.

— Что сучилось, Акакий? — дородная красивая дама лет тридцати пяти, войдя в комнату, подошла к мужу, — да на тебе лица нет!

— Эти идиоты опять упустили Тулье. Великий Князь в бешенстве! Срываются его грандиозные планы, он сегодня явно угрожал мне.

— Угрожал? Чем же?

— Расправой, Марьюшка…

— Погоди, если все дело в этой иконе то… — она наклонилась к самому уху мужа и быстро зашептала, что-то.

— Ты гений, Марьюшка! Как я сам раньше не догадался! И если я не успею доставить в срок настоящую, то я отдам ему подделку!

— Тем более что найти нужного человека я тебе помогу. Тебе описать её труда не составит.

— Да я не видел её. Знаю только что почти точная копия той, что в Царском Селе.

— Ну, так, значит, её и великий князь не видел, а я после службы у отца Кирилла спрошу, сегодня и спрошу, в точности изобразим, не сомневайся, голодных художников нынче пруд пруди, в неделю изобразят.

— И денежки получим, и … а ну, как подделка откроется! Ведь настоящей то иконе больше трехсот лет!

— А ты на Тулье все свалишь — дескать, взял ту, что у него была, а куда он настоящую дел и слыхом не слыхивал. И потом — можно на другой старинной поверх изобразить!

— И то верно. Верно, Марьюшка. Какая ты у меня умница! С Лукой то уж теперь не свяжешься, пусть они там Тулье ловят, а я тут пока времени терять не стану. — Он, заметно оживившись, потирал руки, — а что, Марьюшка, наливочки вишневой у нас не осталось?

— Акакий, дорогой потерпи, уже к обеду накрывают, будет тебе и наливочка.

* * *

— Аника, смотрите, звезды! Это просто чудо какое-то, ведь сейчас утро, а на небе видны звезды.

— Это потому, что мы на дне глубокой ямы, мы значительно ниже уровня земли, яма узкая и очень глубокая.

— И поэтому видны звезды?

— Да, именно поэтому…тс-с, слышите? — неподалеку раздавались мужские голоса. Один хриплый, грубый слышался наиболее отчетливо:

— Где они?

— Да черт знает! Второй день ищем. Как сквозь землю провалились.

— Осел ты, Василий, надо было в него в упор стрелять.

— Лука сказал не убивать, пока икону не отберем, а то вдруг они спрятали где, а ты их прикончишь — как потом дознаешься.

— Тогда валить надо было, и вязать!

— Ага, только ты видел — это ж бык здоровый, один бы я его нипочем не одолел, а ты в отключке валялся.

Голоса слышались рядом с ямой. Ветки трещали, казалось по самому её краю. Настя испуганно прижалась к Анике, оба стояли в напряжении, их могли обнаружить в любую минуту.

— Мне страшно… — Настя шептала Анике на ухо, — вдруг они нас увидят! Вдруг они действительно свалятся в эту яму…

— Тс-с, Аника обнял её и прижал к себе, волна неконтролируемого желания нахлынула внезапно, и ощущение опасности только усиливала его остроту. Настя была так близко, в его объятиях, пушистые локоны, выбившиеся из косы, касались его щеки. Она замерла, он слышал, как часто билось в её груди сердце.

— Митяй, — голос возле края ямы стал громче, — глянь-ка, это её платок.

— Точно, значит, правильно идем.

— Осторожно! Смотри не свались, там волчья яма, попадешь — конец тебе. В такую обычно колья вкапывают, кверху заточенные, чтобы если зверь попался, то насмерть.

— Ха, и как такой волчара как ты не попался!

— Дык, она неприкрыта.

— Давай прикроем, глянь, что там, может уже есть кто!

Две головы смотрели в яму. Аника прижался к стене ямы, закрывая собой Настю.

— Не видно ни зги. Глубокая.

— Ладно, брось, не будем терять времени.

Шаги удалялись вглубь леса. Настя обвила руками его шею и расплакалась. Аника подхватил её, его губы коснулись её губ, она послушно подставляла их его поцелуям.

Пережитое обостряло ощущения, а чувство отступившей опасности заглушало голос совести, напоминавший о правилах и приличиях. Настя понимала, что сейчас может все случиться, чувствовала, как поцелуи Аники становятся жестче и настойчивей, руки расстегивают пуговицы платья, и ничего не могла с собой поделать. Она тонула в его нежности, она осознавала, что с самой первой минуты, когда увидела этого темноволосого красавца в кресле, сидящего рядом с ней там, в городе, как только услышала звук его голоса с бархатистыми нотками, хотела именно этого. Ноги её подкашивались, и уже не владел собой и Аника, словно обезумевший от страсти и захлестывающих его эмоций и ощущений. Они что-то шептали друг другу срывающимися голосами, утонув в волне желания, когда вдруг что-то ударило Анику сверху по голове. Он словно очнулся ото сна. Сверху спадала толстенная веревка, с большущим узлом на конце. С минуту, ошарашенные, оба смотрели наверх. Скрипучий голос прокаркал:

— Поднимайтесь, голуби, пока те двое не вернулись.

Настя, распаленная ласками Аники, раскрасневшаяся, пыталась поправить растрепанную прическу и застегнуть платье. Аника обвязал веревку вокруг её пояса и вокруг своего, и на руках стал подниматься верх. Настя обнимала его, прижимаясь к его могучей груди. Их взгляды встретились.

— Настя, прости меня, я вел себя…

Она прикрыла ему рот ладошкой:

— Аника, Аника не стоит…

Последние метры до края ямы давались с большим трудом. Они выбрались наружу и огляделись. Веревка была привязана к дереву, неподалеку от ямы. В нескольких шагах от края ямы сидела старуха, видом напоминавшая известного персонажа русских сказок.

— Скорее, голуби, отвязывайте веревку, пойдемте за мной.

Аника смотал веревку:

— А вы нас на обед не съедите?

Бабка обернулась, сверкнув глазами:

— А ты шутник, парень.

Настя шепнула на ухо Анике:

— Я её боюсь…

— Смелее, Настя, смелее…

Тропинка уходила вглубь леса. Сгорбленная фигура старухи передвигалась по нехоженой чаще с удивительной проворностью.

— Смотрите, — Настя искренне удивлялась, смотрите, она, словно молоденькая перепрыгивает через валежник.

Старуха обернулась:

— Тащишься, как неживая! — Она подскочила к Насте и сорвала с её плеча котомку, — давай я понесу, а то мы так и к вечеру не доберемся!

— Но! — Настя пыталась возразить, — подождите, я сама!

— Погодите! — Аника кинулся вслед убегающей старухе, та словно растворялась в дебрях, — постойте!

В следующую минуту он почувствовал удар, от которого потемнело в глазах.

* * *

— Очнулся, голубь, — старуха склонялась над ним, лежащим на земле посреди леса. — Ведь говорила вам, быстрее надо, быстрее! Поднимайся. Не дотащу я тебя такого здоровенного.

— Что случилось? Где Настя?

— Увели твою Настю, утащили, аки коршуны. Тебя бросили, подумали что убили.

— Как? Кто?

— Да те двое, что возле ямы рыскали. По вашу душеньку они, по вашу.

— Да им не мы нужны были, а…а где сумка?

— Эта? — бабка потрясла котомкой, — да у меня. Уберегла я выходит ваше сокровище. Что ж там у вас такое?

— Да лучше не знать. Одни беды только от него.

— Пойдем ко мне, подумаем, как твою зазнобу из беды выручать.

— Думаешь, она жива?

— Да ведь если бы хотели убить, сразу бы убили, а тут, значит, нужна она им, выходит. Иди за мной, голубь, да смотри шаг в шаг иди, тут вот, видишь, топь начинается.

Превозмогая сильную боль в затылке, Аника поплелся за старухой. Та с привычной легкостью подпрыгивала на кочках, Аника старался не отставать — помогала профессиональная выправка. Зеленая, поросшая мхом трясина с виду напоминала цветущую поляну с густой сочной, но низкой травой.

— Смотри, голубь, не ошибись, шаг в шаг со мной иди. Вон, видишь, деревцо растет, а вокруг холмик. Кажется, что там твердь, а наступишь — конец тебе!

— Ты бы не так быстро, мать, а то мне после угощенья от гостей наших тяжко и голову повернуть.

— Поправим твою голову, только вот до избы моей доберемся. Вон уже и топи конец, еще шагов пять…

Аника почувствовал, как кочка под его ногой стала уходить вниз. За доли секунды он оказался по грудь в трясине.

— Мать! Эй… я провалился!

Старуха оглянулась:

— Экий ты неловкий. Говорила же, шаг в шаг иди! Я сейчас, — она стремительно запрыгала по кочкам и скрылась в пролеске на берегу топи.

— Эй, куда ты!

Ответа не последовало. Аника медленно погружался в трясину. Тягучая жижа словно всасывала его тело в холодную глубь. Ощущение ужаса, леденящего кровь, такого, какой даже не был испытан им во время полета на арену из-под купола, захватывало его разум. Трясина была уже возле самого подбородка, вся жизнь промелькнула перед его глазами. Мама с отцом, дядька Анри, Настя…

— Держи! Хватайся! — старуха тянула к нему большую обломанную ветку березы. Аника из последних сил ухватился за спасительное деревцо. Старуха, с неведомо откуда взявшейся силой потянула его на себя.

— Давай, голубь, помогай. Кроме тебя самого тебе сейчас никто не поможет!

— Спасибо тебе, что не бросила. Аника упал на берегу топи, силясь отдышаться.

— Да нечто мы нехристи какие, вставай, парень, простудишься. Вон смотри, что делается!

Аника только сейчас увидел, как тучи пиявок облепили его ноги там, где была разорвана одежда. Он с остервенением попытался оторвать их.

— Да не дергай их, насосутся — сами отвалятся, их вон немного, не помрешь, тебе повезло, что в одежде был. Раньше знаешь, как с душегубами расправлялись? Кидали голышом в болото, пиявки высасывали напрочь всю кровушку. Вот так — если не захлебнешься, так все равно помрешь.

— Куда теперь?

— А вот, смотри.

Как в сказке в глубине лесной чащи стояла утлая изба.

— Что? — старуха засмеялась, — ищешь курьи ноги?

— Да нет, я, признаться, еще не совсем в себя пришел.

— Заходи, голубь, не стесняйся.

Аника вошел в дверь избы. Затянутые паутиной закопченные углы были завешаны сушеными грибами и пучками трав. На лавке сидел большой черный как уголь кот.

— Вот мое хозяйство.

— Да, и впрямь как в сказке, — Аника озирался по сторонам. Если бы ему раньше кто-то сказал, что он когда-нибудь окажется в избе бабы — яги он бы засмеял его.

— Садись, голубь, снимай свою одежку, я тебе её поправлю, а тебе вот, на пока, — она кинула ему чистую крестьянскую рубаху и штаны, — я тебе сейчас умыться дам.

— А откуда у вас мужские вещи?

— Ты, все сразу хочешь, ты скажи, как звать то тебя?

— Аникей

— Аникей. Хорошее имя, сильное.

— А вас как?

— А как только не кличут. Кто каргой, кто старухой, кто бабкой.

— Ну, есть же у вас имя!

— При рождении Анной назвали.

— Бабаня! — в двери избы вошел здоровенный краснощекий детина с корзиной провизии, — здорово, бабаня, а кто это у тебя?

— А! Вот и внучек мой, Захарка. Для него я бабаня, так сызмальства и звал не баба Аня, а бабаня. Заходи, голубь, заходи. Гость у меня. Лихие люди его ограбить хотели, девушку его увели. Ты то мне и нужен.

— Я вот тебе бабаня харчей принес кой, каких.

— Спасибо, внучек, садись с нами покушай, чайку попей.

Старуха выставила на стол из печи горшок с кашей, Захар выложил краюху хлеба и сало. Старуха усадила всех за стол

— Кушайте, и ты ешь, Аникей, подкрепляйся, думать будем, как твою Настю выручать. Повести могли только к нам в Синеево, дальше сам Муром, они ж без лошадей — далеко на себе девку не утянешь. Ты Захарка как поешь, сходи в село, да разузнай, у кого они на постой остановились.

— Они вернутся, они знают, что сумка с иконой у вас, наверняка они захотят вас найти. — Аника покачал головой, — не хочу, чтобы вы пострадали из-за нас.

— Да что за икона в котомке-то? Из-за чего весь сыр-бор?

— Вот, смотрите. — Аника вытащил образ. В темной избе, окна которой были затянуты бычьим пузырем, словно стало светлее.

— Мать честная! — Старуха перекрестилась, — и что? Все из-за неё?

— Это не простая икона — чудотворная, многих от верной смерти спасла, в боях помогала, Настя её в Тобольск везла, вернуть в храм хотела, откуда её украли, да вот саму Настю уберечь не получилось. — Аника завернул образ в ткань и положил назад в котомку.

— Ну, коль за святыню православную страдаете, так ведь грех не помочь, а, Захарка? — старуха наклонилась поближе к Анике и Захару и зашептала:

— Сделаем так….

* * *

Настя очнулась в темной комнате, окна были закрыты ставнями, через щели в которых проникал слабый свет. Почти на ощупь она добралась до двери и попыталась открыть её. За дверью слышались мужские голоса. Дверь не поддавалась, снаружи была задвижка, которая предательски лязгала при каждой попытке дотронуться до двери. Снаружи послышался смех:

— Слышь, скребется как мышь, очухалась. Тащи её сюда!

Дверь с шумом открылась, едва не сбив её с ног. Чьи-то руки грубо схватили её и потащили за собой.

— Пустите! — Настя пыталась вырваться, — пустите, я вам говорю, я сама пойду!

В прокуренной комнате сидели Лука и Митяй. Третий, Василий, который втащил её в комнату, устроился перед окном и курил самокрутку.

— Здравствуй, красавица! — Лука, потирая руки, подошел к ней почти вплотную, — как долго мы за тобой гоняемся, уж ноги все в кровь сбили. Мужик твой уже на том свете, а ты, коль не хочешь за ним отправиться, быстро скажи, где икона.

— Ни за что!

— Подумай, как следует! Поздно потом будет!

— И что потом? — Настя дерзко посмотрела в глаза Луке, — засыплете негашеной известью, не так ли? Ведь у вас такой приказ от хозяина моего бывшего?

— Да что ты, что ты, нечто мы изверги какие, такую красоту губить. Пойдешь вон, — он кивнул на Митяя, — да вон хоть к Митяю в прислуги пойдешь, он мастак по дамской части. Слышь, Митяй, — Лука отошел и уселся на лавку, — покажи барышне, как ты умеешь с дамами обращаться!

— Это мы завсегда! — Митяй радостно потирая руки, подошел к Насте. Она метнулась по избе, Митяй за ней:

— Люблю шустрых и несговорчивых, они потом такие горячие. Ну, куда же ты, стой! — он схватил её за руку и прижал к себе. От него пахло табаком и перегаром. Его губы больно впились в её шею.

— Оставьте меня, пожалуйста! Мне страшно! Не надо! — Настя отбивалась изо всех сил.

— Ой, только не строй из себя недотрогу. Почитай две недели с мужиком своим, царство ему небесное, и днем и ночью, пол России с ним объехала, а строит из себя… — Митяй завернул ей руки за спину и впился поцелуем в её губы. Было мучительно больно и противно. Он разорвал платье на её груди и стал бесцеремонно тискать её своими большими ручищами.

— Не надо! — Настя кричала во весь голос! — Пустите меня! Не верю! Вы не убили Анику! Не верю!

— До чего сердитая! Да не Анику, Тулье, циркача твоего, а у тебя оказывается, и Аника был! — Митяй повалил её на лавку и навалился сверху, раздвинув ей ноги коленом. Настя сопротивлялась из последних сил. Увидев возле своего лица его руку, она вцепилась в нее зубами и сжала их насколько смогла. Митяй заорал и ударил её наотмашь по лицу. В глазах потемнело и она обмякла. Сопротивляться дальше не было ни сил, ни смысла. Если бы Аника был жив, она бы боролась, пока была бы в сознании. Но он умер, они его убили. Зачем теперь все! Сквозь пелену слез в полубессознательном состоянии она почувствовала дикую боль, на неё глядело красное, мокрое от пота лицо Митяя, который пыхтел на ней, и закатывал глаза.

— Пустите, — Настя хрипела, было невыносимо больно, ей хотелось, чтобы эта пытка скорее окончилась — пустите, я скажу, где икона, я вам все скажу, только не надо…

Лука за шиворот оттащил Митяя.

— Ну что ж ты, а я тебя хвалил, сказал, что ты с дамами обращаться умеешь, а ты вон, что с девушкой сотворил, леший тебя побери!

Митяй, не успевший закончить свое грязное дело, рванулся, было обратно к Насте, да только взгляд Луки остановил его от этого необдуманного поступка. Сердито сопя, он завязывал тесьму на штанах. Лука подсел к Насте, которая рыдала от горя, стыда и отчаяния, прижимая руки к низу живота, пыталась унять боль. По краю платья расплывалось пятно крови.

— Ну, милая, ты не плачь, ты прости его, идиота такого, неловкий он оказался, он не будет больше! Ведь не будешь, а Митяй?

Митяй, все еще не остывший, и явно неудовлетворенный таким поворотом дел, что-то промычал в ответ. Лука кивнул:

— Вот видишь, он не будет больше. Сказывай, где образ.

— В лесу остался. — Настя равнодушно смотрела в окно, — бабка его несла, которая нас из ямы вытащила, у неё и остался. Больше ничего не знаю. Можете меня убить.

— Так! Теперь какая-то бабка! Он вскочил с лавки и топнул ногой, — да что ж за напасть то с этой иконой! Какая такая бабка!

— Я не знаю, — Настя отрешенно взглянула на Луку, убейте меня побыстрее, сил нет ждать.

— Погоди, успеешь еще на тот свет отправиться, тут вон очередь охотников побаловаться с тобой, не все ж одному Митяю, а?

Настя закрыла глаза и прислонилась к стене, было ощущение, что её вываляли в выгребной яме. Она не понимала, ни зачем здесь находится, ни весь дальнейший смысл своего существования. Митяй рванулся к ней и снова повалил на лавку. Она даже не сопротивлялась, ей было уже все равно.

— Погоди, Митяй, погоди! — Сидевший у окна Василий встрепенулся, — закрой девку назад в чулан, да рот ей заткни, чтоб не вякнула. Идут сюда. Хозяйка дома и с ней мужик, здоровенный такой.

Насте воткнули в рот кляп и, связав руки, бросили в чулан. Едва закрылась задвижка, как в избу вошла хозяйка — справная светловолосая крестьянка лет сорока и её спутник.

— Вот, гости дорогие, знакомьтесь, это Захар, коновал наш, у него дело к вам очень важное.

Лука засомневался:

— А чего к нам — то, мы его не знаем.

— Так дело у него к приезжим, а на все село вы у меня одни приезжие постояльцы. Так что выходит к вам, больше не к кому. Ну, вы тут беседуйте, пошла я, — она вышла, хлопнув дверью.

— Ты проходи, садись, мил человек, — Лука пригласил его жестом, — о чем говорить будем?

— Слыхал я, вещичку вы ищете одну.

— И откуда услыхал? — Лука зло прищурился, — насколько я помню, мы здесь никому не говорили.

— Мне сорока на хвосте принесла. Короче, нужна вещичка или нет? А то у меня дел по горло, вон у старосты кобыла захворала…

— Ты погоди, погоди, ну, допустим, нужна, что за неё просишь?

— Прошу не я, бабка, что в лесу живет, просит, а я так, — привет передать.

— И что бабка хочет? — Глаза Луки загорелись недобрым огоньком, — денег?

— Девку она хочет, что у вас.

— Какую девку? — Лука расхохотался, — где ты видишь тут девку? — он хохотал до слез, — и зачем бабке девка?

— Может она её сварит и съест, она у нас ведьма. Я почем знаю, мне передать велено, завтра на рассвете у леса встретимся. Я вас к ней отведу, вы ей девку, она вам вещичку. Да! Она велела, чтоб девку не обижали, если та пожалуется — обмен не состоится.

— А ты не врешь? — Лука схватил Захара за грудки, — смотри, парень…

— Да пошел ты… — Захар одним движением отшвырнул от себя Луку и, встав, направился к выходу.

— Завтра, на рассвете!

Лука смотрел в след удаляющемуся Захару:

— Ох, не нравится мне все это. Девку не трогать! — Он рявкнул на Митяя, который уже открывал задвижку чулана. — На, вот! — Он достал горсть монет, — Пойди к хозяйке, справь платье для неё новое — это все изорвал, герой-любовник, тоже мне. А ты, — он кивнул второму, пойди воды ей принеси, да гребень, пусть себя в порядок приведет. Завтра она должна выглядеть свежей и довольной. Да скажи ей, если хочет жить, пусть язык за зубами держит.

* * *

Несмотря на летние деньки, утро выдалось сырым и туманным. Настя, гладко причесанная, одетая в нарядное деревенское платье и яркий платок шла позади Митяя. Василий шел за ней. Изрядно трусивший Лука остался в избе, якобы, чтобы раздобыть телегу и лошадей для обратной поездки. Группа уже подходила к опушке леса, когда в обрывках лохмотьев густого, совсем не по-летнему холодного тумана показалась угловатая широкоплечая фигура Захара:

— Пошли, что ли, нашлась, я смотрю девка — то. — Он обернулся к Насте, — тебя там не обижали?

Настя, вздохнув, опустила глаза. Она практически не понимала смысл происходящего, молча, делая все, что ей велели. Она потеряла Анику, потеряла навсегда, и ей было все равно, что с ней произошло, и она даже не могла ненавидеть надругавшегося над ней Митяя. Равнодушие такой до тошноты однородной консистенцией заполняло каждую клеточку её тела, что не хотелось шевелиться. Где- то на уровне инстинкта самосохранения срабатывали какие-то механизмы и она послушно выполняла отдаваемые ей команды, но на большее она не была способна. Потеря Аники была смертельным ударом прямо в сердце. Тропинка тянулась по знакомым местам. Настя узнавала местность, по ней она шла с Аникой за странной старухой. Образ Аники стоял перед глазами, слеза горечи скатилась по щеке. Он погиб из-за неё. Это она втравила его в эту историю. Сейчас он был бы жив, выступал на арене, красавец Аника…

— Пришли, — Захар показывал на избу, которая находилась сразу за зеленой цветущей поляной. — Вон она.

Все оглянулись туда, куда указывал Захар, возле избы стояла бабка, в руках её был сверток. Сердце Насти зашлось. Образ! Как она могла выдать его местонахождение, она и предположить не могла, что Митяй с товарищем отыщут старуху.

Тем временем, каркающим голосом старуха прокричала:

— Один пусть с девкой остается, а второй идет ко мне, как только отпустите её, я отдам образ.

Митяй хмыкнул, сжав в руке спрятанный в кармане кастет, и оглянулся. Захара нигде не было, он, словно растворился в лесной чаще. Сейчас он прикончит старуху, а потом закончит с девкой. Уязвленное самолюбие мучило его еще больше, чем неудовлетворенная похоть. Он уже рисовал в уме изощренные картины предстоящих плотских утех с Настей. Нетерпеливо поигрывая плечами, он шагнул вперед. Каким-то чудом он некоторое время шел по топи совершенно невредимый, только удивляясь пружинящей почве под ногами. Внезапно он ушел по пояс в трясину. Его глаза округлились от ужаса. Он закричал второму:

— Я тону, вытащи меня! Васька! Вытащи! — он пытался повернуться к нему. Его компаньон лежал на земле лицом вниз. Настя, обернувшись, ошарашено смотрела на вернувшегося с того света Анику, уложившего бандита ударом ствола выломанной молодой березы по затылку.

— Спасите! Тону! — черная жижа затягивала тело Митяя все глубже.

— Спаси меня, девка, спаси! Ну, прости ты меня, бес попутал, все отдам, а вину свою перед тобой искуплю, спаси меня! — истошный вопль утопающего нисколько не трогал старуху, словно воробышек она перепрыгивала с кочки на кочку, пока не оказалась рядом с Аникой и Настей.

— О чем он? — Аника вопросительно глядел на Настю. Старуха заглянула ей в глаза. Подернутые старческой пленкой непонятного бурого цвета зрачки старухи пронизывали Настю насквозь. Аника побледнел от мыслей, пришедших ему в голову. Настя выходила из зыбкого оцепенения, и произошедшее ужасающей картиной встало перед её глазами. Она замотала головой и закрыла лицо руками. Плечи её затряслись. Старуха понимающе закивала:

— Э, да он над тобой снасильничал, детка?

— Как! — Аника задохнулся от гнева, — Он это сделал?

Настя расплакалась. Аника вскипел:

— Ах ты, мразь, он протянул Митяю палку, у него было огромное желание вытащить его, чтобы задушить собственными руками, — я до тебя сейчас доберусь!

Митяй тянулся к березе. До конца обломка оставались считанные миллиметры, он почти касался пальцами дерева. Раздался то ли стон, то ли вздох, трясина охнула, и голова Митяя резко скрылась под ряской. Пузыри воздуха лопались, поднимаясь на поверхность.

— Нееет! — Аника кричал, в бессилии сжав кулаки. — Нет! Это слишком легко для него! Я должен достать эту тварь! — он рванулся к трясине.

Настя вцепилась ему в руку.

— Стой, Аника, пожалуйста, стой! — Кричала она сквозь слезы.

— Гиблое место! — старуха покачала головой, — нечего соваться, куда не следует. Вот, ваши вещи, — она протянула котомку. Икона там. Ты не плачь, милая, не плачь, — она утешала Настю, — бог он не в силе, а в правде, а она на твоей стороне. Ты видишь, обидчика твоего господь покарал, ждет его суд страшный, на нем он за тебя ответит, а ты забудь, не было ничего. Так легче, поверь мне. Вон, какой богатырь за тобой стоит, — она подмигнула, кивнув на Анику, — ты держись его, он — настоящий.

Аника подошел и обнял Настю, прижав её к себе. Хриплым, сорванным голосом она прошептала:

— Они сказали, что убили тебя. Я жить не хотела…

— Я боялся, что тебя убили. Я и предположить не мог, что с тобой случится то, что случилось, прости меня, если сможешь. Спасибо господу, что ты жива, — это главное.

Неведомо откуда взявшийся Захар водрузил на плечо Василия, до сих пор не пришедшего в себя, и понес его в глубь леса. Старуха спросила:

— Куда ты его, Захарка!

— Занесу поглубже, бабаня, мы чай не душегубы какие, очнется, бог даст — выберется, а нет — туда ему лиходею и дорога.

Аника поклонился в ноги старухе:

— Спасибо тебе, добрая душа, не знаю, как бы мы без тебя…

— Полно, голубь, ступайте, по дороге верст десять до Мурома, а там уж как бог даст.

Аника обнял Настю за плечи и, вскинув котомку на плечо, направился с ней в сторону дороги.

— Счастливо вам, голуби. — Старуха повернулась и запрыгала по кочкам к избе.

* * *

Четвертые сутки Аника с Настей ехали в дилижансе по Сибирскому тракту. Аника каждый раз вскипал, когда видел синяки на её запястьях и шее, которые она пыталась прикрыть косой и рукавами. Взгляд побитого щенка, который не понимает, за что наказан, но со страхом и надеждой вглядывается в глаза хозяину, каким она смотрела на него, переворачивал все в его душе. Она упорно молчала, а он не знал, что сказать, как успокоить её. Она прятала взгляд, а он отводил глаза всякий раз, когда случайно встречался с её глазами. По-прежнему менялись попутчики, но их по-прежнему не узнавали и не досматривали, не смотря на обилие расклеенных розыскных объявлений. Пермь встретила их проливным летним дождем, и Аника повлек за собой Настю к ближайшей придорожной гостинице. Впервые за четыре дня он заговорил с ней:

— Нам надо отдохнуть и выспаться. Денег у нас немного, на два отдельных номера никак не хватит. Ты не будешь против того, чтобы мы остановились в одном номере?

Настя подняла на него свои большие печальные серые глаза:

— Нет, — и, немного помолчав, добавила, — знаешь, а я и не заметила, что мы перешли на «ты»…

— Ты против?

— Нет. Я хочу сказать тебе, что очень рада. Рада, что мы перешли на «ты», рада, что ты жив, рада, что ты рядом. Я так рада… и прости меня, если сможешь. Прости, что так случилось.

Аника обнял её и прижал к себе. Хотелось что-то сказать, но слов совсем не было. Он устроился на диванчике в номере, уступив Насте кровать:

— Надо выспаться и завтра ехать дальше. Надолго останавливаться нельзя, нас ищут и могут узнать. Ложись, Настя…

Спустя несколько минут, он уже спал мертвым сном. Настя тихонько встала с кровати и подошла к столику у дивана. Худое перо и совсем немного чернил, очень плохая бумага — сейчас это её уже не волновало. Она присела и стала писать:

«Аника. Дорогой мой Аника. Я пишу эти строки, зная, что никогда больше не увижу тебя. Я благодарю бога за то, что ты остался жив. За то, что он дал мне счастье знать тебя, быть с тобой хотя бы короткое время. За возможность слышать твой голос, видеть твою улыбку, чувствовать тепло твоих рук. После того, что со мной произошло, я не могу быть достойной тебя. И я не могу больше подвергать тебя такой опасности, я просто больше не смогу пережить ощущения, что тебя нет на этой земле. Ты — замечательный: сильный, добрый, нежный. Ты просто изумительный. Прости меня, пожалуйста. Никогда та грязь, в которой меня вываляли, не коснется тебя. Я закончу то, что должна закончить и просто исчезну из этого мира. Пойми меня, хороший мой, и прости. Помни, что Настя любит тебя всем своим сердцем, любит искренне и навсегда. Никогда у меня не будет другой любви.

Прощай. Твоя непутевая Настя».

Она тихо вытащила из котомки образ, завернутый в тряпицу, и выскользнула из номера на улицу. Тремя часами позже, она стояла перед воротами Успенского женского монастыря. Перекрестившись, Настя постучалась в ворота, которые открылись, словно ждали её, и скользнула внутрь.

Аника проснулся от тревожного ощущения звенящей тишины. Открыв глаза, он несколько минут лежал на диване, пытаясь понять, где он и почему спит в такой неудобной позе. Шея затекла, потому что подушка ночью упала на пол, несоответствие размера тела и дивана давали большие неудобства.

— Настя.

Ответом была тишина.

— Настя!

Аника сел на диванчике. Взгляд упал на записку на столе. Сердце сжалось в дурном предчувствии. Он взял листок и пробежал строчки глазами:

— Нет! Настя! Нет!

Аника схватил котомку. Деньги и вещи не тронуты, нет только образа. Куда она могла пойти! Он рванулся к выходу. Перескакивая через ступеньку, он мчался к входу, где стоял колоритный швейцар.

— Не так быстро, господин Тулье!

Четверо солидных господ, взявшись из ниоткуда, окружили его перед выходом:

— Не сопротивляйтесь, вас узнал хозяин гостиницы, вы в розыске, а мы всего лишь приглашаем вас для небольшой безобидной беседы.

— Кто вы и в чем дело, — Аника нутром чуял, что беседа будет длительной и не такой безобидной, как было обещано.

— Одна очень важная особа хочет видеть вас!

Сопротивляться было не с руки — в гостинице было полно народу и мысли Аники были заняты только Настей. Его вывели и усадили в карету с гербами. Всю дорогу они ехали молча, и только когда выехали за город, Аника спросил:

— Куда мы едем?

Один из его стражей усмехнулся:

— Что страшно?

— Полно, если бы вы хотели меня убить, вы бы это сделали, когда я спал в номере, я нужен вам за чем-то другим, только вот зачем?

— Убить? Оставьте, вы прямо выдумщик! Терпение, друг мой, терпение — вы все узнаете.

Карета въехала во двор усадьбы. Анику провели в кабинет.

— Ждите здесь, с вами хотят говорить.

Аника сел на стул. Большие напольные часы пробили десять. Дверь тихонько скрипнула, послышался шорох платья и две нежные женские руки закрыли ему глаза. Он мучительно пытался догадаться, кто эта женщина. Не желая ставить себя в глупое положение, он молча взял её руки в свои и, открыв глаза, повернулся. Красивая темноволосая дама в темном домашнем платье сияла белоснежной улыбкой. Её лучистые голубые глаза смотрели на него задорно и интригующе. Аника оторопел:

— Варвара!

— Смотри-ка ты! Узнал. Неужто я не изменилась совсем? Это раньше я была просто Варварой, а теперь госпожа Стасова Варвара Андреевна, супруга …

— Я понял. Теперь я понимаю, откуда эти четверо, хоть и ряжены в штатские костюмы, да только обывателями их никак не назовешь, выправка чувствуется. Ваш супруг, Варвара Андреевна, большой человек, под его началом вся тайная полиция государства. Чем же его привлекла моя скромная персона?

— Мы здесь на отдыхе, вернее на вынужденном отдыхе, по приказу государя, это имение моего мужа. Не так давно, еще в Петербурге, я слышала его разговор с великим князем. Тот называл твою фамилию и просил организовать твои поиски, будто бы ты похитил раритет, принадлежащий князю. Однако официального дела заводить было не велено. Я естественно в этот бред о том, что ты стал вором, не поверила и пропустила мимо ушей, но вчера мужу сообщили о том, что ты в городе, в гостинице, как вообще ты мог зарегистрироваться под своей фамилией?! Он отдал приказ следить за тобой, если бы не Константин Федорович…

— Это тот здоровенный усатый тип, что затолкал меня в карету?

— Да, он у меня в неоплатном долгу, — она расхохоталась, — я подруга его жены и подруга его любовницы, иногда мне приходится делать так, чтобы первая не догадывалась о существовании второй. Он, бедняжка страшно запутался и мне его жаль, он спасается от всей этой кутерьмы только на службе. В общем, я выкрала тебя раньше, чем тебя должны были арестовать.

— Боже, подумать только, ты спасаешь меня…но зачем тебе это?

Варвара присела на стул рядом:

— Если честно, я и сама не знаю. Я просто не могу забыть тебя, и, узнав, что ты здесь, безумно захотела тебя увидеть. Я придумала план — спрятать тебя здесь — отличный вариант. Кто будет искать тебя здесь? Пойдем со мной. — Она потянула его за руку, длинный коридор заканчивался лестницей:

— Вот сюда, вверх по пролету, здесь переход в старое крыло. Там пусто, никто не живет. Отсидишься в комнате для гостей. Там правда немного пыльно — гостей не было уже лет пятнадцать, — она снова рассмеялась, — зато тебя никто не увидит. Еду я буду приносить тебе сама, а потом мы что-нибудь придумаем.

— Варвара, я не крал никакого раритета, тут другое, совсем наоборот, я пытался помочь вернуть украденную икону, мне вообще странно, что я должен прятаться и мои портреты висят на каждом углу…

— Твои и твоей спутницы. Вот ваши документы! Сделаны они отменно! Надо было записаться в гостинице по ним, кстати, где твоя спутница?

— Не знаю. Она ушла раньше, чем за мной явились твои громилы.

— Она умнее тебя! — Варвара улыбнулась. — Ну, на счет твоей подружки не знаю, а вот твое честное имя я попытаюсь восстановить.

— Спасибо конечно, только вот очередной раз не могу понять. Зачем тебе это?

— Я просто не могу забыть ту ночь в кибитке у дядюшки Анри …

Она втолкнула его в гостевую комнату заброшенного крыла особняка и закрыла за ним дверь на ключ. Аника огляделся. Старинный интерьер комнаты не вызывал сомнений в словах Варвары, здесь действительно не гостили уже куда больше, чем пятнадцать лет. Аника подошел к окну, затянутому по углам паутиной и тронул занавески. Облачко пыли с них окутало его. Видимо и кровать не лучше. Что же бывало и хуже. Он прилег на кровать и закрыл глаза. Сердце было не на месте — что с Настей? Где она сейчас, как её теперь отыскать? Он понимал, что если бы он нашел нужные слова тогда, если бы объяснил, что чувствует, о чем думает, что она значит для него, то она была бы с ним до сих пор. Он как болван молчал, глядя на её страданья. По сути, в чем она виновата? В том, что здоровенный пьяный мужлан надругался над ней? Что она могла сделать? Какой отпечаток это оставило в её сердце? Она призналась ему, что любит его. Он подсознательно понимал это, еще тогда, на дне ямы в Муромском лесу. Подумать только, еще несколько минут, и он был бы первым в её жизни, и этот опыт не был бы так отвратителен. А теперь, останься он с Настей, смогла бы она быть с ним? Может быть, и он бы вызвал бы у неё отвращение. Горечь и тоска, щемящее чувство одиночества, досада на себя и на сбежавшую Настю — все смешалось.

Скрипнула половица в коридоре за дверью, и послышался звук поворачиваемого ключа:

— Шарль, я принесла тебе вот это, — Варвара просунула в дверь корзинку, накрытую салфеткой, — ешь и сиди тихо как мышь, муж вернулся злющий, я потом тебе расскажу. Я приду, позже…

Аника развернул салфетку. В корзине была бутылка вина, полголовки сыра, цыпленок и несколько ломтей хлеба.

— Настоящий пир. Давно я так не отдыхал. — Он с удовольствием накинулся на провизию. Варвара его выручила. Подумать только, прошло столько лет! Он был совсем мальчишкой, когда влюбился в прекрасную дочь того самого директора цирка, который выгнал его родителей. Варвара была старше его на три года и была редкой красавицей, обладавшей не только врожденной грацией, необходимой каждой гимнастке, ходящей по канату, но и редким умом и великолепным чувством юмора. Её мать погибла, упав с трапеции, когда самой Варваре не было и трех лет, она росла на манеже с остальными цирковыми, с той лишь разницей, что место для ночлега у неё было, естественно, гораздо комфортнее и чувства голода она никогда не испытывала. Три раза в неделю к ней приходил учитель, который был из студентов и боготворил её. Аника, уже тогда выступавший под именем Шарль Тулье, влюбился в неё без памяти. В неё были влюблены все мужчины без исключения, её обожали служащие, билетеры, униформисты, даже животные, а она выбрала его — мальчишку, который тогда только начал набирать силу и входить в форму. Они убегали после представления и прятались то в стойле цирковых лошадей, то в каморке, заваленной костюмами и разным цирковым скарбом, и целовались как сумасшедшие. Та самая ночь, о которой вспоминала Варвара, случилась в июле, в кибитке дядюшки Анри, который, деликатно сославшись на какую-то ночную пирушку, уступил её обнаруженным им воркующим голубкам. Феерия, пережитая тогда Аникой, впервые познавшим любовь женщины, была не сравнима ни с чем. Они проснулись под утро в кибитке от воплей директора цирка, вышвырнувшего его тогда вон в бешенстве. Дядюшка Анри, бросив все, увез его в Петербург и устроил там, в императорский цирк, а сам, за отсутствием места, отправился на поиски лучшей жизни в Москву. Варвара, которую отец сослал в какой-то пансион, тогда была потеряна для него навсегда. И вот, спустя столько лет… Она красавица. Немного пополнела, стала совсем взрослой женщиной, но все еще красавица. До сих пор сердце стучит чаще при воспоминании о той ночи, может потому, что это было в первый раз, может потому, что так, как в детстве это не будет больше никогда. После у него были женщины, много женщин. Были и красавицы, знатные дамы, изменявшие своим старым, богатым мужьям с красивым атлетом ради своего удовольствия, и приучившие его к манерам и правилам общения с дамами высшего света. Были и простушки, служанки, с которыми можно было проболтать всю ночь о всякой всячине и, особенно не церемонясь, получить всё чего пожелало бы сердце и плоть. Внешность и врожденное обаяние давали все, чего хотелось, но так как с Варварой не было больше ни с кем и никогда.

И все же, мысли о Насте не давали покоя. Даже воспоминания юности не могли отвлечь от того, от чего горела душа. Он то представлял себе, как Митяй терзал его девушку, то мучился оттого, что сейчас с ней может быть, как раз случилась беда, а его нет рядом, то проклинал себя за свое молчание, и её тайный уход. Её большие серые глаза с пушистыми ресницами стояли перед ним, он вспоминал её — стройную, изящную, с длинной русой косой, нежным румянцем щек, завитками локонов, выбившихся из прически, вспоминал тоненькое запястье руки, гладившей его по щеке. Настя! Где ты сейчас…

Аника смотрел сквозь пыльное стекло на улицу. День прошел, звезды, высыпавшие на небе, были яркими, совсем не такими как в городах, где свет ночных улиц не дает разглядеть всей красоты звездного неба. В двери повернулся ключ, скрипнула дверь, и ключ повернулся снова.

— Ничего не говори, — горячие женские губы прижались к его губам, — ничего не вернуть и ничего не изменить, — только одну ночь, прошу тебя…

Аника, словно в забытье обнял Варвару и горячо поцеловал, как тогда, в первый раз, в кибитке дядюшки Анри. Ничто не могло измениться, и ничего нельзя было вернуть, но этому суждено было случиться. Все должно было повториться, просто следуя тому самому знаменитому закону философии, когда все движется по спирали и все возвращается, только уже на другом уровне, а вот более высоком или низком — зависит от того, как человек распорядится своей судьбой. Варвара была спасительным кругом в океане отчуждения, горя и безысходности, захлестнувшем Анику с головой. Он уже не помнил больше ни о чем, он снова был мальчишкой, в объятиях великолепной красавицы, с которой когда-то мечтал провести ночь, — первую в своей жизни ночь.

* * *

В Монастырской келье, где Настя разговаривала с матушкой настоятельницей, было светло и тихо:

— Воистину, то, что ты рассказываешь и удивительно и страшно, — матушка Неонила погладила Настю по голове, — но это совсем не повод уходить в монастырь. Я не могу дать тебе свое благословение. То, что с тобой случилось — испытание, которое тебе послано свыше, наш Господь умер за нас на кресте, а ты пытаешься сойти со своего креста.

— Но я же не святая, матушка.

— А ты думаешь, все святые были безгрешны и не сомневались, не пытались облегчить свою судьбу.

— Но почему такие тяжелые испытания, чем я заслужила?

— Не думай, что все, что происходит с тобой, происходит без поддержки господа. Есть такая притча: Умерший человек, представ перед господом и глядя на свой жизненный путь, упрекнул его: «Господи, посмотри, когда у меня было все хорошо, я вижу два следа, твой след идет рядом с моим, а когда у меня были беды и несчастья я вижу только один след на земле. Почему же ты шел рядом со мной в радости и оставлял меня в бедах моих?». Господь, улыбнувшись, отвечал: «Сын мой, когда у тебя было все хорошо, я шел рядом с тобой, а когда ты был в беде и несчастии я нес тебя на руках».

— Мне кажется, что испытания несоизмеримо тяжелы, — Настя плакала.

— Господь не посылает испытаний, которых человек не может выдержать. Каждому по силам и по вере его. А что до того, какая у человека судьба, так это от самого человека и зависит. Иной слаб душою, и испытаний ему сильных не требуется — ему бы с малыми разобраться, а у иного сила такая внутри, что господь дает ему большие испытания, потому как малыми ему душу не совершенствовать. Терпи, детка. Терпи и благодари за каждое испытание.

— Матушка! — Настя, плача бросилась ей в ноги, — я не хочу больше жить в этом мире, он гадок и жесток. Возьмите меня к себе, прошу вас.

— Давай начнем с того, что ты шла в Тобольский храм, ты уже отказываешься от этой цели? Может, передашь эту миссию кому-то другому?

Настя собралась с духом, сверток с образом стал почти родным, она не могла никому его передать.

— Нет, я выполню то, что обещала…

— Я велю дать тебе одежду послушницы, немного еды и денег в дорогу. Благослови господь тебя на путь твой нелегкий. Если будет на то воля божья и желание твое уйти из жизни мирской не изменится, то после вернешься ко мне, и мы поговорим с тобой. А теперь ступай, умойся и отдохни, отслужим обедню, подкрепишься и пойдешь, ступай…

— Матушка, — Настя прижалась губами к руке настоятельницы, — спасибо…

— Спаси Господь!

Впервые за много дней, Настя отстояла обедню и искренне молилась о прощении своих грехов, об Анике, еще о многом, что было у неё на душе. Сестры принесли ей монастырскую одежду, в которую она тут же облачилась, и она чувствовала невыразимую благодать, когда вместе с сестрами в трапезной ела простую, но чрезвычайно вкусную пищу. Наверно этого ей не хватало все последнее время. Тишины, покоя и размеренного распорядка жизни в монастыре. Невероятной чистоты и белизны стен, запаха ладана и мирры, мягкой теплой ткани простого платья, улыбок сестер, которые не знали её и толком не разговаривали с ней, но старались всячески подбодрить её, стесняющуюся ступить и молвить что-то не так.

Стены монастыря, спустя несколько часов, стали почти родными, Насте безумно не хотелось их покидать. К вечеру она вышла к тракту и села на вечерний дилижанс. Одежда послушницы была лучшей защитой. Черное платье и платок, скрывавшие её с головы до пят, и оставлявшие открытым только лицо, не вызвали бы подозрения ни у кого, и уж точно никто не стал бы искать в будущей монахине беглую преступницу, портреты которой висят на каждом столбе. Попутчики спали, а до ближайшей станции они должны были добраться только к утру. Настя задремала, и во сне ей грезился Аника, кричавший что-то вслед ей, уходившей от него прочь, протягивавший к ней руку, словно зовущий вернуться назад.

* * *

Аника проснулся от солнечных утренних лучей, бивших сквозь пыльное стекло прямо ему в глаза. Может, ему приснилась эта ночь с Варварой? Но нет, постель пахла её духами, и все это было наяву. Раздался легкий стук в двери, и Варвара проскользнула в комнату с корзинкой, прикрытой белым куском полотна:

— Муж будет здесь до завтрашнего вечера. Я принесла тебе одежду и еду, там немного денег. Сейчас надень вот это, — она кинула ему костюм лакея, — выйдешь через черный ход, потом переоденешься. Отправляйся в Москву, к тому времени, как ты будешь там, я уже улажу вопросы с твоим розыском, обещаю, — она солнечно улыбалась. Ослепительная в своей натуральной красоте она не могла не вызывать восхищения.

За окном послышалось ржание лошадей. Аника с Варварой подошли к стеклу. На улице, по усыпанной желтым декоративным камушком широкой аллее конюшие вели под уздцы двух арабских жеребцов, на которых сидели мальчик лет пяти и девочка лет семи. Аника повернулся к Варваре:

— Кто это?

— Мои дети. Мои и Петра!

— Дети…такие взрослые?

— Время летит, верно? Мы расстались целую вечность назад. Как ни странно, я счастлива в браке. Петр, не смотря на свою занятость, замечательный муж и отец. — Она посмотрела на Анику, — спасибо тебе за эту ночь, — она погладила его по щеке, — я как будто достроила что-то, к чему не хватало последнего кирпичика. Впервые, за последние пятнадцать лет, я спокойна и счастлива. — Она посмотрела на часы, — тебе пора, прощай! — Она выпорхнула из комнаты так же легко, как и вошла в неё.

Аника переоделся в костюм лакея, сложил в сумку продукты и вещи и вышел в коридор. Было тихо и пусто. Он спустился по лестнице и, миновав несколько поворотов, оказался у черного входа. Дверь была открыта, и Аника вышел на аллею парка. Неторопливо он проходил по тропинкам, пересекая одну аллею за другой. Со стороны дома послышались хлопки, похожие на выстрелы. Уже довольно далеко от усадьбы он снял камзол лакея и переоделся в свободный летний костюм, который Варвара дала ему с собой. Послышался топот копыт. Аника разглядел в конце аллеи двух лошадей, несущихся прямо на него во весь опор. По мере приближения Анике становилось понятно, что это те самые арабы, на которых ехали утром дети Варвары. Но что это? На одном из жеребцов словно комок! Это ребенок! Немыслимо! Мальчик вжался в круп лошади и держался что было сил, словно влитой. Такого просто не могло быть, — лошадь должна была давно сбросить своего маленького седока! Кони приближались. Аника быстро оценил обстановку и выбрал позицию. На такой скорости нельзя было упустить ни мгновения — секундный промах мог стоить жизни мальчика, да и его самого. Он отступил к краю аллеи и, рассчитав все окончательно, разбежавшись, прыгнул на скачущего во весь опор жеребца. От неожиданности тот встал на дыбы, но Анике чудом удалось удержаться в седле, вцепившись в гриву коня. Нащупав узду. Аника не стал останавливать помчавшегося вновь жеребца, а направил его вслед за тем, что уносил на себе ребенка.

Аллея кончилась, впереди, на горизонте маячило озеро, кони неслись прямо к нему. Аника не знал пологим или обрывистым был спуск к озеру, решение надо было принимать немедленно. Аника пришпорил своего, и без того несущегося во весь опор жеребца и поравнялся со вторым. Он видел глаза мальчика, полные слез и страха. Озеро приближалось со страшной скоростью. Аника протянул руку и крикнул мальчику:

— Отпусти коня! Отпускай! Сейчас!

В его глазах было столько решимости и силы в его голосе, что ребенок поверил и отпустил. Аника подхватил соскользнувшего мальчика и, обняв его крепко, прижал к себе и потянул лошадь за узду. Та, в каком- то диком запале взвилась и встала на дыбы. Аника сгруппировался, обняв мальчишку, и соскользнул с коня на землю, откатившись из-под копыт лошади. Конь, взбрыкнув, кинулся прочь, и уже через две минуты оба сорвались с обрывистого берега в воду.

Несколько минут Аника держал мальчика, крепко прижав к себе и лежа на траве. Потом отпустил и стал ощупывать:

— Ты цел? Как же тебя угораздило?

Мальчик молчал, глядя в одну точку несколько минут, видимо представляя себе, что бы случилось, не появись его случайный спаситель. Очнувшись, потом вдруг расплакался и, обняв Анику, залепетал по-французски:

— Мсье! Мерси, мсье…

Послышался конский топот, полтора десятка человек на лошадях летели к озеру. Аника поднял мальчика на руки и понес им навстречу. Ехавший впереди мужчина невысокий, коренастый, с черными с проседью волосами кинулся к нему навстречу:

— Павлуша! Живой! Как вам это удалось?! Вы сам ангел! Сам бог вас послал! — Он взял ребенка на руки. — Павлуша, сынок, ты живой…

Мальчик вцепился в отца и быстро-быстро зашептал по-французски. Мужчина обернулся к Анике и, держа на одной руке сына, другую руку протянул ему:

— Петр Степанович Стасов — вечный ваш должник. Мерзавец, Аким, догадался разрядить стартовые пистолеты прямо рядом с лошадьми.

Аника пожал его руку. Затянулась пауза — он должен был представиться. Глаза Стасова смотрели на него и расширялись от поразившей его догадки:

— Позвольте…..вы…….Тулье?!

Аника шагнул назад, осматривая место для отступления. Стасов опустил сына и покачал головой:

— Нет, мсье Шарль, это невозможно! Как вы здесь? Вы, преступник, разыскиваемый…

— Господин Стасов! Будьте любезны, объясните, за какое преступление меня разыскивают по всей матушке России?

— Вам это должно быть известно!

— Боюсь, что Вас ввели в заблуждение.

— Вот что! Уж конечно я не выдам вас прямо сейчас, спасителя моего сына. И уж конечно я выслушаю вашу версию, но будьте уверены, я проверю каждое ваше слово!

— Именно на это я и надеюсь.

— Пойдемте, мсье Тулье! — он качал головой, — и все-таки вы как профессионал отметьте — Павлуша отличный наездник! Он на лошади с двух лет.

— Это просто чудо, что у ребенка такая посадка и такие крепкие руки….

Они удалились в сторону усадьбы.

* * *

Настя сидела на широкой лавке в большом светлом помещении придорожной харчевни. Проехав добрую половину тракта, она впервые видела такое ухоженное заведение, обычное, принимавшее простых проезжих, но сиявшее чистотой, даже воздух в нем пах свежестью, пряностями и какими то вкусными блюдами, готовившимися на кухне.

— Чего изволите? — Парень в белой сорочке с перекинутым через руку полотенцем внимательно смотрел на неё.

— Я… — Настя замялась, она достала из кармана несколько монет — это все что у неё осталось, она подняла глаза на парня:

— Мне немного хлеба и воды, — она протянула ему монеты.

— Да бог с вами, — парень улыбнулся и покачал головой, — сейчас придумаем что-нибудь. — Он исчез за дверью кухни. Через какое-то время он вернулся с тарелкой ароматной грибной похлебки, ломтем ржаного хлеба и кувшином.

— Вот, сестричка, откушайте.

— Спасибо вам, но у меня, наверное, не хватит денег расплатиться.

— Денег не надо. — Парень сел напротив неё, — кушайте на здоровье. В такой ранний час у нас никого не бывает, вот, похлебка, да молоко с хлебом. Бабуля только начала стряпать. Вы кушайте. А вас как к нам занесло, какими судьбами?

— Я в Тобольск направляюсь, в храм.

— Да, путь вам неблизкий. Как же вы будете добираться?

— Все что у меня было, я отдала за проезд. Теперь пойду пешком.

— Да в уме ли вы, сестричка! Это ж добрая тысяча верст!

— Бог поможет. — Настя принялась за еду. Парень смотрел на неё задумчиво и с любопытством.

— И отчего такая красивая барышня ушла в монашки?

— Я — послушница, — Настя покраснела, я … у меня были причины…

— Простите, сестричка, я, наверное, лезу не в свое дело.

— А отчего вы так грустны?

— Маменька совсем плоха. Мы нашу харчевню семьей держали. Отец зимой помер, — замерз в метель по пьянке, остались мы с матерью и сестрами, да бабка вон. Бабуля стара совсем стала, все больше матери помогала, мать стряпала, а сестренки все больше по хозяйству. А давеча слегла мать, — жар у неё сильный, никого не узнает. Доктор был, говорит — не жилица. Порошков дал, да только не помогают они. Помолились бы вы, сестричка о здравии её.

Настя смотрела в светло- серые добрые глаза парня:

— Тебя как звать-то?

— Андреем, а вас?

— Анастасия я, поведи меня к маменьке своей, я помолюсь о ней.

— Это можно. Она здесь, на втором этаже, пойдемте.

Настя вошла в комнату больной. Простая обстановка сочеталась с уютом и чистотой. На постели лежала женщина с закрытыми глазами. Её дыхание было свистящим и прерывистым. Лицо осунулось, щеки горели лихорадочным румянцем. Девушка, сидевшая около постели матери, обернулась:

— Кто это, Андрейка?

— Пойдем, она помолится за маменьку.

— Она совсем плоха, жар у неё сильный, все бредит. Вы уж помолитесь, сестричка, нам до ближайшей церкви полдня добираться, мы за батюшкой послали, да пока он сюда к нам доедет — соборовать её надо.

— Пойдем, пойдем, — парень потянул сестру за рукав, — не мешай, — они вышли за дверь. Настя осталась с больной наедине. Она огляделась и села на стул рядом. Тишину нарушали лишь свистящие звуки, вырывавшиеся из горла больной. Настя перекрестилась и достала из дорожной сумки икону. Она с любовью погладила образ и поставила его на прикроватный столик. Опустившись на колени, она стала творить молитву богородице. Подняв голову, она прошептала:

— Помоги ей, матушка, ради Христа, господа нашего, помоги.

На какое-то время все вокруг замерло, даже часы на стене остановились, шли минуты, казавшиеся невыносимо долгими. Вдруг началось едва заметное движение. Воздух вокруг образа стал словно живым, движущимся и колышущимся так, что это было видно невооруженным глазом. Настя с трепетом наблюдала за происходящим. Колебания воздуха нельзя было назвать дуновением ветра, но они становились все обширнее, заполняя собой все окружающее пространство. Настя чувствовала покалывание на щеках, было страшно и восхитительно одновременно. Внезапно все стихло. Настя не могла понять, что изменилось, потом поняла — не стало слышно хрипов женщины. Она оглянулась. На лбу женщины выступила обильная испарина. Лицо стало спокойным, она дышала ровно и глубоко. Настя перекрестилась и поцеловала образ:

— Спасибо, пресвятая матушка!

Едва она успела спрятать образ в сумку, как в дверь постучали. Андрей с сестрой вошли в комнату:

— Сестричка, батюшка приехал соборовать…

— Ей уже лучше.

Андрей с сестрой кинулись к матери, они не верили своим глазам, женщина спокойно спала в своей постели, жар спал.

— Не может быть! Вы — святая! Сестра Андрея кинулась целовать её руки.

— Не надо, что вы! — Настя испуганно отскочила.

Андрей не сводил с неё глаз. В голове не укладывалось, как всего за час молитва этой красивой хрупкой девушки, одетой в монашескую одежду исцелила умирающую, от которой отказался доктор. Настя направилась к выходу, он кинулся к ней. Она улыбнулась:

— Спасибо вам за приют и за еду. Мне пора идти дальше.

— Настя! — Андрей протянул к ней руку, — останьтесь Настя, прошу вас, вдруг ей станет хуже.

— Все будет хорошо, верьте мне, Андрей, простите, мне правда пора, — она пошла вниз по ступеням. Андрей, съехав вниз по перилам, оказался перед ней:

— Настя, вы не знаете о чем говорите, это Сибирь, места здесь глухие, от одного села до другого добрая сотня верст, а то и больше, лихие люди и лютые звери не оставят от вас и мокрого места.

— Я не боюсь, меня господь хранит.

— Останьтесь до завтра, отдохните, а завтра меня подменят в харчевне, и я отвезу вас в Кунгур, а там посажу в дилижанс до Екатеринбурга. Я не прощу себе, если что-то с вами случится.

Настя вдруг вспомнила Митяя, с его сальными волосами и жирными губами. Ей не хотелось повторения истории, а денег осталось совсем мало. Она кивнула и улыбнулась:

— Ну, господь с вами, только до завтра.

— Вот и славно! Пойдемте, я вас в комнату определю, отоспитесь, а Маруся вам умыться принесет.

Настя рухнула на постель. Маруся — сестра Андрея оказалась завидной трещоткой, принесла с собой лист бумаги и кусок графита, большой кувшин с водой и медный таз. Пока Настя купалась за ширмой, она трещала без умолку. Настя за полчаса узнала всю подноготную этой семьи. Маруся дала ей полотенце, чтобы сушить волосы, а сама, не смотря на возражения Насти, стала рисовать её портрет. Настя сдалась — переспорить девушку было невозможно, и потом, она лишь выполняла просьбу брата, который хотел, чтобы портрет Насти остался ему на память. Кода работа была закончена, Маруся унесла таз и кувшин, оставив Настю отдыхать. Глаза смежил сон, в котором она вновь ехала в дилижансе с Аникой. Она чувствовала рядом с собой его плечо. Его сильная рука держала её руку, Настя вдыхала его запах, он улыбался ей, и искорки смеха были в его светло-карих глазах. Счастье переполняло её душу, Настя не осознавала, как он очутился рядом с ней, ведь она оставила тогда его в гостинице, ей было тепло и уютно рядом с ним. Она ощущала тревогу, смутно понимая, что это сон, и Аника исчезал, растворяясь в воздухе. Тоска сжала сердце, стало так больно, оттого, что она больше никогда не увидит его, не услышит его чудесный голос с бархатинкой. Где он? Как он сейчас? Для него так будет лучше, а она … она справится. Так надо. Она выдержит, а сейчас, — сейчас надо просто спать.

* * *

Аника сидел в том самом кабинете, в котором они встречались с Варварой. Зеленые бархатные портьеры, перевязанные золотым шнуром, приятно гармонировали с накидками на кресле и скатертью на рабочем столе. Он провел две ночи в доме Стасова под наблюдением бдительной охраны, не видя ни самого хозяина особняка, ни Варвары. Нынешним утром его отвели в кабинет и оставили, с тех пор прошло не менее часа. Послышались шаги, дверь скрипнула, и Стасов вошел в кабинет:

— Я проверил ваши показания, в большинстве случаев они подтвердились. Настоятель Тобольского храма отец Герасим телеграфом подтвердил факт ограбления и описал в подробностях грабителей. Никоим образом это описание к вам не подходит. Я, признаться, даже знаю, к кому оно более всего подходит, и в этом, кстати, вы тоже были правы — Лука Селиванов, разыскивается уже давно и по всей империи, и это наверняка его рук дело. Вы были объявлены в розыск по личной просьбе его высочества. Это с его слов вы — преступник. Возможно его ввели в заблуждение, а возможно…возможно, просто нужно распутывать узел дальше. Мы будем работать над этим. Прежде всего, скажите, где сейчас образ?

— Я сам бы очень хотел это знать. Девушка, Настя, помните, я рассказывал, она взялась доставить образ обратно в Тобольск, в храм, не доверяла его никому. Он должен быть у нее, она в опасности. С ней уже случилось несчастье, а я имел глупость отреагировать как идиот, она ушла одна, я не смог найти её, если Лука найдет её раньше меня, он просто убьет её.

— Поступим так: я все-таки слуга своего государя, а не его высочества, я снимаю с вас все обвинения, вас больше не будут разыскивать, и вот это, — он кинул на стол фальшивые документы, — вам больше не нужно. А вот знакомую вашу, Настю, по-прежнему будут разыскивать, мы изменим только легенду, разыскиваться будет не воровка, а пропавшая без вести.

— Я не знаю, как вас благодарить.

— Ступайте, мсье Тулье, считайте, что мы с вами в расчете. Признаться, не люблю ходить в должниках.

Спустя полтора часа Аника уже ехал в дилижансе по направлению к Кунгуру. Пейзаж за окном был однообразно сер. Конец лета в северной части империи не был красочным. Редкие села были так далеко друг от друга, что ехать от одного до другого порой приходилось с утра и до глубокого вечера. Аника почти дремал, когда дилижанс остановился на ночь в маленькой придорожной харчевне. Ямщик уверил, что на верхнем этаже есть комнаты для ночлега, а ехать ночью опасно. Путников встречал улыбчивый юноша:

— Прошу проходить. Ужин будет подан тотчас.

Аника с остальными прошел внутрь. Приятный запах жаркого на вертеле, свежей зелени и еще чего-то невообразимо душистого, легкого моментально пробудил в нем зверский аппетит. Встретивший их юноша подал горячую похлебку и мясо с овощами и зеленью. Аника повернулся, чтобы заказать вина, взгляд его упал на стену. Со стены на него смотрела Настя. Аника поперхнулся от неожиданности — портрет был таким точным, так глубоко передавал чувства и настроение, что сомнений не оставалось — это точно была она. Аника позвал юношу:

— Любезный, чей это портрет?

Юноша сокрушенно вздохнул:

— Одной монахини она у нас останавливалась на пару дней.

— Монахини?

— Она просто святая. Матушка моя была больна смертельно, мы уж и батюшку привезли её соборовать, да только не пришлось, она помолилась и матушка поправилась, а через два дня была уже на ногах.

— Странно, она очень похожа на одну девушку, которую я ищу, но она не была монашкой.

— Ну, она была не совсем монашкой — послушницей, она необыкновенная.

— А как её звали?

— Сестра Анастасия.

Сердце Аники забилось чаще. Анастасия. Настя. Сомнений больше не было, это точно была она. Но почему она стала послушницей? Он обернулся к юноше:

— Давно ли это случилось?

— Три дня назад я отвез её в Кунгур и посадил в почтовую карету до Екатеринбурга. Я оплатил дорогу, хотел в благодарность дать ей немного денег, но она наотрез отказалась.

— Отказалась?

— Говорю вам, она точно святая! У неё ведь совсем нет денег, а она отказывается. Доброты такой не видел от роду. А глаза! Видели бы вы, господин, её глаза! Я бы женился на ней, не будь она монашкой — ни за что бы не отпустил от себя.

— Да, — Аника покачал головой, сжав губы, — я тебя понимаю. Комната, где она ночевала свободна?

— Да, сударь, но…

— Отведи меня туда. Я дождусь утра в ней. И принеси мне туда еду и вино.

Лунный свет мягко падал на пол комнаты, в которую поднялся Аника. Он лег на кровать, в которой еще несколько дней назад спала его любимая. Казалось, подушка еще хранила запах её волос. Он вспомнил глаза Насти на портрете. Сколько грусти во взгляде. Каким он был идиотом, как он мог быть так холоден и жесток с ней. Она в опасности и возможно ему никогда не суждено больше увидеть её. Глаза закрывались, и во сне он видел Настю, держащую образ, светившийся необыкновенным светом, улыбающийся лик Божьей матери…

* * *

Акакий Петрович нервно курил в кресле. Жена открыла окно:

— Душа моя, малышке не стоит дышать дымом, у неё слабые легкие.

— Так вели няньке, чтобы шла с ней погулять, лапуля, я весь в нетерпении.

— Запаздывает твой художник.

— Придет, куда денется. Этих оборванцев пруд пруди, они за червонец готовы на все, а уж на те деньги, что я плачу, он полгода будет жить.

Раздался стук в дверь, вошедший лакей доложил:

— Господин Пехтерев прибыли.

— Зови! — Акакий Петрович потирал руки, — посмотрим, посмотрим…

Долговязый щуплый парнишка проскользнул в комнату, он достал из сумки образ и протянул Акакию Петровичу:

— Вот, извольте — с все по вашему заказу. Писано на вашей иконе — ни один знаток не подкопается.

— Смотри-ка ты, и краску истер, будто старинная. Мастер ты, однако!

— Извольте-с вознаградить за труды.

— Вот, — Акакий Петрович протянул деньги, — вторую половину получишь завтра, когда я твою мазню знатоку покажу. Если и он не усомнится — будет тебе и награда сверху.

Парень откланялся и вышел. Акакий Петрович подпрыгнул, словно мячик и обнял за довольно упитанную таллию жену:

— Голова ты у меня, душечка! Это ж надо, такое хитрое жульство придумала.

— Да уж, где тебе, ты бы до сих пор за этим циркачом гонялся.

— Лука в Тобольске их ждет, теперь главное, чтобы они настоящую икону на место не вернули — откроется тогда наша интрига. Нет! Ну, как ты ловко придумала, — написать эту икону на другой такой же старой. Ведь не подкопаешься. Повезу её в галерею немедленно, покажу Пуховскому, если он не засомневается, то и его высочество тоже.

Да! — Он снял с пальца перстень и протянул супруге, — отнеси батюшке, что икону для образца давал, поблагодари, как следует. — Он надел сюртук и вышел за дверь. Его супруга, накинув шаль, поспешила в церковь.

Вернувшись, она села с вязаньем у окна, высматривая коляску мужа. Часы шли, а его все не было. Она уже уложила спать девочку и, поцеловав её на ночь, собралась, было вернуться к вязанию, как звук подъезжающей кареты привлек её к окну. Это была дворцовая карета. Вышедшие оттуда люди были в черных плащах. В сумерках не то, что лиц, силуэты нельзя было разглядеть. Женщина кинулась в холл, дворецкий открывал двери. Мария Ивановна обалдело глазела на вошедших, ноги подкашивались в благоговейном трепете:

— Господи, Ваше Высочество!

— Без чинов, госпожа Семенова, где ваш супруг?

— Прошу вас, пройдите в гостиную, — она обернулась к лакею, — Ванька, чаю скорей подай, да коньяку принеси.

— Где ваш супруг?

— Он должен вот-вот вернуться.

Входная дверь в этот момент открылась, и сияющий Акакий Петрович влетел в холл. Увидев посетителей, он опешил, а потом, подобострастно склонившись, залебезил:

— Рад видеть вас, Ваше Высочество, в своей скромной обители…

— К делу, Семенов, где мы можем поговорить?

— Прошу, ко мне в кабинет.

Они поднялись по лестнице вверх. Марья Ивановна пила валерьянку и ждала. Вскоре послышались шаги и голоса:

— Ваше высочество, думаю, теперь вопрос вашего наместничества в царстве Польском будет решен однозначно в вашу пользу. За эту великую услугу для моей семьи я ваш вечный должник.

— Надеюсь, маркиз, чудо исцеления произойдет и ваша матушка поправится.

— Верю, что будет так, а главное — она свято верит, о силе этой иконы ходят легенды. Святой отец сказал, что она обязательно поможет.

Дай бог, Александр…

Послышался звук отъехавшей коляски. Акакий Петрович, устало улыбаясь, вошел в комнату:

— Ну, все, душечка, завтра расчет, сомнений нет никаких — Пуховский сказал: комар носа не подточит, а они с этим вельможным поляком вертели икону со всех сторон, потом завернули её как святыню и велели завтра прийти к казначею за расчетом.

— Слава богу, Акакий, я думала, что умру, когда увидела его высочество у нас дома.

— И не говори, душа моя, ведь на волоске был от крупных неприятностей, а все ты, спасительница моя, пойдем, душечка, спать пора, — он игриво ущипнул жену и потянул её в спальню.

* * *

Пыль и тусклая растительность Екатеринбурга говорили о том, что дождей в городе не было очень давно. Сухая и жаркая погода вызвала множество пожаров в округе. В воздухе был запах гари. Аника остановился в центральной городской гостинице, под своей настоящей фамилией. По пути в Екатеринбург он усиленно глядел в окна дилижанса, осматривая тракт в поисках фигуры в монашеском одеянии, но тщетно. Настя словно исчезла, испарилась. Его тоска становилась все сильнее. Дни шли один за другим, дилижансом можно было доехать только в окрестности Екатеринбурга. Далее можно было добираться только обозом, который ушел на север за день до его прибытия в город. Следующий был только через две недели. Аника не мог ждать так долго. Он с тоской и интересом рассматривал жизнь горожан и расспрашивал о ней окрестных жителей. Быть может, был какой то другой способ добраться до Тобольска. Местные помещики невеликого сословия, пропустив по рюмочке с Аникой, легко завязывавшим знакомства с кем угодно, с неохотой рассказывали о поездках на север. Мол, обозом и все тут, другое дело, что они любили порассказать о том, что почитали обязанностью каждый год, в декабре, со всем семейством отправляться из деревни, на собственных лошадях, и приезжать в Москву около Рождества, а на первой неделе поста возвращаться опять в деревню. Такие поездки им недорого стоили. Им предшествовали обычно на крестьянских лошадях длинные обозы с замороженными поросятами, гусями и курами, с крупой, мукою и маслом, со всеми жизненными припасами. Каждого ожидал собственный деревянный дом, неприхотливо убранный, с широким двором и садом без дорожек, заглохшим крапивой, но где можно было, однако же, найти дюжину диких яблонь и сотню кустов малины и смородины.

Все Замоскворечье было застроено такими помещичьими домами. В короткое время их пребывания в Москве они не успевали делать новых знакомств и жили между собою в обществе приезжих, деревенских соседей: каждая губерния имела свой особый круг. Но по четвергам все они соединялись в большой круг Благородного собрания; тут увидят они статс-дам с портретами, фрейлин с вензелями, а, сколько лент, сколько крестов, сколько богатых одежд и алмазов! Есть про что целые девять месяцев рассказывать в уезде, и все это с удивлением, без зависти: недосягаемою для них высотою знати они любовались, как путешественник блестящею вершиной Эльбруса.

Однако не одно тщеславие проводить вечера вместе с высшими представителями российского дворянства привлекало их в собрании. Нет почти русской семьи, в которой бы не было полдюжины дочерей: авось ли их Марьюшка или Параша приглянутся какому-нибудь хорошему человеку! Но если хороший человек не знаком никому из их знакомых, как быть? И на это есть средство. На то существовало в Москве целое сословие свах; им сообщались лета невест, описи приданого и брачные условия; к ним можно было прямо адресоваться, и они договаривали родителям все то, что в собрании не могли высказать девице одни только взгляды жениха…

Аника выслушивал исповеди подвыпивших знакомцев, но нужного для себя решения так и не находил. Сердце сжималось оттого, что Настя, может совсем одна, движется сейчас по тракту, никем и ничем незащищенная. Дикие звери, лихие люди… он гнал от себя эти мысли, гнал прочь. Темнело. Аника уже подходил к гостинице, как удар чем-то тяжелым сзади сбил его с ног. Пытаясь подняться, он разглядел две фигуры, и, извернувшись, вспрыгнул на ноги. Лица бандитов были незнакомы, но он понимал, кто они и что им нужно. Короткими сильными ударами Аника свалил с ног нападавших. Голова кружилась. Он видел деревянные палки в руках бандитов и понимал — надо бежать. Короткий удар по затылку вновь свалил его с ног. Он больше ничего не помнил.

Сколько пошло времени, Аника не знал. Он очнулся в неудобной позе и долго не мог понять, где он, что с ним. Постепенно он осознал, что находится, словно в мешке. Мешок раскачивался, было очень холодно. Анику начинало тошнить. Возможно это последствия удара, а возможно… Он услышал чьи-то голоса:

— Сколько еще до места?

— До ночи будем.

— Ты уверен, что полиция…

— Какая полиция? Окстись! Где полиция и где мы!

— Зачем я с вами связался! Летел бы сейчас с братьями Смирновыми, платят, конечно, меньше, зато душегубством не согрешил бы.

— Брось, Квакшин, ты за год столько не заработал, сколько тебе плачено, так что знай, следи за своей горелкой.

Голос говорившего был знакомым. Аника вспоминал, где мог его слышать. Становилось все холоднее. Мешок раскачивался. Аника неловко развернулся и в дырку в холщовом мешке увидел плывущие внизу холмы, покрытые густой растительностью. Дух захватило, он понял — он в качестве балласта висит в мешке на борту корзины воздушного шара. Мысли проносились с невероятной быстротой. Было дико страшно, он впервые смотрел на землю с такой высоты. Эти крохотные деревья, лес прорезан тонкими нитками просек. Голос… Он слышал этот голос! Конечно, это был голос Луки, но как этот негодяй выследил его? Было крайне неосмотрительно останавливаться в гостинице под своей фамилией. Стасов так и не вернул ему поддельных документов. Полицейский дозор сняли, а вот бандиты… Послышался голос второго говорившего:

— Вы мне обещали, что не будете его убивать.

Раздался кроткий смешок:

— Да мы и не собираемся, он нам живым нужен, окромя него, никто девку не найдет. Образ то у девки, при нем его не нашли, и номер его обыскали. Значит у девки образ. Выманим её с его помощью, а там обоих решим, в общем… да ты не беспокойся, Квакшин, твое дело нас доставить куда следует, жив будет твой пассажир, не боись.

— Да я и не боюсь. Хватило бы топлива для горелки.

— Ты ж рассчитывал.

— Рассчитывал, да только так далеко я еще не возил столько пассажиров…

Головная боль и тошнота усиливались, Аника вновь потерял сознание.

Аника не понимал, сколько прошло времени. Он очнулся минуту назад от криков в корзине, — Лука ругался с Квакшиным, еще двое вопили от ужаса:

— Осел, как ты рассчитывал топливо!

— Я ж говорю, не летал никогда так далеко!

— Сколько еще до места?!

— Верст двадцать!

— Что делать?

— Горелку прикрутить! Больше ничего!

— Так упадем ведь!

— Балласт срежем, тогда не упадем!

— Какой балласт? Мешки? Так там же…

— Режь, Квакшин, режь, а то я тебя сам выкину вместо балласта!

Аника почувствовал движение вверху, будто кто-то резко дергал веревку, а потом его желудок ушел куда — то вверх, а маленькие деревья в лесу внизу, которые он видел через дырочку в мешке, стали увеличиваться с невероятной быстротой по мере приближения. Это был конец. Он осознавал каждую секунду падения. Он ждал удара о землю, которая была все ближе и ближе, боли, разрывающей все тело. Секунда, еще секунда, Аника зажмурился…

Мешок тряхнуло со страшной силой, послышался треск веток и ткани, Аника вывалился на ветви старой сосны, скатившись по ним и оказавшись почти прямо около её основания. Он ошалело поднял голову. Вверху на сломанном суку висел разодранный мешок. Он вздохнул и потряс головой. Он не мог поверить, что выжил, он даже не ушибся. Он лег на траву, пытаясь осознать происшедшее. Небо глядело на него сверху. Сосны и ели цепляли вершинами облака. Куда-то в сторону уплывал шар, в корзине которого были его похитители. Он лежал на земле, минуты сменялись часами. Яркое солнце уже прошло точку зенита. Он думал о той череде случайностей, произошедшей с ним. Он столько раз мог погибнуть, он сейчас чуть было не погиб. Для чего он остался в живых? В лесной тиши он услышал дикий крик. Кричала женщина. Аника, вскочив на ноги, бросился в ту сторону.

* * *

Обоз до Тобольска остановился в полудне пути от города. Лошади устали, вокруг была густая чаща. Настя, ехавшая в последней телеге, встала размять ноги. Денег не было, и она не могла купить даже хлеба в дорогу. Никто не обращал внимания на одинокую послушницу, многие ехали семьями, люди собирались кругом, перекусывали, о чем-то переговаривались. Глядя, как упитанный ямщик уплетает пирог с брусникой, Настя чуть не потеряла сознание, она третий день не брала крошки в рот, а пила только из родников, у которых останавливались обозом. Бабы спустились набрать воды. Настя подошла к одной:

— Долго ли стоять будем?

— Да часа три. Вон, мужики у головной телеги ось чинят, раньше то не управятся.

— Я тогда отойду.

— Иди, милая, иди, еще не скоро поедем.

Настя вошла в лесную чащу с одной целью — ягоды. В августе в лесу точно должны быть ягоды. Лесной малины, конечно, не будет, но вот голубика и шишки точно должны быть, а если повезет, может, попадется морошка или шикша. Такая непроходимая с виду чаща была вся испещрена тропками. Настя старалась не отходить от дороги далеко, чтобы не заблудиться. Она слышала стук топора и молотков, разговоры мужиков. После часа поисков она вышла на чудесную полянку, поросшую невысоким кустарником. Голубика! Большие, черно-синие ягоды висели на кустах с маленькими округлыми красноватыми листочками. Настя подпрыгнула от радости — не может быть! Она кинулась собирать ягоды и тут же ела их как манну небесную. Ей казалось, что она не ела ничего вкуснее в жизни.

— Вкусно?

Мужской голос заставил её обернуться. Невысокий, крепкий, рябой мужичок смотрел на неё из-за дерева, поигрывая топориком.

— А я думал, ты по нужде пошла и заблудилась. — Оскалившись в кривозубой улыбке, он подходил ближе к Насте, — так ты монашка? Я за тобой всю дорогу смотрю, оголодала ты, хочешь? — Он протянул Насте пряник.

Настя попятилась, озираясь:

— Ннет, спасибо я…

— Да нету тут никого, не бойся, я тебя не обижу, я знаю, как вашей сестре тяжко без мужика приходится. Иди сюда, я тебя приголублю.

Он схватил Настю за руку и притянул к себе, пытаясь поднять её рясу:

— Посмотрим что у тебя там! Иди, малохольная…

Настя закричала и стала отбиваться. Внезапно послышалось ворчание и мужик замер. Он отскочил и скрылся в чаще. Настя поднялась с земли, всхлипывая и отряхиваясь, она обернулась посмотреть, что так сильно напугало её обидчика. В пяти шагах от неё стоял огромный бурый медведь.

Зверь угрожающе ворчал. Настя понимала, что если она побежит, он немедленно кинется за ней, но если она останется стоять, зверь все равно нападет. Она на его территории, он пришел сюда за ягодой…что делать? Она вспомнила сказку про то, как девочка притворилась мертвой, и медведь её не тронул. Упасть? Попробовать притвориться? А вдруг этому медведю все равно живая она или мертвая. Сзади послышался шорох. Настя смотрела на медведя и не могла оторваться, чтобы обернуться. Страх сковал тело, она не смогла бы побежать, даже если бы захотела. Кто-то обнял её за плечи и тихонько потянул назад:

— Отступай, отступай потихоньку, ему нужна не ты, а ягода. Он не тронет тебя.

Настя с трудом двигалась назад мелкими шажками. Медведь перестал ворчать и стал объедать ягоду с кустов. Его большой как лопата розовый язык синел на глазах от голубики. Словно вспышка к Насте пришло осознание: Аника! Это голос Аники! Она не могла поверить в это, и не в силах была обернуться. Покачав головой так, словно стараясь избавиться от наваждения, она повернула голову:

— Аника!

В глазах потемнело. Она упала ему на руки без чувств.

Солнце уже клонилось к закату, когда Настя открыла глаза. На неё смотрели полные любви и нежности глаза Аники:

— Дурочка моя, — он гладил её по голове и прижимал к себе, — какая же ты у меня дурочка…

— Как хорошо, что ты нашелся. — Она тихо всхлипывала у него на груди.

— Не смей больше никогда сбегать, слышишь! — он повернул к себе её мокрое от слез лицо.

— Я думала, что не нужна тебе после того, что случилось. Мне было так больно и одиноко. Не было минуты, чтобы я не думала о тебе

— Я знаю, я виноват перед тобой, прости меня, прости что не нашел слов тогда, чтобы успокоить тебя, прости что не понимал, как ты дорога мне на самом деле… Ты дороже всех. Я понял одну вещь. Я люблю тебя, слышишь, люблю всем сердцем. Ты моя любимая.

— Аника… я …

— Молчи. Просто молчи. Ты моя, только моя, навсегда, слышишь. — Он поцеловал её. В лучах заката в объятиях сплетались их руки. Две фигуры слились в одно, и темнота ночи накрыла их своим звездным покрывалом.

* * *

Костер догорал в лучах утреннего солнца. Настя поежилась в объятиях Аники. Так тепло спокойно и уютно ей не было с того самого времени, когда она была в родном доме еще при жизни бабушки. Аника поднялся и помешал угли в костре:

— Пора, Настенька, до Тобольска идти далеко, обоз уехал, к вечеру бы добраться.

— Аника, я хочу тебе сказать, — она поднялась и обняла его со спины. — Я никогда не сказала бы, глядя тебе в глаза…

— Почему? — он обернулся и посмотрел на неё.

— Нет. Не смотри, — она смущенно отвернулась.

— Ну, говори! — Он притянул её к себе и поцеловал

— Эта ночь… — Настя покраснела, — я поняла, что такое на самом деле быть с любимым. Я думала, что после того, что со мной было я никогда не смогу любить.

— Даже меня?

— Думала, что даже тебя, думала, что ты презираешь меня, за то, что я не умерла тогда после всего этого, думала, что только в монастыре обрету покой.

— Дурочка ты моя. — Аника обнимал Настю, целуя в макушку. — Ты самая лучшая, ты моя, слышишь, ты теперь моя женщина, моя навсегда. — Он засыпал костер землей. Пора, Настенька.

День подходил к концу, когда они добрались до окраины города. Купола храма виднелись даже отсюда.

— Ну вот, — Настя облегченно вздохнула, еще немного и мы будем на месте. Самое сложное позади.

— Боюсь тебя огорчить, Настенька, но у тех, кто хотел заполучить икону, не осталось иного выхода, как ждать нас неподалеку от храма.

— Нет, Аника, нет, только не это.

— Настенька, поверь, я рад был бы думать по другому, но скорее всего Лука с товарищами сделают все, чтобы не дать тебе вернуть икону на место.

— Мне страшно, что же делать?

— Я с тобой, милая. Я не дам тебя в обиду, верь мне.

Сумерки сгущались над городом. Аника с Настей, осторожно оглядывая окрестные улицы, приближались к храму.

— Вон они! — Аника указал на троих, стоящих по разным сторонам улицы, ведущей к храму. — Надо обойти.

— Поздно, они нас заметили.

Трое разом пошли им навстречу. Аника озирался по сторонам. Заметив поблизости обветшавшую изгородь, он выдернул оттуда палку. Нападавшие приближались. Аника разглядел Луку, в руке которого был короткий острый нож. Отгородив Настю спиной от бандитов, он шепнул:

— Беги в переулок, а оттуда сразу в храм, я догоню.

— Я тебя не оставлю…

— Я сказал, беги!

Настя рванулась в переулок, нападавшие за ней, Аника одним ударом палки по ногам сзади сбил Луку, тот упал на землю, Аника кинулся за остальными, те остановились, завязалась драка. В кромешной тьме невозможно было понять, кто побеждает в этой потасовке. Сначала из дерущейся кучи вывалился один, а за ним и второй бандит. Они пытались подняться с земли, у Луки это почти получилось. Аника рванулся за Настей. Та уже колотила что было сил в двери храма:

— Откройте! Господи, да откройте же, скорее!

Настя молила о том, чтобы скорее попасть внутрь, преследователи приближались, казалось, они вот-вот будут на ступенях.

Двери храма распахнулись, заспанный дьяк, явно не понимая в чем дело, еле успел отскочить в сторону, Настя влетела в храм и судорожно пыталась достать образ из котомки. За ней влетел Аника и тут же попытался закрыть за собою двери. Преследователи напирали, и он уже не мог сдерживать их. Силы были очевидно неравны, однако Анике удалось задвинуть засов. Поначалу все затихло, но через несколько минут послышались сильные удары. Лука и его спутники пытались вынести двери с помощью бревна. На шум стал сбегаться народ, через запасной вход в храм вбежал отец Герасим с домочадцами, ничего не понимая, они глядели на Анику и Настю.

— Кто вы, что вы делаете?

— Вот, сейчас, батюшка, икона, мы вернули её, вернули! — Настя все еще пыталась достать образ, но тесьма котомки как назло запуталась и не желала развязываться. Настя крикнула:

— Где она была? Где висела икона, покажите!

Отец Герасим, недоумевая, указал на оклад, висящий пустым на стене храма.

— Сейчас, — Настя торопилась, и пальцы дрожали и не слушались её, — только развяжу веревку.

— Быстрее, Настя, быстрее, я не смогу долго сдерживать их. — Аника пытался, навалившись всем телом на двери сдержать натиск нападавших..

— Я стараюсь, сейчас… — ей, наконец, удалось развязать веревку котомки, она опустила руку и достала из неё образ. Свет, не раз исходивший от образа, в родном храме стал еще более ярким и явным. Перекрестившись, Настя поднесла образ к окладу. В эту же минуту двери храма распахнулись, бревно, разбившее их, угодило в Анику, отшвырнув его в угол храма. Он упал, ударившись виском о колонну, и затих без движения. Лука с помощниками ввалились в храм. Настя вставила икону в оклад и, прижавшись к нему лбом, прошептала:

— Помоги, матушка…

Икона моментально словно вросла в оклад, воздух около неё загудел так, что Насте показалось, сейчас лопнут барабанные перепонки в ушах. Казалось, гудевший и звенящий воздух сгущался вокруг иконы все большей и большей массой. Пространство и время остановились. Насте было тяжело дышать. Внезапно, как-то аккуратно обогнув Настю вся эта гудящая масса волной пошла на Луку и стоящих рядом с ним. В один миг какая- то воздушная стена, невероятной силы и скорости смела их с дороги, вышвырнув на улицу и разнеся при этом в щепки двери храма. Батюшка истово крестился:

— Воистину чудны дела твои, господи. Чтоб больные исцелялись — видел, не скрою, но чтобы такое…

Настя опустилась на пол под иконой:

— Ну, вот и все…вот и все…мы сделали это, Аника…

— Аника! — он не отзывался, она оглянулась и, увидев его лежащим у колонны, кинулась к нему. Храм заполнялся людьми. Сонные, перепуганные, они не могли понять, что происходит. Настя перевернула Анику, его мертвенно бледное лицо с закрытыми глазами было недвижимо. Настя в отчаянии прильнула к его груди, — сердце не билось. Струйка крови стекала из уголка его губ. Аника, её Аника, такой живой и подвижный, красавец Аника с обаятельной белозубой улыбкой, карими глазами, светящимися любовью и теплом, силач Аника, творящий чудеса наездник, вечный шутник с неиссякаемым чувством юмора. Её любимый, нежный и ласковый Аника, еще вчера покрывавший поцелуями её лицо, сливавшийся с ней воедино в любовном порыве, её мужчина, её защитник лежал без движения на холодном мраморном полу храма.

— Аника! Аника, очнись, очнись, прошу тебя, — она кричала и что было силы, трясла его за плечи. — Аника, не умирай, открой глаза…

— Он умер, — отец Герасим положил на её плечо руку, — он умер, дитя мое, не тревожь его понапрасну.

— Нееет!!! — Крик Насти разорвал тишину храма, — нет…нет, этого не может быть, нет!

— К сожалению, дитя мое, на все воля господа, надо принять, надо смириться.

Настя опустилась на пол рядом с телом Аники. Народ, покачивая головами и тихо переговариваясь, стал расходиться. Прошло не меньше получаса, когда она подняла поникшую голову:

— На все воля господа, Настя ошалело оглядывалась вокруг, — вы правы, на все его воля… — она кинулась к иконе, от которой исходило слабое сияние и, прижав свои ладони к поднятым ладоням Богородицы, шепотом переходящим в срывающийся крик, глядя на священный лик, взмолилась:

— Матушка, пресвятая царица небесная, родная моя, прости меня грешную. Помоги, матушка, сотвори чудо, сын твой говорил, будет каждому по вере его. Пусть и мне будет по вере моей. Ты великая и чудотворная, ты заступница и просительница, умоли сына своего вернуть ему жизнь, я не могу без него. Он — лучшее, что было в моей жизни, он стена моя необоримая, сотвори чудо матушка, сотвори чудо, яви милость божью, дай мне по вере моей!

… Верую!

Настя прижалась лбом к образу. Прошла минута, другая. Вспышка яркого света ослепила немногих оставшихся в храме, собиравших обломки двери и осколки с пола храма. Свет то становился ярче, то угасал, а икона словно растворялась в стене храма. Настя упала на пол без чувств.

* * *

— Настя, Настенька, очнись, очнись, хорошая моя, — словно из ниоткуда, голос Аники возвращал её из небытия, — Настенька!

— Аника! — не веря своим глазам, Настя кинулась ему на шею, — мой Аника. Ты живой, она все-таки помогла!

— Мне казалось, я просто спал…

— У тебя не билось сердце, ты был мертв, мы все это видели, все и люди и батюшка, а потом я попросила образ сотворить чудо и вот — ты жив!

Настя обнимала Анику, не обращая внимания на вновь собиравшихся людей, отца Герасима, творившего молитву у алтаря, на женщин, прикладывавшихся лбом к стене, в которой словно растворилась чудотворная икона, свершив свое последнее чудо.

— Аника, мой любимый, ты снова со мной. Все закончилось.

— Да, но икона снова исчезла.

— Исчезла, но вернуть её оттуда теперь, увы, не в нашей власти.

— Мне кажется, ты и оттуда ее вернула бы. Ты невероятная, таких больше нет, Настенька, ты…ты… Ты человек редкой души и редкой красоты. Ты мое чудо.

Аника поднял её на руки, и понес к выходу. Она робко спросила:

— Все кончено, что же теперь? Ты поедешь в Москву?

— Мы поедем в Москву, даже не думай, я больше ни на секунду не выпущу тебя из поля зрения.

— Ты берешь меня с собой?

Аника расхохотался:

— Ты вернула меня к жизни светом своей души. Ты умеешь воскрешать мертвых, ты думаешь, кто-нибудь отказался бы от такой спутницы.

— Не я, господь, и икона Пресвятой Богородицы, а я просто верила, и мне было дано по вере моей.

— Такой веры я не встречал в жизни. Так ты поедешь со мной? — его глаза смотрели на неё с нежностью и любовью.

— В качестве спутницы?

— Есть предложение получше…

— Предложение?

— Стань моей женой, — он взволнованно кусал губы, выглядя, как мальчишка на первом свидании, — я никому и никогда не говорил этих слов, и думал что не скажу никогда. А тебе хочу сказать: я люблю тебя. Настенька, если тебе не претит быть женой циркового акробата и наездника, выходи за меня.

— А как же это — она кивнула, указав на свой наряд послушницы, — ведь я обещала…

— Но ведь еще не поздно, и, я думаю, став женой и матерью, ты не меньше принесешь пользы, чем, уйдя в монастырь. — Он погладил её по щеке и обнял, прижав к себе:

— Я просто никуда тебя больше не отпущу, я буду с тобой, слышишь! А ты будешь со мной, и по-другому просто не может быть. — Он опустил её на пороге храма. Жандармы, прибывшие на вызов, грузили в карету Луку и его дружков, которые лежали с переломами и ушибами неподалеку от ворот, не в силах двинуться с места. Отец Герасим подробно описывал все случившееся их начальнику, заодно припомнив, что именно Луку видел еще пару месяцев назад, когда была похищена чудотворная икона.

Аника прижал Настю к себе и поцеловал её.

— Обвенчаемся здесь или в Москве? А может быть в Петербурге?

— Выбирай сам, я просто счастлива, быть с тобой рядом. — Настя оглянулась. В зияющем проеме храма, в каменной стене на месте исчезнувшего образа, рельефом камня ей одной видимый, улыбался лик прекрасной женщины, с поднятыми кверху ладонями, держащей на коленях младенца.

Content

Лариса Черногорец
Необоримая стена