Наталья Александрова

Отмычка от разбитого сердца

Анатолий бросил взгляд на белый кружок часов на стене. Четвертый час ночи, самое скверное время. Сил нет бороться со сном, а до утра, когда их сменят, еще так далеко…

В этот час густой влажный мрак особенно тяжело нависает над больницей, в этот час чаще всего начинаются припадки у тяжелых пациентов. Да и умирают больные чаще, чем в другое время.

Чтобы разогнать сон, чтобы рассеять тяжелую, мрачную предрассветную тоску, Анатолий решил приколоться над своим младшим напарником.

— Слышь, Славик, — окликнул он того, — у Светки со второго отделения с доктором Монаховым любовь.

— Что? — Тот всполошился, отбросил учебник, вытаращил глазищи. — Что ты врешь?

Студент, блин. Каждую свободную минутку книжку читает. Выучится, будет доктор, начальство… не приколешься над ним. Но пока ты никто, пустое место, младший санитар…

— Зачем мне врать, — Анатолий гаденько усмехнулся. — Я, может, сам их видел… как они заперлись в ординаторской… как ты думаешь, студент, чем они там занимались?

— Врешь ты! — Славик захлебнулся от возмущения. — Света — она не такая! Она не будет как все… мы с ней…

— Ну да, не такая! — передразнил его Анатолий. — Баба, она и есть баба… ей только одно и нужно…

Ему вдруг стало скучно, не захотелось продолжать. Да и прикол получился какой-то неинтересный, неприкольный.

Вдруг в дальнем конце коридора послышался крик — испуганный, мучительный, надрывный.

Так и есть — у какого-то хроника начался припадок.

— Пойди вот, посмотри, что там случилось… кажись, в «овощном» кричали…

«Овощным отделом» они называли шестую палату, где лежали тяжелые хроники — безразличные ко всему, ни на что не реагирующие, как овощи на грядке. Некоторые из них время от времени тупо мычали, начинали вдруг бессвязно, бессмысленно лопотать или горячо бубнить, как засорившийся унитаз, другие по месяцу не издавали ни звука.

— Сам иди… — обиженно пробормотал Славик, но уже поднялся и побрел по темному коридору, едва освещенному горящими через одну дежурными лампами.

— Не такая! — проговорил вслед ему Анатолий. — Все они такие…

Он потянулся к оставленной студентом книжке, прочитал название на обложке — «Клиническая психиатрия», сразу заскучал пуще прежнего и отложил.

Дверь шестой палаты негромко скрипнула, и снова наступила тишина.

Завтра получка, подумал почему-то Анатолий.

Он помассировал виски, широко зевнул, взглянул на свои часы.

На них было столько же времени, что и на настенных.

Время словно остановилось.

Может, приколоться — позвонить Милке? Ответит ее муж, злой будет спросонок, а Анатолий его спросит таким спокойным голосом:

— Это зоопарк? Можно попросить северного оленя? Такого рогатого?

Однако, что это студент так долго не возвращается? Заснул он там, что ли? Или сам «овощем» сделался?

Шутки шутками, но Анатолий всерьез забеспокоился. Больно уж нехорошее время — четвертый час ночи.

Он поднялся, встряхнулся, как собака после купания, чтобы сбросить остатки сна, и зашагал к шестой палате.

Дверь палаты скрипнула.

Анатолий вошел внутрь, огляделся.

Вокруг раздавалось только сонное, неровное дыхание больных да скрип кроватей. На потолке рисовали странные картины отсветы уличных фонарей.

— Студент! — негромко окликнул Анатолий напарника. — Студент, ты чего? Ты куда пропал?

Может, он давно вышел из палаты и отправился в сортир? Да нет, Анатолий заметил бы его…

А может, он решил сам в отместку приколоться над Анатолием, спрятался в углу и сейчас выскочит?

— Студент, не валяй дурака! — проговорил Анатолий чуть громче. — Пошутил я насчет Светки… не было у нее ничего с Монаховым…

В душе у него шевельнулся крошечный червячок страха.

Вдруг на койке возле окна что-то шевельнулось, и раздался глухой, неразборчивый звук.

Анатолий шагнул туда, увидел Сапогова, тихого хроника, который лежал в этой палате уже седьмой год. Сапогов трясся мелкой дрожью, лицо его показалось Анатолию белым как мел. Впрочем, в палате было так темно, что трудно быть в чем-то уверенным.

— Гу! — промычал хроник, выпростав из-под одеяла левую руку. — Гу-гу!

— Да чего ты гогочешь, как гусь! — разозлился Анатолий. — Не можешь сказать ничего, так молчи!

Хроник зажал левой рукой рот, словно боясь сказать что-то лишнее. Но в то же мгновение из-под одеяла выбралась, как самостоятельное живое существо, его правая рука, указывая на что-то за спиной у старшего санитара.

— Гу-гу! — мучительно выговорил он и снова зажал непослушный рот рукой.

— Ну что там… — пробормотал санитар и повернулся в ту сторону, куда указывала правая рука Сапогова.

Свет из окна упал на соседнюю койку, и видавший виды санитар едва не закричал, как нервная барышня.

На этой койке лежал Славик.

Мертвые глаза студента неотрывно смотрели в потолок, лицо его безобразно посинело, изо рта вывалился огромный темный язык.

— Матерь божья! — с трудом выговорил Анатолий, медленно отступая. — Задушили! Кто ж его?

Он бросил взгляд на Сапогова, но эта мысль была несуразной: несчастный хроник явно сам помирал от страха.

Да и потом… в шестой палате не было пустых мест, значит, если Славик лежит на этой койке… куда тогда делся тот больной, что лежал здесь до него?

Санитар попытался вспомнить, кто лежал на этой койке, но перед его глазами вставало только какое-то расплывчатое, неопределенное, неразборчивое лицо.

Да, собственно, неважно, как он выглядит! Важно, что он сейчас где-то прячется…

Анатолий стремглав выскочил из палаты, кинулся на пост и поднял тревогу.

Только сначала он забежал в сортир и склонился над унитазом — от увиденного в палате его мучительно вырвало.

Через полчаса отделение оживилось. Почти все дежурные врачи и санитары сновали по нему в поисках пропавшего больного. Начальник смены доктор Зароев распорядился полицию не вызывать, пока не найдут виновника трагедии.

— Деваться ему некуда, — проговорил красавчик-доктор, — за полчаса мы его найдем, тогда уж и вызовем полицию!

Анатолий тоже обходил помещение за помещением, но делал это словно в полусне: перед его глазами все стояло синее, распухшее лицо Славика.

«Отучился, бедолага! — думал санитар, открывая дверь бельевой. — Вот ведь… думал, выучится, доктором станет…»

Он обвел бельевую пустым, безразличным взглядом…

И вдруг увидел, как шевельнулась простыня, которой была накрыта хромированная каталка.

Еще не понимая, что это значит, он приподнял край простыни…

На него уставились два немигающих, горящих мрачным огнем глаза.

— Только пикни, — прошептал притаившийся под каталкой человек.

— Это… ты студента придушил? — проговорил Анатолий, справившись с перехватившим горло спазмом.

— Догадливый! — осклабился убийца. — И тебя придушу, если зашумишь!

Теперь Анатолий вспомнил его: этот больной поступил к ним пять лет назад с последствиями тяжелой операции на мозге. Чудом выжил, но ни на что не реагировал, круглые сутки лежал, тупо глядя перед собой и пуская пузыри. Типичный «овощ», самый тот контингент для шестой палаты.

Правда, в последнее время Анатолию пару раз казалось, что в глазах этого «овоща» мелькала какая-то осмысленная искра, но доктора на осмотрах не находили никаких улучшений, а докторам лучше знать, на то они и доктора. Так что Анатолий помалкивал.

— Ты — придушишь? — Санитар оценивающе взглянул на «больного» — когда-то он, безусловно, был сильным человеком, но пять лет болезни и неподвижности сделали свое дело, в то время как сам Анатолий на здоровье не жаловался — в санитары на психиатрическое хилых не берут.

Но он вспомнил, как тот придушил Славика — студент и пикнуть не успел… оценил мрачный блеск глаз… нет, это не пустая угроза! Этот придушит, как цыпленка!

— Не успеешь, — Анатолий прикинул расстояние до двери, напрягся. — Я закричу, через минуту здесь толпа будет. Вся больница сейчас у нас на отделении…

— А может, успею? — Убийца тоже напрягся, приготовился к прыжку.

— Ну что — играть будем? Кто кого? — Анатолий облизнул пересохшие губы.

— А может, лучше договоримся? — Глаза убийцы заблестели. — У меня деньги есть… большие деньги…

— Ну да, — Анатолий усмехнулся, но слегка расслабился — разговор о деньгах его больше устраивал, чем разговор о смерти. — Ну да, у нас на отделении один себя Биллом Гейтсом считает, я, говорит, самый богатый человек в мире… а еще один псих объявил себя Ходорковским, требует, чтобы ему разрешили варежки шить…

— Я не сумасшедший, — проговорил скорчившийся человек. — У меня были проблемы с головой, но я выздоровел. И у меня действительно есть большие деньги. Только их еще нужно взять. И здесь мне понадобится твоя помощь.

— Ты за кого меня принимаешь? — Анатолий на полшага приблизился, не теряя бдительности. — Что я, по-твоему, законченный псих?

— Наоборот, — скорченный человек взглянул на санитара неожиданно острым, проницательным взглядом. — Ты мужик умный, толковый… знаешь, чего хочешь. С другим бы я и разговаривать не стал. Ты вот лучше послушай, что я расскажу… только вот что, — он досадливо поморщился, — вылезу я отсюда, неудобно так, согнувшись…

Он выбрался из-под каталки, растер затекшие суставы, потянулся.

Анатолий снова поразился силе, которой дышала фигура этого человека, и на всякий случай отступил к двери.

— Боишься? — тот усмехнулся кривой волчьей усмешкой. — Это хорошо… значит, не обманешь…

Анатолий выслушал совершенно неправдоподобную историю, рассказанную ему бывшим «овощем», полчаса назад убившим его напарника, — и неожиданно поверил в нее. Поверил, что его жизнь может внезапно, чудесным образом измениться. Станет он не санитаром в психушке, выносящим горшки за дебилами, а богатым, свободным человеком… Никто не будет на него орать и выговаривать за несвежее белье и неухоженных пациентов «овощного отдела», никто не будет гонять его по мелким поручениям…

Анатолий нервно сглотнул и пригляделся к своему собеседнику.

Все это похоже на правду… вот только нельзя и на минуту верить этому человеку. Он убил Славика — так же убьет и его, Анатолия…

— Никому нельзя верить, — проговорил тот, будто прочел мысли, — ни другу, ни брату, ни жене. Самому себе — и то в самом крайнем случае. Только одному человеку можно…

— Это кому же? — недоверчиво спросил санитар.

— Тому, у кого те же интересы, что у тебя. Тому, кому ты нужен. Сейчас ты мне нужен, а я — тебе. Значит, мы с тобой можем друг другу верить.

— А потом…

— А потом будет суп с котом! Сейчас ты меня отсюда выведешь. Сможешь?

— Отчего не смочь? — Анатолий огляделся. — Конечно, смогу. Полезай на эту каталку…

— Видеть ее не могу… — пробормотал «овощ», но послушно вскарабкался на металлическую каталку, вытянулся на ней, как покойник. Анатолий завалил его стопками грязного белья, оглядел со стороны, остался доволен и выкатил в коридор.

Навстречу ему попался Мишка Лямкин с четвертого этажа. Не давая ему раскрыть рта, Анатолий выпалил:

— Ну, чего — нашли того гада?

— Какое там! — Лямкин безнадежно махнул рукой. — Верно, давно уж в город выбрался… надо полицию звать, а Зароев трясется — в его дежурство такое ЧП…

Лямкин снова махнул рукой и побрел дальше по коридору, не задав естественный вопрос — куда это Анатолий в четыре часа утра, в разгар суматохи, везет тележку с грязным бельем…

Анатолий подкатил тележку к лифту, спустился в цокольный этаж, проехал мимо дремлющего охранника. Тот приоткрыл один глаз, узнал знакомого и заснул снова.

Выкатив тележку через незапертые двери, Анатолий огляделся. На улице не было ни души.

— Ну, вылезай, пассажир! — проговорил он вполголоса. — Дальше своими ногами пойдешь!

«Овощ» раздвинул грязное белье, спрыгнул с каталки.

— В таком виде? Да меня первый же полицейский остановит! Нет уж, взялся помогать — помогай!

— Ладно, пойдем!

Анатолий оставил тележку, прошел через больничный двор к стоянке, на которой среди машин персонала стояла его ржавая «пятерка».

— Залезай! — скомандовал он, открыв дверцу. — Пару часов здесь подождешь, только согнись, чтобы тебя никто не заметил. Я сменюсь и отвезу тебя в безопасное место.

Он запер машину, вернулся на отделение и принял самое деятельное участие в поисках сбежавшего больного.

Наконец доктор Зароев вызвал полицию и сообщил о сбежавшем пациенте. Про убитого санитара он пока велел помалкивать. Персонал дружно пожал плечами — доктору виднее.

С Анатолием, как с почти очевидцем происшествия, поговорил невыспавшийся толстый майор. Анатолий рассказал все честно — до того момента, как вошел в бельевую. Майор повздыхал, посетовал, что их так поздно вызвали, и позвал следующего санитара.

А там и смена подошла. Пришлось в очередной раз рассказать сменщику ночную историю, выслушать от него сочувственные вздохи, и только тогда Анатолий вышел из здания больницы.

«Пятерка» стояла на месте.

И на заднем сиденье скорчился страшный пассажир.

Анатолий сел за руль, выехал за ворота больницы, переехал железнодорожные пути и только тогда повернулся к своему попутчику:

— Все, можешь не прятаться. Здесь за нами уже никто не следит.

Впрочем, в этом он ошибался.

От самой больницы за его «пятеркой» незаметно следовала темная машина.

Надежда Николаевна протолкалась к выходу из вагона, с трудом выбралась на перрон, увернулась от здоровенного дядьки, который чуть не втолкнул ее обратно в вагон, пробилась к пересадочному эскалатору и на несколько секунд перевела дыхание.

Все-таки ездить в метро в час пик — удовольствие ниже среднего. Если бы не неотложная забота, ни в жизнь бы не поехала!

Казалось бы, возмущенно думала Надежда, в прошлом году она уволилась с работы, вернее, их всех уволили по сокращению штатов. И муж Надежды Сан Саныч, вместо того, чтобы утешить жену, неприлично этому факту обрадовался. Оказывается, в душе он давно уже лелеял мысль, чтобы Надежда ушла с работы и посвятила все свое время только ему и коту Бейсику.

Муж утверждал, что он — человек скромный и нетребовательный, что полностью соответствовало действительности, и вовсе не собирается делать из Надежды замотанную домашнюю хозяйку. Пока он на работе, она будет много гулять на свежем воздухе и заниматься своей внешностью и здоровьем — чем плохо? Скрепя сердце, Надежда согласилась — выбора все равно не было. Если Сан Саныч что-то решил — сдвинуть его с этого решения было невозможно. И вот только она записалась в бассейн и сходила несколько раз к массажисту и косметологу, как все друзья и знакомые пронюхали про ее увольнение и посчитали, что теперь Надежда имеет достаточно времени, чтобы заняться их делами.

Сразу же обнаружились бесчисленные старушки, которым необходимо отвезти: синюю лампу, баночку очень полезного варенья из морошки, найденное пенсионное удостоверение, забытого в поезде кота и так далее (как они раньше жили, хотелось бы знать…).

По чужим квартирам Надежда дожидалась прихода сантехников, электриков и паркетчиков и вообще полностью проконтролировала четыре с половиной ремонта (в последнем случае пришлось прерваться, потому что у хозяев кончились деньги).

Чужих детей она водила к стоматологам, к репетиторам, а акула в океанариуме стала ей просто как родная, потому что за полтора года Надежда встречалась с ней не меньше восьми раз.

Она поливала чужие цветы и возила чужих хомяков к ветеринару, встречала на вокзале поезд, проводник которого должен был привезти чужой теще старинную люстру с погнутыми рожками, и делала еще много других чужих дел…

И еще приходилось скрывать все от мужа — он-то, наивный человек, верил, что жена его ведет здоровый образ жизни и бережет себя. Действительно, от такой беготни Надежда похудела, и это ей шло. Некоторые подруги начали интересоваться, на какой диете она сидит, на что Надежда уклончиво отвечала, что на диете нужно не сидеть, а бегать. Но оставшегося от чужих дел времени ей хватало только на то, чтобы кое-как распихать по квартире вещи и приготовить обед.

Вот и сейчас Надежда с привычным раздражением подумала, что ее ожидает куча дел и вечером еще нужно делать вид, что она прекрасно отдохнула, пока мужа не было дома.

Впереди Надежды стоял на ступеньке эскалатора сутулый мужчина с венчиком черных волос вокруг аккуратной круглой лысины. Ему тоже было тяжко в переполненном метро — он то и дело вздыхал и беспокойно оглядывался по сторонам.

Рядом с Надеждой Николаевной стояла худощавая женщина лет сорока в бежевой курточке и бейсболке. Она стояла как-то боком, одной ногой на нижней ступеньке. Надежда подумала, что той неудобно стоять, и слегка посторонилась, освобождая ступеньку, но женщина сделала вид, что не заметила ее любезность, и осталась на прежнем месте. Даже немножко сдвинулась в ту же сторону, что Надежда, отчего ей стало еще неудобнее.

Надежда Николаевна пожала плечами и тут же забыла про нее.

Она шагнула с эскалатора на верхний перрон, устремилась вперед вместе с толпой, которая тут же внесла ее в открытые двери подошедшего поезда. Рядом с ней мелькнула знакомая бейсболка, но Надежде не было до нее никакого дела. На следующей остановке ей нужно было снова пересаживаться, и она принялась протискиваться к дверям.

Поезд остановился, Надежду опять вынесло на перрон, она спустилась по лестнице и нырнула в длинный коридор очередного перехода. Прямо перед ней мелькнула лысина в обрамлении черного венчика волос. В двух шагах вслед за мужчиной двигалась та странная женщина с эскалатора, только бейсболки на ней уже не было.

И не только бейсболки.

Вместо однотонной бежевой куртки на ней была теперь другая, клетчатая…

Надежда Николаевна удивленно заморгала.

Женщина была та же самая, никаких сомнений, но куртка… да нет, что за странности! Когда это она успела переодеться?

Надежда немного прибавила шагу, подошла к незнакомке почти вплотную, скосила глаза на воротник куртки. Он был бежевый.

Выходит, эта куртка двухсторонняя, одна сторона у нее бежевая, а другая клетчатая… бывают такие куртки, которые можно для разнообразия выворачивать наизнанку, но зачем это делать в переполненном метро? Кроме того, женщина в двухсторонней куртке двигалась как-то странно, словно пряталась за спинами идущих впереди людей…

Коридор закончился, людской поток разделился на два ручейка — кто налево, кто направо. Надежде нужно было свернуть направо, к перрону, но она по непонятной причине направилась налево, к эскалатору. Только секундой позже она поняла, что последовала за мужчиной с лысиной и странной женщиной, которая преследовала его по пятам.

А эта женщина снова сменила внешность.

На этот раз она вовсе сняла свою хитрую курточку и спрятала ее в пластиковый пакет. Теперь на ней была ярко-оранжевая футболка. Кроме того, она надела темные очки, что в метро показалось Надежде уж совершенно лишним.

А самое главное — Надежда чувствовала характерное покалывание в корнях волос. Это покалывание никогда ее не обманывало. Оно могло значить только одно: Надежда Николаевна столкнулась с каким-то криминалом. Именно поэтому она свернула не туда, куда собиралась. Именно поэтому следила за странной женщиной. Та наверняка вынашивала какой-то преступный замысел. И жертвой этого замысла наверняка был мужчина с круглой лысиной…

Муж Надежды Сан Саныч сотни раз повторял своей жене, чтобы она держала свою интуицию под контролем и никогда не вмешивалась в чужие дела. Даже если они кажутся ей преступными. Потому что когда-нибудь это неумеренное любопытство плохо для нее кончится.

И Надежда много раз обещала это мужу.

Но одно дело — обещать, и совсем другое — сдерживать свои обещания… скажите, кому под силу преодолеть врожденные, глубоко запрятанные инстинкты?

Кроме того, как Надежда будет чувствовать себя, если потом с этим мужчиной что-нибудь случится? Ее до конца жизни будут мучить угрызения совести!

Надежда Николаевна прибавила шагу, поравнялась с лысым мужчиной и окликнула его:

— Молодой человек!

Он никак не отреагировал на этот оклик. Должно быть, давно уже не относил себя к категории молодых людей. В общем, он действительно был уже не слишком молод. Но как еще в нашей стране обращаться к незнакомому мужчине? Слово «господин» как-то не прижилось, да и смешно называть господином человека, стиснутого толпой в переполненном метро, «сударь» нисколько не лучше, к тому же отдает какой-то комедией из купеческой жизни, «гражданин» — это уже из репертуара полиции или прокуратуры, еще испугаешь человека, вот и приходится называть дядьку пенсионного возраста молодым человеком…

Долго раздумывать было некогда, и Надежда выбрала самый простой вариант:

— Мужчина!

На этот раз лысый незнакомец оглянулся и удивленно уставился на Надежду Николаевну.

— Мужчина! — повторила она. — За вами…

Она хотела сказать, что за ним следят, что ему угрожает опасность, но не успела. Ее внезапно схватили за руку, и визгливый женский голос завопил:

— Держите воровку! Она у меня кошелек украла! Полиция! Полиция!

Надежда изумленно оглянулась и увидела ту самую подозрительную женщину в двухсторонней куртке, точнее, уже не в куртке, а в оранжевой футболке. Черные очки она сняла, и Надежда разглядела ее глаза — хитрые, злые, маленькие глазки блекло-голубого цвета.

— Помогите! — вопила незнакомка, намертво вцепившись в Надеждину руку. — Что же это творится! Трудящемуся человеку в метро проехать нельзя! Я на тебя управу найду!

В голосе незнакомки звучали истерические нотки, но глаза ее при этом были совершенно спокойны и насмешливы. На мгновение отвернувшись от Надежды, женщина бросила взгляд в сторону, словно посылая кому-то сигнал. Надежда проследила за ее взглядом и увидела, как невысокий смуглый мужчина переглянулся с вопящей теткой, чуть заметно кивнул и быстро зашагал за лысым…

«Она передала его напарнику!» — поняла Надежда, и на душе у нее стало совсем уныло.

А к ним сквозь толпу уже протискивался толстый мрачный полицейский с сержантскими погонами.

— Товарищ сержант! — вопила женщина, не выпуская Надежду и бросая на нее злорадные взгляды. — Вот она ко мне в карман влезла! Кошелек вытащила! Арестуйте ее…

Надежда Николаевна отвернулась от лысого, которому все равно уже ничем не могла помочь, и попыталась вырвать руку. До нее наконец дошло, что она сама влипла в очередные неприятности.

Люди обтекали их, как река обтекает торчащую из воды корягу. Всем было некогда, все куда-то торопились, только несколько человек притормозили и с любопытством следили за происходящим. Видимо, им было некуда спешить.

— В чем дело? — важно осведомился полицейский, протолкавшись к месту происшествия и оглядев обеих женщин.

— Я вам говорю, — затарахтела подозрительная тетка, — она у меня кошелек вытащила! Уже хотела убежать, но я ее за руку схватила! Что же это творится! В метро проехать нельзя…

— Глупости какие! — раздраженно перебила ее Надежда. — Это она следила за мужчиной… наверное, хотела его обворовать или что-нибудь еще похуже…

— Я все видел! — подал голос из толпы высокий представительный старик с палкой. — Эта, которая в красном, залезла в карман к той, которая в горошек…

Надежда Николаевна свободной рукой поправила нарядную кофточку в крупный горошек и почувствовала себя увереннее. Свидетель был на ее стороне.

— Это не я к ней, это она ко мне залезла! — перебила старика незнакомка. — Вы не видели, так не говорите… а еще старый человек!

— Я все видел! — обиделся старик. — У меня зрение сто процентов, я в прошлом стрелок военизированной охраны, а инвалидность у меня совсем по другому вопросу, не по тому, что вы думаете!

— Граждане, лишних прошу не скапливаться! — пробасил сержант. — Не препятствовать движению пассажиров! А вы, гражданки, пройдемте со мной в опорный пункт, там разберемся! — И он ловко подхватил обеих женщин за локти.

— Куда? — переспросила Надежда, вяло сопротивляясь.

— Куда надо! — злорадно прошипела незнакомка и добавила так, чтобы не расслышал полицейский: — Не будешь следующий раз в чужие дела нос совать!

Полицейский подтащил обеих женщин к железной двери с надписью «Опорный пункт полиции» и втолкнул их в тесное душное помещение. Закрыв за собой дверь, он вытер со лба пот клетчатым платком, плюхнулся на металлический стул и проговорил, буравя обеих участниц инцидента мрачным взглядом.

— Ну?! — проговорил он, когда тишина сгустилась до состояния крутого дрожжевого теста. Надежда вспомнила, что обещала мужу испечь пирожки с картошкой, и настроение у нее еще больше испортилось.

— Вот эта женщина, — начала Надежда как можно внушительнее, — она следила за одним мужчиной. Шла за ним следом. И все время переодевалась. Сначала была в бежевой куртке, потом в клетчатой, а затем уже в этой футболке…

Ей самой эти слова показались не слишком убедительными. Она решила добавить к своим показаниям какой-нибудь достоверный штрих и проговорила:

— Тот мужчина был лысый.

Полицейский снял фуражку и оказался совершенно лысым. Он обтер потную лысину тем же платком и тяжело вздохнул.

— Но я ничего такого не хотела… — испуганно залепетала Надежда. — Я к лысым очень хорошо отношусь.

— Меня ваше отношение к лысым не интересует, — проговорил сержант неприязненно, — меня интересуют факты… вот вы говорите, что эта гражданка переодевалась? В метро? Мг-м… сначала в бежевой куртке, потом в клетчатой… и где же все эти ее куртки?

— Это не две куртки… это одна…

— То две, то одна… — полицейский снова тяжело вздохнул и перевел взгляд на вторую участницу конфликта.

— Это одна куртка, но такая, которую можно переодевать на две стороны! — заторопилась Надежда, чувствуя, что упускает последний шанс оправдаться.

— Да что вы ее слушаете! — перебила ее незнакомка. — Я же говорю — она ко мне в карман влезла! Вытащила вот этот кошелек! — И она помахала в воздухе коричневым кожаным портмоне.

— Если я его вытащила, — вклинилась Надежда. — Если я его вытащила, то почему же он у нее?

— А я успела его отобрать!

— Тише! — рявкнул полицейский и снова вытер лысину. — Документы!

— Что — документы? — переспросила Надежда, холодея.

— Документы предъявите!

Муж все время говорил Надежде, чтобы она носила в сумочке какое-нибудь удостоверение личности.

«Зачем? — отмахивалась Надежда Николаевна. — Так только больше шансов потерять документ. Или его могут украсть…»

«Зачем? На всякий случай! — уговаривал ее муж. — Мало ли что может случиться! Не хочешь носить документы — сделай ксерокопию паспорта и носи ее с собой!»

Надежда на словах соглашалась, но ничего не делала — она считала, что обладает вполне представительной внешностью, да и возраст ее достаточно солидный, так что вряд ли ее задержат на улице для проверки документов… и вообще бывают такие вещи, которые случаются с другими людьми, с кем угодно, только не с тобой…

В общем, предъявить ей было нечего.

Зато подозрительная женщина в оранжевой футболке с готовностью выложила перед сержантом красный потрепанный паспорт.

— Тыквина Мария Семеновна… — прочитал полицейский и перевел взгляд на Надежду Николаевну:

— А ваши документы?

— А у меня нет… — виноватым тоном ответила Надежда.

— Нехорошо получается… — и полицейский забарабанил пальцами по столу.

— Я же вам говорю — она воровка! — вскинулась гражданка Тыквина. — Ее надо арестовать, чтобы другим было неповадно…

И тут Надежда едва слышно проговорила:

— Позвоните моему мужу…

Она очень не хотела, чтобы Сан Саныч узнал о ее сегодняшнем приключении. Просто ужасно не хотела. Она знала, как ей потом от него достанется.

Но ничего другого ей не оставалось.

— Мужу? — переспросил ее полицейский. Ему очень не хотелось заводить бумажную волокиту, писать протокол… до конца его смены оставался всего час.

— А кто у нас муж?

— Лебедев Сан Саныч… то есть Александр Александрович, — торопливо поправилась Надежда и хотела уже продиктовать номер мобильного, но в это время дверь опорного пункта распахнулась, и в помещение ввалилась толстая тетка в грязной куртке из болоньи и вязаной шапочке, явно не подходящей к жаркой погоде, установившейся в нашем городе в первых числах августа.

В комнате сразу стало нечем дышать.

Следом за теткой вошел молодой полицейский в заломленной на затылок фуражке.

— Это еще что такое?! — Сержант попеременно глядел то на бомжиху, то на своего младшего коллегу.

— Да вот, Степаныч, опять она… — плаксивым голосом проговорил молодой полицейский и кивнул на тетку. — Уселась перед пересадочным эскалатором, препятствует движению…

— Фунтиков, я тебе сколько раз говорил — не таскай ее сюда! Опять придется санобработку проводить… — сержант нервно почесался. — Выгнал бы ее на поверхность, к чертовой матери…

— Так она возвращается! — пожаловался молодой полицейский. — Я ее уже три раза выгонял!

— Что тебе — медом в метро намазано? — обратился сержант к бомжихе. — Я понимаю, зимой, в мороз…

— А может, ндравится мне у вас! — весело выпалила бомжиха и хриплым голосом запела: — А он мне нравится, нравится, нравится…

Воспользовавшись суматохой, Надежда Николаевна вытащила из сумочки мобильный телефон и набрала номер мужа.

Сан Саныч отозвался не сразу.

— Ну в чем дело, Надя?! — проговорил он недовольно. — Я же тебе говорил — не звони мне по ерунде! У меня самая запарка…

— По ерунде?! — страшным шепотом отозвалась Надежда. — Меня в полицию замели!

— Что ты там шепчешь? — переспросил Сан Саныч, и тут до него дошли ее слова. — Что? В полицию?

К его чести, он не стал тратить время на вздохи, причитания и воспитательные беседы. Быстро и деловито он спросил, где именно находится Надежда, и сухо бросил:

— Сейчас приеду.

Тем временем молодой полицейский с бомжихой покинули опорный пункт. Правда, воспоминание о бомжихе в виде густого спертого воздуха осталось надолго. Подозрительная тетка, из-за которой Надежда Николаевна попала в полицию, тоже под шумок исчезла. Надежда с сержантом остались один на один.

— Может быть, вы меня отпустите? — жалобно проговорила Надежда Николаевна. — Видите, та женщина ушла… значит, она передумала… взяла назад свои слова…

— Ничего не значит! — огрызнулся сержант. — Вот когда выясним вашу личность…

— Вам разве нужно лишнее дело? — продолжала ныть Надежда. — Давайте расстанемся по-хорошему!

— Документы при себе нужно носить! — мстительно произнес сержант и уткнулся в какие-то бумажки, разложенные на столе. Надежде показалось, что у него там «скандинавский» кроссворд. Однако проверить это предположение она не успела: в дверь опорного пункта энергично постучали.

— Ну что там, Фунтиков? — недовольно проговорил сержант, вставая из-за стола и подходя к двери. — Я же тебе сказал…

Однако в открытую дверь вошел не молодой полицейский, а муж Надежды Николаевны Сан Саныч.

Как же Надежда ему обрадовалась!

Но Сан Саныч вовсе не разделял ее радости.

— В чем обвиняется эта женщина? — строго спросил он сержанта.

Сержант вытер лысину и обстоятельно рассказал Сан Санычу про все приключения Надежды. По мере рассказа муж все больше мрачнел. Стараясь не встречаться с женой глазами, он обратился к полицейскому:

— Извините мою жену. Вот умеет она в разные неприятности попадать.

— И документов при себе не носит! — мстительно добавил сержант.

— Сколько раз я ей говорил! — с глубоким чувством воскликнул Надеждин муж.

— А у вас-то документики имеются? — спохватился бдительный страж порядка.

— А как же! — Сан Саныч поспешно выложил на стол паспорт, служебный пропуск, водительское удостоверение, профсоюзный билет, читательский билет Публичной библиотеки и еще несколько книжечек и бумажек.

Надежда поразилась, увидев все это обилие документов, но на сержанта они, видимо, произвели впечатление. Увидев читательский билет, он с уважением взглянул на Сан Саныча и спросил:

— Вы вот, наверное, образованный человек… не знаете, какой есть хищник семейства кошачьих из шести букв?

— Кугуар, — машинально отозвался Сан Саныч.

— Кугуар? — переспросил полицейский. — Спасибо…

— Ну что — могу я забрать свою правонарушительницу?

— А… ну, конечно… — и сержант потянулся за кроссвордом.

Всю дорогу до дома муж упорно молчал, сосредоточившись на вождении. Надежда тоже притихла, с тоской ожидая неизбежного тяжелого разговора. Но действительность превзошла все ее самые смелые ожидания.

Во-первых, столкнувшись с соседкой нос к носу, Надеждин вежливый и воспитанный муж не раскланялся с улыбкой, а буркнул что-то неразборчиво и проскочил в лифт, втянув туда же Надежду.

Во-вторых, ключи от дома и машины он не убрал аккуратно в карман, а швырнул возле телефона, отчего красивый стеклянный столик жалобно звякнул.

И, в-третьих, он, конечно, не отпихнул ногой радостно бросившегося навстречу кота Бейсика, но не сказал коту ни одного ласкового слова, не наклонился погладить и вообще сделал вид, что его не заметил.

Каждый из этих пунктов и сам по себе был делом совершенно неслыханным, а уж все вместе они говорили о том, что в душе Сан Саныча бушует такая гроза, какой никогда еще не было за девять лет их с Надеждой совместной жизни. Она приготовилась к самому худшему. Но решила ни за что не начинать разговор первой, сцепить зубы и держаться. Сан Саныч человек рассудительный и нескандальный, возможно, удастся свести все на нет.

Но Надежда не учла всей степени ярости, клокотавшей в душе ее мужа. Он прошел было в гостиную, причем так и протопал в ботинках по паркету, чего ни разу не случалось за все годы их семейной жизни. Надежда Николаевна решила улизнуть и отсидеться в ванной, но муж тут же вернулся, встал посреди прихожей и перегородил Надежде все пути отступления.

— Что, так и будем молчать? — вопросил он, сложив руки на груди, как Наполеон перед Ватерлоо. — Мне ведь лясы точить некогда, я на работе должен находиться!

Надежда мгновенно обиделась: теперь муж попрекает ее, что она не работает, а раньше просто умолял бросить эту работу! Все уши ей прожужжал! Однако вслух она ничего не сказала, продолжая хранить гордое молчание. Но муж, похоже, гордым ее молчание не считал, он-то думал, что Надежда молчит, потому что ей просто нечего сказать в свое оправдание.

— Мыслимое ли дело! — продолжал муж, еще больше накаляясь. — У меня огромный заказ висит на волоске, если за два дня не сделаем принципиальный рывок — все рухнет! У меня люди разбегаются: у одного жена уходит, у другого теща в больницу попала, третий отпуск за свой счет требует — тетка у него, видите ли, в деревне с катушек сошла! А я вместо того, чтобы на работе находиться, жену из полиции вытаскивать должен! Стыд какой!

— Но, Саша, — не выдержала Надежда, — неужели ты думаешь, что я и вправду пыталась вытащить у той тетки кошелек? Разве на меня это хоть немного похоже?

— Кошельки у людей из кармана ты не таскаешь! — сердито согласился муж. — Зато ты помешалась на разных криминальных историях и выдумываешь их на пустом месте! Господи, за что мне такое наказание! У других жены как жены — сериалы про любовь смотрят, вяжут, журналы про звезд шоу-бизнеса читают, а моей все это скучно! Ей, видите ли, подавай настоящее преступление! Она его непременно раскрыть должна, без Надежды Николаевны наши правоохранительные органы ну никак не справятся!

Все это было верно на сто процентов. Надежда и вправду имела такую особенность — вечно влезала во всякие криминальные истории, которые происходили с ее многочисленными знакомыми и друзьями. И вместо того, чтобы держаться от этих историй подальше, она окуналась в них с головой и выпутывалась с честью. Но вот мужу-то про эти свои подвиги Надежда старалась не рассказывать, однажды она уже сделала эту глупость — такую выволочку получила! Муж очень за нее беспокоился и боялся за ее жизнь.

Понемногу Надежде удалось убедить мужа, что она забросила свое опасное хобби и сделалась примерной домохозяйкой. Все-таки мужчины бывают удивительно наивны, верят в то, во что хотят!

Сейчас Надежда обиделась на мужа еще сильнее, но держалась из последних сил, чтобы не вывалить на него информацию обо всех криминальных историях, в которых она принимала участие. Народная мудрость не зря учит нас поменьше рассказывать о себе собственному мужу, рано или поздно все это может обернуться против тебя.

Видя, что Надежда молчит, муж сменил тактику.

— Пойми, Надя, — заговорил он более мягко, — я не за то сержусь, что ты сорвала меня с места в самый разгар рабочего дня, если надо — я всегда приеду, не дай бог что случится с тобой или с котом…

— Тебе кот дороже меня! — брякнула Надежда, слишком поздно сообразив, что говорить этого не следовало ни в коем случае, и муж действительно снова завелся:

— Да, потому что кот сидит дома и не выдумывает приключений на свою и мою голову! — закричал Сан Саныч. — Ну скажи, за каким чертом ты потащилась за этой женщиной? Ну как ты очутилась на той ветке метро, когда тебе нужно было ехать совсем в другую сторону?

— Я же говорила, она следила за тем мужчиной, — упавшим голосом проговорила Надежда, — я хотела его предупредить… предостеречь…

— Предупредила? — с непередаваемым сарказмом поинтересовался муж. — Он был тебе сильно благодарен?

— Я не успела, эта баба заорала, что я украла у нее кошелек! И это доказывает, что…

— Да ровным счетом ничего это не доказывает! — вскипел муж. — Если бы ты поменьше мечтала о преступлениях и расследованиях и побольше думала о семье…

— Ну, знаешь ли! — вскинулась Надежда. — Если тебе так тяжело вырваться с работы, мог бы не приезжать! Сказал бы, что занят, приедешь попозже…

— Ага, а тебя бы пока до выяснения посадили в обезьянник, — процедил Сан Саныч, — моя жена — в камере с бомжами! Стыд какой!

— Лучше в камере с бомжами, чем с человеком, который меня в грош не ставит! — заорала Надежда. — Что ты из меня ненормальную делаешь? Я же видела, что эта мымра за ним следит, она переодевалась и очки темные в метро нацепила, когда там и так темно! А потом она его другому мужику передала, а меня нейтрализовала…

— Нейтрализовала? — деревянным тоном осведомился муж. — Ну-ну… Даже если допустить, что ты ничего не выдумала…

— Ты прекрасно знаешь, что я ничего не выдумала! — угрюмо перебила его Надежда. — Хватит валять дурака!

— Ах вот как? — закричал муж. — А тебе не приходило в голову, заметив эту, как ты говоришь, слежку, просто пройти мимо и не вмешиваться в отношения других людей?

Надежда наклонила голову, вспомнив, что та тетка в двойной куртке тоже высказалась примерно в том же духе.

— Может, она за неверным мужем следила или за любовником, — продолжал Сан Саныч, — может, человек на работе, в детективном агентстве, а ты все испортила.

— А тебе бы только чтобы я ни во что не вмешивалась! — крикнула Надежда, разозлившись оттого, что муж вполне может быть прав. — Ты хочешь, чтобы я дома сидела и тебе котлеты жарила!

— Что-то нечасто я те котлеты вижу, — напоказ вздохнул муж, — все больше готовое разогреваешь…

Надежда еще сильнее разозлилась, потому что и это было правдой. А кто, интересно, виноват, что она ничего не успевает? Сам же велел ей бросить работу, вот теперь все знакомые буквально сели на шею! Вместо того, чтобы успокоиться и призвать себя к порядку, Надежда полностью дала себе волю.

— А теперь все только о себе и думают! — кричала она. — У вас на глазах человека убивать станут — вы и то не остановитесь! Переступите и мимо пройдете!

Муж покраснел и раскрыл было рот для гневной отповеди, но тут у него требовательно и настойчиво зазвонил мобильник. Пока он разговаривал в комнате, Надежда опомнилась. Что она творит? У мужа запарка на работе, горит важный заказ, а она не нашла ничего лучше, чем скандалить! Ее долг как верной жены помогать мужу во всем, а не трепать ему нервы по пустякам. Да провались этот лысый мужик из метро совсем, стоит еще из-за него ругаться!

— Саша! — шагнула она навстречу появившемуся мужу, но встретила его суровый взгляд и остановилась.

— Вот что, — произнес он, — я нашел тебе занятие. У моего главного специалиста заболела в деревне тетка. То есть она и так болела, но женщина, что за ней ухаживает, сломала ногу. Если я его сейчас отпущу — заказ сгорит синим пламенем. Заказ очень важный, и, если мы его запорем, та фирма не станет больше иметь с нами дела. И другие тоже. На нашей репутации можно будет поставить крест.

Надежда с трудом поняла, к чему он клонит. А когда поняла, то отказалась верить.

— Ты хочешь сказать, что я должна ехать неизвестно куда и сидеть там с совершенно незнакомой старухой невесть сколько времени? — проговорила она непослушными губами.

— Ну почему неизвестно куда? — быстро заговорил муж. — Это деревня под Выборгом, места очень красивые… между прочим, там полно грибов и черники…

— Грибов? Черники? — переспросила Надежда, которая просто не верила своим ушам. — Ты хочешь, чтобы я работала сиделкой при совершенно незнакомой капризной тетке?

— Все лучше, чем в метро приставать к незнакомым мужчинам! — отрезал муж. — Скоро твой портрет повесят на стенде «Их разыскивает полиция»! А так от тебя хоть какая-то польза будет!

Надежда Николаевна проглотила готовые сорваться с языка возмущенные слова: на сей раз муж прав, она сваляла дурака и сама дала ему козыри против себя… То есть не то чтобы прав, разумеется, он не прав, нельзя относиться к собственной жене как к крепостной крестьянке — понадобилось ему, он и послал ее на барщину. Она не рабыня, чтобы беспрекословно повиноваться! И как он вообще посмел разговаривать с ней в таком тоне?

«А вот не надо было попадаться, — шепнул ей внутренний голос, — теперь сама расхлебывай»!

Надежда Николаевна растерялась — никогда прежде муж не говорил ей таких слов, как сегодня.

Используя последний аргумент, она проговорила:

— А как же ты будешь жить без меня? А как же кот?

Чтобы привлечь кота на свою сторону, Надежда наклонилась, подхватила Бейсика, который как раз проходил мимо, и прижала его к груди. Но подлый котяра ловко вывернулся у нее из рук и спрыгнул на пол, да еще больно цапнул когтями.

«Предатель!» — подумала Надежда.

Видя, что она не кричит, не топает ногами и не бьет посуду, муж смягчился.

— Надя, если ты уж очень не хочешь ехать, то, конечно, заставить тебя я не могу…

— Нет уж, я поеду, — неожиданно для себя процедила Надежда, — поеду и буду там жить! А вы тут как хотите…

— Это ненадолго, всего на две недели! — радостно крикнул муж. — Потом Митькина жена из Крыма вернется, тебя сменит. А там мы все закончим, Митя в отпуск пойдет…

Митя оказался совсем молодым мужчиной — и тридцати-то нету, а возможно, так показалось Надежде из-за его субтильного сложения. Он бурно благодарил Надежду за помощь, вручил ей огромную сумку с продуктами и сообщил, что тетка Аглая Васильевна ему, собственно говоря, не тетка, а двоюродная бабушка. Она одинока, и он ее единственный родственник. В город ехать старушка ни за что не соглашается, вбила себе в голову мысль, что помрет там.

— И сколько же ей лет? — с подозрением осведомилась Надежда, прикинув, что у тридцатилетнего парня бабушке должно быть уж не меньше семидесяти пяти.

— За восемьдесят, — признался Митя и отвел глаза.

— Она что — в маразме? — Надежда решила отбросить дипломатию и спросить прямо.

— Да не то чтобы… — замялся Митя, — она ходит плохо, многое забывает, конечно, но существовать с ней вполне можно… Там магазин есть в поселке, километра два лесом… Электричество, вода в колонке чистая… Да вы Люсю спросите, соседку, она за теткой ухаживала, если бы не нога сломанная, то мы бы и горя не знали… Я звонил, вас встретят и до места довезут…

— Там мобильники работают? — оживилась Надежда.

— Нет, мобильники там не берут, я в поселок звонил.

После Рощина цивилизация за окнами поезда кончилась, и пошел лес. На положенном расстоянии от путей стояли высоченные ели, которые время от времени сменялись стройными золотистыми соснами. Сосновый бор был совершенно сухим и прозрачным, хотелось ходить по нему в тапочках. Сосны, в свою очередь, сменялись веселыми солнечными полянками, заросшими розовым иван-чаем с непременной компанией березок посредине.

От такой красоты настроение у Надежды улучшилось, она смотрела в окно и представляла свою жизнь на хуторе. На мужа, конечно, она обиделась надолго, а на кота — вообще навсегда, но старуха-то ни в чем не виновата, надо помогать ближнему, и, возможно, это Надежде зачтется потом как доброе дело.

Поселок Васильки был предпоследней станцией от конечной, города Выборга. Немногочисленные пассажиры споро выволокли из вагона свои котомки и сумки на колесиках, поезд залихватски свистнул на прощание и укатил дальше. Надежда поставила прямо на платформу свои сумки и огляделась.

Пассажиры, оживленно переговариваясь, спустились с платформы и направились по широкой дороге к нескольким видневшимся вдали строениям. На противоположной платформе ожидали поезда в город человек семь — две тетки необъятных размеров ели батон, отламывая от него поочередно, старик с рюкзаком и палкой отвернулся, не в силах смотреть на такое обжорство. Надежда очень его понимала. Была там еще бодрая старушенция с ведром черники и сапогами, подвешенными через плечо на веревочке. Двое подростков на велосипедах, а за ними… Надежда помотала головой, потому что увидела что-то очень знакомое… Вон тот мужчина — невысокий, подвижный, со смуглым или очень загорелым лицом, определенно она где-то его видела… Внезапно налетела электричка, от ветра взметнулся песок с насыпи, и, когда Надежда проморгалась и вытерла пыльное лицо, она увидела только хвост последнего вагона. На платформе было пусто.

Митя объяснил Надежде, что основной поселок находится от путей справа, ей же нужно перейти железную дорогу и идти налево в лес по тропиночке. Идти надо километр или чуть больше, потом свернуть на просеку, подняться в горку, пройти еще совсем немного, затем спуститься в овраг, перейти через ручей по деревянному мостику, а как поднимешься, тут и будет хутор — три дома, в одном из которых, с зелеными ставнями, живет Аглая Васильевна.

Но в этом нет необходимости, говорил Митя, ее обязательно встретят. Однако на платформе никого не было, и никто не торопился к Надежде навстречу. Она постояла еще немного, поглядела, как маленькие фигурки ее попутчиков исчезают вдали, пожала плечами и подхватила свои сумки. Нужно было добираться самостоятельно.

Канава у дороги была такая глубокая, что пришлось переносить через нее тяжелые сумки по очереди. Тропиночка была едва заметна, видно, нечасто ею пользовались. Спросить было не у кого, и Надежда бодро припустила вперед.

Сразу же на нее налетели комары. Комары были удивительно крупные и на редкость злобные. Они садились на голые руки, на лицо и даже пытались прокусить брюки. Отгонять их было затруднительно, поскольку руки были заняты тяжеленными сумками. Надежда мотала головой, как лошадь, и пыталась сдуть нахальных насекомых. Тропинка понемногу забирала вверх, и тут Надежда остановилась, потому что прямо на дороге стояли два огромных ярко-красных мухомора. Они были такие большие и красивые, что производили впечатление ненастоящих — вроде как из мультфильма.

Надежда полюбовалась на красавцев, и тропинка привела ее в лес. Ели были такие высокие, что, задрав голову, никак не разглядеть верхушки. Однако долго стоять на одном месте не было никакой возможности — комары совершенно распоясались, как будто сейчас не август, а самое начало июня.

Через некоторое время Надежда Николаевна почувствовала легкое беспокойство. Тропинка понемногу перешла в лесную дорогу и, судя по всему, оттопала по ней Надежда уже очень много. А вот будет ли это километр? Давно уже должна была появиться справа просека, и нужно идти в горку, а дорога не кончалась. По сторонам стоял лес — серьезный, темный и густой. Надежде стало неуютно. Вон там под елью виднеется большое отверстие в земле. Это нора, но чья? Да уж точно не заячья и не мышки-норушки. Должно быть, лисья? Но с детства Надежда твердо знала, что лиса всегда делает вход в нору как можно незаметнее, нарочно запутывает, это во всех сказках про хитрую Лису Патрикеевну написано. Ладно, тогда барсук, барсук попроще, как он выглядит Надежда представляла плохо, у соседки, кажется, когда-то давно была барсучья шапка. На ходу Надежда решила, что с барсуком ей встречаться тоже не хочется, вдруг он обидится за шапку, и как ему объяснить, что Надежда к той шапке отношения не имеет?

Сумки были тяжеленными, особенно та, что дал Митя с гостинцами для тетки. Если судить по физической усталости, то Надежда отмахала уже километров десять, не меньше.

— Нет, так не пойдет! — сказала она вслух и решительно плюхнула сумки прямо на дорогу. — Что такое километр? Тысяча метров. В метре сто сантиметров, а мой шаг составляет примерно шестьдесят сантиметров, стало быть…

От жары и усталости никак невозможно было в уме тысячу умножить на сто и поделить на шестьдесят. Надежда подобрала прутик и занялась письменными вычислениями прямо на дороге. Получилось, что в километре примерно тысяча шестьсот шестьдесят ее шагов.

— Замечательно, — вздохнула Надежда, — знала бы — считала шаги. И время не засекла, когда через канаву перебиралась.

И когда она окончательно приуныла, послышался шум мотора, и возле нее остановился мотоцикл с коляской. Управлял мотоциклом крепкий красномордый дядька в клетчатой рубашке. Рукава рубашки закатаны, и видно было, как под кожей, покрытой светлыми волосками, перекатываются мускулы.

— Здрасте! — крикнул дядька, перекрывая шум мотора. — Вы не на хутор идете?

— На хутор, — осторожно ответила Надежда, — а что?

— К Аглае Васильевне? — обрадовался дядька. — Ну так садитесь, подвезу!

— А вы вообще-то кто? — Надежда решила отбросить хорошие манеры, потому что ее очень впечатлили дядькины руки — большие, с лопатообразными ладонями и квадратными ногтями. Лес кругом, никто на помощь не придет, если что…

— А я вообще-то местный участковый, Черенков Николай Иванович, — посуровел дядька, — просили вас встретить и до места довезти. Желаете с документами ознакомиться?

— Да ладно, так поверю… — застеснялась Надежда Николаевна, подхватив сумки.

Участковый в это время внимательно разглядывал ее вычисления на дороге, хмыкнул и подсадил Надежду в коляску. Сумку пришлось пристроить перед собой, так что когда Надежда сумела что-то разглядеть, оказалось, что они едут куда-то не туда. Не было ни просеки, ни овражка, зато показались довольно широкий проселок и поле, вдали виднелись какие-то подозрительные строения. Надежда забеспокоилась, что зря она не посмотрела в удостоверение, потом решила, что сейчас любой документ можно подделать, простой человек с ходу не определит.

— Там мотоцикл не пройдет! — крикнул участковый, повернув голову. — Мы в обход!

У Надежды отлегло от сердца.

И правда, вскоре свернули на другую дорогу, поуже, потом мотоцикл запрыгал по корням и кочкам, и вот среди леса показался большой дом с зелеными ставнями.

Николай Иванович высадил Надежду перед калиткой. Сам он вкатил мотоцикл в широко распахнутые ворота, которые вели, собственно, к тому же дому. Дом был большой, старый и несуразный, как помесь бульдога с носорогом. Видно было, что на протяжении его долгой жизни к этому дому много раз пристраивали какие-то терраски, крылечки и верандочки, а то и просто чуланчики. Трудно даже было сказать, сколько в этом доме этажей: с одной стороны вроде бы два, с другой — полтора, а с самого краю и вовсе один. Входа было два: один в левом крыле, куда направлялся Николай Иванович, второй — справа, напротив той калитки, в которую вошла Надежда.

От калитки к крытому крыльцу вела едва заметная тропинка, проложенная среди густой высокой травы. Поскольку другого пути видно не было, Надежда Николаевна решительно зашагала по этой тропинке. Попутно она оглядывалась по сторонам, изучая место своего временного заточения.

К несуразному дому примыкал такой же несуразный участок. Большая его часть заросла, как уже сказано, высокой травой, бурьяном и лопухами. Лопухи были знатные — каждый лист со слоновье ухо.

Среди этих зарослей кое-где проглядывали захиревшие кусты черной и красной смородины, явно проигрывавшие лопухам битву за место под солнцем, да несколько кривых хилых яблонь, прежде знавших лучшие времена. Между двумя яблонями была натянута веревка с сохнущим бельем.

Зато вокруг участка возвышались могучие ели с освещенными солнцем верхушками. Дальше простирался темный бескрайний лес — тот самый, где, по словам Мити, было полным-полно грибов и ягод.

«Однако в одиночку в такой лес идти страшновато, — подумала Надежда. — Заплутать в нем ничего не стоит…»

— Здравствуй, милая! — донесся до нее с крылечка жизнерадостный голос. — Как доехала?

Надежда повернулась на голос и разглядела крупную внушительную старуху, которая сидела на крыльце в массивном деревянном кресле с высокой прямой спинкой. Старуха и сама была высокая и прямая — по крайней мере, в сидячем положении.

— Здравствуйте, Аглая Васильевна! — отозвалась Надежда и подумала, что Митина тетка, по первому впечатлению, вроде бы не в маразме и даже вполне контактна.

— Как детки? — продолжала хозяйка. — Как Витенька?

— Какие детки? — опешила Надежда. — Какой Витенька?

— Ты ведь Таня? — Старуха приложила руку козырьком и вгляделась в гостью, — или ты Маша?

— Я Надя, — сообщила Надежда Николаевна, резко меняя мнение о вменяемости старухи. — Меня прислал Митя… я у вас поживу… буду вам помогать…

— А, ты не Маша? — сообразила старуха. — Я знаю, ты Клава! Здравствуй, Клавочка!

— Я не Клава! — Надежда повысила голос. — И не Маша, и не Таня. Я Надя! Надежда!

— Заходи, Клавочка, сейчас будем чай пить! — пригласила ее Аглая Васильевна. — С сушками!

— Все равно ты ее не переубедишь, — раздался сбоку женский голос. — У нее все Клавы. Меня она тоже Клавой зовет.

Надежда обернулась и увидела румяную женщину лет сорока или около того, в длинной, цветастой турецкой юбке и зеленой трикотажной кофте, обтягивающей внушительный бюст. Судя по всему, эта особа приоделась по случаю приезда Николая Ивановича, который умывался возле второго входа в дом, плеская на себя воду из умывальника и радостно фыркая.

— Я Люся вообще-то, — сообщила женщина. — Это я за ней приглядывала, да, видишь, ногу сломала…

Только сейчас Надежда увидела, что ее собеседница опирается на металлический костылик, а из-под юбки выглядывает запеленутая в гипс нога. Собственно, стало понятно и назначение такой длинной юбки — она прикрывала следы временного увечья.

Надежда поймала выразительный взгляд Люськи, брошенный на мужчину возле умывальника, и все поняла. Да и что тут хитрого-то, все ясно…

— Так-то я хожу нормально, но со старухой управляться не могу, — с сожалением сообщила Люся, которая, видимо, лишилась дополнительного заработка. — Если чего понадобится, ты у меня спрашивай. Помогу по-соседски…

Тут ее окликнул Николай Иванович, и Люся, несмотря на перелом, упорхнула удивительно проворно.

А Надежда Николаевна поднялась на крыльцо, с облегчением поставила на пол сумку и пригляделась к старухе.

Аглая Васильевна явно знала лучшие дни.

Она была в аккуратной темно-синей кофте, на лацкане которой блестел какой-то памятный значок. Морщинистые руки лежали на подлокотниках кресла так, словно это был королевский трон. Седые волосы коротко подстрижены, сбоку в них была воткнута старомодная черепаховая гребенка.

— Давай чай пить, Клавочка! — объявила старуха и величественным жестом указала на свободный стул.

— Наверное, его сначала нужно приготовить, — предположила Надежда. — Где у вас чайник?

— Чайник? — Старуха удивленно захлопала глазами. — И правда, где же у меня чайник?

Прошел день. Надежда понемногу осваивалась на новом месте. На хуторе, кроме жилища старухи и Люськи, было еще два дома. Один стоял напротив, окна в нем были заколочены, поскольку пожилая хозяйка умерла три года назад, а ее наследники, по Люськиным словам, заломили за дом такую цену, что простые люди и не смотрели в ту сторону, а богатым подавай дом каменный, да чтоб вокруг жили такие же, как они, богатеи, и дорога непременно асфальтовая, а по такой грунтовке, как здесь, их машины импортные не пройдут.

Второй дом был окружен высокими густыми кустами, из-за которых едва проглядывала темная, крытая ржавым железом крыша с мрачной кирпичной трубой, да виднелось одно подслеповатое окошко. От этого дома веяло каким-то мраком и унынием, так, по крайней мере, показалось Надежде. А еще ей как-то показалось, что в том единственном окне, которое выглядывало сквозь разросшиеся кусты, мелькнуло мужское лицо — такое же мрачное, как сам дом.

И, наконец, в том доме, где предстояло провести какое-то время Надежде, в доме с зелеными ставнями, поделенном на две половины, жили Аглая Васильевна и Люська — бедовая бабенка, как сейчас говорят, без определенных занятий, а также Люськин песик неизвестной породы по имени Шарик. Люська была внешне ничего себе, только глаза уж слишком блестели по вечерам. К Люське довольно часто захаживал участковый Николай Иванович, за два дня Надежда видела его едва ли не пять раз.

Старуха Аглая Васильевна вблизи оказалась не так страшна. Лет ей ни много ни мало, как оказалось, восемьдесят восемь (Надежда нашла в ящике стола паспорт), и, конечно, для такого возраста физически она была еще ничего себе. Вот только с головой… Старуха постоянно путала имена и события, Надежду упорно именовала Клавой, внучатого племянника Митю вообще не помнила. Но очень обрадовалась его гостинцам — в сумке были шоколадные конфеты, сдобное рассыпчатое печенье и мягкий сыр.

Иногда у старухи бывали временные просветления — так, к примеру, она сделала строгий выговор Надежде за то, что та забыла на минуту сковородку на огне, и вся изба провоняла горелым маслом. В остальном Аглая Васильевна была доброжелательна и некапризна — ела что приготовит Надежда, пила удивительно много крепкого чая и самостоятельно занималась собственным туалетом, что, согласитесь, дело немаловажное.

Так что дел у Надежды Николаевны было не так чтобы много. Но она по природе была женщиной любопытной и не привыкла проводить свободное время в гамаке под деревом. В первый же день, как только старуха прилегла отдохнуть после обеда, Надежда обежала ближние окрестности.

У старухи в саду стеной стояли трава и сорняки, у Люськи розовым цветом полыхали флоксы, и за неимением вазона настурции цвели в старом эмалированном тазу. Заколоченный дом встретил Надежду неприветливо, забор прохудился, и она рискнула подойти ближе. Какая-то птица выскочила прямо из-под ног, Надежда даже вскрикнула. Участок тоже зарос травой, а прежде был красивый, потому что опытный глаз Надежды разглядел клумбы и кусты диких роз.

В траве кто-то шуршал, Надежда поскорее дала задний ход.

Люська заглянула, когда пили чай, и принялась болтать. Люди ведрами несут из леса чернику, а она вот из-за ноги на приколе. Грибов хороших пока еще нету, слишком сухо. В поселке ребята передрались по пьяному делу, один даже в больницу попал, Николай протокол составил.

— А кто еще тут на хуторе живет? — вклинилась Надежда, слушать про драку ей было неинтересно.

— Ты в тот дом не ходи, — ответила Люська, — там хозяин дед Семен, он ненормальный. Собаку может запросто спустить, а собака у него — сибирская лайка, не то что мой Шарик, полруки отхватить может.

— А что это он такой злой? — удивилась Надежда.

— А он людей не любит, — Люська махнула рукой, — ни своих, ни чужих. Говорю же — псих!

— Несчастный он человек, — неожиданно здраво заметила старуха, — не всегда таким был, а как сын у него погиб, так и сдвинулся немножко от горя. Ни с кем не общается, а если к нему не навязываться, то не тронет…

— А что с сыном-то случилось? — из вежливости поинтересовалась Надежда.

Но старуха уже занялась крендельком с вареньем и не ответила.

— Вроде это давно было… не то зарезал его кто-то по пьяному делу, не то сам под поезд попал, опять же выпимши… — неуверенно пробормотала Люська.

— У тебя все — по пьяному делу! — рассердилась Надежда. — Будто других причин нет!

— Все зло — от пьянства! — с глубоким убеждением сказала Люська и ушла.

Надежда вняла предупреждению и больше не глядела в сторону дома деда Семена, а занялась окультуриванием участка старухи. Она нашла в сарае старый серп и срезала траву у дома. Ко всеобщему удивлению, под травой обнаружилась клумба с чахлыми лиловыми цветами под названием сапожки. Надежда выполола сорняки и вылила на клумбу несколько ведер воды. Благодарные цветы тут же потянулись к солнцу, а вдохновленная успехом Надежда стала рыскать по участку — авось найдется еще какой не совсем умерший цветок.

О муже и коте Надежда старалась не вспоминать — пусть живут как хотят, а ей и здесь неплохо.

Надежда вынесла столик на улицу и пристроилась мыть посуду в тенечке под елкой. Наверху, в ветвях, громко затрещала какая-то любопытная птица.

«А все-таки здесь хорошо, — подумала Надежда, споласкивая тарелку. — Воздух, тишина…»

Правда, насчет тишины она немного поторопилась: с Люськиной половины донеслись крики, звон бьющейся посуды… в общем, там явно разразился скандал. Через минуту дверь распахнулась, на крыльцо выкатился Николай в полурасстегнутой рубахе. Лицо его украшала свежая царапина. Застегиваясь на ходу, он тяжело протопал по крыльцу, направляясь к своему мотоциклу. Рядом с Надеждой он притормозил, сплюнул в сердцах и проговорил вполголоса:

— Черт ее разберет, чего ей надо! Только что все было хорошо, и вот на тебе! Не, с такой женщиной жить нельзя, лучше уж с миной противопехотной, она хоть до поры помалкивает!

Он похлопал себя по бокам, раздраженно крякнул и проорал в сторону крыльца:

— Люська, так тебя и разэтак, вынеси мою планшетку!

В ту же секунду на крыльце возникла Люська. Лицо ее пылало, как сельсовет на закате, темные волосы были всклокочены, руки уперты в крутые бока.

— Планшетку тебе? — передразнила она участкового. — А задницу подтереть тебе не надо? Пусть тебе лахудра твоя на посылках бегает, корова симментальская! Анфиску свою проси прислуживать, а я тебе в домработницы не нанималась!

— Люся, угомонись! — прикрикнул на нее участковый. — Люди же слышат… нехорошо! Ты мне весь авторитет, к чертям собачьим, оприходуешь!

— А мне от людей скрывать нечего! — отозвалась Люська. — Я как есть от тебя пострадавшая сторона, а тебе про свой авторитет раньше надо было думать! На, подавись своей планшеткой! — И она швырнула в сторону Николая плоскую кожаную сумку на ремне. Сумка раскрылась в полете и упала на землю между Николаем и Надеждой, ее содержимое высыпалось на пыльную траву. Люська удовлетворенно проследила за последствиями своего броска и скрылась в доме, напоследок громко хлопнув входной дверью.

От этого грохота с вершины огромной ели сорвался ворон и полетел в сторону станции, возмущенно каркая.

— Ну что за баба… — бормотал участковый, собирая бумаги и фотографии. — Это динамит, а не баба… за ее вредность мне молока положены страшные центнеры!

Надежда Николаевна наклонилась, чтобы помочь участковому. Она подняла какие-то разграфленные листки с цифрами, квитанцию с лиловой печатью и крупную черно-белую фотографию.

На этой фотографии был изображен мертвый мужчина, лежащий навзничь на железнодорожной насыпи. На виске покойника чернела неровная рана, еще одна рана виднелась под подбородком — в том месте, где завязывают узел галстука. Рана эта была небольшой, но страшной — ясно, что именно она стала причиной смерти.

Глаза мертвого были полуоткрыты и смотрели куда-то вверх с тем особенным выражением, какое бывает только у мертвецов — как будто этому человеку внезапно открылось что-то очень важное, но теперь уже и это не имеет значения.

Рука Надежды дрогнула.

Она узнала этого человека.

Неуклюжая фигура, лысина, обрамленная венчиком темных волос… это был тот самый человек, которого преследовала в метро женщина в двухсторонней куртке. Тот человек, из-за которого Надежда попала в полицию. Которого она хотела предупредить… предупредить неизвестно о чем. И так и не успела.

— Вы чего? — Николай заметил происшедшую в ней перемену.

— Вот… — Надежда протянула ему фотографию.

— А! — Николай с пониманием вздохнул. — Да, неприятная история… выкинули мужика из поезда, ни документов, ни вещей. Попробуй, опознай при таком раскладе… разослали всем участковым в окрестностях и по линейной службе — на предмет опознания.

— Где это случилось? — спросила Надежда деревянным голосом.

— Да неподалеку, на перегоне от Суоярви до Яковлева. Потому и мне прислали, что недалеко… а вы что — не знакомого ли признали? — Глаза участкового блеснули.

— Нет… — поспешно открестилась Надежда, вспомнив строгий наказ мужа — держаться подальше от всякого криминала и ни в коем случае не ввязываться ни в какие подозрительные истории. Да и в самом деле — разве она знала этого человека? Видела один раз в жизни, да и то почти мельком, даже имени его не знает…

— Неприятная история! — мрачно проговорил Николай, застегивая свою планшетку. — И эта рана… пять лет уже ничего такого не случалось… с тех самых пор… я уж думал, все кончилось…

— С каких пор? — заинтересовалась Надежда.

— Что? — Николай тряхнул головой, словно проснулся. — Да нет, это я так, про свое… в общем, неприятная история! — повторил он. — А вывод из нее какой?

Он сделал паузу, вовсе не ожидая ответа, а просто для пущей выразительности, и сам ответил на собственный вопрос:

— А вывод такой, что в поезде нужно вести себя осторожно, шпаны там всякой хватает. Не садиться в пустой вагон, а лучше держаться где люди и поближе к машинисту…

Посчитав, что на этом разъяснительная работа среди населения по профилактике правонарушений закончена и мысленно поставив самому себе жирный плюсик, участковый оседлал мотоцикл и укатил в ту же сторону, куда перед тем улетел ворон.

А Надежда осталась стоять ошеломленная, руки ее машинально перемывали посуду. Ну надо же, какое совпадение! Именно тот человек оказался убит. Да полно, он ли? Может, она все путает?

«Ну уж нет, — сказала себе Надежда, — может, я и сдвинулась, но только на криминале. А память на лица у меня всегда была отличной, раз увижу человека — никогда не забуду. Это был именно тот мужчина из метро…»

И тут в голове всплыло еще одно воспоминание: когда она вышла из электрички, на противоположной платформе она увидела кого-то ужасно знакомого. И теперь она вспомнила — это был тот самый тип, который перемигнулся с теткой в метро и принял от нее эстафету. Стало быть, он следил за жертвой, убил, выбросил из поезда, а сам спокойно доехал до следующей станции и сел на встречную электричку.

«Если бы Саша знал! — подумала Надежда, прислушиваясь к удалявшемуся шуму мотоцикла. — Он меня в эту глухомань заслал, чтобы уберечь от всяческого криминала, а криминал сам за мной тянется, как кот за сметаной… правда, что ли, во мне есть какая-то аномалия и я просто притягиваю преступления, как магнит?»

Она подумала, что так и не смогла ничем помочь несчастному мужчине, за которым следили в метро, того настигла-таки неумолимая рука судьбы… хотя, при чем здесь судьба, когда его явно убили лихие люди?

Он шел по тропинке вдоль насыпи и прислушивался к своим ощущениям. Этот запах, запах сосновой хвои, смолы, сухого мха и еще чего-то трудноуловимого, но такого знакомого… Он чувствовал, знал, что находится на правильном пути. То, что Он ищет, где-то близко, где-то совсем рядом…

Если бы Он только смог вспомнить!

Но там, в глубине Его мозга, где прошелся скальпель хирурга, осталось темное бесформенное пятно, клубящийся туман, в котором, как молнии в грозовой туче, просверкивали время от времени неясные обрывки воспоминаний.

Сначала, когда Он только начал приходить в себя, когда лежал среди бессловесных и бесчувственных созданий, когда-то бывших людьми, в Нем проснулось главное: Он понял, что отличается от них всех, отличается даже от врачей и санитаров, время от времени приближающихся к Нему, прикасающихся равнодушными и брезгливыми руками.

У Него в отличие от них была цель.

Где-то далеко находилась невероятно важная вещь, которую Он должен найти, и тогда вся Его жизнь изменится.

Эта вещь звала Его, манила к себе, Он слышал ее зов днем и ночью, сквозь бормотание своих бессловесных соседей, сквозь крики боли и отвращения…

Эта вещь освещала изнутри тусклым золотым свечением то темное облако, которое осталось в Его мозгу после болезни и операции.

С каждым днем Он становился сильнее. Это золотое свечение, это зов той важной вещи понемногу возвращал Ему силы.

И, в конце концов, однажды ночью Он понял, что стал достаточно сильным, чтобы совершить Действие.

Тот санитар даже ничего не успел понять, даже не успел по-настоящему испугаться.

Руки так быстро сомкнулись на его горле, что мальчишка только широко раскрыл глаза, не понимая, что происходит, и тут же умер.

А Он — Он вдруг словно проснулся. Он почувствовал, что Действие — это Его призвание, что Он родился именно для того, чтобы отнимать жизнь и видеть, как она стремительно уходит из жертвы, слышать последний умоляющий вздох, видеть тускнеющие, подергивающиеся смертной пленкой глаза.

Эти снующие, суетящиеся вокруг человеческие существа — их жизнь бессмысленна, бесцельна, они мечутся взад-вперед, как муравьи вокруг разоренного муравейника, и только Он своим Действием придает их существованию высший смысл.

И еще — в миг Действия в том черном облаке, которое клубилось в глубине мозга, вспыхнула новая молния, и Он громче расслышал зов своей цели. Он понял, куда она его зовет.

Одно только Ему показалось неправильным: то, как Он совершил Действие. Кажется, раньше Он делал это по-другому, более правильно, более совершенно… ничего, придет время, и Он вспомнит, Он все вспомнит.

Совершив Действие, Он вскочил, положил мертвого мальчишку на свою кровать, а сам скорчился, спрятался под соседней койкой.

Безумцы вокруг словно почувствовали, что в палате произошло что-то важное — кто-то горестно захныкал, кто-то застонал, кто-то беспокойно заворочался на койке.

Как Он и ожидал, вскоре в палате появился второй санитар.

Сначала Он думал, что нужно повторить Действие, но в темном облаке снова сверкнула молния, и Он понял, что этот человек еще не готов к смерти, что он может принести Ему пользу, может приблизить Его к заветной цели. Пока испуганный санитар стоял над трупом своего напарника, Он успел выскользнуть из палаты в коридор, а потом — спрятаться в бельевой.

Вскоре на отделении началась суматоха, санитары и врачи обходили все комнаты, пытаясь найти Его…

Он не боялся — Он знал, что Его цель, та важная вещь, которая должна изменить Его жизнь, охраняет Его, что она не отдаст Его в чужие враждебные руки.

Так и случилось: в бельевую вошел тот санитар, которого Он пощадил во тьме шестой палаты.

Санитар испугался, сначала он хотел выдать Его, позвать на помощь других людей, но Он сумел подчинить этого жалкого человека своей воле, а потом сумел подействовать на него, использовав присущую санитару жадность.

Жадность была самым сильным свойством этого мелкого человека, она руководила всеми его поступками, и едва Он рассказал какую-то неправдоподобную историю и пообещал санитару быстрое обогащение — тот стал Его послушным орудием.

Санитар вывел Его из больницы, отвез к себе домой, обеспечил самым необходимым.

Но потом, когда Он, услышав зов своей цели, отправился сюда, санитар бросился по его следу.

Жалкий, наивный человек!

Он воображал, что может перехитрить Его! Его, которым руководит великая цель!

Заметив санитара в пригородной электричке, Он заманил его в безлюдный тамбур и там снова совершил Действие.

На этот раз он совершил его не голыми руками, а кое-как заточенным железным штырем, который нашел в одном из вагонов.

Санитар изумленно, растерянно захрипел, как бык под ударом тореадора, кровь хлынула из раны, ноги его подогнулись…

И в это мгновение Его руки словно почувствовали могучий поток энергии, который перелился в сердце, наполнил его до краев. На этот раз Он не сомневался, что сделал все как надо. Он делал это раньше, до операции, до того, как в мозгу возникло черное облако.

Поток энергии, влившийся в Него во время Действия, всколыхнул то облако, и великая цель сильнее зазвучала в Его душе.

Он вспомнил… вспомнил еще не саму цель, но то, что она как-то связана с Действием. С Действием, которое Он совершал прежде, до операции, до больницы…

И еще одно.

Здесь, шагая по железнодорожной насыпи посреди бескрайнего соснового леса, Он слышал зов своей цели гораздо громче, гораздо отчетливее, чем в городе.

Это могло значить только одно: Он находится на правильном пути, Он приближается к ней…

— Покурить хочешь? — раздался рядом с Надеждой виноватый голос.

— Что? — переспросила она, оборачиваясь. Рядом с ней стояла Люська. Она тоскливо смотрела вслед участковому.

— Ну… давай, что ли! — согласилась Надежда.

Она вообще-то старалась не курить, можно сказать — совсем не курила, за теми редкими исключениями, когда считала, что выкуренная сигарета могла сблизить ее с человеком, от которого Надежда рассчитывала что-нибудь узнать. Правда, она и сама еще не знала, что хочет узнать от Люськи, но ее знаменитая интуиция подсказывала, что наступил тот самый момент, когда стоит пренебречь предостережениями Минздрава.

— Козел он, — проговорила Люська, дав Надежде прикурить и выпустив через ноздри густой вонючий дым. — Хотя, конечно, все мужики козлы… Колька — он еще ничего… если бы не Анфиса… прям как бобик на поводке у нее ходит!

Надежда осторожно закурила, стараясь не затягиваться, но все равно закашлялась: Люськины сигареты были на редкость едкие и ядреные.

— Кто это — Анфиса? — поинтересовалась она, отдышавшись.

— Жена его, — с ненавистью выдохнула Люська и сплюнула на землю. — Своими бы руками задушила эту корову! Если бы не она…

Надежде вовсе не хотелось выслушивать Люськины излияния, и она попыталась перевести разговор на более интересную тему:

— А что здесь случилось пять лет назад?

— Пять лет? — равнодушно переспросила Люська. — Вроде маньяк какой-то орудовал…

— Маньяк? — оживилась Надежда. — Что за маньяк?

— А я почем знаю? Пять лет назад Людмила Синякова была городская штучка, у меня и в мыслях не было в такую глухомань подаваться! В страшном сне не приснилось бы! Работа у меня была хорошая — штукатуром в РСУ, и квартиру я через эту работу получила, однокомнатную, и внешность подходящая… мужики проходу не давали! Вот через них, через мужиков, все мои неприятности…

Надежда поняла, что ей не избежать Люськиной исповеди, и приготовилась слушать.

— Познакомилась я с одним… Реваз звали. То ли чечен, то ли грузин, в общем, лицо нерусской национальности. Но из себя очень видный, а главное — обходительный. Наши-то ребята из РСУ норовили по-простому — бутылку раздавить, и в койку. А этот и в ресторан, и в кино — одним словом, культура. Только домой к себе ни разу не пригласил. Все больше ко мне в однокомнатную. Вроде, говорил, дома у него мама больная, может от моего вида сильно переволноваться. И еще — если в ресторане или дома у меня выпиваем, так он мне все подливает, а себе поменьше. То ли у него со здоровьем что, то ли Аллах не велит. А я, честно тебе признаюсь, когда выпью, сама себе, и то не нравлюсь. И поскандалить могу, и другое чего, а самое главное — ни черта после не помню.

Короче, все у нас с ним хорошо было, и я уже начала про свадьбу задумываться. И Реваз пообещал с мамой познакомить. Которая больная. Но пока суд да дело, пришли мы к какому-то его другу, тоже из этих, из нерусских, и выпила я лишку. Так это выпила, что вовсе отключилась. А потом прихожу в себя — Реваза моего нету, один друг его. И я в таком виде… сама понимаешь. А ничего не помню. Ну то есть ровным счетом ничего. И вдруг в дверь колотят, и врывается злющая такая баба. Надо понимать, что жена. И начинает орать, что Ахмет — сволочь и кобель (этого друга Ахметом звали, я вспомнила), и чуть только его на минутку оставишь, он уже непременно какую-нибудь шалаву приведет. Это она уже про меня. А я, если честно, и правда не помню — может, что и было у меня с этим Ахметом. Но на шалаву, понятное дело, обиделась и полезла с ней драться.

Но, видать, то ли я еще с похмелья в настоящую силу не пришла, то ли она, жена эта, не первый раз в таком деле, здорова оказалась драться. В общем, вытолкала она меня в чем есть на лестницу, и шмотки мои следом выкинула.

Я, понятное дело, расстроилась, пошла в рюмочную, где знакомая моя работала, Татьяна, и выпила еще немного. Самую малость. А потом домой к себе отправилась, в однокомнатную свою.

Только ключ сую в скважину, а он не подходит. Я сперва подумала, что руки спьяну трясутся, тыркалась-тыркалась, а потом через дверь мне говорят, чтобы проваливала подобру-поздорову, пока они милицию не вызвали. Я уж решила, что по пьяному делу вообще квартиру перепутала. Отошла маленько, поглядела — нет, дверь точно моя, Стасик из РСУ ее из остатков от ремонта спортивной школы сделал… тут уж я начала шуметь да скандалить по полной программе. Я ведь тебе говорила — когда я выпью, очень становлюсь скандальная! А здесь тем более такое дело — в собственную квартиру не пускают!

Ну а эти-то, они говорят — уймись, а то правда милицию вызовем! Я говорю — вызывайте, так вас и разэтак, милиция вас самих из моей однокомнатной выкурит.

А они и впрямь вызвали.

Только все не так получилось, как я думала.

Милиция приехала, я говорю — в собственную квартиру не пускают, а эти документ показали, что я эту квартиру им честь по чести продала и деньги получила, в чем расписка имеется. Так что они в полном своем праве, а я получаюсь пьяная хулиганка. Менты меня увезли и пятнадцать суток впаяли за милую душу.

А как я пятнадцать суток отсидела, так отправилась Реваза своего искать, чтоб помог мне в том деле разобраться и обратно квартиру свою заполучить.

И нашла его в одном ресторане, где он другую такую же дуру охмурял. Тоже все ей подливал. У меня прямо в глазах потемнело, не помню, что дальше было.

Очнулась опять в ментовке, на этот раз мне за пьяный дебош в ресторане три месяца впаяли. Там-то мне добрые люди все про этого Реваза рассказали, глаза раскрыли — у него бизнес такой, находит дур одиноких с жилплощадью, подпаивает, а потом — раз, и бумага подписана! Нотариус у него свой, прикормленный, и в милиции друганы, так что ничего с ним не поделаешь…

В общем, запила я по-черному. Из РСУ меня, ясное дело, прогнали, жила месяца два у одного, звать Василий, в метро побирался, квасили с ним на пару, а потом ему по пьяному делу башку кирпичом проломили. Помоталась я по чердакам и подвалам, а после к Дню города милиция капитальную чистку устроила, и отправили меня сюда, на сто первый километр. Ну, здесь меня Николай под присмотр взял, в этот дом поселил, следил, чтоб сильно не пила… потом уж мы сошлись с ним. Если бы только не Анфиса — зажила бы я по-человечески… у тебя, кстати, нету чего?

— Чего? — сдуру переспросила Надежда.

— Сама, что ли, не понимаешь? — Люська взглянула на нее исподлобья. — Винца хоть какого… или наливки… или там настойки овса, на крайний случай…

— Откуда! — Надежда захлопала глазами и попятилась.

— Ну, нет так нет… — Люська затоптала окурок и вздохнула. — Ладно, пойду я… суп у меня варится.

Ночью Надежда не сомкнула глаз.

В комнате у старухи было ужасно тесно и душно, подушка моментально нагрелась, простыня сбилась и уползла куда-то в ноги, а самое главное — Аглая Васильевна ужасно храпела.

Причем она храпела не тем ровным могучим храпом, к которому можно постепенно привыкнуть, как привыкают люди к звукам проезжающих за окном трамваев, к уличному шуму и даже, говорят, к грохоту Ниагарского водопада. Нет, она несколько минут спала тихо и спокойно, как младенец, так что Надежда уже и сама начинала задремывать, как вдруг старуха резко всхрапывала, издавая такой звук, какой издает бензопила, наткнувшись на гвоздь или на проволоку. Надежду подбрасывало на кровати, она несколько секунд испуганно таращилась в темноту, пытаясь понять, что произошло. Тем временем Аглая Васильевна переворачивалась на другой бок и снова засыпала.

Так повторялось не меньше десяти раз, и, когда на улице окончательно рассвело, Надежда поняла, что выспаться ей уже не удастся.

Встала она измученная, с головной болью и мешками под глазами.

Разглядев свое отражение в мутном старухином зеркале, она тяжело вздохнула и проговорила вполголоса:

— А говорят, что в деревне сказочный сон! Нет, еще одну такую ночь я не переживу!

На улице уже копошилась Люська. Увидев бледную, невыспавшуюся Надежду, она усмехнулась:

— А говорила, что у тебя нет ничего! Выглядишь, подруга, как с крутого перепоя!

— Да спала плохо… — пожаловалась Надежда, — Аглая Васильевна ужасно храпит…

— Так перебирайся в ту комнатку, что наверху, — посоветовала Люська. — Там жить можно, только обои поклеить надо. Я в прошлом годе начала, и обои Николай привез, да расхотела что-то…

После завтрака Надежда вскарабкалась наверх по шаткой скрипучей лестнице. Там обнаружились два помещения. Слева от лестницы находился темный чулан с низким скошенным потолком, забитый всяким старьем — поношенными ватниками, протертыми до дыр пиджаками, прорванными резиновыми сапогами, керосиновыми лампами, довоенными фанерными чемоданами, стопками пожелтевших газет и журналов. На самом видном месте красовался огромный керогаз — царь и повелитель любой довоенной кухни.

Справа же от лестницы была довольно симпатичная светлая комнатка с большим окном, из которого виднелись освещенные солнцем ели.

Здесь Надежде сразу понравилось. Правда, прежде чем перетаскивать сюда раскладушку, нужно было действительно доклеить обои. Одна стена была уже до половины оклеена простенькими обоями в веселый розовый цветочек, остальные же стены покрывал ровный слой аккуратно наклеенных газет.

Тут же в углу были свалены нераспечатанные рулоны обоев. Не хватало только клея, но Надежда видела в кухонном шкафу Аглаи Васильевны большой пакет крахмала, так что сварить клейстер не составило бы труда.

Она уже собралась приступить к работе, как вдруг ее взгляд случайно зацепился за броский заголовок на стене:

«Выборгский маньяк наносит новый удар».

Заметка была наклеена довольно высоко, и чтобы прочитать мелкий текст, Надежде пришлось притащить снизу табуретку и вскарабкаться на нее. Только тогда она смогла ознакомиться с сообщением.

«Вчера в поселке Васильки Выборгского района произошло новое леденящее душу преступление. Убийца, которого местные жители с легкой руки вашего собственного корреспондента уже окрестили Выборгским маньяком, совершил очередное убийство. Правоохранительные органы хранят молчание, но нам удалось выяснить, что на этот раз жертвой убийцы стал техник Васильковской птицефабрики Эрик Францевич Егер. Опытный мастер и любимец всего коллектива, Эрик Францевич не обзавелся семьей. Он жил один в бревенчатом доме на окраине поселка. Здесь и настигла его не знающая пощады рука убийцы. Нашел жертву коллега покойного слесарь-наладчик птицефабрики Виктор Лабуда. Мы сумели поговорить с очевидцем и записали для вас его безыскусные, но достоверные слова:

— Утром, значит, Эрик Францевич на работу не пришел, а у нас как раз фиготка законтачила, как есть полный коротыш. Без него, без Эрика-то, никак не сдюжить. Еще самая малость — и все встанет, одним словом, полные кранты. Меня начальник смены, Лев Михалыч, и послал за ним, за Эриком, значит. Я, значит, бегу, а сам это… недоумываю… то есть недоумеваю: за все время такого, значит, не было, чтоб Эрик Францевич на работу опоздал. Даже на самую малость. Не иначе — заболел. Прибегаю я, значит, к его дому, в дверь стучу, а он — ни гугу. Ну, я на всякий случай дверь толкнул, она и открылась. Вхожу, значит, окликаю из сеней — Эрик, говорю, ты тут? А он опять молчит. Я в комнату… тут его и увидел. Лежит в кровати, весь белый, а в горле, прямо, значит, под подбородком, вот такущая дырка… и все, значит, кровью залито…

Итак, дорогие читатели, по словам свидетеля, убийство совершено тем же кошмарным способом, что и первые два, так что мы с несомненностью узнаем почерк Выборгского маньяка. Он снова пронзил горло жертвы неизвестным остро заточенным инструментом, что привело к мучительной смерти.

Когда же прекратятся его кровавые злодеяния? Когда им будет положен конец? Когда наши граждане, простые сельские жители и рядовые дачники, местные и приезжие из города смогут спокойно и без страха ходить по улицам и по прекрасным лесам нашего живописного района?

В любом случае наша газета в моем лице будет держать вас в курсе событий».

Внизу заметки стояла дата — ровно пять лет назад — и подпись — П. Карельский.

Несомненно, это был псевдоним бойкого журналиста.

Надежда слезла с табуретки, уселась на нее и перевела дыхание.

У нее перед глазами снова встала фотография из планшета участкового. Мертвое лицо, страшная рана под подбородком. Неужели тот человек пал жертвой Выборгского маньяка, который опять вышел на охоту? Не зря участковый смотрел так мрачно… Но как же те двое, которые следили за ним в метро? Как же смуглый мужчина, которого Надежда видела на перроне?

Что бы ни говорили о маньяках и серийных убийцах, одно в них неизменно: они действуют в одиночку. Маньяк с помощницей — это уже не маньяк. Это уже хладнокровный убийца, совершающий преступление не под влиянием безумия, не под действием луны, или неудачного расположения звезд, или воспоминаний о том, как жестоко обошлась с ним в детстве бабушка, а по одной из классических причин. Причин для убийства Надежда знала всего несколько, вообще-то всего три: деньги, ревность, страх. Чаще всего — первая: деньги.

Надежда поднялась с табуретки и принялась внимательно разглядывать стены в поисках других заметок П. Карельского — ведь он пишет, что убийство техника Егера не первое, значит, где-то должны быть еще сообщения.

Вскоре она действительно нашла заметку на ту же тему. На этот раз нужная газета была наклеена в самом низу стены, так что Надежде, вместо того чтобы влезать на шаткую табуретку, пришлось опуститься на колени.

Заголовок гласил:

«Новое злодеяние Выборгского маньяка».

«Мы обещали держать наших читателей в курсе событий, связанных с поисками знаменитого Выборгского маньяка. В глубине души мы надеялись, что следующая корреспонденция будет озаглавлена «Маньяк обезврежен». Увы, этого не произошло. Более того, вчера это злобное чудовище, этот зверь в человеческом облике совершил еще одно преступление. На этот раз его жертвой стал тракторист Петр Самокруткин. Петр закончил свой рабочий день, зашел с друзьями в известное всем жителям поселка заведение «Василек», чтобы выпить кружку пива. Он не знал, что эта кружка будет последней в его короткой жизни… выйдя из «Василька», Петр распрощался со своими друзьями и свернул в проулок, который вел к его дому. Там, в этом проулке, и нашла его через полчаса соседка Марья Федоровна Булкина. Увиденное произвело на нее такое сильное впечатление, что Марья Федоровна практически лишилась дара речи, так что мы не смогли взять у нее интервью. Одно только достоверно известно: Петр Самокруткин убит тем же изуверским способом, что и предыдущие четыре жертвы Выборгского маньяка»…

Надежда Николаевна оторвалась от чтения. Четыре жертвы! Значит, несчастный выпивоха Петр Самокруткин — это уже пятая жертва маньяка!

Она дочитала заметку до конца, но не нашла больше ничего нового: те же многословные сетования на вялость и нерезультативность следствия, те же обещания держать читателей в курсе и та же подпись внизу — П. Карельский.

Надежда хотела продолжить поиски остальных статей, когда услышала скрип лестницы и шаги поднимающегося по лестнице человека. Шаги были какие-то странные — очень тяжелые и неровные, как будто по лестнице поднимался какой-то хромой пират. После прочтения заметок о кошмарных убийствах ей невольно стало страшно. Она отступила от двери и на всякий случай вооружилась все той же табуреткой.

Дверь приоткрылась, и в нее заглянула Люська.

— Ты чего это? — удивленно спросила она, увидев Надежду с табуреткой наперевес.

— Да так, — Надежда засмущалась своего испуга. — Видишь, на табуретку вставала… там на стенке статья про того маньяка, что здесь пять лет назад орудовал…

— А я-то думаю, что это ты наверх поднялась и пропала!

Люська наклонилась и прочитала заметку про пятое убийство. Точнее, прочитала она только заголовок и подпись, на остальной текст ее прилежности не хватило.

— П. Карельский! — оживилась она. — Это же Пашка Ячменный! Он мне по пьяному делу газетками своими хвастался, показывал — это, говорит, я П. Карельский. Такое, говорит, у меня… псевдомимо.

— Все у тебя по пьяному делу! — обиделась Надежда. — Корреспондент, приличный человек…

— Ой, я тебя умоляю! — Люська зашлась от смеха. — Тот еще выпивоха! С понедельника по пятницу не просыхает, а в субботу у него вообще запой. Его уж и в газету не пускают, только если что-то очень интересное откопает…

«Вроде Выборгского маньяка», — подумала Надежда.

А еще она подумала, что надо бы прогуляться до поселка и найти там этого Ячменного — Карельского, порасспрашивать его о делах давно минувших дней. Заодно, кстати, купить кое-чего, недостающего в хозяйстве Аглаи Васильевны. Например, хороший шампунь.

— А это ведь ты стены газетами оклеила? — спросила она у Люськи.

— Ну. Я бы и обоями могла, мне это раз плюнуть, я в РСУ всему научилась, да вот, видишь, с ногой неприятность вышла.

— По пьяному делу, — подсказала Надежда.

— Ну да, — Люська зарделась. — А ты откуда знаешь?

— Так у тебя же все по пьяному делу!

— Ты только Николаю не говори! Я ему сказала, что Аглае лампочку вворачивала и с этой вот табуретки сверзилась!

— Ладно, не скажу, мне-то какое дело… я тебя что хотела спросить. Ты эти газеты где брала?

— Так вот здесь же, в чуланчике! — Люська показала на притворенную дверь кладовки. — Там у Аглаи чего только нету! А газету она выписывает много лет! К чтению бабулька приучена, интеллигенция!..

Надежда снова открыла чулан, заглянула внутрь и довольно скоро нашла среди хлама толстые пачки пожелтевших газет «Выборгский край» за самые разные годы. Отыскав среди них пачку номеров пятилетней давности, она вытащила их на свет и разложила на полу светелки, как она мысленно называла комнатку, которую собиралась оборудовать для себя.

К сожалению, подборка оказалась далеко не полной. Часть газет Люська наклеила на стены, другую часть наверняка извела на растопку. За летние месяцы нашлось только десятка полтора номеров, но в двух из них Надежда нашла то, что искала.

В одной газете она обнаружила заметку П. Карельского о первом преступлении маньяка. Озаглавлена она была просто и незамысловато — «Кровавое злодеяние».

«Наш край, Карельский перешеек, всегда славился своей прекрасной природой. Его леса, богатые грибами и ягодами, привлекали многочисленных туристов и любителей «тихой охоты». Но не для всех посещения леса заканчиваются благополучно. Так, в минувшие выходные, две жительницы поселка Васильки, Варвара Маслова и Елизавета Телегина, отправились в лес за щедрыми дарами природы, но лишь одной из них было суждено вернуться обратно.

Обе женщины родились и выросли в наших местах, хорошо знали окрестные леса и поэтому спокойно углубились в чащу, лишь изредка перекрикиваясь. Однако вскоре Варвара услышала испуганный возглас с той стороны, куда удалилась ее подруга. После этого Елизавета замолчала. Варвара несколько раз окликнула ее и, не получив ответа, направилась к ней на выручку.

Довольно скоро она вышла на лесную поляну, посреди которой увидела неподвижно лежащую Елизавету. В первый момент она решила, что с той случился солнечный удар, и приблизилась, чтобы оказать подруге первую помощь. Однако, подойдя вплотную, она увидела, что Елизавета мертва, а на горле у нее — страшная рана.

Варвара подумала, что подругу убила рысь, и бросилась в поселок за подмогой. Через час она вернулась на место гибели Елизаветы вместе с участковым инспектором милиции Н. И. Черенковым и двумя добровольцами из поселкового охотничьего клуба…»

Прочитав фамилию знакомого милиционера, Надежда на секунду оторвалась от заметки. Значит, Николай непосредственно участвовал в расследовании событий пятилетней давности и почти первым оказался на месте преступления. Неудивительно, что он так расстроился, снова столкнувшись с похожим убийством, и даже не захотел говорить с ней о нем…

Она продолжила чтение:

«Участковый и охотники осмотрели труп и место гибели несчастной женщины и тут же отмели вариант нападения дикого животного.

Вашему корреспонденту удалось побеседовать с участковым инспектором. Вот что он нам рассказал:

«Никакая это не рысь. И вообще не зверь. То есть зверь, но двуногий. Рысь — она ведь если нападает на человека, то только зимой, когда корма мало. А сейчас лето. Летом она вообще так близко к жилью не подходит, опасается. И потом, рысь — она горло человеку когтями рвет, рана такая страшная, не дай бог увидеть. А здесь, конечно, рана тоже смертельная, но аккуратная такая. Заточкой Елизавету ударили или стилетом самодельным. А рысь с заточкой мне пока что не попадалась…»

Итак, опытный сотрудник милиции сразу же пришел к выводу, что убийство в Васильковском лесу совершил человек. Правда, через несколько дней начальник районного отделения милиции майор Стрекопытов настаивал на первом варианте — утверждал, что Елизавету Телегину растерзала рысь. Боюсь, что к такому выводу его подтолкнуло нежелание портить районную статистику правонарушений и вешать на свое отделение еще одного «глухаря». В подтверждение своего спорного мнения милицейский начальник приводил такой сомнительный аргумент, как отсутствие мотива. Действительно, Елизавета Телегина не была ни ограблена, ни изнасилована. Но, возможно, преступника спугнула подруга убитой?

Пока у нас больше вопросов, чем ответов, но в любом случае мы будем держать вас, дорогие читатели, в курсе расследования.

И, прежде чем закончить свою статью, я хочу напомнить вам, дорогие читатели: лес — это опасное место, и к посещению его нужно подходить серьезно. Лучше посещать леса не в одиночку, а группой, не терять друг друга из виду. И еще раз напоминаю вам, что сейчас в нашем регионе установилась сухая, жаркая погода и разводить костры в лесу категорически запрещается…»

Внизу стояла уже знакомая Надежде подпись местного журналиста.

— Ну чего, нашла? — поинтересовалась Люська, заглядывая через плечо. — Ой, гляди, опять Пашкина заметка!

И правда, Надежда внимательно читала вторую из найденных в чулане статей.

На сей раз она была озаглавлена «Четвертая жертва маньяка».

«Вчера Выборгский маньяк, чьи злодеяния уже почти месяц держат в страхе весь наш район, совершил еще одно, уже четвертое по счету кровавое злодеяние. Его новой жертвой стал житель поселка Васильки В. С. Горелов. Вечерним поездом он возвратился из Петербурга, где навещал свою знакомую Н.

Сойдя с поезда, Горелов попрощался со своим попутчиком Анатолием К. и пошел вдоль путей. Нашел его тело на следующее утро путевой обходчик Соломатин. На горле убитого была такая же рана, как и в трех предыдущих случаях. На этот раз представители милиции не стали делать вид, что столкнулись с несчастным случаем или убийством на бытовой почве.

«Он это, маньяк!» — коротко ответил участковый инспектор Черенков на законный вопрос вашего корреспондента.

На второй же, столь же законный вопрос — когда же будет положен конец злодеяниям маньяка и наши сограждане смогут спокойно спать, спокойно ходить по улицам родного поселка и посещать наши живописные и щедрые леса, инспектор Черенков не смог ответить. Вместо ответа он только тяжело вздохнул и развел руками…

Конец заметки был оторван — наверное, Люська использовала часть газеты на растопку или для какой-нибудь другой хозяйственной надобности. Впрочем, Надежда уже прочла все, что хотела.

Хотя и эта заметка ровным счетом ничего для нее не прояснила.

Кого и почему убивал Выборгский маньяк? Почему прекратились его преступления — был ли он арестован или убит при совершении очередного убийства, одумался или просто на время затаился?

Судя по новому трупу, найденному на железнодорожной насыпи, вероятнее всего, был последний вариант.

А если маньяк пять лет не совершал убийств — почему сейчас он опять принялся за старое?

Кряхтя и охая, Люська полезла вниз. Надежда же посидела еще немного, перелистывая газеты. Убийств было пять, это точно. И случились они пять лет назад. А теперь снова начались. Значит ли это, что после первой жертвы — неизвестного мужчины, которого Надежда случайно видела в метро, последуют еще четыре? Не дай бог, поежилась Надежда, этак в поселке и людей не останется…

Внизу старуха выговаривала что-то Люське, по-прежнему называя ее Клавой, Люська вяло отругивалась. Жужжала муха, безуспешно пытаясь выбраться через стекло, Люськин Шарик лениво тявкнул на сороку. Все было такое спокойное, сонное, обычное… Никак не укладывалось в голове, что в этом тихом поселке пять лет назад орудовал самый настоящий маньяк. И теперь он опять взялся за старое. Почему затих на пять лет? Да причин может быть сколько угодно, сама себе ответила Надежда. Уезжал куда-нибудь или сидел…

Но участковый Николай Иванович далеко не дурак, да и начальство его, надо думать, тоже не олухи. Ну, не нашли тогда убийцу, так теперь-то сразу можно сообразить — проверить всех местных жителей: кто вернулся, кто уехал, у кого обстоятельства семейные изменились. И наверняка все эти мероприятия участковый уже проделал, он человек, судя по всему, ответственный. Но ничего не нашел. А с чего Надежда взяла, что убийца обязательно должен быть из местных? Убийства-то не в один день произошли, должен же он был жить где-то все это время. И это, надо полагать, участковый проверил пять лет назад — у кого в поселке жили посторонние.

Еще вопрос — в прошлый раз убивали местных жителей, а теперь убит приезжий, раз никто его не знает. Да полно, тут же возразила себе Надежда, все ли жертвы местные? Она знает только про четверых, нужно выяснить про пятого. Повидаться, что ли, с корреспондентом этим, Карельским, он точно должен знать.

Надежда аккуратно вырезала две интересующие ее заметки, затем с трудом оторвала от стены наклеенные газеты с нужными статьями. Видно Люська и впрямь была в свое время хорошим работником, газеты держались крепко.

И тут перед Надеждой встало лицо ее мужа Сан Саныча, как он стоял перед ней, рассерженный, сложив руки на груди в позе Наполеона.

«Что ты делаешь, Надежда? — воочию услышала она гневные слова. — Опять ты лезешь не в свое дело? Ну ладно бы еще случилось что-то с твоими близкими знакомыми и полиция не стала бы заниматься этим делом. Но тут-то все организовано! И участковый вполне приличный человек, несмотря на моральную неустойчивость в быту… Разберутся они уж как-нибудь без твоего участия!»

«Однако не разобрались же до сих пор, — начала было мысленно Надежда, но тут же опомнилась. — Да я же ничего такого… просто газетки почитаю… Никому от этого плохо не будет!»

После этого она огромным усилием воли отогнала от себя образ мужа. Кот перед мысленным взором явиться не пожелал, ну и пожалуйста, решила Надежда.

До вечера она прилежно клеила обои, Люська снизу помогала советами, однако докончить Надежда не успела.

Встала же она все равно с больной головой, потому что старуха храпела исправно, и промежутки между руладами стали еще короче.

За ночь Надежда озверела и решила, что будет заниматься чем хочет — расследовать преступления загадочного маньяка гораздо интереснее, чем прозябать в глухомани. Что это, в самом деле, книжки почитать — и то ни одной нет…

Заперев Шарика, чтобы не увязался следом, Надежда поправила на старухе шейный платок и собралась в магазин.

Она прошла по широкой тропе среди вековых елей. Тропинка свернула вправо, и хутор скрылся из виду. Теперь дорога полого пошла под уклон и скоро спустилась в неглубокий овраг. Его края густо заросли непроходимым можжевельником и малиной. В кустах то и дело мелькали крупные красные ягоды, и Надежда приостановилась, чтобы собрать ароматную горсточку и отправить ее в рот.

Тропинка стала уже, она с трудом пробивалась сквозь колючие кусты, которые цеплялись за Надеждину куртку, словно хотели задержать женщину и рассказать ей что-то таинственное. В глубине кустов что-то громко прошуршало, и тут же из зарослей с шумом взлетела большая черная птица.

Тропинка спустилась к живописному деревянному мостику, перекинутому через ручеек, весело бежавший по самому дну оврага. Надежда вспомнила старинную детскую книжку сказок Шарля Перро, иллюстрации к сказке «Мальчик-с-пальчик»: именно так выглядел там лес людоеда.

Перейдя мостик и минутку послушав тихое журчание ручейка, Надежда поднялась на другую сторону оврага. Тропа сделала крутой поворот. Вроде бы здесь должна была начаться просека, но вместо этого по сторонам тропы снова выстроились густые темные ели, словно колонны готического храма. Тут было мрачновато, и Надежда невольно прибавила шагу.

Вдруг ей показалось, что на нее кто-то смотрит.

Она застыла на месте, огляделась…

Из-за поворота тропы выбежала большая темно-серая собака. Она остановилась, приоткрыла пасть, выставив крупные желтоватые клыки, и уставилась на Надежду, не издавая ни звука.

— Хорошая собачка, хорошая! — проговорила Надежда неуверенно и медленно отступила назад.

Собака сделала шаг вперед и грозно оскалилась. При этом она по-прежнему молчала — ни лая, ни рычания. Это было особенно страшно — как будто Надежда встретилась с собакой-призраком вроде собаки Баскервилей.

В это время из-за поворота тропы показался пожилой мужчина в черной стеганой куртке, болотных сапогах и надвинутой на глаза кепке. Бросив на Надежду мрачный взгляд, он ни слова не сказал, только свистнул своей собаке.

Пес подбежал к хозяину и послушно затрусил по тропинке рядом с ним.

Надежда отступила в сторону, пропуская угрюмого старика и его собаку. Они разминулись, так и не обменявшись ни словом.

Надежда продолжила путь.

Она поняла, что повстречалась с соседом по хутору, дедом Семеном, и полностью согласилась с Люськиной оценкой: какой-то он ненормальный, и людей явно не любит. Хорошо хоть, не науськал на нее свою собаку, с такого станется.

Встреча с соседом испортила ей настроение, но через несколько минут тропа снова развернулась, лес посветлел, и Надежда оказалась на просеке.

По сторонам этой просеки росли огромные сосны, прямые, как свечи. От середины ствола они были освещены солнцем и сверкали, будто облитые золотом. Верхушки их тихо шумели на ветру, и настроение у Надежды сразу улучшилось.

Под соснами почву покрывал сухой серебристый мох, местами поросший высоким вереском. Его кустики, усыпанные мелкими сиреневыми цветочками, напомнили Надежде детство, проведенное в таких же сосновых лесах. Кочки среди вереска были усыпаны ярко рдеющими ягодами брусники. Надежда зачерпнула ладонью горсть ягод, бросила в рот и зажмурилась от удовольствия.

Слева от нее, вдалеке, раздался ритмичный стук топора. Гулкий звук далеко разносился по просеке. Надежде нужно было идти в другую сторону. Она повернула направо и бодро зашагала по сухому, мягко пружинящему мху.

Вскоре впереди показались строения станции.

«Насколько короче кажется дорога, когда ты ее уже знаешь и идешь налегке», — подумала Надежда, взбираясь на насыпь.

Магазин располагался в пятидесяти метрах от станции, на главной улице поселка Васильки, которая, как и во многих таких же пристанционных местечках, называлась Вокзальной.

Над дверью в магазин красовалась большая, выполненная от руки надпись:

«Вход с собаками строго воспрещен».

По этому поводу перед самым крыльцом была привязана маленькая кудлатая собачонка. Она взглянула на Надежду умными печальными глазами и тоненько заскулила.

— Скоро твоя хозяйка придет! — заверила Надежда шавку и вошла в магазин.

Должно быть, этот магазин находился на том же самом месте не меньше сорока лет. Но если в далекие семидесятые годы на его полках стояли только банки знаменитых рыбных консервов «килька в томате», пуленепробиваемые брикеты концентрата «клюквенный кисель», перловая крупа и едкие карамельки в липких линючих бумажках, да раз в неделю, «в привоз», появлялись ненадолго хлеб и водка, за которыми тут же выстраивались очереди; если к концу восьмидесятых его полки вообще опустели, и на них остались лишь соль поваренная нулевого помола да жгучая кавказская приправа «аджика» с просроченной датой годности, то теперь эти полки ломились от всевозможных товаров в ярких глянцевых упаковках.

Пожалуй, одно только не изменилось за минувшие сорок лет: магазин оставался поселковым «клубом по интересам», и в нем, как всегда, роились тетки околопенсионного возраста, которые обсуждали друг с другом и с разбитной продавщицей Нюркой животрепещущие местные новости.

— Нюр, а Нюр, — говорила продавщице крепкая шестидесятилетняя тетка в красном тренировочном костюме, — мой-то вчера опять на бровях приполз. Ты ему не продавай, а?

— Как я могу не продавать? — возмущалась в ответ массивная широкоплечая продавщица, увенчанная сложной конструкцией из рыжих волос и лака. — Ему что, восемнадцати нет?

— Какое там! — вздыхала в ответ тетка в «Адидасе». — Третий год на пенсии, а ума как не было, так и нет!

— А коли он у тебя совершеннолетний, так я ему продавать обязана! Такого закону нет, чтобы совершеннолетнему мужику не продавать! А ты, баба Катя, сама за ним следи, такая уж у тебя судьба на всю оставшуюся жизнь!

— А бухгалтерши Костька опять к Верке ходил, — вклинилась в разговор мелкая невзрачная старушонка. — Ох, выдерет Анна Романовна Верке весь перманент!

— А выдерет — так и надо, — одобрила продавщица. — Давно пора! Надо же, выдумала — чужих мужиков сманивать! Анатолий! — крикнула она в подсобку, вспомнив к слову. — Ты чего там делаешь? Я тебя за чипсами послала, а ты и пропал!

— Да щас я… — донесся из подсобки хриплый, придушенный мужской голос. — Тут эти чипсы в самом низу…

— Смотри у меня! — гаркнула продавщица и повернулась к своим собеседницам: — У меня не загуляешь!

Тут она заметила вошедшую в магазин Надежду Николаевну и поинтересовалась:

— А вам, женщина, чем могу помочь?

Надежда подумала, что такой вопрос тоже трудно себе представить лет двадцать назад, и начала перечислять:

— Туалетной бумаги пару рулонов… мыло, вот это, оливковое… порошок стиральный, какой получше… крем от загара, средство от комаров… шампунь у вас есть?

— Для сухих волос, для жирных? — деловито уточнила продавщица, разглядывая Надеждину прическу.

— Для окрашенных, — ответила Надежда и продолжила: — Сосисок молочных килограмм, соли пачку крупного помола… вдруг грибы пойдут?

— Не будет уже грибов, — вздохнула прежняя невзрачная старушонка. — Сушь такая стоит, откуда грибы?

— За Лизаветиным полем есть подосиновики! — авторитетно заявил сутулый мужчина, разглядывающий холодильник с пивом. — Много — не много, а корзинку наберете.

— А ты, дочка, у Аглаи, что ли, поселилась, на хуторе? — осведомилась старушонка, не обратив внимания на реплику мужчины.

— Да, — призналась Надежда, удивившись, как быстро в таких поселках распространяется информация.

— Ой, правда? — оживилась приземистая женщина средних лет с объемистой сумкой на ремне, которая выдавала в ней почтальона. — Не возьмете письмо для Горелова? А то мне туда идти — целый час тратить! Да через лес, такая страсть!

— Для Горелова? — переспросила Надежда Николаевна. — А кто такой Горелов?

— Дак кто? Известно кто! — снова подала голос всезнающая старушонка. — Бирюк этот, что рядом с Аглаей живет, Семен! Он и есть Семен Горелов!

— А! Вот кто! — Надежда замерла от неожиданной мысли. — Тогда, конечно, передам!

Выходит, этот нелюдимый сосед, которого она только что встретила в лесу — отец того В. С. Горелова, которого убил Выборгский маньяк! Ну да, все сходится… инициалы жертвы маньяка — В. С., то есть Владимир Семенович… и Аглая говорила, что сына ее соседа убили несколько лет назад…

— Хорошо, я передам ему письмо! — ответила она почтальонше, и та радостно протянула голубой продолговатый конверт, на котором было написано — Ленинградская область, Выборгский район, поселок Васильки, Горелову С. С.

Надпись была сделана красным карандашом, торопливым, но разборчивым почерком поверх другой надписи, в которой Надежда с изумлением узнала английские буквы. Адрес был выписан правильно, Семен был назван мистером Горелофф.

— От кого это Семену письмо? — полюбопытствовала неугомонная старушонка.

— Да не знаю! — отмахнулась почтальонша. — Буквы заграничные, Катерина в райцентре вон написала по-нашему, а то бы я и вовсе не разобрала.

Надежда рассматривала обратный адрес: миссис Эвелина Грин, Мидл-Роуд, 117, Аделаида, Австралийский союз.

«Ничего себе, деду Семену аж из Австралии письма приходят»! — удивилась она, но, встретив горящий от любопытства взгляд старушонки, сделала непроницаемое лицо. Отчего-то ей казалось, что Семен Горелов не слишком обрадуется, если все в поселке будут обсуждать его корреспонденцию.

— А вы, наверное, всех в поселке знаете, — обратилась она к почтальонше, считая, что теперь имеет на это моральное право. — Не скажете, где мне Павла Ячменного найти, который в газету районную заметки пишет?

Почтальонша еще и рта не успела открыть, а всезнающая бабка уже зачастила:

— Эка, вспомнила прошлогодний снег! И зачем тебе только этот охламон понадобился? Пашка-то Ячменный, он же совсем спился, ни в какую газету его и близко не пускают! Торчит в «Васильке» день-деньской, там его и найдешь, коли понадобился, только приличной женщине с ним и разговаривать-то не о чем!

Тут Надежду Николаевну отодвинула от прилавка дородная дачница в фиолетовой соломенной шляпе с огромными полями, которая принялась выяснять у продавщицы, почему в магазине нет диетических макарон и обезжиренного масла. Продавщица включилась в бурную дискуссию, бывает ли масло обезжиренным, а макароны диетическими, и Надежда покинула магазин.

Кудлатая собачонка все еще маялась перед входом. Она взглянула на Надежду умными блестящими глазами в поисках сочувствия и тихонько взлаяла.

— Ну, потерпи еще немножко! — проговорила Надежда Николаевна, потрепав четвероногую страдалицу по лохматому загривку. — Видно, твоя хозяйка все еще не наговорилась! Дома-то ей, кроме как с тобой, и поговорить не с кем!

Она решила отложить встречу с бывшим корреспондентом Ячменным до следующего раза, потому что сумка с покупками оказалась неожиданно тяжелой.

Путь обратно занял гораздо больше времени из-за набитой сумки, зато Надежда вдоволь наелась поздней земляники и видела двух ящериц, греющихся на солнышке.

Люська сидела на своей половине и не показалась, потому что третьего дня Николай Иваныч провел с Надеждой воспитательную работу и строго-настрого запретил покупать для Люськи спиртное — ни водку, ни даже пиво, ни самое дешевое пойло под названием «Плодово-ягодная настойка».

Увидев эту настойку в магазине, Надежда едва не прослезилась и поразилась, до чего бывают вечными и неизменными некоторые вещи, поскольку именно это вино они с ребятами, будучи в студенческом строительном отряде лет тридцать назад, покупали в деревенском магазине и называли его «Плодово-выгодное», поскольку стоило оно по тем временам баснословно дешево, а именно 87 копеек бутылка.

Надежда разобрала сумку и наткнулась на письмо. Идти к Семену было боязно — вдруг и вправду собаку спустит, однако победу одержало чувство долга, и она отправилась.

— Ты, главное, не бойся, — неожиданно сказала ей вслед Аглая Васильевна, эту фразу следовало трактовать так, что у нее опять наступило временное просветление.

Надежда помахала старухе рукой и подошла к мрачному дому. Непонятные густые кусты так разрослись, что не видно было, что творится на участке, Надежда приблизилась к ободранной калитке, когда-то выкрашенной зеленой краской, и взялась за ручку.

— Семен Степанович! — крикнула она. — Я вам письмо принесла, почтальонша просила передать!

Ответом ей было зловещее молчание, даже сорока, сидевшая неподалеку на елке, перестала трещать.

«Что делать? — думала Надежда. — Хоть бы ящик почтовый на калитку повесил… Может, заложить письмо между калиткой и засовом? Помнется, порвется или вообще потеряется, а там, может, документ какой важный… Бросить через забор и уйти? А вдруг дождь пойдет… Брать-то некому, вроде бы сороки писем не воруют…»

Тут сорока опять застрекотала, да так бойко, что Надежда засомневалась насчет писем. Она подумала немного, оглянулась на сороку и тронула калитку.

Против ожидания двор у Семена оказался не такой запущенный, дорожка к дому была чисто выметена и присыпана кирпичной крошкой, на крыльце ничего не валялось. Надежда снова позвала хозяина, и тогда откуда-то из-за кустов вышла на дорожку большая темно-серая собака. Собака явственно хромала на левую переднюю лапу, но поглядела на Надежду очень сурово.

— Я хозяину письмо принесла, — проговорила Надежда, потому что жутко было стоять наедине с опасной зверюгой.

Она показала письмо, а когда неосторожно махнула рукой, собака угрожающе зарычала и сделала движение в ее сторону. Надежда слегка запаниковала и попятилась, собака в ответ шагнула ближе, при этом наступив на больную лапу. Очевидно, ей было очень больно, потому что собака громко взвизгнула и поглядела на Надежду с ненавистью. Надежда с трудом оторвала взгляд от желтых собачьих глаз и увидела, что в окне, что выходило прямо на калитку, слегка шевельнулась вылинявшая занавеска.

«И правда, чокнутый! — раздраженно подумала она. — Я же к нему не лезу, по делу пришла!»

Она бросила письмо собаке под нос, развернулась на пятках и захлопнула за собой калитку, успев услышать, как заскрипели ступени крыльца под тяжелыми мужскими шагами.

Ближе к вечеру Надежда обрызгалась средством от комаров и вышла в лес набрать земляничного листа, который добавляла в чай для аромата и для здоровья. Может, и поздних ягод немножко попадется. Хоть и наелась она земляники утром, а в августе ягода самая сладкая, можно и впрок поесть. Далеко в лес заходить одна она боялась, но тут нужно было пройти всего ничего — до ближней полянки.

Однако не успела она отойти от дома, как услышала за деревьями голоса и взрывы смеха.

Выглянув на полянку, Надежда огорчилась: именно там, где она рассчитывала собрать земляничный лист, стоял трактор с заглушенным мотором, а возле него, расстелив на траве брезент, сидели трое рабочих в куртках с надписью «Лесное хозяйство», и с ними — Люська. Лицо у Люськи полыхало, как маков цвет, она хохотала, запрокинув голову, костылик валялся рядом.

Тут же, на брезенте, был накрыт «стол» — пара початых бутылок водки, помидоры, свежая зелень, чугунок картошки, миска соленых грибов.

Надежда вышла из-за деревьев, поздоровалась с рабочими и обратилась к Люсе:

— Люсь, тебе же завтра в медпункт, гипс снимать… ты бы не пила, а? Доктор ругаться будет…

— Да иди ты! — беззлобно отмахнулась та и снова потянулась к недопитой бутылке. — Не видишь — люди отдыхают! Тебе что — больше всех надо?

— И Николай Иваныч сердиться будет, — продолжила Надежда Николаевна увещевать непутевую соседку. — Ты же знаешь, как он этого не любит…

— Да пошел он! — Люська не гналась за разнообразием. — Кто он мне, чтоб командовать? Не муж, не брат, не отец родной! Подумаешь — полюбовник! У меня таких, может…

— Ну, Люсь, зря ты так! Он же к тебе по-хорошему… помнишь, ты же сама говорила, что все зло от пьянства…

На этот раз Люська вообще не удостоила ее ответом.

Надежда вздохнула: ее воспитательных талантов явно было недостаточно для того, чтобы наставить Люську на путь истинный. Работяги глядели на нее неодобрительно — пришла, мол, мымра какая-то, удовольствие только портит. Один, худой, долговязый, со впалой грудью и длинными темными волосами, забранными в «конский хвост», даже буркнул себе под нос что-то сердито, второй, самый старший, набычился, глядел исподлобья и демонстративно отодвинул от Надежды подальше бутылку водки.

«Да провались они все! — разозлилась Надежда. — Что я — в охранники Люське нанялась или в няньки? Взрослая же баба, сама знает, что делает! А с меня и старухи достаточно. Хотя, ей-богу, со старухой хлопот меньше…»

Очевидно, эти мысли отразились на ее лице, потому что Люська отвернулась и замолчала.

— Мамаша, — уважительно проговорил, вступая в разговор, третий из Люськиных собутыльников — малого роста мужичок с пегими волосами и таким большим носом, что непонятно было, как он помещается на его небольшом сморщенном лице. — Мы тут маленько… закусываем. Может, посидите с нами? Для компании… Мы не какие-нибудь, мы по-хорошему… вот, Людмила нам картошечки отварной принесла, молоденькой… и грибки у нас хорошие… только засолили, со смородиновым листом, честь по чести!

— Грибы? — машинально переспросила Надежда, забыв обидеться на «мамашу». — Нет же в лесу грибов… сухость такая стоит…

— А это места знать надо! — рассудительно продолжил рабочий, которому явно хотелось поговорить. — Это вы, мамаша, если так пойдете, без толку да без разумения, так их и правда нет, а вы пройдите Елизаветино поле, за ним аккурат начнется Егерская тропа. Так вот по той тропе совсем немножечко пройти, и будет грибов видимо-невидимо… хоть косой их коси! Не всякие, конечно, насчет боровиков врать не буду, для боровиков еще время не подошло, а груздей, к примеру, и рыжиков — прям-таки прорва!

— Егерская тропа? — машинально переспросила Надежда. — Это еще что за тропа такая?

— А бог ее знает… тропа и тропа, всегда она так называлась. Может, при финнах еще… а только она от самого Елизаветиного поля аккурат начинается…

— Елизаветино поле, Егерская тропа… — задумчиво повторила Надежда.

Эти названия что-то ей напомнили, что-то очень важное, только вот что?

— Ладно, — Люська залпом выпила полстакана водки, подхватила грибов, затем подобрала костылик и шагнула к Надежде. — Пошли, что ли… все настроение ты мне сбила!

Наутро приехавший за Люськой Николай все же учуял запах вчерашнего «пикника», и на второй половине дома разгорелся скандал. Правда, скандал вышел небольшой, всего на полчаса, поскольку Люська после вчерашнего была не в форме. В конце концов, «молодые» помирились, и Николай заглянул к Надежде.

— Надь, — обратился он к ней просительным тоном, — тебе в поселке ничего не надо?

— А что?

— Да вот Люську нужно в медпункт свозить, на осмотр. Я до поселка-то ее довезу, а дальше нельзя — Анфиса узнает. Так ты бы с нами съездила, там бы ее проводила… и приглядела бы за ней, а то… ты же знаешь… — участковый оглянулся на дверь и понизил голос: — Как бы она до выпивки не добралась…

— Газету мне привези, газета по четвергам приходит! — подала голос Аглая Васильевна, у которой снова случилось временное прояснение сознания.

«И еще попробую с почты мужу позвонить, раз уж такое дело!» — подумала Надежда и согласилась.

Николай Иванович высадил их за железнодорожным переездом, смущенно откашлялся и пообещал подхватить здесь же, у переезда, во втором часу.

Люська посмотрела на него насмешливо, но заедаться на этот раз не стала и поковыляла к медпункту, опираясь одной рукой на костыль, а другой — на Надеждино плечо.

Правда, стоило тарахтящему мотоциклу скрыться за бревенчатым пакгаузом, она тут же перестала опираться на Надежду и пошла гораздо бодрее.

В медпункте оказалась большущая очередь — старуха со сломанной рукой, которую привела смешливая веснушчатая внучка, нетрезвый тракторист с разбитой головой и заплывшим глазом, подросток, которого покусала собака, когда он лез в соседский сад за яблоками, пожилой дядька с синим опухшим лицом, который кряхтел, охал и жаловался на недоброкачественную водку, дородная дачница, которую боднула коза и еще с десяток местных жителей и приезжих, нуждающихся в медицинской помощи.

Люська сразу сцепилась языками со знакомой теткой, которая обварила щами руку и пришла на перевязку.

Надежда не хотела попусту тратить время и отправилась на почту, пообещав вскоре вернуться за соседкой.

Почта была совсем близко, через два дома от медпункта.

Надежда попыталась дозвониться до работы мужа, но там было насмерть занято. На всякий случай позвонила домой, но там трубку снять было некому — муж, разумеется, на работе, а кот Бейсик, хоть и большого ума, снимать трубку пока не научился.

Выйдя в разочаровании из телефонной кабинки, Надежда вспомнила, что Аглая Васильевна просила принести ей газету. Тут она, к счастью, увидела знакомую почтальоншу — ту, что передала ей письмо для старика Горелова.

Почтальонша обрадовалась ей как родной (наверняка потому, что Надежда снова избавила ее от похода на хутор) и отдала свежий номер районной выборгской газеты.

— А вот, — добавила она вполголоса, — ты про Пашку-то Ячменного спрашивала… так вот он как раз!

Около невысокого деревянного барьера, который отделял почтовых работников от прочей гражданской публики, стоял, покачиваясь, здоровенный парень лет тридцати пяти с кудрявыми светлыми волосами и детским обиженным лицом, которое несколько портил синяк под левым глазом.

— Точно мне ничего нет? — допытывался он у молоденькой почтовой работницы, которая бодро штемпелевала письма. — Ты, Галя, посмотри хорошенько. Может, из газеты какой письмо или из журнала центрального…

— Да уж десять раз смотрела! — отозвалась та, не прерывая своего занятия.

— Ты на какую фамилию смотрела? — не сдавался парень.

— На какую надо, на такую и смотрела!

— Так ты на фамилию «Ячменный» смотрела, а теперь еще посмотри на «Карельский»!

— Вы мне, гражданин, паспорт на какую фамилию предъявили? — терпеливо отозвалась служащая. — На фамилию Ячменный! На эту фамилию я, само собой, и смотрела. Предъявите на другую фамилию — я на ту посмотрю!

— Что же у меня — десять паспортов, что ли? — обиделся незадачливый корреспондент. — Такого закона нету, чтобы десять паспортов иметь! Паспорт у меня один, на «Ячменного», а Карельский — это мой творческий псевдоним!

Последнее слово он произнес с ударением на «о».

— Такого закона нет, чтобы корреспонденцию на псевдонимы получать, — спокойно отозвалась девушка. — Отойдите, гражданин Ячменный, вы другим гражданам мешаете ко мне подойти.

Ячменный хмуро взглянул по сторонам, никого не увидел, но все же отошел от барьера, слегка покачиваясь и распространяя устойчивый запах перегара.

— Вы корреспондент П. Карельский? — обратилась к нему Надежда, изображая крайнее уважение.

— Ну я! — Ячменный приосанился. — Все-таки знает меня читающая публика! Помнят люди Пашку Карельского! А эти, в «Выборгском крае», не хотят мои материалы печатать! Говорят, что я утратил чувство современности! Утратил, блин, связь с родным краем! Как это я утратил, когда это чувство у меня впитано, можно сказать, с козьим молоком матери! А вам, женщина, что — автограф написать?

— Это как-нибудь в следующий раз, — вежливо отказалась Надежда. — Я с вами вот о чем хотела поговорить. Пять лет назад вы писали о Выборгском маньяке…

— Точно! — Корреспондент засиял как медный самовар. — Тогда небось они за каждую мою строчку дрались! И гонорары платили по самому высшему разряду! И размеры статей не ограничивали! Потому что самая настоящая сенсация! Это был, можно сказать, звездный час Павла Карельского! Я же ведь и название для него придумал — Выборгский маньяк! С моей, можно сказать, легкой руки оно за ним закрипе… закрепилось!

Он с интересом взглянул на Надежду и спросил:

— А вы, стало быть, читали те мои публикации? Помните их? Вот ведь, годы проходят, а настоящая-то журналистика не забывается! Вот она, сила слова!

— А как, нашли, в конце концов, этого маньяка? — полюбопытствовала Надежда.

— Нашли?! — Ячменный выкрикнул это слово с таким искренним возмущением, что с деревянного стеллажа в глубине помещения сорвался пустой упаковочный ящик и с грохотом горной лавины обрушился на пол.

— Гражданин Ячменный! — строго проговорила молоденькая служащая, на мгновение прекратив штемпелевать письма. — Либо соблюдайте порядок, либо покиньте помещение!

— И покину! — отозвался корреспондент. — И немедленно покину! Поскольку здесь меня совершенно не понимают…

Он повернулся к Надежде и предложил ей совсем другим голосом:

— Пойдемте в одно приличное место, посидим… я вам расскажу всю эту трагическую историю. Потому что я вижу — вы истинный ценитель слова! Вы поймете муки творческой натуры!

Надежде совсем не хотелось понимать муки нетрезвой «творческой натуры», тем более не хотелось сидеть с Ячменным в «приличном месте», но она поняла, что это — единственный способ раздобыть ценную информацию о делах пятилетней давности, и она, скрепя сердце, отправилась вслед за Павлом.

Идти им пришлось совсем недолго: в этом поселке все сколько-нибудь заметные учреждения культуры и прочие общественные заведения располагались рядом.

Ячменный подвел ее к приземистому одноэтажному домику, выкрашенному в непритязательный голубой цвет, с яркой вывеской «Василек» над дверью.

Надежда поняла, что это — то самое питейное заведение, которое фигурировало в одной из статей про маньяка.

Внутри заведение оказалось неожиданно чистым.

Видимо, эта чистота стоила немалых стараний стоявшей за стойкой буфетчице — пухленькой и розовощекой особе лет сорока, в белом кружевном переднике и такой же наколке на мелко завитых соломенных волосах.

Большинство столиков было занято представителями местного населения, но Павла узнали, и двое трактористов подвинулись, освобождая ему и его спутнице часть стола.

Узнала Ячменного и буфетчица.

— Павлик! — окликнула она его недовольным голосом. — Ты со мной еще за прошлый раз не расплатился!

— Зинуля! — Ячменный рванул рубаху на груди. — Я с тобой расплачусь! Я с тобой непременно за все расплачусь! Непременно и обязательно! Ты ведь меня знаешь: я — всегда! Вот меня сейчас напечатают в «Комсомолке», и я раз и навсегда расплачусь с долгами…

— Знаю я тебя! — отмахнулась Зина. — В «Комсомолке»! Тебя уже и в многотиражку птицефабрики и то не пускают!

— Вот она — судьба творческой личности в России! — горестно проговорил корреспондент, повернувшись к Надежде: — Женщина, может быть, вы ссудите мне сто рублей одной купюрой? Я вам верну, я вам непременно верну!

— Обязательно одной? — удивленно спросила Надежда. — А две по пятьдесят не устроят гиганта мысли?

— Можно и по пятьдесят, но сто — это как-то благороднее!

— Да ладно уж, пусть будет сто, только, пожалуйста, не напивайтесь! — заинтригованная Надежда дала корреспонденту деньги. Он ненадолго удалился и вернулся с графинчиком водки и тарелкой с крупно нарезанной сельдью.

— Ну, так чем же закончилась история с маньяком? — напомнила Надежда о теме их разговора.

— Ничем! — выдохнул Павел, опрокинув в рот первую рюмку водки и удовлетворенно зажмурившись. — Они его так и не поймали. Хотя рапортовали в центр об успешном раскрытии дела. И убийства действительно прекратились…

— Не поняла, — Надежда не сводила глаз с Ячменного, — почему же тогда вы уверены, что его не поймали?

— Интуиция! — Павел постучал себя в грудь. — Моя журналистская интуиция!

Надежда Николаевна и сама придавала собственной интуиции большое значение, поэтому отнеслась к словам неудачливого корреспондента с долей понимания.

— Но все-таки, на чем-то эта ваша интуиция основана? — осведомилась она, машинально подцепив с тарелки кусок сельди.

— Угощайтесь, — вспомнил Ячменный о правилах гостеприимства и попытался налить Надежде водки, от чего она вежливо, но твердо отказалась. — Интуиция моя основана на том, что тот мужик, которого милиция взяла в качестве подозреваемого, ну никак не тянул на маньяка. Какой-то доходяга влез в пустующий дом, соседи шум подняли, милиция его задержала и оприходовала как маньяка. Главное дело, сперва он сам вроде бы сознался, что тех людей убивал…

— Ну вот видите! Может, это и был тот маньяк? Не стал бы невинный человек на себя наговаривать!

— Да очень часто разные бомжи на себя чужие преступления берут, чтобы в тепле отсидеться. Опять же, славы хочется, пусть даже такой… потом, правда, он стал отпираться, да машина уже закрутилась, следствие пошло полным ходом, тем более что после его ареста убийства прекратились. А через два месяца этот бомж в «Крестах» помер — то ли от туберкулеза, то ли соседи по камере забили. Ну, на этом и дело закрыли. Только я все равно не верю, что это был наш маньяк! Да он с тем же Володькой Гореловым ни в жисть бы не справился! Володька, он был мужик исключительно здоровый. Я уж не говорю про Петра Самокруткина, тот вообще пятаки пальцами гнул!

— Ну, говорят, когда маньяк совершает свои преступления, в нем просыпается невиданная сила… неизведанные резервы организма… некоторые знаменитые серийные убийцы с виду были совершенно безобидными людьми хилого телосложения…

— Вы, как я погляжу, очень в этом вопросе подкованная! — насмешливо проговорил Ячменный и лихо опрокинул вторую рюмку водки. — А только про Выборгского маньяка никто больше моего не знает! У меня такие материалы про этого маньяка собраны, такие материалы, хоть сейчас книгу пиши! Я ведь почти на его след вышел! Еще бы немного — и сам бы его вывел на чистую воду!

— Павлик, чего ты так раскричался? — одернула его буфетчица Зина. — Веди себя потише, ты здесь не один! Люди, может, хотят культурно отдохнуть…

— Все понял, Зинуля! — Ячменный понизил голос и проговорил, придвинувшись ближе к Надежде: — Я все его пять убийств досконально изучил, на каждом месте преступления побывал, собрал всю информацию… у меня этой информации столько накопилось… пять чемоданов в надежном месте припрятано! По чемодану на каждое убийство!

— Пять? Он совершил пять убийств? — заинтересованно переспросила Надежда.

— Ага, — подтвердил Ячменный и для большей убедительности продемонстрировал раскрытую пятерню.

— А я читала только про четыре. Про убийство Елизаветы Телегиной, Эрика Францевича Егера, Петра Самокруткина и Владимира Горелова, — перечисляя имена жертв, она загибала пальцы.

— Верно, — подтвердил Ячменный и кивнул. Поскольку водка уже начала делать свое дело, а он и до того был не слишком трезв, кивок вывел его из неустойчивого равновесия, и корреспондент едва не свалился со стула. Придав себе более устойчивую позу, он слегка заплетающимся языком произнес:

— А про Федьку-то и забыли!

— Про какого Федьку? — переспросила Надежда, на всякий случай отодвигая от Павла графинчик с остатками водки.

— Про Федьку Ломакина! — торжествующим тоном ответил Ячменный. — Про Федьку Ломакина-то вы и забыли!

— Я про него не забыла, я про него просто не читала. Мне эта заметка на глаза не попалась…

— Очень жаль! — Ячменный дотянулся до графинчика, налил себе еще водки, торопливо выпил и продолжил заплетающимся языком, но с большим воодушевлением: — Заметка про его тра… три… трагическую смерть была моей самой большой жур… журналистской удачей! Ее даже хотели выдвинуть на районную премию! В этой заметке мне удалось добиться сочетания высокого литературного стиля и лаконизма подлинного дока… документа! Но кому сейчас это интересно…

— Мне интересно, — Надежда снова отодвинула графин, чтобы удержать незадачливого корреспондента в бодрствующем состоянии, но тот уже терял связность мысли. В последнем порыве он протянул руку вперед и указал на сидящего за соседним столом мрачного типа с густыми сросшимися бровями и глубоко посаженными глазами:

— Вот он все знает… он с Федькой был вот так… — Ячменный сдвинул два кулака, показав степень близости мрачного незнакомца с покойным Ломакиным. Это усилие отняло у него последние запасы энергии, и корреспондент уронил голову в тарелку с сельдью.

Надежда озабоченно посмотрела на безжизненного корреспондента, на всякий случай проверила его пульс.

Пульс был ровный, а когда из тарелки донесся ровный могучий храп, она окончательно успокоилась: жизни и здоровью Павла Ячменного ничто не угрожало.

Она уже хотела покинуть гостеприимное заведение «Василек», как вдруг мрачный мужчина за соседним столом проговорил:

— Правду Пашка сказал. Мы с Федькой, покойником, большими друзьями были. И рыбу с ним ловили, и на охоту ходили… Федька, покойник, хороший охотник был! Выпить мог целый литр — и хоть бы что! Ни в одном глазу!

Надежда не очень поняла, почему способность выпить целый литр, не пьянея, говорит о покойном Федоре как о хорошем охотнике, но не стала сбивать нового собеседника с мысли.

— Попался бы мне тот гад! — прорычал мужик, сжав правую руку в огромный кулак. — Я бы его вот этой самой рукой…

— Как же это случилось? — спросила Надежда, пододвинувшись поближе к мрачному рассказчику. — Как погиб ваш друг?

— Собрались мы с ним на охоту… — мужчина понизил голос, — все уже собрали, кроме самого главного…

— Патронов, что ли? — догадалась Надежда.

— Каких патронов? — Рассказчик облил ее презрением. — Выпивки у нас не было. А без этого дела какая охота? Мало ли, ноги промочишь, и вообще…

— Так сейчас вроде с водкой нет проблем… в любом магазине, в любое время продают. Совершеннолетним, конечно…

— Я на вас удивляюсь, женщина! — Мужчина снисходительно вздохнул, как будто разговаривал с малым ребенком. — Кто же на охоту магазинную водку берет? Вы бы еще эту… коку-колу!

— А какая еще бывает, кроме магазинной? — Надежда удивленно захлопала глазами.

— Известно какая! У нас некоторые старухи варят… очень даже качественно! Особенно Кузьминична, что возле пекарни живет. Что Кузьминична варит — вот это настоящая вещь, никакая магазинная не сравнится…

Надежда побоялась, что ее новый собеседник увлечется посторонней темой и забудет про покойного Федора, но тот вернулся к началу повествования:

— Вот он к ней-то, к Кузьминичне, и пошел. Ушел, и нет его… я жду-жду, думаю — что за дела, нам уже выходить пора, а Федьки все нет. Отправился искать его… подошел к домику Кузьминичны — ну, который возле пекарни, с коричневыми ставнями, у нее еще знак такой — если герань на окне, значит, можно заходить, товар имеется. Вижу — порядок, стоит на подоконнике горшок, хотел в окошко постучать, смотрю — а в кустах, возле этого самого окошка, Федька лежит… ну, думаю, это сколько же он выпил, если с ног свалился? Наклонился к нему, за плечо потрогал — а он уж остывать начал! Перевернул его на спину, смотрю — вот тут рана ужасная! — Мужчина показал на свое горло.

— На себе нельзя показывать, примета нехорошая… — машинально проговорила Надежда.

— Ну, вот аккурат тут! — На этот раз рассказчик показал на горло безмятежно спящего Ячменного.

— На других тоже нельзя…

— Если бы мне тот гад попался, который Федьку порешил — я бы его своими собственными руками! — Рассказчик шарахнул по столу огромным кулаком.

— Василий! — строго прикрикнула на него буфетчица. — Ты не дома у себя! Ты мне всю мебель переломаешь, всю посуду перебьешь! Что же мне тогда — закрываться?

— Зинуля, все! Я тебя понял! — Надеждин собеседник стушевался, видимо, здешняя буфетчица обладала среди посетителей «Василька» непререкаемым авторитетом.

Надежда попрощалась с аборигенами и отправилась в медпункт.

На выходе из «Василька» она буквально нос к носу столкнулась с той невзрачной, но хорошо информированной старушонкой, которую она встречала в поселковом магазинчике. Старуха пристально посмотрела на Надежду и довольно отчетливо пробормотала:

— Некоторые из себя много воображают, а сами что ни день по пивным шляются!

«Все, теперь моя репутация в поселке окончательно погибла! Слух распространится в полчаса, да еще и прибавят по пути вдесятеро!» — удрученно подумала Надежда.

Но сделать она ничего не могла и направилась в медпункт.

Гипс Люське не сняли, сказали, что нужно походить еще недельку. Люська по этому поводу не сильно расстроилась, вообще она глядела лисичкой, и Надежда заподозрила, что ее бедовая соседка разжилась где-то если не водочкой, то какой-нибудь бормотухой.

Люська подхватила костыль и бодро похромала к переезду, где должен был ждать их участковый.

— Доктор говорит, что нога плохо заживает! — громко делилась она. — Ты, говорит, Люся, наверное тяжелую физическую работу выполняешь, нужно себя поберечь… Вот я скажу Николаю — пускай меня на руках носит…

Тут из-за поворота показалась монументальных размеров бабища, занявшая едва ли не всю не слишком широкую улицу. Люська мигом заткнулась, будто ей всунули кляп, и подхватила Надежду под руку. Надежда сначала не обратила внимания, потом ощутила, как ее спутница напряглась, как струна, и все поняла.

Бабища двигалась не спеша, Люська тоже сдержала шаг. Еще она упорно старалась не хромать и прятала костыль за спину. По всем признакам встретившаяся личность не могла быть не кем иным, кроме как законной половиной участкового Николая Иваныча Анфисой.

Поравнявшись с теткой, Надежда навскидку определила ее вес примерно в центнер. На ней был бирюзового цвета сатиновый халат в пунцовых розах, короткие волосы выкрашены в темно-рыжий цвет. Как видно, прошло уже немало времени с тех пор, как тетка посещала парикмахера — из-под рыжих отрасли свои сивые волосики, так что издалека казалось, что тетка сверкает лысиной.

Очутившись в непосредственной близости, законная глянула на Люську с такой глубокой ненавистью, что даже Надежде стало нехорошо.

«Как бы не разодрались они тут, — опасливо подумала она, — тогда и мне попадет ни за что».

То ли Люська была не в лучшей форме и трезво прикинула свои возможности, то ли храбрилась только на словах перед Николаем, однако она опустила глаза в землю и прошла мимо соперницы, ничего не сказав. Та, поравнявшись с Люськой, прошипела себе под нос:

— Есть же некоторые, у которых совести на медный грош не имеется! — после чего она торжествующе задрала нос и тоже поплыла по своим делам.

— Зараза толстомордая! — прошипела Люська, благоразумно дождавшись, когда законная скрылась за поворотом, приостановилась и плюнула ей вслед.

— Павлик, ты не у себя дома! — проговорила буфетчица Зина, похлопав Ячменного по плечу. — Ну-ка, просыпайся да иди домой досыпать! Я скоро закрываюсь, и вообще у меня здесь не ночлежка!

Зина с виду была особой миловидной и женственной, но с тяжелой рукой, иначе она не выжила бы в грубом мужском мире и не смогла бы выстоять за стойкой «Василька». От ее легкого прикосновения незадачливый корреспондент чуть не свалился на пол. Он открыл глаза, с трудом оторвал лицо от стола и осмотрелся мутным взглядом. На столе перед ним стояла тарелка с недоеденной селедкой и надписью «общепит» на краешке, несколько мелких кусочков прилипли и к его лицу. Вокруг с назойливым жужжанием кружили крупные наглые мухи. В голове тяжело грохотало, как будто там перекатывались крупные булыжники, оставленные на обширной территории Карельского перешейка в суровые времена ледникового периода.

В общем, жизнь была кошмарна и отвратительна. И вдруг Ячменный увидел перед собой графинчик, в котором еще оставалось граммов двадцать водки!

Павел торопливо схватил графин и вылил его содержимое в свою пересохшую глотку.

Живительная влага прокатилась по его пищеводу, как дождевые потоки по глинистому руслу пересохшего в засуху ручья.

Жизнь сразу же стала лучше и веселее, она заиграла всеми цветами радуги и защебетала веселыми птичьими голосами.

— Зинуля, хочешь, я на тебе женюсь? — радостно воскликнул воскресший корреспондент и чмокнул буфетчицу в румяную щеку жирными от селедки губами.

— Ты сперва умойся и зубы почисти, жених! — беззлобно отозвалась Зинуля и вытерла щеку обрывком бумажного полотенца.

— Все понял! — отозвался корреспондент, поднялся из-за стола, нетвердыми шагами покинул гостеприимные стены «Василька» и направился к своему дому.

Трудясь на скудной ниве районной журналистики, Павел Ячменный не нашел времени обзавестись семьей. Возможно также, он не нашел в родном поселке женщины, которая смогла бы нести тяжелое бремя жены журналиста. Так или иначе, незадачливый корреспондент проживал в гордом одиночестве на окраине поселка, в маленьком домике, доставшемся ему от рано умершей матери. Точнее, проживал он не в одиночестве, а вдвоем с огромным сибирским котом Тимошей, таким же, как он, убежденным холостяком.

В доме у Павла и Тимоши чувствовалось отсутствие женской руки. Там царил постоянный беспорядок, посреди горницы валялись грязные носки и поношенные фуфайки, а иногда попадалась и недоеденная Тимошей мышь. В единственной комнате даже в летний день было темновато, поскольку давно немытые окна с трудом пропускали солнечный свет. Большую часть комнаты занимали стопки и подшивки районной газеты за многие годы. Пыль лежала на них толстым слоем, а по углам комнаты соткали свою паутину деловитые старательные пауки.

Поэтому вполне понятно, что Павел Ячменный не очень спешил домой.

Однако, как мы уже говорили, все расстояния в поселке Васильки невелики, и не прошло и десяти минут, как незадачливый корреспондент приблизился к своему дому. Взглянув на вросшую в землю избушку, Павел вздохнул и привычно подумал, что надо бы починить крышу, да все руки как-то не доходят. Он толкнул скрипучую некрашеную калитку и вошел в запущенный сад.

И увидел на крыльце поджидающего его человека.

— Здорово, — проговорил тот, шагнув навстречу Ячменному. — Не ждал?

— Здрасте! — ответил Павел, замедлив шаги. — Давненько вас не было! Никак, уезжали?

— Дела, Павлик, дела! Ну что — в гости-то позовешь?

— Да у меня… того… не прибрано… и угостить вас нечем…

— А это ничего. Я человек негордый, неизбалованный. Воды стакан нальешь — с меня и довольно. Вода-то у тебя, надеюсь, есть?

— Колодезная, — Павел достал из-под крылечка ключ и с явной неохотой отпер дверь.

Тимоша громко мяукнул и устремился навстречу хозяину, намереваясь потереться о его ноги. Но тут он увидел гостя, радостное мяуканье перешло в вопросительную и неприязненную интонацию, и огромный котище опасливо отступил к незастеленной хозяйской кровати.

— Нехорошо живешь, — проговорил гость неодобрительно, окинув быстрым взглядом комнату, — неаккуратно!

— Я вас предупреждал… — пробормотал Ячменный, поспешно поправляя несвежее одеяло и заталкивая ногой под кровать невесть как оказавшийся летом посреди комнаты валенок. — Живу один, прибраться некому…

— Да я, собственно, не о том! — небрежно отмахнулся гость. — По мне, хоть сортир в доме устраивай, твое дело. Живи хоть в хлеву, если тебе нравится. Я не о том. Болтаешь ты, Паша, слишком много! Нехорошо это, Павлик.

— Да я разве что… я ничего такого… — Ячменный испуганно взглянул на гостя. — Разве я когда…

— Когда, Паша, когда! Разве не ты в «Васильке» только что соловьем разливался, что все знаешь, до всего своим умом дошел, все изучил досконально, пять чемоданов информации собрал?

— Да это я так… это я спьяну… чего не наболтаешь… вы не подумайте, я никому… — Ячменный воровато стрельнул глазами и переступил поближе к двери.

— Ну, теперь-то, Паша, ты точно никому! — Гость нехорошо усмехнулся и шагнул в его сторону, отсекая невезучему журналисту единственный путь к отступлению.

— Так это вы… — глаза журналиста загорелись. — Надо же! А я и не думал… вот оно как! Это какую же статью написать можно! Да что — статью! Книгу! Бестселлер!

— Нет, Паша! Никакую книгу ты уже не напишешь. Опоздал ты маленько. Нету у тебя больше времени.

Гость сунул руку за пазуху и вытащил короткий остро заточенный железный штырь с деревянной ручкой.

Ячменный смотрел на это страшное оружие как зачарованный. Его губы шевелились — казалось, он подбирает точные, яркие, выразительные слова для своей последней и самой лучшей статьи.

Гость шагнул, резко выдохнул и выбросил вперед удлиненную железным острием руку. Заточка с негромким отвратительным хрустом вошла в горло корреспондента. Ячменный попытался что-то сказать, но вместо слов с его губ хлынула кровь. Он покачнулся и тяжело грохнулся на грязный пол.

Кот Тимоша душераздирающе мяукнул и улепетнул под кровать хозяина. Оттуда он немигающими зелеными глазами следил за незваным гостем.

А этот гость, оттолкнув ногой бездыханное тело корреспондента, приступил к планомерному обыску.

Первым делом он распахнул дверцы платяного шкафа, выкинул оттуда поношенную одежду убитого корреспондента, выгреб из нижнего отделения шкафа несколько пар стоптанных ботинок и резиновых сапог. В глубине обнаружился допотопный фанерный чемодан. Подковырнув его замок крепким ногтем, убийца откинул крышку, заглянул внутрь и брезгливо поморщился: в этом чемодане покойный хранил свое грязное белье.

Отодвинув чемодан к стене, убийца опустился на колени и заглянул под кровать.

Оттуда на него, не мигая, глядел Тимоша.

— А ну, пошел прочь! — зло проговорил убийца и запустил в кота попавшим под руку ботинком Ячменного.

Кот, однако, ловко увернулся от хозяйского ботинка и забился еще глубже. Тогда убийца вытянул вперед руку и принялся шарить под кроватью, надеясь найти там припрятанный Павлом «чемодан с информацией». В пять чемоданов он не очень-то верил, но найти один чемодан рассчитывал.

Однако, когда он уже что-то почти нащупал, в его руку вонзились словно десять остро отточенных ножей. Это Тимоша вцепился в руку своими острыми когтями, то ли собираясь отомстить за смерть своего непутевого хозяина, то ли просто защищаясь от опасного незнакомца.

— Чтоб тебя!.. — вскрикнул убийца и вытащил руку из-под кровати. Но огромный кот вцепился в нее теперь уже всеми четырьмя лапами, да еще пустил в ход острые зубы.

— Ах ты, скотина мерзкая! — Незваный гость попытался левой рукой вытащить из-за пазухи свою страшную заточку, но пока он неловко возился с ней, кот, душераздирающе вопя, выпустил исцарапанную руку и стрелой взмыл на распотрошенный платяной шкаф, откуда с ненавистью и презрением уставился на исцарапанного врага.

— Сволочь полосатая! — шипел тот, тряся в воздухе окровавленной рукой и оглядываясь по сторонам в поисках подручного перевязочного материала.

Кот ответил со шкафа явно нецензурным воплем.

Вдруг в окно дома кто-то постучал.

Убийца зашипел, как разъяренная гадюка, сполз на пол и спрятался за стол, чтобы его не было видно из окна.

Впрочем, окна в доме Ячменного так давно не мыли, что через них с улицы вряд ли что-нибудь можно было разглядеть.

— Пал Васильич! — донесся с улицы женский голос. — Я в город еду, так не надо ли вам чего купить?

Ответом на эти слова было только душераздирающее кошачье мяуканье.

— Пал Васильич, или вас дома нету? — снова окликнула настырная женщина.

Кот снова оглушительно мяукнул.

— Заткнись, зараза! — прошипел убийца из-под стола и погрозил коту заточкой. Кот мстительно скосил на него зеленые глаза и издал такой вопль, от которого и мертвые проснулись бы.

— Надо же, — проговорила под окном соседка. — Ушел куда-то, а животное запер! Разве ж так можно…

Соседка эта, сорокалетняя разведенная женщина по имени Таисья, счетовод все с той же птицефабрики, по причине своего многолетнего одиночества нет-нет да присматривалась к Павлу Ячменному. Время от времени она предлагала непутевому корреспонденту помощь по хозяйству — постирать белье, зашить рубашку, заштопать носки… Ячменный был человек пьющий, что, конечно, было большим минусом. С другой стороны, где же найдешь непьющего? Все вокруг пьют, весь вопрос только в количестве. А он, Пашка-то, все же, в газету пишет, стало быть, человек культурный…

Правда, сам Павел не слишком поддавался на женские уловки: он боялся лишиться своей драгоценной свободы. Кроме того, соседка была, на его взгляд, старовата и не слишком хороша собой.

Так и шла их соседская жизнь в форме затяжной позиционной войны с временными перемириями и неопределенным исходом.

Вот и сейчас Таисья решила предложить соседу помощь. Вроде бы тот был дома — она видела через густые кусты черноплодки, как он заходил в избу с кем-то.

Однако теперь на ее стук никто не отзывался, только громкое кошачье мяуканье доносилось из дома.

Таисья решила, что сосед не отзывается, потому как не хочет принимать от нее никакой помощи, стало быть — брезгует. Она чрезвычайно обиделась и пошла восвояси, негромко бормоча под нос, что не больно-то он ей нужен, несчастный пьяница, что он еще сильно пожалеет и что только кота ей жалко, потому как несчастное животное у такого плохого хозяина живет без ухода и ласки и часто по нескольку дней питается одними мышами.

Убедившись, что настырная соседка удалилась, убийца перевел дыхание и спрятал заточку, которой он уже собирался снова воспользоваться. Покосившись с неприязнью на недостижимого кота, он оторвал кусок от засаленной кружевной салфетки, постеленной на комод, надо думать, еще рано умершей Пашкиной матерью, обмотал им кровоточащую руку и продолжил обыск, поглядывая на часы.

Теперь он спешил, поскольку опасался, что соседка может вернуться, да еще и не одна.

На этот раз он беспрепятственно пошуровал под кроватью, но ничего там не нашел, кроме валенка и ботинка, который сам же туда и закинул. Правда, протянув руку к самой стене, он нащупал еще какой-то предмет, который оказался дохлой мышью, припрятанной Тимошей на черный день. Убийца выругался, вытер руку обрывком салфетки и перешел к последнему месту, которое он мог обследовать — к небольшой этажерке довоенного производства, на которой покойный корреспондент держал свои не слишком многочисленные книги.

Кроме нескольких брошюр по истории и краеведению Карельского перешейка и Выборгского района, здесь была книга о советско-финляндской войне, изданная в Финляндии и недавно переведенная на русский язык, а также небольшое иллюстрированное издание под названием «Линия Маннергейма».

При виде этих книг убийца недовольно крякнул, однако оставил их на прежнем месте.

И тут ему под руку попалась сложенная вчетверо газета пятилетней давности.

Он развернул ее, на глаза попалась заметка за подписью «П. Карельский». Шевеля губами, убийца прочел эту заметку, и его лицо посветлело.

Он снова взглянул на часы и заторопился: оставаться здесь дольше было слишком опасно. Погрозив напоследок коту, он выглянул в окно, выходившее на заднюю сторону дома, убедился, что там никого нет, осторожно открыл его, выпрыгнул в сад и покинул участок Ячменного, воспользовавшись проломом в заборе.

Он шел по пыльному проулку и не столько думал, сколько прислушивался к тому, что творилось в Его душе, точнее, в том темном облаке, которое клубилось у Него в мозгу после операции.

Сегодня, когда Он снова совершил Действие, там, в этом темном углу сознания, снова вспыхнула яркая молния, казалось, еще немного — и Он вспомнит все, вспомнит самое главное — что представляет собой Его великая цель, куда она зовет Его…

Но вспышка погасла слишком быстро, и Он не успел разглядеть, что скрывается в том темном облаке.

Правда, как и прошлый раз, Действие словно обновило Его, придало Ему новых сил, но меньше, чем тогда, в поезде… казалось, он все сделал правильно, так же, как тогда, даже лучше — он приготовил для сегодняшнего Действия специальный инструмент, удобный и острый.

Но эффект получился слабее.

Почему? Неужели Ему становится мало одного Действия? Неужели его потребность возрастает?

Он знал, что так бывает с наркоманами, которым с каждым днем нужно все больше и больше наркотика. Но Он — не наркоман! Он не имеет ничего общего с этими жалкими больными людишками, впавшими в постыдную зависимость от белого порошка. Он — сверхчеловек, у которого есть великая, все оправдывающая цель! И Ему нужно сейчас думать только об одном: о том, как достичь этой цели.

Потом, когда Он ее достигнет — все будет по другому, все волшебным образом изменится, преобразится! Вся Его жизнь станет непрерывным Действием!

Он потер лоб. Мысли предательски путались. Темное облако в глубине сознания разрасталось, захватывало новые территории. Неужели Он снова сползает в безумие?

Нет, не может быть! Его великая цель не даст Ему погибнуть. Она ведет Его пусть не прямым, но верным путем.

И самое главное — Он слышит зов своей цели с каждым днем все громче и громче, значит, он приближается к ней, и скоро наступит долгожданный миг…

Правда, у журналиста Он не нашел всех указаний, всех ориентиров, ведущих к цели, но сам разговор, который Он подслушал в пивной, дал ему очень много.

Он убедился в своей правоте: путь к великой цели напрямую связан с Действиями, которые Он совершил до болезни, до вторжения хирурга в мозг, потери памяти…

Он еще раз убедился в своей избранности, в своей сверхчеловеческой природе. И правда, только сверхчеловек смог бы так хитро составить послание…

Две части послания Он уже вспомнил, точнее, расслышал в поселковой пивной, еще одну нашел в доме убитого корреспондента. Нужно было найти еще две… найти или вспомнить…

Он немного пожалел, что слишком рано совершил Действие с корреспондентом. Наверное, из него можно было вытянуть все недостающие звенья…

Но нет, Он не будет сожалеть о том, что сделал. Именно этим мелкие людишки отличаются от сверхчеловека — тем, что они бесконечно сожалеют о сделанном. Сожалеют, вместо того, чтобы действовать.

Нет, Он, как всегда, все сделал правильно. Корреспонденту нужно было заткнуть рот. Он и так слишком много болтал. Наговорил лишнего той женщине…

Внезапно Он встал как вкопанный.

Вот оно! Та женщина! Ведь она слушала болтовню корреспондента и могла запомнить все пять частей послания! Конечно, она сама не понимает, каким бесценным знанием обладает, но Он — Он-то понимает все! И он сможет извлечь эти знания из этой посторонней, чересчур любопытной женщины…

Он оглянулся по сторонам и ускорил шаг.

Всю дорогу до дома Люська была непривычно молчалива. Да и говорить-то было несподручно, потому что мотоцикл участкового ревел как оглашенный. Но Люська во время поездки подумала и решила, надо полагать, сменить тактику. Во дворе она поглядела на Николая Иваныча томным взглядом и вымолвила едва слышно, что ей как-то нехорошо, голова что-то закружилась, и в глазах темнеет. От всего ее поведения за версту несло дешевым самодеятельным театром, так что Надежда только усмехнулась.

Однако участковый оказался мужчиной доверчивым, а, скорее всего, при такой-то жене совершенно неискушенным. Поэтому он воспринял Люськину игру всерьез и заволновался. Надежда ушла в дом к старухе, а когда отдавала ей газету, то увидела в окно, как Николай с налившимся кровью лицом, тащит Люську на руках. Через некоторое время из-за стенки послышались Люськины взвизги и оханье.

«Развлекаетесь, ребята, — усмехнулась Надежда, — ну, бог в помощь…»

Прошло около часа. Надежда успела подмести в горнице, почистить картошку и постирать замоченное с утра белье. Люська появилась на крыльце, запахивая коротенький халатик, волосы едва заколоты, щеки полыхают как маков цвет.

— Что-то жарко сегодня, — она надолго присосалась к ковшу с колодезной водой, потом подошла к Надежде и помогла выкрутить пододеяльник.

В это время открылась калитка, и во двор вошел дед Семен. Надежда с Люськой так удивились, что замерли над корытом, забыв поздороваться. Сосед, как обычно, тоже не утруждал себя приветствием. Сегодня на нем не было стеганой куртки и кепки, которую носил он в любую погоду, даже в самую жару. Рубаха на старике была старенькая, но чистая, как с изумлением отметила Надежда, из небрежно застегнутого ворота выглядывала худая морщинистая шея с острым кадыком, как у старой птицы, редкие волосы прилипли ко лбу.

— Николай где? — отрывисто спросил дед у Люськи.

— Да где ему быть-то? — блудливо усмехнулась она и кивнула на свои окна. — Отдыхает в кроватке от трудов праведных… Хилый нынче мужчина пошел, ты, дед Семен, мне его не заменишь? Говорят, старый конь борозды не портит…

— Людмила! — неожиданно строго приказала Аглая Васильевна. — Рот закрой и Николая позови!

Снова Надежда в который уже раз удивилась, как кстати у старухи наступает просветление, а Люська и сама видно сообразила, что трещит не в добрый час и стукнула в окошко со словами:

— Коля, выйди во двор! Надо очень!

— Что у тебя, Семен Степаныч? — Участковый, позевывая, вышел на крыльцо — босой, в одних брюках.

— Просьба у меня к тебе, Николай, — глухо сказал старик, — пристрели Найду мою…

Бум! Люська выронила пустое ведро, и оно с гулким грохотом покатилось по ступенькам, а Надежда Николаевна в ужасе прижала руку к губам.

— Помирает она, — едва слышно произнес старик, — пристрели, чтоб не мучилась…

Участковый, как был босой, пересек двор и скрылся за калиткой. Надежда с Люськой, переглянувшись, поспешили за мужчинами, Люська даже про костыль забыла, опиралась на Надежду.

Собаке было плохо. Она лежала в тенечке на вытоптанной траве возле своей будки, рядом стояла нетронутая миска с едой. Услышав шаги хозяина, Найда подняла голову и поглядела на людей глазами, казавшимися бездонными от страдания. Левая передняя лапа была странно откинута в сторону, и даже сквозь слипшуюся шерсть видно было, что она сильно распухла.

— Третьего дня напоролась в лесу на железину, — скорбно объяснил дед Семен, — возле старых дотов мы были.

— Угу, — понимающе кивнул Николай, — вроде умная у тебя собака, а вот поди ж ты…

Найда застонала и опустила голову.

— Помирает, — всхлипнула Люська, — кто у старых дотов на железяку наступит — обязательно заражение крови будет!

— Сделай, Николай, — настойчиво говорил старик, — что животная зря мучается…

— Да как же это, Семен Степаныч… — запинаясь, заговорил Николай, и Надежда увидела, что этот большой и сильный человек растерялся, — да я и не могу из пистолета-то, у меня оружие табельное, патроны все подотчетные…

— А я тебе ружье дам! — Дед Семен шагнул в дом и вынес оттуда охотничье ружье. — А сам я не могу, сил нет…

С тяжелым вздохом участковый взял ружье и оглянулся на женщин.

— А ну, идите отсюда!

— Стойте! — неожиданно для себя закричала Надежда. — Ее лечить надо!

— Какой там лечить! — отмахнулся участковый. — Собаки сами знают, какую травку съесть, а если у старых дотов поранился — то ничего не поможет… Человека и то едва спасут, если сразу в больнице рану обработают…

— Туда никто не ходит, с тех пор, как двое мальчишек умерли от инфекции, мне в поселке рассказывали, — встряла Люська.

— От инфекции помогают антибиотики, — не уступала Надежда, — Семен Степанович, у меня такое лекарство есть, я зимой болела, вот осталось немножко. Оно новое, очень сильное…

Действительно, в феврале на Надежду Николаевну напала какая-то непонятная болезнь. Всегда привыкшая считать себя человеком патологически здоровым, Надежда вначале не придала значения упорному кашлю и головной боли — обычная простуда, через три дня пройдет. Однако, когда дней через десять соседи стали жаловаться на шум, который производит Надежда по ночам, муж не выдержал и потащил Надежду к врачу, у нее уже не было сил упираться. Доктор долго отчитывал Надежду Николаевну за легкомысленное отношение к собственному здоровью, после чего выписал ей зверский курс сильных антибиотиков, которые, надо сказать, живо справились с инфекцией. И вот, собираясь на хутор и по совету мужа, беря с собой аптечку, сама не зная почему, Надежда сунула в пакет оставшиеся капсулы.

Дед Семен смотрел хмуро и недоверчиво, но участковый Надежду поддержал, уж очень ему не хотелось выполнять функции палача для больной собаки.

— Давайте попробуем, а станет хуже, я приеду, слово даю!

Надежда метнулась за лекарством, едва не сшибив по дороге замешкавшуюся Люську. Она разломала капсулу и половину содержимого растворила в воде, прикинув, что собаке все же нужна меньшая доза, чем человеку. Найда смотрела обреченно, но дала разжать челюсти и проглотила лекарство.

— Теперь вечером, — быстро говорила Надежда, — с одного раза, конечно, не поможет…

Участковый засобирался, пообещав, что непременно явится завтра утром, а там будем решать.

К вечеру собака настолько ослабела, что у нее даже не было сил поднять голову. Дед Семен на Надежду не смотрел. С замиранием сердца она впихнула очередную порцию лекарства собаке в глотку и ушла на свою половину.

Ночью спала только старуха, даже у Люськи допоздна горел свет. Утром прикорнувшую Надежду разбудил негромкий стук в окно, во дворе маячил сосед.

— Слышь, Надя, — хриплым от радости голосом произнес он, — Найда-то моя воду всю выпила, на ноги поднялась, только кашу есть не стала…

— А мы ей колбаски… — засуетилась Надежда, — что ж все каша да каша… когда болеешь, всегда вкусненького хочется…

Найда выглядела лучше. Она вежливо съела кусочек вареной колбасы и без сопротивления приняла очередную порцию лекарства. У Надежды отлегло от сердца.

Участковый приехал, когда они с соседом с трудом уговорили Найду показать больную лапу, и Надежда выстригла слипшуюся шерсть, обработала вскрывшийся нарыв и сделала повязку с тетрациклиновой мазью, которую опять-таки на всякий пожарный случай привезла из города.

— Брось ты это дело, — бубнил дед Семен, — народными средствами пользоваться надо — подорожник вон или дегтем смазать…

— Живете как при царе Горохе! — вскипела Надежда. — Чуть собаку на тот свет не отправили!

— Слушайся ее, Семен Степанович, она дело говорит! — крикнул из-за забора участковый.

Дед глянул хмуро и ушел в дом.

— Характер такой, — пояснил Николай, присев рядом с Надеждой, — я не обижаюсь.

— А что это за старые доты, про которые вы говорили? — спросила Надежда, почесывая Найду за ушами.

— Да финские укрепления, — ответил Николай. — Линия Маннергейма, не слышала, что ли?

— Да слышала, конечно, — Надежда даже слегка обиделась. — Я же все-таки в Питере родилась, не где-нибудь! В детстве на Карельском перешейке в пионерском лагере была, мы на финских дотах грибы собирали. Вожатые нас не пускали, говорили — опасно, но мы все равно тайком ходили… змей там, и правда, много, без сапог не пойдешь, но и грибов — тьма-тьмущая! А еще у нас двое мальчишек на этих дотах гранату нашли неразорвавшуюся, притащили тайком в лагерь, хвастались. Ну, одна девчонка из второго отряда вожатому настучала. Что с ним было! Его чуть инфаркт не хватил. Мальчишек этих хотели в город отправить, потом, правда, передумали: наверное, не захотели шум поднимать.

— Что — граната! — Николай усмехнулся. — Там мужички наши чего только не находили! И снаряды целыми ящиками, и винтовки, и пулеметы… прошлым летом парень с девчонкой купаться пошли, он нырнул — ящик зацепил, ухватил его, вытащил на берег — целый ящик мин для миномета! Ну он, дурачок, наладился этими минами рыбу глушить. Хорошо, я услышал, отобрал, а то могло все это плохо кончиться. Костя Захаров из Суоярви тоже минами рыбу глушил, теперь на одной ноге скачет, вторую взрывом оторвало. Чудо, что сам жив остался!

За разговором они дошли до дома с зелеными ставнями и присели на завалинке. Николай вытащил из кармана пачку сигарет, степенно закурил и продолжил:

— Это так, мелкие развлечения. В этих дотах чего только нету! Да и сами-то доты хорошо сохранились. В соседней деревне Леха Стариков надумал себе новый дом строить, а у него на участке небольшой дот был. Бетонный, однако. Так он свой дом на этом доте, как на фундаменте поставил. А что? И готовый фундамент, и сухой бетонный подвал — что хочешь в нем хранить можно. Но и это — мелочь… Вот возле поселка Окуневого огромный дот был, три этажа под землей, сверху — ворота железные. В этом доте бомжи поселились, так мы, менты, их оттуда никакими силами выкурить не могли. Подъедем, окружим этот дот — а они ворота изнутри запрут и из-за ворот над нами прикалываются. Всякими словами нецензурными обзываются. А мы и сделать ничего не можем: тут без осадной артиллерии или без авиации нечего и подступаться, настоящая крепость!

— И чем это закончилось? — поинтересовалась Надежда. — Так и живут в этом доте бомжи?

— Так чем? Известно чем! Недавно, года три назад, один богатый мужик из Питера купил огромный участок земли вместе с этим дотом. Как уж он бомжей выкурил — это я не знаю, только избавился от них. Потом пригнал он несколько самосвалов и неделю оттуда мусор вывозил. Почистил дот, провел в него электричество, так что ты думаешь? — Николай сделал паузу, выпустив облачко дыма. — Оказалось, что в том доте даже лифты работают!

— Лифты? — недоверчиво переспросила Надежда. — Какие лифты? Это же дот, а не жилой дом!

— То-то и оно, что дот! — важно проговорил участковый. — Да не простой, а артиллерийский! Наверху пушки стояли, а внизу, в подвалах, — артиллерийские погреба, то есть там снаряды были сложены. Этими лифтами снаряды к орудиям и поднимали. Короче, тот мужик подвалы в порядок привел, сверху дом трехэтажный каменный построил, мрамором отделал, стеклопакеты вставил, и получилось у него не жилище, а чудо из чудес: сверху настоящий дворец, а снизу бункер, который прямое попадание атомной бомбы выдержит! Три этажа под землей и еще три сверху!

— Ничего себе! — изумилась Надежда. — Так у него там и артиллерия, может быть, имеется?

— Насчет этого не знаю, не скажу. А только эти «черные следопыты», которые по местам боев шастают да в земле копаются, всякое оружие там находят. Пистолет немецкий, «вальтер», у нас на станции за пятьсот баксов купить можно. Автомат, конечно, подороже…

— И вы про это так спокойно говорите? — ужаснулась Надежда.

— А что я могу сделать? — Николай затоптал окурок. — Закон рынка! Спрос, как говорится, рождает предложение. Я за ними, само собой, гоняюсь, ловлю, но я — один, а их много. А главное дело, линия Маннергейма, она большая, к каждому доту часового не приставишь. Я уж и то стараюсь… вот, слышала, говорят, что на эти старые доты ходить нельзя, будто там арматура какая-то опасная? Кто об нее поранится, так долго не заживет, а может, и вообще окочурится. — Николай понизил голос, — это ж я слух распустил, чтобы поменьше туда таскались! Люське своей под большим секретом рассказал, после этого весь поселок только об этом и говорил! Только тсс! Это между нами!

— Однако собаке-то как плохо было, — возразила Надежда, — и мальчишек двое умерли.

— Ну, мальчишки, похоже, ягод волчьих объелись, — махнул рукой Николай, — это давно было, сейчас уж не выяснить. А вот собака… Дед Семен лес как свой сортир знает, чего он в ту сторону поперся? Странно…

— Надо же, — Надежда вздохнула. — Я и не знала, что эти укрепления по всему Карельскому перешейку настроены… я думала, они севернее, ближе к границе…

— Да что ты! Это же такой рубеж был — в глубину больше сорока километров, да сто с лишним в длину… Маннергейм, он до войны в Финляндии президентом был…

— Вовсе и нет, — подала вдруг голос Аглая Васильевна, до сих пор безмолвно сидевшая на крыльце. Видимо, у нее случилось очередное прояснение сознания.

— Как это — нет? — обиделся участковый. — Как же нет, когда про него у нас каждый школьник знает?

— Клавочка, посмотри у меня в тумбочке, в верхнем ящике! — важно проговорила старуха. — В черной тетрадке…

— Бредит, — вздохнул участковый. — Ну ладно, пойду я, и так уж с вами заболтался…

Надежда уже привыкла, что старуха называет ее Клавой, и не обижалась на нее. Кроме того, она научилась выуживать в редких репликах Аглаи Васильевны полезную информацию. Она прошла в старухину комнату и выдвинула верхний ящик старой прикроватной тумбочки. Сверху лежало несколько выцветших фотографий — молодая девушка с решительным, серьезным лицом, в которой только с большим трудом можно было узнать Аглаю Васильевну; та же девушка в вязаном свитере и круглой шапочке возле каменной крепостной стены; снова она, но теперь рядом с высоким угловатым парнем в кепке и выцветшей гимнастерке без погон. Один рукав гимнастерки — пустой, заткнут за ремень. Ниже — несколько старых открыток: поздравления с Новым годом и другими праздниками, пожелания счастья.

И наконец, на самом дне ящика Надежда увидела толстую тетрадь в черном клеенчатом переплете.

Читать чужие письма и дневники неприлично, это Надежда знала с самого детства. Но Аглая Васильевна сама сказала ей про эту тетрадку, значит, хотела, чтобы Надежда прочитала ее записи. Правда, она назвала ее Клавой, но сути дела это не меняло.

Надежда открыла тетрадь.

Пожелтевшие страницы в мелкую клетку были заполнены аккуратным угловатым почерком. Надежда не сразу смогла его разобрать, но вскоре дело пошло легче.

«Сегодня приехали в Выборг. Здесь не так много разрушений, как у нас в Ленинграде. Жителей почти не осталось, они ушли с отступающей финской армией. Оставшиеся очень напуганы и недоброжелательны. Мне поручено организовать начальную школу. Никто не хочет мне помогать, ничего невозможно достать. Но надо бороться с трудностями, на фронте нашим бойцам было гораздо тяжелее…»

«Владимир Сергеевич — фронтовик, настоящий мужчина. Он потерял руку в боях под Волховом. Что бы я без него делала? Он достал дров и керосина, починил несколько парт. Это без одной руки!»

«Володя воевал в этих местах. Он рассказывает ужасные вещи. Не знаю, как такое может быть. Не знаю, можно ли ему верить. Конечно, он фронтовик…»

Последняя запись была сделана неровными, прыгающими, наползающими друг на друга буквами — должно быть, Аглая Васильевна писала эти строчки в сильном волнении.

Надежда решила, что эти записи слишком личные, да и вряд ли она узнает из них что-то полезное для своего расследования, и перевернула несколько страниц.

Короткие записи личного характера сменились длинным сплошным текстом — скорее всего, выписанным откуда-то или составленным из нескольких источников.

«Карл Густав Маннергейм, четвертый сын графа Маннергейма, родился в 1867 году около Турку, окончил Гельсингфорсский университет и Николаевское кавалерийское училище в Санкт-Петербурге. В 1889 году был зачислен в кавалергарды. Получил звание поручика в 1893-м и штабс-ротмистра в 1901 году. За год боевых действий в Маньчжурии во время Русско-японской войны был трижды удостоен боевых наград и произведен в полковники.

После завершения военных действий, весной 1906 года, по поручению начальника Генерального штаба генерала Палицына полковник Маннергейм отправился в длительную экспедицию. Ему было поручено совершить путешествие из Русского Туркестана через страны Центральной Азии в Северный Китай, дойдя до Пекина. Целью этой экспедиции было обследование пограничных районов между Китаем и Российской империей, которые могли в будущем стать театром военных действий. Эта задача была напрямую связана с серьезными неудачами России в недавней войне с Японией. Пройдя по пограничным провинциям Китая, полковник Маннергейм должен был ознакомиться с подготовкой обороны страны, обучением войск, выяснить, как относится коренное население к России, насколько в этих местах заметно японское влияние. Кроме того, ему было поручено изучение района «в смысле продвижения по нему российских кавалерийских отрядов».

В качестве специального оборудования Маннергейм взял с собой английский фотоаппарат «Кодак» с двумя тысячами стеклянных фотографических пластинок, чтобы делать фотографии по пути следования экспедиции.

Чтобы скрыть военный характер своей миссии, Маннергейм выдавал себя за шведского подданного, занимающегося этнографическими исследованиями.

Из Самарканда он с двумя казаками отправился в Андижан и Ош, где закупил все необходимое для путешествия, а также приобрел вьючных лошадей.

Маннергейм преодолел самые непроходимые районы Центральной Азии, составив подробные карты своего маршрута со специальными пометками — где они могут быть преодолены воинскими частями, где придется совершать обходные маневры. Иногда он совершал в одиночку переходы по сотне верст, отделяясь от основного состава экспедиции, только для того, чтобы нанести на свои карты еще одну горную вершину или перевал.

Добравшись до границ Китая, Карл Маннергейм записал свои впечатления об этой удивительной стране. Позднее эти записки были изданы отдельной книгой. В частности, в Китае он встретил далай-ламу, духовного главу Тибета, находившегося в китайском плену.

Далай-лама охотно согласился принять русского путешественника, поскольку испытывал большой интерес к России. Во время этого приема он восседал на золоченом кресле, установленном на возвышении в небольшом зале для приемов.

По неподтвержденным сведениям, во время этой встречи далай-лама подарил полковнику некий священный предмет, который Маннергейм впоследствии берег как зеницу ока.

Маннергейм долго говорил с далай-ламой, тот произвел на офицера русской армии чрезвычайно сильное впечатление. Возможно, именно тогда в его душе вызрело убеждение, что малое государство может выжить и отстоять свою независимость, балансируя между великими державами и используя их взаимные противоречия.

Вскоре далай-лама, пользуясь изменением мировой обстановки и ослаблением Китая, сумел вернуться в Тибет и на какое-то время добиться его независимости.

Интересно, что в Китае полковник Маннергейм получил от местных жителей китайское имя Ма-да-Хан, что в переводе обозначает «Конь, проскакавший через звезды».

«Ну надо же, — подумала Надежда, послюнив палец, чтобы перевернуть слипшиеся пожелтевшие страницы, — старуха-то, оказывается, прямо научное исследование тут развела! То есть не сейчас, а раньше. И кто же она такая?»

Перевернув последнюю страницу, Надежда увидела пожелтевшую газетную вырезку.

Выцветшая фотография женщины средних лет, в которой с большим трудом можно было узнать Аглаю Васильевну — лицо напряженное, немного испуганное, глаза, растерянно уставившиеся в объектив. Белая блузка, темный жакет, аккуратно собранные в узел волосы. Типичная школьная учительница.

И вокруг нее — детские лица, лица ее учеников…

Лаконичный заголовок — «Признание заслуг».

Ниже шел сухой текст.

«Решением облоно высокое звание «Заслуженный учитель области» было присвоено преподавателю истории Выборгской средней школы номер 27 Аглае Васильевне Малышевой. Помимо высоких показателей в преподавании своего предмета, Аглая Васильевна внесла большой вклад в изучение истории нашего края. Со своими учениками она прошла по дорогам боевой славы, собрала множество реликвий, которые передала в областной краеведческий музей. Самое же главное — она привила своим ученикам интерес к истории родного края…»

— Клава! — донесся с крыльца истошный вопль Аглаи Васильевны. — Еж пришел!

Явление ежа — это был кошмар жизни всех обитателей дома с зелеными ставнями. Люськин Шарик был собачкой невредной, нрава веселого и незлобивого, хотя маленько вороватый. Однако был у него один большой недостаток — он слишком сильно интересовался всяческой живностью, начиная от жучков-паучков и кончая вороной на сосне, что, конечно, очень неудобно, учитывая местожительство Шарика. Вокруг хутора в лесу кишело всевозможное мелкое зверье — мыши, ласки, зайцы, не говоря уже о кротах и землеройках. В лес Шарик не ходил по причине легкой трусоватости, и слава богу, говорила Люська, а то еще на змею наткнется. Кошек вокруг никто не держал, к соседской Найде подступиться Шарик боялся. Но мелочь пузатую, ненароком забравшуюся на участок, гонял нещадно. Пару раз сердобольная Надежда буквально из пасти вынимала зазевавшихся лягушек. Ящерицы ускользали сами, оставив на память Шарику хвост. Мышей Надежда не жалела, и пес навострился ловить их не хуже ее кота Бейсика. Люська, ругаясь, выметала с крыльца перья неизвестных птичек — не то съел до конца, не то только хвост растрепал. Но ежик — это было несчастье, просто стихийное бедствие.

Еж попался крупный, старый и опытный и повадился есть из Шариковой миски. В конце концов, рассуждала Надежда, не объест он нас, всем хватит молока да каши, но Шарик так не считал. Еж приходил с завидным постоянством, и тогда на участке начиналось форменное светопреставление. Шарик лаял, выл и пытался лапой отогнать ежа. Тот, надо сказать, лопал свою кашу, не слишком обращая внимание на скандальную шавку. На все Надеждины попытки выгнать его со двора хворостиной еж только сворачивался и шипел, выставляя колючки. И после того, как лохматый дуралей сунулся в них носом и раскровенил всю морду, задача Надежды заключалась в том, чтобы при визитах ежа мигом запирать Шарика в сарай. Таким образом, победителем в борьбе по всем статьям выходил еж.

Услышав крики старухи, Надежда бросила тетрадку в ящик, прищемив при этом палец и, охнув, опрометью бросилась на спасение Шарика.

К вечеру палец распух, что напомнило ей о недочитанной тетрадке. Надежда уложила старуху и взяла тетрадку наверх, чтобы продолжить интересное чтение.

«В самом конце своего путешествия, добравшись наконец до Пекина с рыжим киргизским конем Филиппом, юным переводчиком Чжао и китайцем-поваром из Ланьчжоу, Маннергейм был радушно принят в Российской дипломатической миссии, где в течение шести недель занимался завершением своего отчета. Здесь, за оградой миссии, он нашел то, чего ему недоставало все время продолжительного путешествия — приятных собеседников. Среди них он особую признательность выражал русскому военному атташе в Пекине, который дал ему ценные советы по редакции отчета.

Этим атташе был Лавр Георгиевич Корнилов, в то время также полковник, позднее — генерал, сыгравший важную и неоднозначную роль в русской истории, возглавив летом 1917 года неудачный поход на Петроград с целью свержения Временного правительства, а позже принявший активное участие в создании Добровольческой армии. Видимо, уже тогда эти два неординарных человека выяснили взгляды друг друга на политику и судьбы своей страны.

Закончив работу над отчетом, Маннергейм выехал из Пекина во Владивосток через Японию, где провел восемь дней, и вернулся по железной дороге в Санкт-Петербург, куда прибыл 25 сентября 1908 года после двух с половиной лет, проведенных в путешествии.

Возвратившись из своей экспедиции, Маннергейм был удостоен аудиенции императора. Он произвел на Николая очень сильное впечатление, и вместо положенных двадцати минут они проговорили больше полутора часов.

Во время начавшейся вскоре Первой мировой войны Маннергейм командовал кавалерийской дивизией. Воевал он в Галиции и на втором году войны за умелое командование и храбрость был произведен в генерал-майоры.

Он не принял ни Февральскую, ни тем более Октябрьскую революцию и возглавил борьбу Финляндии за независимость.

Эта борьба увенчалась успехом, и 16 мая 1918 года войска Маннергейма победным маршем вошли в Хельсинки — в тогдашний Гельсингфорс.

Этот день на долгое время был объявлен государственным праздником Финляндии — «Белым днем».

Впрочем, позднее, когда, уже будучи президентом Финляндской Республики, Карл Маннергейм понял, что этот праздник по душе не всем слоям населения страны, он отменил его празднование.

В 1931 году Маннергейм возглавил строительство оборонительной линии на Карельском перешейке, впоследствии получившей его имя, и благодаря которой Финляндии удалось выдержать мощный напор Красной армии в советско-финляндской войне 1939–1940 годов.

Маршал Карл Маннергейм был главнокомандующим финской армией в войнах с СССР 1939–1940 и 1941–1944 годов.

В августе 1944 — марте 1946 гг. он являлся президентом Финляндии.

Умер барон Маннергейм в Лозанне в 1951 году».

Надежда Николаевна Лебедева всегда была женщиной любопытной. И любопытство ее не напоминало настойчивое желание некоторых особ женского пола выяснить, куда, к примеру, ходит по вечерам сосед с первого этажа и откуда у соседки с пятого взялась вдруг такая дорогая шуба. Как уже говорилось неоднократно, любопытство Надежды имело явственный криминальный уклон — она обожала распутывать всяческие преступления и криминальные случаи, даже когда ее об этом никто не просил. Кроме этого, Надежда Николаевна с большим уважением относилась к печатному слову, считала, что любая информация, полученная из книг, полезна, и лишние знания никогда не помешают, а возможно, и пригодятся при случае. И убеждалась в своей правоте неоднократно.

Так и сейчас, она внимательно прочитала старухины записи, одобрительно посмотрела еще раз на фотографию и надолго задумалась.

Все это, конечно, очень интересно, но имеет ли этот исторический очерк отношение к нынешним событиям? А также к тому, что случилось в этих местах пять лет назад?

Ответа не было. Тогда Надежда прислушалась к своему внутреннему голосу. Раньше он иногда давал ей разумные советы, в последнее же время стал излишне осторожен, очевидно, попал под влияние Сан Саныча. Так и сейчас, голос посоветовал выбросить из головы замшелую историю и лечь спать. Но легкое жжение и зуд в корнях волос (именно там гнездилась ее знаменитая интуиция) дали понять Надежде, что она на правильном пути и что впереди у нее важное и интересное дело, которое обязательно раскроется, уж она постарается.

На следующее утро Николай Иваныч снова появился на хуторе.

Выглядел он очень озабоченным и с Надеждой разговаривать не стал, прошел в дом, едва кивнув.

Когда через несколько минут Надежда снова вышла во двор с корзинкой в руках, он, как обычно, умывался под рукомойником, но был все так же мрачен и даже, против обыкновения, не напевал и не насвистывал. Люська стояла рядом на удивление тихая, послушная, с чистым полотенцем в руках.

Увидев Надежду, участковый скосил на нее глаза и довольно неприветливо осведомился:

— Куда это ты собралась?

— А что? — переспросила Надежда, непривыкшая к такому грубому обращению.

— Посидела бы дома! Незачем сейчас по лесу ходить!

— Да в чем дело-то?

— Пашу Ячменного убили! — испуганно проговорила Люська. — Помнишь, который в газете…

— А ты, Люся, помолчи! — рявкнул на нее Николай. — Нечего лишнее говорить, особенно когда тебя об этом не просят!

Он взял у нее полотенце, вытер лицо и подозрительно взглянул на Надежду:

— А ты что — про покойного Павла Ячменного что-то знаешь? Откуда, зачем, почему?

— Это что — допрос? — холодно осведомилась Надежда. — Тогда хотя бы скажите, что случилось!

— Что случилось, что случилось… — недовольно пробубнил участковый, но после смягчился, вспомнив, что Надежда сделала для него и для Люси много хорошего. — Правда, убили Пашку Ячменного. Соседка его нашла. Собралась в город, хотела Павла спросить, не надо ли ему чего. Стучала-стучала в дом, Пашка все не отзывается, только кот изнутри орет дурным голосом. Она и ушла — постеснялась в чужое жилище ломиться, а сегодня как из города вернулась, снова к нему заглянула. Пашка на стук не отзывается, а кот орет пуще прежнего. Ну она, само собой, пожалела животное — думала, непутевый хозяин где-то загулял, а кота в доме запер. Дверь толкнула, а она и не закрыта, вошла внутрь — а Пашка на полу мертвый лежит, холодный уже… и рана у него…

— На горле?! — испуганно выдохнула Надежда и с трудом удержалась, чтобы не показать на себе, в каком месте.

Участковый только молча кивнул.

— Выборгский маньяк! — проговорила Надежда упавшим голосом.

— Так-то оно так, да не совсем! — отозвался Николай. — Маньяк-то, он на то и маньяк. Он убивал людей без всякого толка, без смысла, не грабил, не насиловал, один удар — и все, поминай как звали… а здесь…

— Неужели ограбление? — недоверчиво переспросила Надежда.

Она вспомнила свою встречу с корреспондентом и хотела сказать, что если судить по внешнему виду, то брать у него было явно нечего, но вовремя удержалась — дотошному участковому совсем необязательно знать, что она разговаривала с Ячменным незадолго до смерти.

— Ограбление — не ограбление, — отозвался Николай, — а только все у Пашки в доме вверх ногами перевернуто, как будто убийца что-то у него искал… из шкафа платяного все выкинуто, чемодан с грязным бельем — и тот распотрошили…

— То ли кто-то под маньяка работает, — задумчиво протянула Надежда. — Хочет, чтобы все поверили, что тот вернулся, то ли…

— То ли что? — переспросил Николай, с явным интересом взглянув на Надежду.

— То ли не знаю, что и думать! — уклончиво отозвалась она.

— Хорошо соображаешь, — одобрил участковый. — Я тоже засомневался — не спектакль ли кто-то разыгрывает, подражая тому маньяку. Хотя почерк очень похож… я тогда раны видел — точь-в-точь, как эта!

— Коля, ты есть-то пойдешь? — ревнивым тоном проговорила Люська, недовольно покосившись на Надежду. — Или так и будешь тут лясы точить? У меня уж небось все простыло!

— Иду, Люся, иду! — отозвался Николай и затопал к Люськиному крылечку.

А Надежда, проводив его взглядом, задумалась.

У нее не шел из головы разговор с Ячменным в заведении «Василек».

Что он тогда болтал по пьяни? Что досконально изучил дело Выборгского маньяка, почти вышел на его след, что собрал массу информации… якобы пять чемоданов с этой информацией хранятся у него в надежном месте…

Надежда этой болтовне, само собой, не поверила, но ведь кто-то другой мог отнестись к ней серьезно. Судя по всему, Павла убили сразу после этого разговора…

И еще одно не давало ей покоя.

Николай сказал, что убийца зачем-то распотрошил чемодан с грязным бельем. А Павел говорил, что «информация о маньяке» у него хранится в пяти чемоданах.

Не иначе, кто-то подслушал пьяную болтовню корреспондента в «Васильке».

Надежде стало как-то зябко, будто в теплый августовский денек на нее дохнуло декабрем.

По всему выходит, что, когда они с Павлом беседовали в питейном заведении, кто-то внимательно прислушивался к их разговору.

Не просто кто-то — а убийца.

Тот самый Выборгский маньяк, про которого пять лет назад писал покойный корреспондент. И который, судя по всему, снова начал собирать свой кровавый урожай…

Но вот что не давало Надежде покоя: как сказал участковый, маньяк — он на то и маньяк, что убивает без толка и без смысла. Или, по крайней мере, смысл его преступлений непонятен постороннему человеку. А Ячменного он убил со смыслом: чтобы заткнуть ему рот и уничтожить собранную им информацию.

А что это значит?

Это значит, что информация была. Или, по крайней мере, могла быть, так что убийца поверил в ее существование. Выходит, что и в тех, прежних, убийствах пятилетней давности был какой-то смысл. Если можно говорить о смысле применительно к такому ужасному поступку, как убийство человека.

Только смысл этот был непонятен никому, кроме самого убийцы. И сейчас, возможно, он убил Павла Ячменного, чтобы сохранить этот смысл в тайне.

Надежда, задумавшись, давно уже углубилась в лес, забыв о предупреждении участкового. Она шла по узкой тропинке между двумя рядами высоких елей и перебирала в уме те, прежние жертвы маньяка. Елизавета Телегина, Эрик Францевич Егер, Петр Самокруткин, Владимир Горелов, теперь она знала еще одно имя — Федор Ломакин… что общего между всеми этими людьми?

А ведь есть еще одна жертва — тот человек, труп которого нашли на железнодорожной насыпи. Тот, кого Надежда совсем недавно видела в метро, где за ним следила подозрительная парочка…

Эта жертва отличается от всех остальных.

Остальные были жителями поселка Васильки, а того мужчину до сих пор не опознали, значит, он явно не местный. Всех местных жителей сам Николай Иванович знал в лицо и по именам.

Но, несомненно, и его что-то связывало с поселком, потому что именно сюда ехал он в день своей смерти…

Тропка уперлась в груду бурелома и пропала.

Надежда удивленно огляделась по сторонам.

Со всех сторон ее окружали мрачные, молчаливые ели.

Где-то высоко над головой глухо заухала какая-то птица. Кажется, так ухает только филин, но ведь филин — ночная птица, днем он должен спать у себя в дупле… хотя вокруг было так мрачно, что с трудом верилось, что до вечера еще далеко.

Надежде стало не по себе: она не узнавала это место, да и немудрено, лес этот был ей незнаком, она ходила по нему считаные разы и никогда не удалялась далеко от хутора.

Ко всему прочему, из густого кустарника неподалеку от нее донесся громкий треск, как будто через него продиралось какое-то большое животное. Или человек?

— Ау! — неуверенно окликнула Надежда, но ей никто не ответил.

Значит, это не человек…

Помня, что главное — не паниковать, Надежда повернулась на сто восемьдесят градусов и пошла назад по той же тропинке, которая привела ее в эту чащу. Однако, пройдя по ней всего метров сто, она увидела перед собой развилку.

Прошлый раз она миновала это место в задумчивости и не помнила, в какую сторону нужно идти, чтобы вернуться на хутор.

С детства она знала, что лучше всего ориентироваться в лесу по солнцу, но солнца не было видно, его закрывали, смыкаясь между собой, густые верхушки деревьев.

Тогда Надежда приняла смелое решение и свернула направо: правая тропка показалась ей немного шире и лучше утоптанной.

Вспомнив какой-то детский приключенческий роман, прежде чем покинуть развилку, она сломала ветку на небольшой осинке, которая росла на самом пересечении тропинок.

Она прошла по выбранной тропинке примерно полкилометра, по крайней мере, так ей показалось, хотя все расстояния в лесу трудно поддавались измерению. Тропка все время заворачивала вправо, и вдруг Надежда оказалась на той же развилке, на которой она стояла десять минут назад.

В первый момент она не поверила себе, но осинка со сломанной веткой стояла прямо перед ней, как будто насмехаясь.

— Только не паниковать! — произнесла Надежда вслух, и даже звук собственного голоса показался ей зловещим.

В чаще снова громко заухала знакомая птица.

И снова в кустарнике громко затрещали ветки.

— Ну и ничего особенного! — сказала Надежда сама себе. — Раз правая тропинка не годится, пойду по левой! Ведь как-то я сюда попала, значит, тем же путем можно вернуться на хутор… а что там трещит в кустах — да может, просто ветер…

Сейчас уединенный лесной хуторок, который она покинула два часа назад, казался Надежде лучшим местом во вселенной, средоточием покоя, безопасности и уюта.

Она свернула на левую тропинку и пошла быстрее, чтобы как можно скорее выбраться из глухой чащобы в знакомые места.

Однако через несколько минут тропинка начала сужаться, казалось, что скоро она совсем пропадет среди густого подлеска.

И тут в стороне, всего в десятке метров от тропы, Надежда увидела среди деревьев широкий просвет.

Она решила, что вышла к просеке, от которой до хутора совсем близко, свернула с тропинки и чуть ли не бегом устремилась к этому просвету.

По пути ей то и дело попадались поваленные деревья, груды сучьев, колючие кусты, которые цеплялись за одежду и словно пытались задержать ее, не выпустить из мрачной чащи. Но Надежда, не сбавляя шага, пробиралась к светлой прогалине.

Правда, прогалина оказалась совсем не так близко, как подумала Надежда вначале: она шла минуту за минутой, спотыкаясь о сучья, обдирая руки о колючки, едва не провалившись ногой в чью-то нору, а просвет все маячил перед ней…

Но всему когда-то приходит конец.

Надежда раздвинула колючие ветки можжевельника, и перед ней оказалась не просека, которую она рассчитывала увидеть, но круглая поляна, со всех сторон окруженная густыми зарослями.

Посреди поляны лежал огромный серый валун, с одного бока заросший мхом. Вокруг валуна, словно по замыслу ландшафтного дизайнера, пестрели разноцветные лесные цветы. Были тут с детства знакомые иван-да-марья — сине-желтые, а внизу у некоторых несколько розоватых лепестков, значит, успел уже народиться сыночек или дочка; мелкие лесные колокольчики; неправдоподобно крупные, будто садовые, ромашки; сильно пахнущая медуница, возвышался над всеми желтыми свечками коровяк; а также вовсю цвели непонятного названия цветочки, из темно-розовых лепестков которых маленькая Надя когда-то делала «маникюр».

Цветочки смотрели приветливо, но помочь ничем не могли.

— Ничего, — Надежда попыталась самой себе внушить оптимизм, — это, конечно, не просека, но поляна — тоже хорошо. По крайней мере, здесь видно солнце, кроме того, кажется, мох на валуне растет с северной стороны…

Этими жизнерадостными словами Надежда пыталась себя успокоить, хотя на самом деле она ужасно перепугалась. Ведь теперь она не смогла бы найти и ту тропинку, с которой свернула десять минут назад.

Она вышла на середину поляны и приблизилась к огромному камню, чтобы определить направление.

Так… когда она отправилась в лес, солнце было справа, значит, возвращаться надо, держа его слева. Правда, в чаще солнце не будет видно, да и сохранить там прямое направление непросто, но попытаться все-таки стоит…

И тут Надежда почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд.

Она вздрогнула и обернулась.

В каком-нибудь шаге от нее, рядом с огромным камнем, в траве свернулась кольцом крупная гадюка. Треугольная головка змеи приподнялась из травы, и темные загадочные глаза, не мигая, уставились на Надежду.

Змея словно смотрела с удивлением и неприязнью на человека, который посмел нарушить покой ее заколдованного царства. Потом она откинула голову и выпустила из пасти длинный раздвоенный язык.

— Мама! — вскрикнула Надежда и, не разбирая дороги, бросилась прочь, подальше от змеиной поляны.

Прошло минут двадцать, пока она наконец смогла заставить себя остановиться. Судя по скорости, отмахала она немало.

Запыхавшаяся, с сердцем, колотящимся от бега и еще больше от страха, исцарапанная колючками, растрепанная, она стояла посреди непроходимой чащи и теперь уже совершенно не представляла, куда нужно идти, где дом.

Солнца, разумеется, не было видно, а во время своего панического отступления Надежда совершенно потеряла направление. И перед глазами у нее стояла только треугольная головка змеи и ее немигающие, загадочные глаза.

Он попытался преследовать убегающую женщину, но споткнулся о валявшуюся сухую корягу, потерял равновесие и упал на мягкий пружинистый мох. Когда Он поднялся и стряхнул с одежды сосновую хвою, треск кустов раздавался уже очень далеко, так что Он и не пытался продолжать преследование. Глупая баба испугалась змеи и летела по лесу со скоростью реактивного самолета.

Его душу переполнила злоба.

Эта женщина… она все время попадается на Его пути. А теперь, когда Он сам пошел за ней — она убежала.

Он постарался взять себя в руки — такие чувства, как злоба, нетерпение, раздражение, — для мелких людишек, для муравьев, бестолково снующих вокруг разоренного муравейника, а не для тех, у кого есть великая цель.

Его великая цель немного подождет, а эта женщина… она словно сама ищет встречи с Ним, словно сама хочет попасть в Его руки!

Он увидел ее на лесной тропе, вдалеке от жилья, пошел следом за ней, продираясь сквозь колючие кусты и густой подлесок. Он видел, что она сбилась с дороги, и очень обрадовался: это был знак, это рука судьбы отдавала эту женщину в Его власть. Только что, на круглой лесной поляне, Он почти схватил ее, но она, будто почувствовав его присутствие, вдруг бросилась бежать.

Видимо, она тоже, как и Он, обладает хорошо развитой интуицией.

Очень жаль, Он рассчитывал совершить с ней Действие, но перед этим узнать от нее то, что ей известно. Узнать от нее недостающие части послания…

Ничего, не вышло сегодня — получится в следующий раз.

Там, в темном облаке, занимавшем часть его мозга, что-то происходило. Там загорались багровые вспышки, мерцали далекие зарницы.

Он снова почувствовал зов своей великой цели.

Зов был слышен очень громко — значит, его цель где-то совсем близко…

И вот, когда Надежда поняла, что окончательно заблудилась и оставалось только сесть под елку и зареветь от полного бессилия, страха и одиночества, вдалеке послышался звук работающего трактора. Надежда подняла голову и прислушалась до ломоты в ушах — ну точно, это лихие работяги, Люськины знакомые и собутыльники, где-то тут поблизости валят лес.

Наверное, никакому другому звуку она не обрадовалась бы теперь до такой степени.

Надежда подхватила свою корзинку и рванула на звук напрямик по бурелому, моля бога, чтобы водитель не выключил мотор.

Трактор шумел все ближе, потом неожиданно замолчал, но не успела Надежда впасть в панику, как отчетливо услыхала неподалеку голоса рабочих. Потом заработала бензопила, затем снова кто-то кричал что-то, перемежая слова беззлобным матом, и, наконец, сквозь высокие ели показался просвет, а вот и просека — та самая, знакомая, и работяги сидят в тени своего трактора и закусывают.

Надежда сделала над собой усилие, пригладила волосы и перевязала потуже платок, а также отряхнула одежду от прилипшей хвои и соринок. Незачем говорить этим работягам, что она, как девочка из сказки, заблудилась в трех соснах. Как там сказочка-то называлась? «Дудочка и кувшинчик»!

Она сложила губы в приветливую улыбку и шагнула к трактору.

— Здравствуйте, приятного аппетита!

На разостланном брезенте сидела все та же троица. Но если в прошлый раз работяги были в относительно хорошем настроении, поскольку отдыхали и выпивали, то сегодня с утра радоваться было не с чего. Впереди длинный трудовой день, с тяжелой работой, да еще головы трещат от вчерашнего похмелья, какое уж тут веселье.

Поэтому на приветствие Надежды не ответил даже самый контактный маленький мужичонка с длинным носом. Старший смотрел куда-то вбок, самый неприятный — длинный, хмурый, с «хвостом» волос — оскалился сердито и отвернулся.

Ничуть не удивившись такому негостеприимному приему, Надежда огляделась и вспомнила, как муж в свое время учил ее определять в лесу направление. Надежда слушала очень внимательно и про серебристый мох, растущий с северной стороны деревьев, и про муравейники, располагающиеся с южной стороны, и про более короткие ветки с севера, однако в глубине души была уверена, что у людей, которые, подобно ее мужу Сан Санычу, прекрасно ориентируются в лесу, внутри сидит маленький компас, который мало того что указывает стороны света, но еще и говорит тихим приятным голосом, куда в данный момент нужно свернуть. У нее же, Надежды, несмотря на высшее техническое образование и светлую инженерную голову, наличествует совершеннейший топографический кретинизм, и никакие короткие ветки и муравейники тут не помогут. А уж солнце тем более. Заблудиться в трех соснах для нее — самое обычное дело.

Просека, несомненно, была та самая, которая проходила неподалеку от хутора, Надежда узнала свежие отметины на деревьях, но вот солнце, разумеется, скрылось за коварную тучу. Пришлось снова побеспокоить мрачных аборигенов.

— Мужики, а хутор в какой стороне?

— Заблудилась, что ли? — вступил в разговор тот, с огромным носом, очевидно, хороший от природы характер взял верх над похмельем. — Эвон куда вас, женщина, занесло! Тут до хутора пилить и пилить! Километра четыре, не меньше!

— Ну надо же, — Надежда прислонилась к трактору, потому что ноги отказывались служить, — и как меня угораздило?

— И грибов никаких нету, — работяга заглянул в пустую корзинку, — говорил же третьего дня: на Елизаветино поле идти надо, как его пересечешь — так будет Егерская тропа, по ней совсем немного пройти — вот тебе и грибы будут! Вчера сам там был, ведро принес! Соленики все больше…

— А где это — Елизаветино поле? — спросила Надежда больше для разговора, поскольку после сегодняшних приключений дала себе слово в лес больше в одиночку не ходить.

— А это… — растерялся работяга, — да как объяснить, все равно вы, городские, не найдете…

«Уж это точно», — покаянно подумала Надежда.

— Я все грибные места знаю! — хвастался носатый. — Верхний бор, Горелую поляну…

— Горелую поляну? — насторожилась Надежда.

— Ну да, там, понимаешь, лет двадцать назад пожар был, все выгорело, с того времени и зовут то место Горелой поляной. Из грибов там одни маслята, в хороший год — видимо-невидимо, но сейчас нету.

И тут будто молния сверкнула у Надежды в мозгу. Собственно, нужная мысль давно уже сидела в голове, только не было у нее случая вырваться на поверхность.

Елизаветино поле, Егерская тропа… А как звали первую из жертв? Елизавета Телегина, Надежда помнила наизусть. А еще там был пожилой механик с птицефабрики по фамилии Егер, немец, что ли, обрусевший… Надежда и раньше подспудно чуяла какую-то связь, а теперь, когда услышала про Горелую поляну и вспомнила, что среди жертв неизвестного маньяка был еще сын Семена Степановича Горелова, тоже по фамилии Горелов…

— Что это с вами, женщина, — неприязненно спросил тип с «хвостом», — что это вы с лица побледнели?

— А? — очнулась Надежда от мыслей. — Да нет, я ничего…

— Это с устатку, — авторитетно сказал носатый, — вот что, ребята, давайте мы тетку до хутора доставим!

Надежда хотела было обидеться за то что назвали теткой, но в голове билась одна только мысль о том, что все убийства, происшедшие в поселке пять лет назад, дело рук вовсе не безумного человека, в них есть своя логика.

— А где это — Горелая поляна? — спросила она носатого. — Я одна туда не пойду, просто интересно, далеко она от Елизаветина поля? В ту же сторону?

— Примерно, — уклончиво ответил тот, опасаясь, что настырная тетка отправится сама в лес, — только далеко очень, все ноги стопчешь. Вот если через Куликово болото идти, покороче будет, но там по незнанию точно завязнешь… Там лишь в такую сушь как сейчас можно пройти, да и то тропку тайную знать надо… в сторону сунешься — по самые уши увязнешь, топь там глубокая…

Надежда слушала вполуха, потому что накатила вдруг нечеловеческая усталость — руки не поднять.

Собрали манатки, завели мотор, двое работяг пристроились сзади на прицепе, а Надежда, как барыня, ехала в кабине с водителем. Ее высадили почти рядом с хутором: овраг по мостику перейти — и вот он, дом с зелеными ставнями.

— Клава, где ты была, я есть хочу! — встретила ее недовольным голосом Аглая Васильевна.

— Сейчас, — отмахнулась Надежда, но старуха поглядела просяще, так что пришлось срочно кормить ее обедом, потом мыть посуду, мести горницу, поливать цветы, так что подумать как следует Надежда смогла лишь к вечеру, когда поднялась наверх в свежеоклеенную обоями комнатку, которую считала своей.

По старой инженерной привычке она разложила перед собой листочки бумаги, а также четыре газетные заметки, про пятую жертву она помнила со слов покойного Ячменного.

Итак, первой по счету шла несчастная тетка Елизавета Телегина, которая на свое горе потащилась с подругой за грибами. Предположим, что Елизавете соответствует Елизаветино поле. Далее, кто там следующий? Надежда пробежала глазами заметку. Эрик Францевич Егер, пожилой механик с птицефабрики, судя по рассказам, приличный непьющий человек. Никуда не ходил, с работы — домой, из дома — на работу. Его и зарезали дома, потому что одинокий, свидетелей убийства не было. И что мы имеем? Как говорил тот работяга? За Елизаветиным полем начинается Егерская тропа.

«Господи помилуй! — ошеломленно подумала Надежда. — Да это никак путь указан таким страшным способом?»

«Не может быть, — тут же возразила она самой себе, — я, как всегда, подгоняю факты под гипотезу. И вообще сейчас рано делать выводы. Вот если все пять имен совпадут с географическими названиями, тогда, пожалуй, можно и к Николаю Ивановичу обратиться. Что там дальше — Горелая поляна?»

Надежда разложила перед собой заметки по номерам. Но оказалось, что убийство В. С. Горелова шло четвертым номером, а третьим убили Федора Ломакина, когда он по срочной надобности ходил к местному бутлегеру, точнее, бутлегерше по имени Кузьминишна. Разумеется, если можно верить словам близкого приятеля, Федора, как его… Василий. Надежда решила, что верить можно, поскольку мужик произвел на нее вполне приличное впечатление — не спился окончательно, мозги и память не пропил.

Федор Ломакин… И что такого можно зашифровать этим именем? Может, там по дороге какая-нибудь сломанная береза или елка? Попробуй, отыщи в огромном лесу сломанное дерево! Так или иначе, есть следующий ориентир — Горелов, то есть Горелая поляна. Эх, карту бы раздобыть подробную! Хотя тут названия все местные, на карте такие не указаны…

Есть еще Петр Самокруткин, он-то с какой стороны тут? Самокрутки в лесу валяются?

Надежда тяжело вздохнула и твердо уверилась, что если она ничего не придумывает и убийца и вправду зашифровал именами своих жертв какое-то место, то он обязательно должен быть из местных. И расследовать это дело должен местный человек, который все тут знает, а она, Надежда, своими поисками только людей насмешит. И еще она решила быть честной сама с собой и считать, что если убийца, которого язык уже не поворачивался называть маньяком, поместил между второй и четвертой жертвой Федора Ломакина, то не просто так. Стало быть, нужно выяснить, для чего он это сделал.

В своем характере Надежда Николаевна Лебедева находила множество недостатков. Но были в нем также и несомненные достоинства. Так, например, если уж решила она что-то сделать, то обязательно доводила это дело до конца. Иногда вроде бы и не нужно было стараться, и видно было, что дело не выгорит, но Надежда никогда не бросала начатое и не пасовала перед трудностями. Коллеги по бывшей работе называли это качество Надежды настойчивостью, начальство — ответственностью, а муж в сердцах — обыкновенным упрямством.

Вспомнив про мужа, Надежда слегка смутилась — опять она нарушает данное ему слово. Однако тут же опомнилась — кто, интересно, заслал ее в эту глухомань в виде наказания за несуществующие проступки? Подумаешь, попыталась предупредить человека, что за ним следят! И как оказалась, была совершенно права, как знать, если бы тот мужчина прислушался к ее словам, то остался бы жив? И раз уж так случилось, что Надежда снова в центре событий, то просто необходимо решить эту увлекательную криминальную загадку. Главное — разобраться, в чем там дело, а уж найти и арестовать маньяка можно и полиции доверить, Николай Иваныч мужчина серьезный, не подкачает.

Итак, Надежда решила сосредоточиться на деле, а для удобства разбить проблему на несколько небольших локальных задач. Такой метод она успешно применяла в своей долгой инженерской практике. И первая локальная задача формулировалась так: кто такой Федор Ломакин и какое отношение он или его имя может иметь к интересующей Надежду Николаевну местности.

Надежда подумала, как это половчее сделать. Павла Ячменного уже не спросишь, упокой Господи его грешную душу. Искать в поселке приятеля Федора Василия? Найти-то его можно, но ведь просто так он ничего не расскажет, придется вести его в пивную «Василек», а там атмосфера та еще… И вообще городской приличной женщине там не место.

В этот раз Надежде не удалось так быстро отогнать некстати явившийся перед глазами образ мужа. Он сердито хмурил брови и даже грозил кулаком.

Из окошка повеяло сыростью — все же в августе ночи холодные. Потянувшись, чтобы закрыть окно, Надежда увидела сверху деда Семена. Он что-то делал в своем дворе по хозяйству. Найда отдыхала, развалившись на крыльце.

Надежда вспомнила про охотничье ружье, которое дед вынес участковому в тот день, когда собаке было совсем плохо. А ведь Федор Ломакин был охотником… Ей срочно нужно навестить Найду!

Вчера Николай ездил на птицефабрику и привез оттуда цыплят и яиц. Надежда потушила курицу с овощами, а из потрошков сварила суп. Сейчас она отлила суп в широкую банку и отправилась к деду Семену.

Тот встретил Надежду как обычно — буркнул что-то недовольно и тут же отвернулся. Зато Найда радостно взвизгнула, соскочила с крыльца и устремилась навстречу. На больную лапу она старалась не наступать, но в остальном выглядела вполне ничего. Она едва не перевернула банку с супом, так что Надежде пришлось придержать собаку за ошейник. Найда не зарычала, даже не оскалилась, только отмахнулась нетерпеливо и жадно принялась лакать, со вкусом чавкая, как несмышленый щенок.

Хозяин ее нахмурился еще больше, но собака выглядела такой счастливой, что сердиться было невозможно.

— Испортила ты мне, Надежда, собаку, — подобревшим голосом сказал он, — вот уедешь, где я ей разносолов возьму? Сам кашу ем, и ей — кашу, мяса-то на мою пенсию не накупишься…

— Да вы ж охотитесь, — вроде бы удивилась Надежда, — запасли бы впрок… все собаке прикорм!

— Да какая тут охота! — Сосед вздохнул. — Это раньше, пока места были не такие людные, действительно можно было охотиться, а сейчас туристы да дачники всю дичь распугали. Утки если по осени, так собаке там и есть нечего, одни перья да кости… Да и не люблю я, если честно, животных убивать…

«Зачем же тогда в лес с ружьем ходите…» — подумала невольно Надежда Николаевна.

— Без ружья нельзя, — дед Семен как будто прочитал ее мысли, — медведя пугнуть, если встретишь ненароком. Волки опять же забегают в декабре. Проходные, с севера. Не каждый год, но все же. Рысей раньше много было, теперь уж, конечно, нет, но пару раз случайную встречали. Найда — хорошая собака, учует зверя задолго. Ну и себе пропитание промыслит — зайчонка там или еще какого зверя мелкого. А чтобы супу людского с солью, да с перцем, да с лавровым листом — это ты брось ее кормить, так она вовсе нюх потерять может.

— А что, Семен Степанович, кроме вас, в поселке ведь и еще охотники есть? — осмелилась спросить Надежда, — Василий, рослый такой, да вот друг у него был Федор Ломакин. Этот — хороший охотник был? На медведя ходил?

И все, как упомянула она про покойного Федора, так снова дед брови насупил и помрачнел, будто его подменили. Помолчали. Найда дочиста вылизала банку, подошла к Надежде и положила ей голову на колени, умильно заглядывая в глаза. Семен посмотрел, как она ластится, и снова оттаял.

— Уж не тем будь помянут Федька Ломакин, да только охотник из него никакой был, — заявил сосед. — Они с Васькой, дружком его, только болтать горазды были. Летом только от них и слышишь — ужо пойдем на охоту осенью! Вот дичи-то настреляем!

Старик усмехнулся:

— Медведя — какого там медведя! У него ружье дробью на уток заряжено. Они на охоту-то ходили, только чтобы от жен сварливых отдохнуть да выпить в тишине, без помехи. Придут на болото, напьются — и ну палить в белый свет как в копейку. Кобеля своего Федька как-то подстрелил по пьяному делу. Увидел, плывет кто-то по болоту, подумал — утка, и выпалил по нему с обоих стволов. Ну, стрелял-то Федька не очень, из всего заряда пара дробинок только в пса попала. Но тот дурак такой — под стать хозяину, рана-то от дроби пустяковая, так он со страху тонуть стал. Федька, конечно, совесть имел по молодости, полез за ним в болото. Кобелька вытащил, а сам едва не утоп по пьяни-то. Все-таки болото… Бултыхается в грязи, вопит с перепугу… вот с тех пор к нему кличка прилепилась — Кулик. Потому как кулик — птица болотная.

— Ну да, — машинально поддакнула Надежда. — Всяк кулик свое болото хвалит…

— Во-во. Так и звали его с тех пор — Федька Кулик.

«Куликово болото! Все понятно! Кличка Кулик указывает на Куликово болото! Фамилия Ломакин ни при чем, незачем искать сломанную березу!»

Надежда сжала зубы, чтобы не вскрикнуть, однако Найда почувствовала, как она напряжена, поглядела удивленно и на всякий случай отстранилась.

— Дедушка Семен, — начала Надежда не своим каким-то блеющим голосом, — а вы знаете, как идти к Горелой полянке?

— Полянке, — фыркнул сосед, — и какой я тебе дедушка? Мне всего-то шестьдесят три года. А Горелая поляна большая, метров пятьсот в поперечнике будет.

«Значит, к этой самой поляне обязательно нужно подойти со стороны Куликова болота, — сообразила Надежда, — и там будет еще что-то, на что указывает имя пятой жертвы».

— А тебе зачем туда? — с подозрением спросил Семен.

— Да так, интересно… — Надежда отвернулась от испытующих глаз. — Места у вас красивые… Но я одна не пойду, страшно…

Старуха спала, у Люськи тоже было темно. Надежда посидела еще немного, рассматривая свои записи. Можно считать, что первую задачу она выполнила — Федор Ломакин указывал на Куликово болото. Значит, если миновать Елизаветино поле, потом идти по Егерской тропе, потом пересечь Куликово болото и с его стороны выйти на Горелую поляну, то там должен быть еще один ориентир, на который указывает имя Петра Самокруткина.

Что это может быть? Что за человек был Петр Самокруткин?

Надежда еще раз проглядела заметку. Молодой мужик, тракторист, выпил пива в том же «Васильке», пошел домой, тут-то его и зарезали в проулке возле дома. Соседка нашла, когда по своему делу мимо шла. Небось когда подходила, думала, что пьяный лежит, оттого и не испугалась.

«И что мне теперь со всем этим делать? — глубоко задумалась Надежда. — Кому рассказать? Не Люське же, балаболке этой. Вот странное дело, живет Люська в стороне от поселка, сейчас по причине гипса никуда не ходит, телефонной связи на хуторе не имеется, но почему-то она полностью в курсе всех поселковых событий. Сорока ей, что ли, новости на хвосте приносит?»

Опять-таки Надежда уверена на сто процентов, что, если только она сболтнет Люське хоть что-то про убийства, назавтра же об этом будет знать весь поселок. Да что там, и до Выборга дойдет!

Крути ни крути, а нужно к участковому идти. Подгадать момент, когда он будет один, и поговорить серьезно. Ну, уж если отмахнется он, не придаст значения Надеждиным выкладкам, тогда она еще что-нибудь придумает.

С этой благой мыслью Надежда заснула. И хоть воздух наверху был свежий и старухиного храпа не слышно, спала Надежда Николаевна плохо, потому что раз пять являлся во сне муж и укорял Надежду в легкомыслии и безответственности.

На следующее утро участковый Николай Иваныч тяжело вздохнул, почесал в затылке и окликнул свою законную жену:

— Анфиса, чистая рубашка есть?

— Пусть тебе твоя шалава уголовная рубашки стирает! — привычно огрызнулась его законная половина.

— Фиса, в Выборг еду! — тоскливо проговорил участковый.

Ездить в Выборг, к начальству, в районное управление, для него было что нож острый. Там его всегда ждали какие-нибудь неприятности, головомойки и проработки от вышестоящих товарищей, и уж если он туда собрался, значит, для того были очень серьезные причины.

Анфиса, много лет прожившая с участковым, это понимала и хотя продолжала ворчать и нудить, нашарила в шкафу чистую рубаху и швырнула ее непутевому мужу.

— Можешь хоть вообще не возвращаться! — крикнула она напоследок, чтобы оставить за собой последнее слово.

Николай Иваныч выкатил из сарая своего верного железного коня, взгромоздился в седло и затарахтел в сторону районного центра.

Капитан Черенков был мужчина серьезный, к работе своей относился с большой ответственностью. В свое время пять лет назад он очень переживал из-за дела серийного маньяка — он сразу же не поверил в виновность какого-то бомжа, которого арестовали по подозрению в тех убийствах и который потом умер во время следствия от застарелого воспаления легких. Однако убийства прекратились, и начальство перестало волноваться. Но участковый все не успокаивался — ведь он много лет прожил в этом районе, и все жертвы были ему лично знакомы.

Когда же убийства начались снова, участковый не то чтобы потерял сон и аппетит, но стал надолго задумываться. И хоть здравый смысл и подсказывал ему, что нынче орудует никак не маньяк, потому что Павла Ячменного убили уж точно со смыслом, однако участковый самолично решил проверить некоторые вещи. Для этой цели и ехал он сейчас в Выборг.

Управление размещалось в старом пятиэтажном доме неподалеку от Выборгского замка. Участковый пристроил свой старенький запыленный мотоцикл на служебной стоянке, рядом с ухоженными иномарками начальников, и, стараясь сделаться как можно незаметнее, проскользнул мимо дежурного.

Однако удача ему и на этот раз не улыбнулась.

Проходя по коридору первого этажа, он нос к носу столкнулся с заместителем начальника управления подполковником Петуховым. Подполковник гордо нес свой живот пятьдесят шестого размера, перегораживая им почти весь коридор, и своим орлиным взором сразу углядел сельского участкового, который безуспешно пытался слиться со стеной.

— Стебельков! — рявкнул подполковник, напирая на Николая начальственным животом.

— Черенков… — уныло поправил начальника участковый.

— Ты еще мне будешь руководство поправлять? — озлился начальник. — Очень умный, да? Ты не умничай, а скажи, что там у тебя на подведомственной территории творится! Ты когда там со своим убийцей разберешься?

— Работаем над этим, Иван Николаич! — тяжело вздохнул несчастный участковый, поправляя ставший вдруг нестерпимо тесным воротничок рубашки.

— Работаем! — передразнил его начальник. — Не работать нужно, а результаты обеспечивать! Плохо у тебя, Стебельков, поставлена профилактическая работа!

Подполковник набрал полную грудь воздуха, собираясь продолжить разнос, но в это время распахнулась дверь кабинета и оттуда выглянула секретарша Петухова Лидочка, хорошенькая блондинка, на которую безуспешно заглядывался весь личный состав управления:

— Иван Николаич, Семилетов на проводе!

— Ох ты! — Подполковник покраснел, побледнел и устремился к двери, взволнованно колыхая животом. В дверях кабинета он на секунду задержался, обернулся к участковому и бросил на прощание:

— Даю тебе, Стебельков, неделю срока! Потом будешь иметь дело лично со мной!

— Черенков… — вполголоса поправил начальника Николай Иванович, облегченно вздохнул и стрелой взмыл на третий этаж.

Здесь, в тесном захламленном кабинете с одним малюсеньким окном и письменным столом, на котором едва хватало места для компьютера, обитала легендарная Анна Шилохвостова.

Если верить известной поговорке, что хорошего человека должно быть много, Анна была очень хорошим человеком. Ее было так много, что она с трудом помещалась в офисном вращающемся кресле. Впрочем, это обстоятельство нисколько не портило ее настроения.

Кроме необъятных размеров, Анна отличалась прекрасным цветом лица, отличным настроением и прямо-таки сказочным аппетитом. Если, как уже было сказано, на ее столе едва хватало места для компьютера, то это вовсе не потому, что этот стол был завален бумагами и папками. Нет, этот стол был завален коробками конфет, упаковками пастилы, пакетами сдобного печенья и прочими сластями, которые несли Анне многочисленные посетители.

Вот и Николай Иванович, войдя в кабинет Шилохвостовой, первым делом протянул Анне коробку импортных конфет, заблаговременно приобретенную в поселковом магазине и припрятанную как от прожорливой Анфисы, так и от зоркой Люськи.

— Ой, Коля, «Поцелуйчики»! — обрадовалась Анна. — Как вкусно! Ну ты зря тратился… — она виновато улыбнулась. — Ты же знаешь, для тебя я и так всегда…

В это мгновение на столе у Анны, где-то под грудой конфет и пирожных, зазвонил телефон. Анна ловко добралась до него, поднесла трубку к уху и ответила:

— Шилохвостова! А, Вася! Да, узнала… такие сигареты выпускает только Симферопольская табачная фабрика… точнее, выпускала до сентября прошлого года, потом их сняли с производства… да, конечно… и тебе спасибо большое, печенье было очень вкусное…

Не успела Анна повесить трубку, как телефон снова зазвонил.

Глазами извинившись перед Николаем Ивановичем, она снова сняла трубку.

— Шилохвостова! А, Петя… да, выяснила… такие лягушки водятся лишь в одном районе Мексики, в штате Тихуана… да, точно… и тебе спасибо… пастила была замечательная…

Анна Шилохвостова была известна среди сотрудников управления тем, что могла выяснить все, что угодно. Она могла в считаные минуты узнать, сколько весит атом элемента рубидия, как звали собаку Уинстона Черчилля, сколько людей проживает в данный момент в Рио-де-Жанейро, что едят на завтрак австралийские аборигены и еще тысячи самых разных вещей. Этими способностями Анны вовсю пользовались ее сослуживцы, расплачиваясь с ней разнообразными угощениями.

— Извини, Коля! — Анна снова положила телефонную трубку и повернулась к участковому: — Что у тебя?

— Анюта! — взмолился Николай, чуть ли не опустившись на колени. — Солнце мое, узнай срочненько, не было ли в последнее время побега из какого-нибудь сумасшедшего дома.

— В смысле, из психиатрической больницы? — уточнила Шилохвостова, ничуть не удивившись. — По какой территории, Коленька? По всему миру, или по Европе, или только по России?

— Ну, я думаю, по Питеру и Ленинградской области, — ответил Николай Иванович, сужая границы поиска.

— Никаких проблем! — Анна защелкала толстыми пальцами по клавиатуре компьютера. — Тебе распечатать или так, на словах?

— Конечно, распечатать!

Анна сбросила с принтера коробку австрийского шоколада, вставила в него несколько листков бумаги и нажала на кнопку.

Через минуту она протянула участковому листок бумаги, плотно покрытый текстом.

— Ну, дальше ты уже сам, Коленька, ладно? А то у меня еще много работы…

Не успела она договорить, как настырный телефон снова взволнованно зазвонил.

— Шилохвостова! А, Славик! Конечно, узнала… такую обувь делают только в Мариуполе, на второй обувной фабрике имени академика Бондаренко…

Участковый, стараясь не шуметь, выскользнул из кабинета и прошел несколько шагов до лестничной площадки, где младший персонал управления курил и обменивался новостями.

— Здорово, Черенков! — приветствовал Николая знакомый капитан. — Что там у тебя, опять маньяк орудует? Петухов ходит злой, как будто его оса в одно место укусила! Есть там какие-то подвижки?

— Работаем… — вздохнул участковый, уселся на подоконник и развернул перед собой распечатку.

Всего за последний месяц в городе и области произошло пять происшествий, соответствующих профилю запроса.

Один человек пропал из психиатрической больницы имени Сухово-Кобылина на Ланском проспекте, двое — из психоневрологического диспансера номер два на Васильевском острове, еще один — из специализированного психиатрического отделения больницы имени Ермака и, наконец, последний — из знаменитой психбольницы номер два на набережной реки Пряжки.

Николай Иванович сразу отнесся с сомнением к тем двоим, что пропали из диспансера на Васильевском: это были мужчина и женщина лет сорока, Валентин Рассказов и Валерия Садовская, пропали они в один и тот же день и, скорее всего, в одном и том же направлении. Этим двоим сейчас было явно не до убийств в отдаленном районе.

Кроме них, в списке были еще трое — Валдис Калниньш, пропавший из больницы Сухово-Кобылина, Никодим Прохоров, сбежавший с психиатрического отделения больницы имени Ермака, и Антон Реутов с набережной Пряжки.

По этим трем кандидатурам нужно было провести основательную проверку. Николай Иванович попросился в кабинет к тому самому знакомому капитану, который как раз отправился обедать в соседнюю чебуречную, и вооружился телефоном.

Правда, по своему прежнему опыту участковый знал, что большинство людей по телефону скажут одну десятую того, что можно узнать при личном контакте, но очень уж ему не хотелось тратить время на поездки по городским психбольницам.

Первым делом он нашел в справочнике телефон психиатрической больницы на набережной Пряжки.

Ответил ему приятный мужской голос.

— Вас беспокоят из Выборгского управления внутренних дел, — проговорил Николай. — Капитан Черенков…

— Слушаю вас, — отозвался собеседник.

— У вас в больнице человек пропал, Реутов фамилия…

— Главное, голубчик, не волнуйтесь! Вы с какого отделения звоните?

— Я же сказал — из Выборгского управления внутренних дел… — Николай начал закипать. — Вы что — плохо слышите?

— Я очень хорошо слышу! — мягко прервал его собеседник. — Молодой человек, вы таблетки успокоительные вовремя принимаете? По вашему голосу я чувствую, что сегодня вы их не приняли…

— Зато вы, похоже, приняли! Приняли меня за своего больного! Еще раз говорю — я капитан Черенков из Выборгского районного… у вас там человек пропал, и я боюсь, что он может натворить дел… возможно, он серийный убийца…

— Вы только никуда не уходите, к вам сейчас придет сестричка, сделает укольчик, и все ваши страхи как рукой снимет! — проворковал человек. — Вы мне все-таки скажите, с какого отделения звоните — со второго или с третьего? И кто вас к телефону допустил?

Николай швырнул трубку на рычаг: похоже, обойтись без личного контакта ему не удастся.

Он оставил записку хозяину кабинета, захлопнул дверь и отправился прочь из управления.

Хотя больница на Пряжке была расположена дальше всех остальных, но начать Николай решил именно с нее: судя по телефонному разговору, там творилось что-то странное.

К счастью, мотоцикл завелся с полуоборота, и участковый отправился в путь.

Пробок на дороге не было, капитан на хорошей скорости преодолел без малого сто семьдесят километров и через два часа подъехал к мрачному зданию на заросшем густым кустарником и плакучими ивами берегу реки Пряжки.

Вахтерша, суровая тетка в форменной тужурке, долго рассматривала его служебное удостоверение и наконец с явной неохотой пропустила на территорию больницы.

Николай поднялся на второй этаж, где размещался кабинет дежурного врача.

— Я вам сегодня звонил, — заявил он с порога. — Капитан Черенков из Выборгского управления…

Из-за стола, потирая маленькие ручки, поднялся круглый человечек с острой седоватой бородкой.

— Так вы действительно из полиции? — проговорил он виновато.

Вместо ответа Николай Иванович протянул свое служебное удостоверение.

Доктор повертел удостоверение в руках, вернул владельцу и смущенно произнес:

— Извините, молодой человек, мы с таким контингентом работаем… кто за Наполеона себя выдает, кто за доктора Лектора… и ваши коллеги тоже чрезвычайно популярны. У нас в больнице имеются два Шерлока Холмса, один комиссар Мегрэ, один Эркюль Пуаро, один майор Пронин. И на женском отделении не лучше — есть мисс Марпл, недавно появилась Анастасия Каменская… а вчера вот один больной позвонил мне, как выяснилось, с мобильного телефона, заявил, что он пресс-секретарь гондурасского короля и что его величество король намерен в ходе официального визита посетить нашу больницу, в связи с чем всех пациентов необходимо одеть во фраки. Дресс-код «белый галстук». Так что, когда вы позвонили, я решил, что это кто-то из наших пациентов… тем более у вас голос был такой нервный… да еще про какого-то серийного убийцу начали говорить… скажите, молодой человек, а у вас в роду не было… больных нашего профиля?

— Не было! — рявкнул участковый. — Я к вам вообще-то по делу. Больной Реутов у вас пропал…

— А хорошо бы вам обследоваться! — Доктор вздохнул и покачал головой. — По крайней мере, нервы у вас явно расстроены… и руки немного дрожат…

— Будут тут расстроены! Будут тут дрожать! Я вас снова спрашиваю — что случилось с вашим пациентом Реутовым?

— Ну что же вы так волнуетесь? — Доктор потянулся к телефону. — Сейчас мы все выясним про вашего Реутова… а укольчик вы точно не хотите?

Через несколько минут в кабинет вошел рослый темноволосый мужчина лет сорока в белом халате.

— Артур Артурович, батенька, у нас тут больной… извините, здоровый из областной полиции пациентом Реутовым интересуется. Как он там — нашелся?

— Конечно, нашелся! — ответил брюнет. — Говорил я, не нужно о нем никуда сообщать! За водкой Реутов бегал, по поручению коллектива! Вы же знаете — он у нас считает себя водочным королем Смирновым. На обратном пути его санитары перехватили… водку — в Пряжку, Реутова — в изолятор…

— Вот видите! — Пожилой доктор повернулся к Николаю: — Нашелся ваш Реутов! Все с ним в порядке!

— А сколько времени он отсутствовал?

— Всего несколько часов… говорю же — поторопились мы поднять тревогу!

— Несколько часов, говорите? Не успел бы он за несколько часов обернуться… тем более второе убийство…

— Что вы говорите, батенька? — поинтересовался пожилой врач.

— Говорю, что алиби у вашего Реутова! — И Николай направился к выходу.

— А все-таки не мешало бы вам обследоваться! — напутствовал его психиатр.

Покинув первую больницу, Николай снова оседлал мотоцикл и поехал на Ланской проспект, в больницу имени драматурга Сухово-Кобылина.

Многие старожилы нашего города задают себе риторический вопрос: почему эта старейшая психиатрическая больница названа именем этого литератора? Вроде бы к психиатрии он не имел никакого отношения, и сам никогда не страдал психическими расстройствами… в общем, есть в мире вещи выше нашего понимания.

Подъехав к высокому забору больницы, Николай затормозил возле ворот и посигналил.

— Чего сигналишь? — Из будочки выглянул бородатый мужик с антикварной берданкой. — Будешь хулиганить — я полицию вызову… или просто дробью по колесам шарахну!

— Успокойся, дед! Я и есть полиция! — И Николай помахал в воздухе своим удостоверением.

Дед проворчал еще что-то невразумительное, но все же открыл железные ворота.

За стеной благоухали роскошные цветники, в которых копошились молчаливые люди в больничных пижамах.

Николай заметил человека в белом медицинском халате и подошел к нему, чтобы узнать, где найти больничное руководство.

— Я вас сейчас провожу к главному врачу, — пообещал ему молодой медик, — только попрошу Алевтину Васильевну приглядеть за шизофрениками…

— За кем? — удивленно переспросил участковый.

— Да вот за этими шизофрениками, — врач показал на людей, бесшумно копошившихся среди цветов. — Наш главный врач практикует для лечения психических расстройств метод так называемой избирательной трудотерапии. К примеру, шизофреники, поскольку им свойственна аккуратность и дотошность, ухаживают за цветами, параноики, у которых чрезвычайно богатое воображение, расписывают красками больничные помещения…

У Николая в голове всплыла популярная некогда песенка о психиатрической больнице, где шизофреники вяжут веники, параноики рисуют нолики, ну а те, кто просто нервные, те спокойным сном спят, наверное… Очевидно, главный врач этого заведения придерживался такой же системы лечения.

— Буйных больных мы используем на работах, требующих большой физической силы… — бойко вещал молодой доктор.

— Маньяков, например? — заинтересовался Николай.

— Маньяк — это неправильное, непрофессиональное определение. Если вы имеете в виду больных, страдающих маниакально-депрессивным психозом, — то мы их на стадии мании вообще выписываем, а госпитализируем только на стадии глубокой депрессии, когда они склонны к суициду.

— Я имею в виду серийных убийц!

— Нет, таких пациентов у нас, к счастью, не имеется! Таких содержат в местах заключения или в тюремных больницах…

За таким приятным разговором Николая проводили в кабинет главного врача, где он без предисловий задал вопрос о местонахождении больного Калниньша.

— Трудный случай, — проговорил высокий худощавый врач, сняв очки в тонкой золотистой оправе и протирая их кусочком замши. — Этот Калниньш — очень скрытный больной. Плохо идет на контакт. Ловко имитирует выздоровление. Мы его дважды выписывали, поверив в полное выздоровление. И что вы думаете — через два-три дня приходилось снова госпитализировать. Проявление неуправляемой агрессии, нападение на близких… теперь вот совершил побег. Это вообще редчайший случай в истории нашей больницы. Первый и, надеюсь, последний случай! От нас не убегают! Охрана у нас замечательно организована. Да и зачем? Больным у нас нравится! Вы же видели наших шизофреников? Они просто счастливы! Им так нравится заниматься цветами! Даже после полного выздоровления не хотят от нас уходить! Буквально силой выписываем! А мы вам еще параноиков покажем…

— Нет, спасибо! — испуганно отозвался участковый. — Как-нибудь в другой раз… вы мне лучше скажите, этот больной, Калниньш, он, по вашему мнению, способен совершить убийство?

— Хороший вопрос! — Врач снова надел очки, аккуратно поправил их и пристально взглянул на Николая: — Очень хороший вопрос! А вы знаете, мне кажется, способен. Эта его скрытность… знаете, как говорят — в тихом омуте черти водятся… и еще какие черти! Тем более он уже проявлял болезненную агрессию по отношению к близким…

— Вот как, значит! — Николай машинально поправил кобуру с табельным оружием. — А скажите мне, доктор, когда конкретно пропал этот ваш больной Калниньш?

Врач поднял глаза к потолку, пожевал губами, затем открыл свой ежедневник.

— Так… мне сообщили о его отсутствии три дня назад, перед самым отбоем…

— Три дня?! — Николай еще больше взволновался. — Три дня… Значит, он мог…

— Мог — что? — осведомился врач.

— Да нет, это я так… свои мысли… большое вам спасибо, доктор! Вы мне очень помогли!

— Не за что! Может быть, вам все же показать наших параноиков и буйнопомешанных? Вы ведь их еще не видели! Уверяю вас, поучительнейшее зрелище!

— Нет, спасибо! — Николай попятился. — Дел много… мне теперь этого Калниньша ловить…

— Ну, что ж, успехов! — И врач снова принялся протирать очки. — Антон Антонович вас проводит…

— Спасибо, я сам дойду! — поблагодарил Николай Иванович. — Я дорогу хорошо запомнил!

«Неужели он? — думал участковый, проходя больничным коридором. — Вроде все сходится… врач сказал, что к насилию этот Калниньш способен… на собственных родных нападал… и сбежал три дня назад, так что вполне мог совершить оба убийства… надо объявлять его во всероссийский розыск! Конечно, начальство этого не любит, но тут случай серьезный, уже семь убийств у него на счету…»

Глубоко погрузившись в раздумья, Николай Иванович быстро шел по длинному полутемному коридору, как вдруг дверь справа от него приоткрылась, из-за этой двери показалась бледная женская рука и поманила участкового.

Участковый Черенков был человек быстрый и решительный. Он умел моментально перестраиваться, когда этого требовали обстоятельства, и действовать в соответствии с ними.

Так и теперь — отбросив в сторону прежние раздумья, он шагнул навстречу неизвестности.

То есть вошел в приоткрытую дверь.

За этой дверью он увидел тоненькую, очень бледную молодую женщину в белом халате, с маленьким, каким-то бесцветным личиком, на котором выделялись большие испуганные глаза, и красивыми золотистыми волосами, забранными под белую сестринскую косынку.

— Вы из полиции? — прошептала она, еще больше бледнея.

— Ну, из полиции! — подтвердил Николай, с интересом ожидая продолжения.

— Так вот это не он!

— Что — не он? — переспросил участковый. — И главное — кто не он? О ком вы говорите?

— Все! Все не он! — выпалила женщина, и на ее бледных щеках выступили пятна лихорадочного румянца. — Валдис не мог совершить ничего плохого!

— Та-ак! — протянул Николай и огляделся. Они находились в какой-то служебной комнате — то ли смотровой, то ли процедурной, где из мебели имелись обитая дерматином кушетка и стеклянный шкаф с многочисленными коробочками и пузырьками. Николай сел на кушетку и жестом предложил девушке сесть рядом.

Та испуганно подчинилась, хотя отодвинулась на дальний конец кушетки.

— Та-ак! — повторил Николай, пристально глядя на свою перепуганную собеседницу. — Ну-ка, девушка, рассказывайте быстренько все, что вы знаете!

— Ничего… — глаза медсестры наполнились слезами. — Я ничего не знаю! И ничего вам не скажу, даже под пыткой! Я только знаю, что Валдис — очень хороший человек и не мог сделать ничего плохого… очень хороший и очень несчастный…

— Да? А главный врач мне сказал, что он скрытный, хитрый и агрессивный! Что он неоднократно нападал на своих родственников, из-за чего его приходилось того… госпитализировать!

— Родственников?! — Теперь уже все лицо девушки покраснело. — Вы не знаете этих родственников! Да какие они родственники? Это его жена, подлая интриганка, и ее мать, теща Валдиса! Они все это делали нарочно! Как только его выписывали, специально устраивали скандал, провоцировали его… но он не поддавался на их провокации, вы не думайте! Я его предупреждала…

— Да я и не думаю ничего такого… — пробормотал на всякий случай Николай. Но девушка его не слушала.

— Он не поддавался, но они все равно вызывали транспорт! Она, Марианна, сама царапала себе лицо, или делала синяки, или другие следы побоев, чтобы обвинить его! Вы ведь знаете, если человеку один раз поставили психиатрический диагноз, потом его будут повторять! И Валдиса снова забирали к нам…

— А зачем они все это устраивали? — поинтересовался участковый.

— Как зачем? — Девушка вдруг расхохоталась. — Какой вы наивный! А еще полицейский! Из-за квартиры, естественно! Валдис им мешал! Он там совершенно лишний!

— М-да! — Николай почесал в затылке. — А вы, значит, его понимали и жалели?

— Ну конечно! — Глаза ее снова наполнились слезами. — Ведь должен хоть кто-то его понимать и жалеть! Ведь без этого просто невозможно жить на свете, правда?

«Все они здесь чокнутые, в этой больнице! — тоскливо подумал Николай Иванович. — Надо скорее отсюда уходить, а то вдруг это заразно… еще попадешь в эти… в параноики или в шизофреники, цветочки разводить…»

Вслух же он сказал другое:

— А где сейчас этот ваш Валдис?

— Не скажу! — воскликнула сестричка, гордо откинув голову, как партизанка на допросе. — Ни за что не скажу! Можете меня пытать, вы все равно ничего не добьетесь!

— Ну, пытать! — Николай усмехнулся. — Какого вы мнения о нашей полиции! Пытать вас никто не собирается, а вот спросить вас я должен: вы сами-то знаете, где он находится и что делает? Дело в том, что совершено несколько убийств… два из них — в последние дни, как раз после его побега из больницы…

— После побега он никуда не выходил! — без раздумий отозвалась сестричка. — Он вообще боится выходить из дому. Он боится людей… это они его довели — жена и теща! И наши врачи с их знаменитыми методами лечения еще усугубили его страх… вы не представляете, как его запугали! Он боится всех… всех, кроме меня!

Николай вспомнил свою жену Анфису и невольно посочувствовал Валдису Калниньшу. Хорошо, у него, у Николая, нервы крепкие, как стальные тросы, а представь на его месте какого-нибудь хлипкого интеллигента… и вправду до сумасшедшего дома недалеко!

Однако сочувствие сочувствием, а у него целая серия убийств нераскрытых, и снимать с Валдиса подозрения только на основании показаний этой сестрички Николай не имеет права.

Он задал ей самый простой вопрос:

— Вы сколько лет с этим Калниньшем знакомы?

— Три года, четыре месяца и четыре дня! — не задумываясь, выпалила девушка.

— Откуда такая точность?

— Тогда он к нам первый раз поступил… по заявлению жены, Марианны. Он как раз перед этим вернулся из длительного плавания, а она здесь любовника завела, он у них в квартире жил как у себя дома. А деньги на эту квартиру, между прочим, Валдис зарабатывал… понятно, что он вышел из себя. Но вы не подумайте, он жену и пальцем не тронул, он не такой!

— Значит, ваш Валдис — торговый моряк?

— Был, — девушка вздохнула. — С психиатрическим диагнозом его ни на один корабль не берут. Так что теперь он жене стал совсем не нужен, и она от него решила избавиться…

— Стоп! — Николай поднял руку. — Вы говорите, что три с половиной года назад Валдис вернулся из плавания…

— Три года, четыре месяца… — заученно зачастила девушка.

— Слышал, слышал! А когда он ушел в это плавание? Сколько времени отсутствовал?

— Чуть больше двух лет… он плавал на аргентинском сухогрузе между Африкой и Южной Америкой…

Вот это уже алиби.

Николай подумал, что проверить слова медсестры для Ани Шилохвостовой не составит труда, и если они подтвердятся — Валдиса Калниньша можно будет окончательно вычеркнуть из списка подозреваемых. В самом деле, если пять лет назад он плавал на аргентинском сухогрузе, он никак не мог в то же самое время совершить пять убийств в окрестностях поселка Васильки…

— Ладно, — Николай поднялся. — Уж как хочешь, дорогая моя, но с Валдисом я должен поговорить. Ты, конечно, за него горой стоишь, это хорошо, но слова твои да слезы к делу не подошьешь. Мне перед начальством отчитаться надобно. Так что веди давай к своему ненаглядному по-хорошему.

Девушка заглянула капитану в глаза и поняла, что он не отстанет.

Она достала из сумочки ключи, строго посмотрела на Николая и сказала ему:

— Вы пока в сторонку отойдите, я Валдиса должна подготовить, а то для него это будет такой стресс!

Участковый кивнул и отошел от двери.

Девушка открыла дверь, вошла в квартиру, оттуда донесся приглушенный разговор. Через минуту она выглянула и поманила Николая.

Он миновал прихожую и вошел в маленькую, скромно обставленную комнатку, где на диване сидел крупный светловолосый мужчина с несчастными глазами.

Подняв потухший взгляд на вошедшего, он проговорил с легким акцентом:

— Я в больницу не вернусь. Что угодно — но не вернусь. Лучше умереть…

— Вы только эти разговоры насчет «умереть» прекратите! — оборвал его Николай. — С такими мыслями вам самое место в психушке!

— Лена, ты сказала, что он… — начал Валдис, затравленно взглянув на девушку, стоявшую в дверях комнаты.

— Да не бойтесь вы! — прервал его Николай. — Я вас не собираюсь в дурдом отправлять! Я с вами только поговорить хотел… у меня своих проблем хватает!

Он снова взглянул на сильную, спортивную фигуру Валдиса и недоуменно проговорил:

— Не понимаю я вас! Моряк, сильный, решительный мужчина, а позволили так себя запугать!

— Вы не знаете мою жену! — выдохнул Валдис, уронив лицо в ладони. — Вы не знаете ее мать!

— М-да… — протянул Николай сочувственно, — я вас понимаю… у меня самого жена — та еще птица! Но вообще-то руки нельзя опускать! Надо бороться…

— Я пытался… — вздохнул Валдис. — Все бесполезно! Это такие женщины… они меня живым не выпустят! Спасибо Лене, она меня спрятала, иначе я не знаю, что бы делал…

— Ладно, мы насчет этого еще подумаем… — Николай почесал в затылке. — Может, чего и удастся для вас сделать… а пока у меня к вам несколько вопросов.

— Спрашивайте, — Валдис снова поднял взгляд на участкового.

— Где вы были пять лет назад?

— В море, — не задумываясь, ответил Валдис. — Я служил по контракту на аргентинском сухогрузе. У меня здесь нет документов, но можно сделать запрос…

— Сделаем, — Николай кивнул. — С этим ясно… теперь, насчет более близких событий. Вы когда из больницы сбежали?

Валдис переглянулся с Леной.

— Три дня назад… Леночка закончила дежурство и вывела меня…

— Три дня? — Николай помрачнел. Именно в эти три дня произошли два убийства на подотчетной ему территории.

— Но он эти три дня никуда не выходил!

— Кто это может подтвердить?

— Я!

— Ты, конечно, девушка хорошая, — вздохнул участковый, — и очень хочешь Валдиса своего выручить, но твои показания могут не сгодиться. Ты ведь на работу уходила, он один оставался, мог в это время куда угодно уйти и кучу дров наломать…

— Не мог! — выпалила Лена.

— Это ты мне уже говорила, — Николай поморщился. — Что он не способен на преступление, и все такое… но это твое личное мнение, и к делу его не подошьешь…

— Не только в этом дело! — Лена вскочила. — Пойдемте со мной, я вам покажу…

Участковый следом за ней вернулся в прихожую. Лена открыла входную дверь и показала ему старый, двадцатилетней давности замок.

— Видели? — проговорила она, торжествуя.

— Вижу, что замок тебе давно поменять надо, — протянул Николай, не понимая, к чему она клонит. — Знаешь, сколько сейчас квартирных краж? А такой замок открыть — это секундное дело!

— Да у меня красть нечего! — отмахнулась девушка. — Но я не об этом! Вы видите, что этот замок снаружи захлопывается, и без ключа его изнутри не открыть? А ключ у меня один, я второй давно уже потеряла! Так что без меня Валдис никуда уйти не мог!

— Твоя правда! — Участковый развел руками. — Убедила!

— И вы не будете арестовывать Валдиса? — дрожащим голосом спросила девушка.

— Не буду, — участковый снова вспомнил собственную жену и решил не таскать человека зря по допросам.

— И главному врачу ничего не расскажете?

— Ну уж этому точно не расскажу. Мы с ним по-разному относимся к профилактике правонарушений. А ты пока придержи его дома, я с делами разберусь и попробую помочь…

Лена всхлипнула и поцеловала капитана Черенкова в щеку.

Его частное расследование приближалось к концу, не принося никаких результатов. В списке подозреваемых остался всего один беглый сумасшедший, если, конечно, не считать тех двоих, которые пропали из психоневрологического диспансера на Васильевском.

Оставалось проверить Никодима Прохорова, который сбежал из психиатрического отделения больницы имени Ермака.

Значит, путь Николая Ивановича лежал на Седьмую Красноармейскую улицу.

Больница имени Ермака представляла собой огромное мрачное здание из красного кирпича, расположенное неподалеку от Обводного канала. Построенное в конце девятнадцатого века, здание с тех пор, судя по всему, ни разу не ремонтировалось. Издали оно больше напоминала тюрьму, и только несколько машин с красным крестом перед входом, курящие возле них санитары в несвежих халатах да отсутствие вооруженной охраны раскрывало ошибку.

Николай поставил свой мотоцикл неподалеку от входа и опасливо огляделся: здесь его железного коня запросто могли разобрать на запчасти или просто угнать.

В стеклянной будочке перед входом дремала старушка-охранница, на чью бдительность вряд ли можно было положиться. Мимо нее то и дело сновали многочисленные личности самого подозрительного вида. Николай подошел к ней и постучал согнутым пальцем по стеклу. Старушка негромко всхрапнула, но и не думала просыпаться.

— Бабуля! — окликнул ее участковый. — Больницу украли!

— Что?! Где?! — Охранница встрепенулась и спросонья чуть не свалилась со стула. — Ох, напугал, охальник! Ты чего шумишь? Ты куда идешь? Документ предъяви!

— Вот тебе мой документ! — Николай показал бабке свое удостоверение, она взяла его в руки и принялась изучать, спустив на самый кончик носа круглые очки.

Тем временем мимо нее спокойно прошел шустрый гражданин в больничном халате с огромной авоськой, в которой отчетливо звякали и булькали водочные бутылки.

— Что же ты, бабуля, у него документ не спрашиваешь? — поинтересовался Николай. — Или у него документы — усы, лапы и хвост?

— Его я сразу вижу, что наш, больничный… — проворчала старуха и наконец вернула Николаю удостоверение. — Проходи, охальник! Следующий раз не хулигань! Ишь, напугал!

— А где у вас, бабуля, начальство сидит?

— Как войдешь, будет лестница, по ней на третий этаж и налево! — напутствовала его охранница и тут же снова задремала.

Николай подумал, что при ее профессии умение спать в любое время и при любых обстоятельствах должно высоко цениться.

Он прошел внутрь мрачного здания, поднялся на третий этаж, свернул налево и вскоре оказался перед дверью с табличкой «Дежурный администратор».

Толкнув эту дверь, он вошел в просторный кабинет, где за роскошным письменным столом восседал рыхлый лысоватый субъект в светлом костюме.

Хозяин кабинета разговаривал по телефону.

— Нет, Иннокентий, и не проси! Пока я не получу свой процент, даже не заводи со мной разговор на эту тему! Прошлый раз я тебе поверил на слово и до сих пор ни копейки не получил! Так что, Иннокентий, нечего заводить…

Тут он увидел Николая, прикрыл трубку ладонью и вполголоса спросил:

— Гражданин, вам чего? Вы видите — я разговариваю! Вы видите — у меня важный разговор!

Николай молча положил перед ним раскрытое удостоверение.

Администратор побледнел, затем покраснел, глаза его воровато забегали, он буркнул в трубку:

— Перезвони попозже! — и, бросив трубку на рычаг, вскочил и выбежал из-за стола навстречу Николаю. — Вас ввели в заблуждение! Это происки моих недоброжелателей! Интриги! Ничего подобного не было!

— Вы о чем? — удивленно спросил участковый.

— А вы по какому поводу? Не по поводу якобы имевшего места хищения продуктов?..

— Я по поводу пропавшего у вас больного, пациента психиатрического отделения Прохорова…

— А! Прохорова! — Администратор приосанился, вернулся за стол, но глаза его все так же воровато бегали. — Прохорова ищете! Это, между прочим, ваша работа! Мы, между прочим, не обязаны заниматься поисками людей…

— А обеспечить порядок в больнице вы тоже не обязаны? — перешел Николай в наступление. — На моих глазах через двери больницы входили и выходили люди, не предъявляя никаких пропусков! Проносили, между прочим, спиртное! За этим следить вы тоже не обязаны?

— Клевета! — выпалил администратор. — Мы поддерживаем порядок! А как прикажете его поддерживать, если у нас так мало персонала? Да и тот, который есть, пенсионного возраста?

— Что вы можете сказать про больного Прохорова? — перебил его Николай. — Какой у него характер? Опасен ли он для окружающих? Склонен ли к агрессии?

Администратор замолчал, порылся у себя на столе и, достав из стопки бумаг какой-то листок, принялся читать. Потом поднял взгляд на Николая и спросил:

— Вы вот, судя по документам, сельский житель?

— Ну да, — признался участковый, не понимая, к чему клонит собеседник.

— У вас огород есть?

— Ну, есть… огурцы там, кабачки…

— Ваши кабачки опасны для окружающих? Склонны к агрессии? Они нападают на прохожих?

— Шутите? — Участковый удивленно заморгал.

— Вот этот Прохоров, он такой же агрессивный, как ваши кабачки. Он из шестой палаты психиатрического отделения, а у нас там лежат тяжелые хроники. Мы их называем «овощами», потому что они только и умеют, что есть, пить и отправлять, извините, естественные надобности. А вы говорите — склонность к агрессии!

— Но тем не менее он сбежал? Сбежал. У меня ни разу ни один кабачок огорода самостоятельно не покинул! Если только ему кто-то очень помог!

Глаза администратора снова забегали.

Он побарабанил пальцами по столу и ответил:

— Ну, знаете, человеческий мозг — это такое сложное устройство! Допустим, лежал этот Прохоров пять лет без движения, и вдруг ему что-то кольнуло, он встал и ушел…

— И так вот запросто вышел из больницы и исчез в неизвестном направлении?

— Может быть, — хозяин кабинета пожал плечами. — Я вообще-то не врач, тем более не психиатр, я управленец… администратор… психиатры вам, наверное, лучше все объяснят…

— Я тоже не врач, — перебил его Николай, — но я носом чую, что у вас тут что-то нечисто!

Вдруг он замолчал и хлопнул себя по лбу.

— Как вы сказали?

— Я не врач — я администратор!

— Нет, раньше, перед этим! Насчет того, что он лежал без движения… сколько времени?

Хозяин кабинета снова заглянул в бумажку и повторил:

— Пять лет… после перенесенной тяжелой операции на мозге…

— Пять лет! — воскликнул участковый. — Вот оно!

Он замолчал на какое-то время, а потом спросил:

— А в тот день, когда у вас сбежал этот Прохоров, больше никаких ЧП в больнице не было?

— У нас вообще никогда ЧП не бывает, — мгновенно отозвался администратор, но глаза его при этом забегали пуще прежнего.

Он снова побарабанил пальцами по столу и проговорил, неприязненно поджав губы:

— Я вам уделил достаточно времени. У меня много работы. Я вас попрошу…

— Хорошо, — неожиданно легко согласился Николай и вышел из кабинета.

Он спустился вниз по лестнице, шевеля губами и явно что-то обдумывая. При этом задумался так глубоко, что прошел лишний лестничный марш и оказался в подвале. Придя в себя, Николай удивленно поднял глаза и увидел перед собой металлическую табличку с четырьмя зловещими буквами:

«Морг».

Он вздрогнул, хотел развернуться, но вдруг в голову ему пришла еще одна мысль.

— Надо бы проверить… — пробормотал участковый и толкнул металлическую дверь морга.

Внутри было так холодно, что изо рта Николая сразу же повалил пар.

Он огляделся.

Небольшая комната, где находилось несколько пустых каталок и запертых металлических шкафчиков, — вероятно, это была служебная комната перед самой мертвецкой.

В этой комнате никого не было, но из-за полуоткрытой двери в глубине доносились голоса.

Повинуясь своей хорошо развитой интуиции, Николай крадучись приблизился к двери и прислушался.

— А кто отвечать будет, ежели что? — говорил низкий, глухой голос. — Ты будешь отвечать? Пушкин будет? Доктор Зароев? Нет! Отвечать за все будет Константин, потому что я у вас крайний!

— Ну, Костя, — возражал второй голос, более высокий и какой-то дребезжащий. — Первый раз, что ли? Мы же с тобой люди опытные, чего нам бояться…

— Э нет, Вадик, одно дело — паспорта хроников зажмурившихся налево пускать, и другое дело — труп лишний у себя прятать! Трупы у меня все посчитанные, подотчетные, если будет какая проверка — мне мало не покажется…

— Да с какой стати кому-то надо жмуриков твоих пересчитывать? — снова вступил высокий голос. — Тоже мне, ценность большая! Я тебе говорю: еще день-другой подержи этого жмурика, а там мы его вывезем… ты же знаешь, на кладбище тоже договориться надо…

— Надо, надо! — передразнил его Константин. — Только мне ничего не надо! Кто рискует? Константин! А кому денег ни шиша не платят? Опять ему, то есть мне!

— Да не волнуйся ты! Мы тебе на той неделе непременно за все заплатим…

— Ага, заплатите! Ржавую копейку да ломаный грош… тут дело серьезное, покойника прятать — это серьезная статья, так что заплатить вы мне должны по особому тарифу…

— Да успокойся, Костя, не гони волну! — Дребезжащий голос стал угрожающим. — А то, сам знаешь… будешь нарываться — сам в холодильнике окажешься… у нас с этим делом очень даже просто…

Вдалеке хлопнула дверь, и в покойницкой наступила тишина.

Николай выждал еще минутку и вошел внутрь.

Здесь было еще холоднее, чем в «предбаннике». Просторное помещение было заставлено металлическими каталками, на некоторых из них лежали окоченевшие трупы, прикрытые простынями. Простыни были коротки, из-под них торчали синие босые ноги покойников с картонными бирками.

Посреди помещения, за обшарпанным столом, сидел, пригорюнившись, здоровенный детина лет сорока, в грязно-зеленом халате, с наголо бритой шишковатой головой. На столе перед ним стояла мензурка с прозрачной жидкостью.

Услышав шаги Николая, обитатель морга поднял голову и проревел тем самым низким басовитым голосом, который участковый слышал из-за двери:

— Вам здесь что — проходной двор? Что, обязательно всем надо в морг к Константину заглянуть? Не волнуйся, сюда ты всегда успеешь!

Не обращая внимания на такой нелюбезный прием, Николай подошел к столу, взял в руку мензурку и принюхался.

— Девяносто шесть градусов! — уважительно проговорил он, определив крепость по запаху.

— Ну, допустим! — Константин отобрал у него мензурку, не пролив ни капли, и залпом выпил.

Отдышавшись и занюхав спирт рукавом халата, поставил мензурку на стол и уставился на пришельца:

— Ну, девяносто шесть! А если здесь холодина, и жмурики вокруг — как прикажешь сушес… сущес… существовать? У меня, может, от таких условий труда постоянный встресс… то есть стресс, по-научному! Потому что холод собачий, а северных, между прочим, не платят! И жмурики вокруг…

— Неучтенные, — подсказал Николай.

— Чего?! — Константин поднялся из-за стола, оказавшись наголову выше участкового, и сжал пудовые кулаки: — Как это неучтенные? Почему неучтенные? У меня каждый покойничек как в армии — с документами и стоит… то есть лежит по стойке «смирно»! И ваще — кто ты такой? Чего тебе здесь надо? Шляются по больнице кто ни попадя…

Николай сунул под нос санитару свое удостоверение.

Тот, не успев даже толком его разглядеть, затрясся как осиновый лист.

— Говорил же я… — забормотал он, снова усевшись за стол и подперев голову руками. — Говорил, что если какая проверка — Константин крайним будет!

— Не хочешь быть крайним — признавайся! — проговорил Николай, склонившись над санитаром. — Суд учтет твою добровольную помощь следствию…

— Не хотел я его брать! — Огромный санитар захныкал как ребенок. — Говорил, что попадемся…

— Показывай! — потребовал участковый.

— Щас… мне только того… стресс снять…

Константин достал из ящика стола бутыль со спиртом, плеснул в свою мензурку и выпил. Затем с надеждой взглянул на Николая:

— Слышь, капитан, может, тебе тоже налить граммов пятьдесят?

— Я на службе! — отрезал участковый и повторил: — Показывай покойника!

Константин тяжело вздохнул, поднялся и побрел в конец покойницкой. При этом он так тяжело передвигал ноги, будто на них были пудовые кандалы.

Подойдя к самой дальней каталке, он откинул в сторону простыню и отступил, чтобы Николай мог разглядеть покойника:

— Вот он, голубчик!

На каталке лежал совсем еще молодой человек.

Черты покойников обычно бывают страшно искажены смертью, и специальные работники похоронного сервиса затрачивают немало сил и времени, чтобы придать им достоинство и благообразие, прежде чем показать безутешным родственникам. За это они берут немалые деньги, но работа того стоит.

Но тот покойник, которого увидел Николай, выглядел настолько ужасно, что никакой визажист для мертвецов не смог бы придать ему приличный вид.

Лицо его было сине-багровым и безобразно распухшим, изо рта вываливался на сторону огромный лиловый язык, словно покойник дразнил участкового.

— Матерь божья! — выдохнул Николай, попятившись. — Это же надо! Кто ж его так?

— Я тут ни при чем! — заныл Константин. — Мне его в таком виде привезли, сказали — пусть денек полежит… потом, мол, обязательно пристроим… а я как его личность увидел, так прямо затрясся! Главное дело, что свой брат, санитар…

— Санитар? — переспросил Николай.

— Ну да… видел я его как-то раз… санитар с психиатрического… временно работал…

Николай поднялся по лестнице и оказался перед дверью психиатрического отделения. Эта дверь была заперта. Участковый огляделся по сторонам. На площадке перед дверью было темно, никого из персонала тут не оказалось. Тогда он негромко постучал в дверь. Почти сразу заскрежетал замок, дверь приоткрылась, и в щелку выглянул лохматый рыжий тип в серой больничной пижаме.

— Принес? Давай! — вполголоса проговорил он и протянул руку в темноту.

— Ага, дам! — отозвался Николай и дернул дверь на себя. — Потом догоню и еще добавлю!

— Эй, мужик, ты чего?! — заверещал рыжий, пытаясь закрыть дверь. — Сюда посторонним вход запрещен…

Но Николай успел просунуть в дверь ногу, и рыжий не сумел ее захлопнуть. Несколько минут они молча пыхтели, каждый тянул дверь на себя. Участковый оказался крепче и, в конце концов, протиснулся на отделение.

— Тебе чего надо? — окрысился на него рыжий. — Тебе неприятности нужны? Я, между прочим, психически больной, у меня справка имеется… я за свои действия не отвечаю!

— Не отвечаешь, и не отвечай! Я тебя ни о чем и не спрашиваю, у меня свои дела имеются! — Участковый обошел рыжего и двинулся по коридору.

В это время в дверь отделения снова постучали.

Рыжий тут же забыл про Николая, приоткрыл дверь и спросил:

— Принес?

Из-за двери донесся утвердительный ответ, и ему передали сумку, в которой громко звякали бутылки.

Николай прибавил шагу.

Неподалеку от входа в отделение находился стол дежурного санитара, но за ним никого не было. Рядом, из-за приоткрытой двери процедурного кабинета, доносились оживленные голоса и звон стаканов.

«Весело они здесь живут!» — подумал участковый, проходя мимо поста.

Вскоре он подошел к шестой палате, из которой пропал тот самый больной Прохоров.

Участковый хотел взглянуть на это место своими глазами, хотя не знал, будет ли от этого польза.

Палата была снаружи закрыта на засов.

Николай снова огляделся, убедился, что в коридоре нет ни души, и вошел внутрь.

Ему сразу стало не по себе.

В палате лежало человек двадцать. Это были мужчины самого разного возраста, от двадцати до семидесяти лет. Кто-то из них тихо хныкал, как обиженный ребенок, кто-то громко мычал, кто-то нечленораздельно бормотал, как иногда разговаривают люди во сне. Еще один пациент, тупо глядя в потолок, повторял на одной ноте:

— Гу! Гу! Гу!

При этом на губах его лопались круглые пузыри.

Толстый лысый мужик, сидя на кровати, с недовольным пыхтением пытался дотянуться до большого пальца ноги. Из дальнего угла доносилось громкое кудахтанье.

— Матерь божья! — проговорил участковый, оглядевшись.

Он повидал в своей жизни много страшного и отвратительного, ведь работал не где-нибудь, а в полиции, но эта палата, пожалуй, была хуже всего, что ему приходилось видеть, потому что нет ничего страшнее человеческого безумия.

А самое главное, Николай понял, что зря пришел в эту обитель скорби, что здесь он ничего не узнает. Даже если здешние пациенты видели что-то важное, они никому ничего не смогут рассказать.

Он уже отступил к двери, как вдруг рядом раздался вполне нормальный голос:

— Мужик, у тебя покурить не найдется?

Николай вздрогнул и оглянулся.

На кровати возле окна сидел тот самый «овощ», который только что гундосил на одной ноте. Теперь его взгляд был вполне осмысленным, никаких пузырей на губах не было.

— Курить хочется — сил нет! — повторил он совершенно нормальным голосом.

— Так ты что — не псих? — опасливо проговорил Николай, доставая из кармана сигареты.

— Да вроде с утра не был, хотя от такой жизни можно свихнуться… — мужчина прикурил, жадно затянулся, и на лице его разлилось выражение неземного блаженства. — Ух, хорошо! Давно не курил…

— Так что — тут все симулянты, что ли? — Участковый недоверчиво оглядел палату.

— Не, здесь все, кроме меня, психи! Не бойся — они ничего не соображают!

— Да мне-то чего бояться… — участковый присел на край кровати. — А чего ты-то тут делаешь, среди этих «овощей»?

— Прячусь… — симулянт тяжело вздохнул.

— Ты что — в розыске?

— В розыске, да не в полицейском… ты, мужик, не говори никому… — мужчина понизил голос. — Я, понимаешь, в аварию попал, разбил машину одному крутому авторитету. Он меня обещал, если выздоровею, в бетон закатать, так что мне отсюда выхода нет, только на кладбище. Вот, пока придуриваюсь…

— Так страшно же среди дуриков лежать… мало ли что им в голову взбредет!

— Они почти все безобидные! Один только был опасный, так и тот сбежал…

— Это Прохоров, что ли? — оживился Николай.

— А ты откуда знаешь? — Симулянт подозрительно взглянул на участкового.

— Я его, этого Прохорова, разыскиваю… у меня за ним должок имеется…

Николай увидел опасливое выражение в глазах собеседника и поспешил успокоить его:

— Не бойся, парень… я тебя никому не выдам… расскажи-ка, что здесь случилось.

Симулянт вздохнул.

— А курева еще дашь?

— Да забирай всю пачку!

— Ну ладно… тогда слушай. Он тут давно лежал, Прохоров этот, еще до моего прихода. Операцию ему какую-то делали, в голове копались, и после нее он вроде память потерял и соображать вовсе перестал. Лежал, как эти, только пузыри пускал… Но в последние месяцы стал я замечать, что он понемногу в себя приходит. Вроде смотрит иногда осмысленно, да и вообще… когда долго одних психов вокруг себя видишь, начинаешь замечать разницу.

Рассказчик помолчал, глубоко затянулся и продолжил:

— А три дня назад, ночью, он как закричит… я сразу подумал — не к добру это. Через несколько минут пришел санитар, молодой парень. Хороший такой парнишка, студент из медицинского. Остальные-то больных за людей не считали, а этот был заботливый…

Рассказчик снова замолчал, видно было, что ему трудно продолжать, воспоминания причиняли ему мучения.

— В общем, подошел этот парень к Прохорову, посмотрел на него, одеяло поправил, пульс проверил, а тот вдруг его за горло схватил и стал душить…

Лицо рассказчика побледнело, он задрожал, заново переживая ту страшную ночь.

— Самое жуткое, что все это без звука… не то чтобы в тишине, наоборот… парень только хрипит, да «овощи» вокруг расшумелись, чувствуют, что страшное рядом творится… в общем, задушил он санитара, на свою койку положил, а сам под соседней кроватью спрятался. Через какое-то время второй санитар пришел, Анатолий, мерзкий такой тип… нашел он студента убитого, поднял тревогу, но я видел, как Прохоров под шумок из палаты выскользнул… потом здесь большой переполох был, весь больничный персонал у нас в отделении собрался, но так его и не нашли, не иначе, помог ему кто-то из местных. А затем начальство распорядилось дело замять. Они страсть как всяких проверок боятся — какие-то тут темные дела прокручивают, если полиция начнет следствие, эти их штучки вскроются. В общем, Славика, того санитара убитого, в морг отвезли. Он из другого города, здесь ни родни, ни знакомых, так что шум никто поднимать не станет…

— А откуда ты-то все это знаешь? — подозрительно осведомился Николай.

— Так дежурный, доктор Зароев, в нашей палате с Копыткиным этим, кто со Славиком дежурил, обо всем разговаривал. Нас, «овощей», за людей не считают и при нас такие разговоры ведут — диву даешься! Я здесь пока лежу, такого наслушался…

— Слушай, — оживился вдруг Николай, — а того авторитета, которому ты машину разбил, как зовут?

— Как зовут — не знаю, а кличка у него — Ящик. Несколько раз его охранники так между собой называли… страшный человек! Если он узнает, что я выздоровел, — все, мне кранты!

— Так я тебе что скажу! Ты можешь заканчивать свою симуляцию, считай, амнистия тебе вышла!

— Это как?

— Убили твоего Ящика! Полгода уже как на стрелке подстрелили. Другой авторитет его уложил, по кличке Молоток. Чего-то они с ним не поделили…

— Да ты что, мужик, серьезно? — Собеседник Николая побледнел от волнения. — Ничего не путаешь? Не врешь?

— Да чего мне врать-то? Своими глазами свидетельство о смерти видел! Семь пулевых ранений, из них четыре смертельных.

— Ох, так это и вправду мне можно завязывать с симуляцией, можно выписываться из этого дурдома…

Он вдруг помрачнел, тяжело вздохнул и проговорил:

— А вообще-то неизвестно, где хуже — здесь или на воле… тут хоть все психи безобидные…

«Ага, безобидные, — подумал Николай, — лежит такой «овощ» спокойно, а потом вдруг очухается и убивает первого попавшегося… Странные дела творятся в этой больнице, ей-богу!»

Одно было несомненно: он напал на след Выборгского маньяка. Если этот малахольный симулянт ничего не путает, то Прохоров сбежал из больницы накануне первого убийства. Маловероятно, чтобы тип, который придушил санитара, сбежал бы из больницы для того, чтобы понюхать в скверике цветочки.

Казалось бы, чего проще? Идти к главврачу или еще к какому начальству, предъявить свое удостоверение и узнать у них точную дату поступления больного Прохорова в больницу, а также диагноз и все остальное. Если поступил он сюда пять лет назад, то сопоставить это с датами тех старых пяти убийств. А потом объявлять этого Прохорова в розыск.

Но хорошо развившаяся за годы работы интуиция, а также практическая сметка и здравый смысл подсказывали участковому Черенкову, что действовать вот так в лоб ни в коем случае нельзя. Судя по нахальству, с которым действуют тут, в больнице, полиции они не боятся, а это говорит о том, что есть у больничного начальства большие связи. Так что им может сделать какой-то сельский участковый? А вот спугнуть их он может ненароком.

Николай решил действовать старым проверенным способом — потихоньку расспросить второго санитара, дежурившего в ту ночь, Анатолия Копыткина, нажать на него в приватной беседе, можно и припугнуть — дескать, кому ты нужен, начальство покрывать тебя точно не станет, так что колись, Толян, пока не поздно. А уж потом, когда на руках будут доказательства, можно и по начальству обратиться. Пускай запускают государственную машину — кто такой Прохоров? Откуда взялся, где проживал? У них в поселке Васильки такого точно не было, он бы вспомнил.

Да и небось эти из психушки искали Прохорова по месту проживания. Им-то нужно его скорее на место вернуть, чтобы шума не было. Однако не нашли, потому что Прохоров этот крутится, надо думать, не в городе, а в области, а конкретно — в их поселке, потому как два убийства уже случились. И что он у них потерял, хотелось бы знать?

Капитан Черенков тяжело вздохнул.

Через двадцать минут после плодотворного разговора с общительным симулянтом Николай подошел к двери, на которой красовалась табличка «Отдел кадров».

Толкнув эту дверь, он вошел в небольшой кабинет, все стены которого занимали встроенные шкафы с выдвижными ящиками картотеки. Кроме этих шкафов, в кабинете находились два письменных стола.

За одним столом сидел сухонький подтянутый старичок в аккуратно отглаженном пиджачке и узком черном галстуке, очень подходящем для похорон.

За вторым, прямо напротив старичка, сидела весьма полная особа женского пола, на вид лет сорока, с высокой прической и узкими, неприязненно поджатыми губами.

— Я считаю, Амалия Степановна, — говорил старичок, — что в этом случае можно обойтись строгим выговором…

— Воля ваша, Арнольд Гаврилович, — отвечала ему дама. — Вы, конечно, начальник, вам решать, но я думаю, что нужно его увольнять…

— Увольнять? — переспросил старичок и почесал переносицу. — Да, вы правы, Амалия Степановна, нужно увольнять…

Тут оба кадровика заметили вошедшего в комнату Николая и дружно повернули головы в его сторону.

— В чем дело, гражданин? — сухо осведомилась дама. — Вы разве не видите — мы заняты?

— Да, разве вы не видите? — как эхо, повторил за ней старичок.

Вместо ответа Николай предъявил свое служебное удостоверение.

Дама взяла его в руки и несколько минут самым внимательным образом изучала. Она даже прощупала корочки, только что не обнюхала красную книжечку.

Наконец, видимо удовлетворившись, вернула документ хозяину и строго спросила:

— Чем мы вам можем помочь? Только побыстрее пожалуйста, мы очень заняты!

— Очень заняты! — повторил старичок.

— Меня интересует ваш сотрудник Анатолий Копыткин. Его адрес, телефон и все прочее…

— Копыткин, Копыткин… — забормотал старичок и принялся листать толстую амбарную книгу, которая лежала перед ним на столе.

— Санитар из психиатрического отделения, — подсказал Николай, чтобы ускорить поиски.

— Санитар, санитар… — забубнил старичок и еще быстрее зашелестел страницами.

— Подождите, Арнольд Гаврилович! — проговорила женщина и повернулась к Николаю: — А по какому поводу вас интересует этот сотрудник? Мы, как кадровики, должны это знать! Мы не можем просто так сообщать личные сведения…

— Да, по какому поводу? — повторил старичок и строго посмотрел на Николая.

Участковый сделал секундную паузу, прежде чем ответить. Он подумал, что не стоит сообщать кадровикам истинную причину своего интереса, и проговорил:

— Ваш Копыткин от алиментов скрывается. Сбежал, понимаете, оставив жену с четырьмя малолетними детьми…

— От алиментов?! — Амалия Степановна побагровела. — С четырьмя детьми?! Негодяй!

— Да, мальчик четырех лет, девочка трех и двухгодовалые близнецы, — вдохновенно сочинял участковый.

— Мерзавец! — выпалила Амалия. — Все мужчины подлецы! Ищите, Арнольд Гаврилович, ищите этого алиментщика!

Старичок снова зашуршал страницами и через минуту радостно провозгласил:

— Вот он, голубчик! А-4 — 92!

— Что?! — удивленно переспросил Николай.

— Это у нас такая система поиска по картотеке, — пояснила Амалия, — личное изобретение Арнольда Гавриловича.

Старичок тем временем бодро вскочил, подбежал к одному из шкафов, привстал на цыпочки и выдвинул самый верхний ящик.

— А компьютерами вы не пользуетесь? — поинтересовался Николай. — Я думал, сейчас уже везде компьютеры…

— А если электричество отключат? — проговорил старичок, покосившись на Николая. — А если авария какая-нибудь? Ваши компьютеры все поломаются, а моя картотека — вот она!

Он вытащил из ящика твердую картонную карточку и помахал ей в воздухе:

— Вот он, голубчик! От нас не скроешься!

Николай достал из кармана блокнот и списал в него координаты санитара.

— А что это за буковки внизу? — поинтересовался он, возвращая карточку жизнерадостному старичку.

— А это наши специальные пометки! НД — недисциплинирован, были прогулы и опоздания, А — был замечен на работе в состоянии алкогольного опьянения, В — вспыльчив, неоднократно ссорился с сослуживцами… видите, как удобно!

— Да, вижу… тот еще тип!

— Постойте-ка… — старичок заглянул в карточку и постучал по ней квадратным желтоватым ногтем: — А вот это видите?

Цветным карандашом в самом уголке было написано несколько цифр.

— И что это значит?

— Это значит, молодой человек, что ваш алиментщик уже три дня не выходит на работу.

— Три дня?! — переспросил Николай.

В душе у него шевельнулось нехорошее предчувствие.

Николай спрятал блокнот, поблагодарил кадровиков и покинул их кабинет. Из-за двери сразу же донеслись их голоса:

— А все-таки, Арнольд Гаврилович, я считаю, что нужно его немедленно увольнять!

— Увольнять? Да, наверное, вы правы, Амалия Степановна, разумеется, увольнять!

Николай снова заглянул в свой потрепанный блокнот и прочитал адрес Анатолия Копыткина: Разъезжая улица, дом тридцать два, квартира сорок.

Николай большую часть жизни прожил в маленьком поселке, город знал плохо, но он слышал от питерских коллег, что район Лиговского проспекта и Разъезжей улицы — один из самых мрачных и криминальных в Санкт-Петербурге. Однако делать нечего, нужно было продолжать расследование.

Участковый вышел из больницы, прошел мимо будочки, в которой спала сном праведника старушка-охранница, и направился к своему мотоциклу.

Он подоспел очень своевременно: какой-то предприимчивый подросток уже пытался перепилить цепь, которой Николай прикрепил мотоцикл к фонарному столбу.

Николай гаркнул на незадачливого угонщика, и того словно ветром сдуло.

Оседлав мотоцикл, Николай поехал на Разъезжую.

Район, расположенный за Владимирской площадью, между Лиговским и Загородным проспектами, действительно издавна пользуется дурной славой. Не зря именно здесь поселил многих своих героев Достоевский. Конечно, за прошедшие с того времени полтора века многое тут изменилось, но по-прежнему сохранились замысловатые лабиринты проходных дворов, в которых случайный прохожий запросто может заблудиться или наткнуться на таких людей, встреча с которыми может дорого ему обойтись.

Доехав до Разъезжей и быстро отыскав дом за номером тридцать два, Николай оказался перед новой проблемой: квартиры номер сорок в этом доме не было.

Не было ее в единственном подъезде, выходящем на улицу, не было и в трех парадных, которые Николай обнаружил, войдя в мрачную подворотню и обследовав вымощенный булыжником двор.

Жители старых районов Петербурга привыкли к таким сюрпризам, но Николай Иванович, как мы уже говорили, прожил большую часть жизни в маленьком поселке, где все дома и все жители на виду, и от них не ждешь никаких неожиданностей. Поэтому, не обнаружив нужной квартиры, он пришел в полную растерянность и остановился посреди двора, по привычке почесывая затылок.

В этом положении его застала худая сутулая старуха, вошедшая в тот же двор с болонкой на поводке. Болонка в отличие от старухи была чересчур раскормленная. Она семенила рядом с хозяйкой, тяжело пыхтя, но тем не менее, увидев посреди двора Николая, зашлась истеричным визгливым лаем и даже попыталась ухватить участкового за ногу, едва не разорвав ему брючину.

— Отстань, пустолайка! — прикрикнул на сварливую собачонку Николай и замахнулся на нее ногой. — Не до тебя!

Болонка залаяла еще громче, а ее хозяйка неприязненно уставилась на незнакомца и проговорила:

— У моей Нелечки такое чутье! Она плохого человека сразу распознает! Вот вы, гражданин, конкретно что в этом дворе делаете? Я вас на всякий случай сразу предупреждаю, что общественного туалета здесь нету, и не рассчитывайте! А то так зайдут, как будто из интереса, а потом во дворе антисанитария… гони его, Нелечка, гони!

— Я не из интереса, — отозвался Николай. — И вовсе даже не туалет ищу, а сороковую квартиру. Вы бы лучше не с подозрениями своими выступали и не собаку свою нервную на меня науськивали, а подсказали, где эта квартира находится!

— Ах, сороковую! — Старуха почему-то сразу подобрела. — Ну, так это очень просто. Вы вот в тот подъезд зайдите, что в углу, пройдите его насквозь, там будет выход во второй двор, а в том дворе еще один подъезд, там как раз и будет сороковая квартира!

— Ох, хитро! — недоверчиво проговорил Николай, но послушался старуху и пошел в указанный ею подъезд. Прежде чем закрыть за собой дверь, он обернулся и сказал: — А собаку свою на диету посадите, растолстела она донельзя! Заболеет, если дальше будете так перекармливать!

— Как-нибудь сама со своей Нелечкой разберусь! — проворчала старуха, провожая мужчину взглядом.

Как только он скрылся в подъезде, она заторопилась, подхватила тяжелую болонку на руки, вошла в ближний подъезд, чуть не бегом поднялась на второй этаж, торопливо отперла дверь квартиры и устремилась к окну. Там она раздернула занавески и втащила на подоконник горшок с темно-красной геранью. Только после этого вернулась в прихожую, заперла входную дверь на все засовы и отправилась в ванную мыть лапы своей перекормленной любимице.

В то же время в другой квартире, окно которой выходило в тот же двор, приподнялся угол занавески. Мужчина в черной водолазке бросил взгляд на старухино окно, увидел герань и достал из кармана компактную рацию.

— Левкой, Левкой, я Незабудка! — проговорил он озабоченным голосом. — Ситуация «Д». Старуха поставила на окно горшок. Герань темно-красная. Повторяю…

Участковый Николай Иванович прошел насквозь угловой подъезд и увидел перед собой еще одну дверь. Толкнув эту дверь, он оказался в узком и мрачном дворе-колодце. Таких дворов, куда даже в полдень не заглядывает солнце, сотни в Петербурге, среди них бывают такие, куда можно попасть только через окно первого этажа, в этот же выходили целых две двери — та, через которую вошел Николай, и вторая, на которой висела табличка с номерами квартир.

Увидев среди них квартиру номер сорок, участковый облегченно вздохнул и проговорил:

— Не обманула старуха!

Находиться во дворе-колодце ему, привыкшему к лесным просторам и яркому солнечному свету, было очень тяжело. Николаю казалось, что вся многотонная громада серого камня давит на него.

— То-то эта старуха такая сутулая! — сочувственно проговорил Николай и вошел в следующую дверь.

Перед ним оказалась темная узкая лестница с выщербленными ступенями и шаткими ржавыми перилами. Освещала эту подворотню единственная тусклая лампочка, которая едва разгоняла сырой мрак. Николай зябко поежился и начал восхождение.

На каждом этаже находилась только одна квартира, причем следовали они вовсе не по порядку: на первом этаже была тридцать восьмая, на втором — двадцатая, на третьем — тридцать шестая…

Чем выше поднимался Николай, тем темнее становилось на лестнице, поэтому, чтобы разглядеть номер квартиры, ему приходилось каждый раз щелкать зажигалкой и подниматься на цыпочки.

На четвертом этаже оказалась квартира номер восемнадцать.

Николай снова тяжело вздохнул и полез выше.

Ступени были очень крутыми и неровными, так что, учитывая почти полный мрак, здесь нетрудно было свернуть шею.

— Как они тут живут, в этом городе! — проговорил участковый, останавливаясь перед очередной квартирой и поднимая руку с зажигалкой.

К счастью, это была нужная ему сороковая квартира.

Николай надавил пальцем на кнопку звонка.

Как ни странно, дверь моментально открылась.

Если Николай думал, что на лестнице было темно, то теперь он понял, как ошибался. По сравнению с темнотой, которая царила в сороковой квартире, лестница была освещена, как театральная сцена.

Дверь за Николаем бесшумно захлопнулась, и он оказался в абсолютной, непроницаемой темноте.

И в этой темноте рядом с ним кто-то был.

Николай чувствовал чье-то присутствие, чье-то дыхание.

Черенков был человек бывалый, ему приходилось попадать в разные переделки, но тут и он струхнул.

— Кто здесь? — проговорил он севшим от волнения голосом. — Эй, вы чего? Что за шутки!

И тут чьи-то сильные руки взяли его с двух сторон за локти и куда-то повели.

Участковый даже не пытался сопротивляться — в темноте он чувствовал себя совершенно беспомощным, кроме того, он не видел своих противников и даже не знал, сколько их. Он безвольно переставлял ноги и только гадал, куда его ведут и чем все это для него кончится. Одно он понял: с ним не шутили. Все это было очень серьезно.

Кончилось это довольно скоро: перед Николаем распахнулась еще одна дверь, и его втолкнули в ярко освещенную комнату.

После путешествия в полном мраке он едва не ослеп.

Впрочем, похоже, те, кто привел его в эту комнату, именно этого и добивались: ему в лицо направили яркую лампу, так что некоторое время Николай ничего не видел и не соображал.

— Явился, голубчик! — раздался перед ним язвительный голос. — А мы уж тебя и не ждали!

Николай крепко зажмурил глаза и снова открыл их.

Намного лучше не стало, но он кое-как разглядел небольшую, заставленную дешевой мебелью комнату и коренастого мужчину в плохо сидящем сером костюме.

Еще двое подтянутых молодых парней стояли по бокам от участкового, крепко держа его за локти.

— Ну что, Толик, будешь сразу колоться? — проговорил этот человек и на мгновение выключил лампу.

Однако не успел Николай перевести дух, как ослепительный свет снова ударил ему в лицо.

— Будешь колоться? — повторил незнакомец.

— А ты кто такой? — спросил Николай, зажмурив слезящиеся глаза.

Вдруг за его спиной хлопнула дверь, и появился еще один человек — постарше и повыше ростом. Он был одет в такой же серый костюм, но сидел он на нем значительно лучше.

— Молчит, Лев Николаич! — проговорил приземистый незнакомец. — Ну ничего, мы его разговорим! — И снова рявкнул, уставившись на Николая: — Колись, Копыткин, тебе же легче станет!

— Какой Копыткин? — Тот, кого назвали Львом Николаичем, недовольно поморщился. — Иван Сергеевич, это же не он! Нужно внимательнее изучать материалы дела!

— Не он? — удивленно переспросил коренастый. — И правда, не он… что же тогда он здесь делает?

— Вот это мы с вами и должны выяснить!

Лев Николаевич взмахнул рукой, и Николая толчком усадили на жесткий стул. Лев Николаевич уселся напротив него и с мягкой, дружелюбной интонацией проговорил:

— А теперь вы нам все расскажете, и вам сразу станет легче на душе. Вы просто не представляете, дорогой мой, как облегчает совесть чистосердечное признание!

— Какое признание? — раздраженно переспросил Николай. — Да вы, мужики, кто такие?!

— Вопросы здесь задаем мы! — выкрикнул из-за спины начальника коренастый Иван Сергеевич.

— Ну что вы так горячитесь, коллега! — одернул его шеф, снисходительно улыбнувшись. — Гражданин нам сейчас все расскажет. Он уже к этому морально готов…

— Мужики, я вообще-то мент! — проговорил Николай, прокашлявшись.

— Ага, а я — папа римский! — отозвался Иван Сергеевич.

— Говорю вам — я капитан полиции!

— Мне это уже надоело! — Нервный Иван Сергеевич шагнул вперед.

— Если не верите, посмотрите в кармане…

— Антон Павлович, голубчик! — Лев Николаевич кивнул кому-то, кто стоял за спиной участкового.

Оттуда вышел высокий худощавый молодой человек в таком же сером костюме. Быстрым профессиональным движением он ощупал карманы участкового и достал его удостоверение.

Лев Николаевич взял его в руки и внимательно рассмотрел.

— Черенков Николай Иванович, — проговорил он задумчиво. — Где-то я эту фамилию слышал… Выборгское районное управление МВД… кого-то я там знаю…

— Липа, Лев Николаевич! — подал голос из-за его плеча коренастый. — Голову даю на отсечение — липа!

— Ваше мнение, Антон Павлович! — Шеф протянул книжечку молодому коллеге.

Тот ощупал книжечку тонкими пальцами, оглядел ее снаружи и изнутри и даже отчего-то поднес к уху.

— Подлинное! — и он вернул удостоверение начальнику.

— Вот видите, Иван Сергеевич, удостоверение подлинное! — проговорил тот. — Так что никогда не следует торопиться с выводами! Сначала нужно проверить факты!

— Да кто вы такие? — воскликнул Николай.

— Может быть, удостоверение подлинное, но не его, — Иван Сергеевич никак не хотел сдаваться. — Он убил настоящего Черенкова, взял его удостоверение и вклеил свою фотографию…

— Нет, — односложно отмел это предположение молодой Антон Павлович.

— Может быть, он действительно капитан Черенков, но продался сами знаете кому и работает вразрез с нашими интересами?

— А вот это может быть! — Лев Николаевич настороженно взглянул на Николая и забарабанил пальцами по подлокотнику.

— Никому я не продался! — выпалил Николай. — Вы все-таки объясните, кто вы такие и чего вам от меня надо?

— Это ты, Черенков, должен нам объяснить, зачем шел в квартиру Анатолия Копыткина! — рявкнул из-за спины шефа раздражительный Иван Сергеевич.

— У меня к нему есть вопросы по делу, которое я расследую! — отозвался участковый.

— Что за дело? — строго осведомился шеф.

— Не имею права знакомить посторонних с материалами уголовного дела! — ответил упрямый участковый.

— Это кто здесь посторонний? — вызверился Иван Сергеевич. — Мы тебе сейчас покажем, кто здесь посторонний!

— Не горячитесь, коллега! — остановил его начальник. — Капитан по-своему прав. Он действует в духе должностной инструкции… это правильное, профессиональное поведение!

— Инструкции! — перекосился коренастый. — Да я ему эту инструкцию знаете куда засуну…

— Зачем же вы так, коллега? — отеческим тоном перебил его Лев Николаевич. — Между прочим, я сам в свое время ее писал, так что могу и обидеться!

«Понятно! — подумал Николай. — Играют в доброго и злого следователя! Знаем, сами такое проходили!»

— Капитан, — мягко проговорил Лев Николаевич. — Тут нет посторонних. Конечно, мы с вами принадлежим к разным организациям, но все делаем одно большое общее дело. Давайте же объединим наши усилия…

«Хрен тебе объединим! — подумал Николай. — Я сделал всю работу, а им сейчас подай все на блюдечке!»

— Что вам известно об этом человеке? — Лев Николаевич протянул участковому фотографию.

Николай скосил на нее глаза… и обмер.

Это был тот самый мужчина, которого нашли убитым на железнодорожной насыпи неподалеку от Васильков.

— Кто это?

— Как — кто? — Лев Николаевич поднял на него удивленный взгляд. — Ведь вы шли к нему. Это Анатолий Копыткин!

— Ах ты… — у Николая словно пелена спала с глаз. — А мы-то не могли установить его личность!

— Личность? — переспросил Лев Николаевич. — Вы знаете, где сейчас находится Копыткин?

— А как же! В морге он находится! В морге Выборгского районного управления!

Николай с удовольствием следил за тем, как вытянулись лица у обоих следователей — и у доброго, и у злого.

— В морге! — тоскливо повторил Иван Сергеевич. — Значит, последняя ниточка оборвана! А мы его здесь уже несколько дней ждем!

— Капитан, — заговорил Лев Николаевич, — я считаю, что теперь вы просто обязаны сообщить нам все имеющиеся в вашем распоряжении факты!

— Так, может, вы мне все-таки объясните, кто вы такие и что делаете в этой квартире?

— По первому вопросу ответ положительный, — Лев Николаевич достал из кармана служебное удостоверение, раскрыл его и издали показал Николаю. В руки не дал.

Участковый, который отличался хорошим зрением, сумел прочесть название очень серьезной организации.

— Мое почтение, — проговорил он. — С этим все понятно. А какое отношение к вашей работе имеет скромный санитар из психиатрического отделения?

Лев Николаевич переглянулся со своими коллегами, откашлялся и вкратце рассказал участковому (конечно, не вдаваясь в подробности), что они уже несколько месяцев шли по следу крупного международного шпиона, работающего на целый ряд иностранных разведок и даже на террористическую сеть «Аль-Каида». Этот шпион, известный под характерной кличкой Призрак, считался неуловимым, поскольку никто никогда не видел его лица. Для получения и передачи информации Призрак использовал каждый раз новых людей, обычно мелких уголовников, которых после завершения операции безжалостно убирал.

И вот недавно от очень надежного информатора Льву Николаевичу и его коллегам стало известно, что на сей раз на посылках у Призрака служит санитар психиатрического отделения Анатолий Копыткин, человек чрезвычайно сомнительных нравственных качеств. Этого сразу просветили, как рентгеном.

— Мелкая дрянь, — подал голос Антон Павлович, — совершенно пустой человек, жаден, любит деньги, но работать не хочет, а воровать по-крупному не умеет и боится. Попивает по-тихому, одну жену бросил, другая его сама выгнала, профессии никакой не имеет, ни на одной работе долго не удерживается, санитаром устроился, потому что психи безответные, жаловаться не станут. Однако берется за любые поручения типа «подай-принеси», если ему за это платят. Вот его Призрак и выбрал.

Это был единственный в своем роде шанс выйти на неуловимого шпиона.

За Копыткиным следили самые опытные оперативники. Они не спускали с него глаз ни днем ни ночью, ни в больнице ни в свободное время.

Лев Николаевич не сомневался: еще немного, и санитар выведет их на Призрака…

Но тут опытные оперативники облажались: потеряли Копыткина в пригородной электричке.

— Опытные люди, — с грустью проговорил Лев Николаевич, — а дали-таки маху… теперь вот ты говоришь, капитан, что Копыткин убит…

— Призрак его устранил, — предположил Иван Сергеевич. — Он всегда устраняет своих подручных…

— Он их устраняет после завершения операции, — мягко поправил Лев Николаевич вспыльчивого коллегу. — А эта операция, как мы с вами знаем, еще не завершена…

— Никакой не Призрак его убил! — вмешался в разговор участковый. — Никакой не Призрак, а Прохоров!

— Что еще за Прохоров? — недоверчиво переспросил Иван Сергеевич.

Николай рассказал о Выборгском маньяке, о своих поисках, о пациенте, сбежавшем из психиатрического отделения, о трупе молодого санитара, обнаруженном в больничном морге, и передал историю, которую узнал от прятавшегося в больнице симулянта. Имя этого симулянта он на всякий случай не назвал.

— У них там, в больнице этой, темные дела творятся! — мрачно проговорил Иван Сергеевич. — Вот поймаем Призрака, и надо будет в больнице порядок навести!

— Боюсь, в таком случае больничная мафия может спать спокойно! — с тяжелым вздохом отозвался Лев Николаевич.

— А вы по своим каналам не можете узнать, кто такой этот Прохоров? — взмолился участковый, закончив свой рассказ.

Лев Николаевич выразительно взглянул на своего молодого подчиненного.

Антон Павлович без слов вышел в соседнюю комнату и через несколько минут вернулся с компьютерной распечаткой в руке.

Он отдал распечатку участковому, и Николай увидел историю болезни Никодима Прохорова, его фотографию при поступлении в больницу и краткое досье — время и место рождения, паспортные данные, адрес. Этот адрес был ему хорошо знаком — Прохоров проживал совсем недалеко от поселка Васильки…

Николай подошел к калитке и окликнул старую женщину, которая копошилась на огороде.

Она повернулась к нему, подслеповато прищурилась, приложив руку козырьком, и заковыляла навстречу.

Когда она подошла к самой калитке, Николай понял, что вовсе она не такая уж старуха, может, лет шестьдесят всего. Но горе и бедность состарили ее прежде времени.

— Ты, сынок, пенсию, что ли, принес? — проговорила женщина, откидывая щеколду калитки. — А что же не Тоня?

— Нет, мамаша, из полиции я!

— Откуда? — Она приложила ладонь к уху. — Из полиции? А че те надо-то?

— Про сына вашего поговорить, Никодима.

Старуха вдруг всхлипнула, пригорюнилась.

— Умер Коденька, — проговорила она медленно, с привычной болью. — Семь лет уже как умер.

Она развернулась и побрела к дому, еще больше постарев.

Участковый пошел следом за ней, не дожидаясь приглашения.

Они вошли в чистую, бедную комнату.

На полу — домотканые половики. Круглый стол накрыт вышитой болгарским крестом белой скатертью. В красном углу — три скромные иконки, украшенные бумажными цветами. На комоде — вышитая салфетка, рамочка с фотографией молодого парня.

Кудрявые волосы, дурашливая улыбка, сдвинутая на затылок кепка.

Ничего общего с той фотографией, которую показывали Николаю «коллеги».

— Кто это? — спросил участковый, взяв фотографию в руки.

— Коденька, сыночек мой, — всхлипнула старуха. — Кровиночка моя… семь лет уже, как умер…

— Точно? — переспросил Николай и понял ужасную бестактность своего вопроса.

Женщина взглянула на него молча, испуганно — и вдруг пошла к дверям.

Участковый шел следом, боясь хоть звуком нарушить молчание.

Она вышла из дома, потом на улицу и, не оборачиваясь, пошла к краю поселка. Николай закрыл за собой калитку и пошел за сгорбленной женщиной, уже догадываясь, куда она направляется.

Его догадка подтвердилась: она шла к поселковому кладбищу.

Миновав ворота, пройдя мимо маленькой часовни, из которой доносились приглушенные звуки службы, она пошла по узкой пыльной дорожке между двумя рядами могил и наконец остановилась перед скромным деревянным крестом.

На этом кресте была прикреплена фотография, точно такая же, как в комнате на комоде.

Под этой фотографией было вырезано имя — Никодим Прохоров. И две даты — рождения и смерти.

— Здравствуй, Коденька! — проговорила женщина. — Вот он спрашивает — точно ли ты умер. А я и сама-то не знаю, не могу поверить, хоть и видела тебя мертвого…

— Простите… — проговорил Николай и тихонько ушел, оставив женщину наедине с ее горем.

Ясно было только одно: преступник пользовался документами умершего Никодима Прохорова. Как уж он раздобыл чужой паспорт, украл либо беспечный Никодим потерял его по пьяному делу, а тот нашел, сейчас неизвестно. Но только и эта слабая ниточка оборвалась.

Надежда проснулась рано утром от пения не в меру шустрой птички. Сквозь тюлевую кружевную занавеску был виден кусочек голубого неба, в городе оно никогда не бывает таким чистым.

— Надь, а Надь! — кричала Люська снизу. — Работяги сказывали — уже брусника пошла, ты бы сходила на ближнее болото, а я сварю…

При слове «болото» в голове у Надежды всплыли вчерашние умозаключения. Глубокой ночью она легла спать с благой мыслью — с утра пораньше открыться во всем участковому. Он просто по должности обязан ее выслушать.

— Некогда мне по болотам шастать! — отрезала она. — Николай когда сегодня будет?

— А тебе зачем? — тут же ощетинилась Люська. — Какая у тебя до него надобность?

— Да так… — Надежда отвернулась от жгучих Люськиных глаз, — поговорить надо…

— Не о чем вам разговаривать! — строго сказала Люська. — Он сюда не для того ездит, чтобы разговоры разговаривать с посторонними женщинами!

«Вот дура!» — беззлобно подумала Надежда.

Участкового не было целый день. И только к вечеру, когда Надежда, поддавшись на Люськины уговоры, собирала недалеко от дома бруснику, послышался стрекот мотоцикла.

Надежда бросила старухин расписной туесок и резвой ланью скакнула на дорожку. И выскочила прямо перед мотоциклом, да так неожиданно, что участковый едва успел затормозить.

— Надежда, да ты одурела совсем! — рассердился он. — Скачешь под колеса прямо как коза горная!

Надежда не обиделась — и верно, сама виновата, подошла ближе, бормоча слова извинения.

— Ладно, я, конечно, тоже проворонил, замотался совсем, в глазах от усталости темно, — признался Николай, — с утра в Выборг, потом в городе был…

— Узнал что-нибудь? — нерешительно спросила Надежда. — Есть новости в деле с маньяком?

— Может, и есть, только посторонним про это знать не положено, — строго сказал Николай.

— Ну хоть нашли его? — Надежда проявляла настойчивость.

— Да не нашли, какое там, — Николай с досадой махнул рукой, — в этом деле такая петрушка получается! Устал я, Надя, сил нет! После поговорим!

— Да я не из пустого любопытства спрашиваю! — заторопилась Надежда, опасаясь, что участковый на этом прервет разговор. — Мне бы поговорить с тобой, Николай, нужно как раз по этому делу. Только без Люси.

— А что с Люсей? — насторожился Николай.

— Да ничего с твоей Люськой не случилось! — Надежда повысила голос. — И бабка в порядке, снова в маразм впала, а так — ничего! И собака даже поправилась! Ты будешь меня слушать или нет?

— Ну, ладно, давай излагай, — участковый тяжело вздохнул и слез с мотоцикла.

— Уж извини, Николай Иваныч, — Надежда оглянулась по сторонам и подошла ближе, — я тут подумала немного над всеми жертвами, что пять лет назад были, и вот что получилось…

Видя искорки недоверия в глазах участкового, Надежда заторопилась и, для большей наглядности, попыталась изобразить свои мысли прутиком на дороге.

— Елизаветино поле, так? — втолковывала Надежда. — Потом идет Егерская тропа…

Надо отдать должное капитану Черенкову — дело о Выборгском маньяке пятилетней давности он помнил наизусть. Однако сегодня участковый был не в лучшей форме — очень устал за день, поэтому доходило до него с трудом. И только было дошли до Куликова болота и в глазах капитана появилось понимание, как вдруг над ними раздался гневный голос Люськи:

— Это что же вы, заразы, тут делаете, хотела бы я знать?

Люська была в своем праве. Щеки ее пылали, глаза горели волчьим зеленым светом, вся она была как раскаленная плита. Люська не стала тратить время даром, воинственно размахивая костылем, она устремилась на Надежду.

— Паразитка! — орала она. — Тебя в дом пустили, по-хорошему отнеслись, а ты вон что устроила? Мужиков чужих отбивать вздумала? Думаешь, я не понимаю, зачем ты его с утра караулишь?

Надежда обежала мотоцикл, Люська все же была не слишком подвижна из-за сломанной ноги, очнувшийся Николай схватил ее сзади за плечи.

— Люська, ты чего, совсем офонарела? — Надежда представила, как ситуация выглядит со стороны и ей стало смешно. — Угомонись… сама подумай…

— Люсь, да ты чего? — вторил Николай. — Мы совсем по другому делу…

— Знаю я, по какому вы делу! — орала Люська. — Совсем уже стыд потеряла! Да в твои годы о душе думать надо! А она туда же, к чужому мужику лезет!

Такого оскорбления Надежда стерпеть не могла. Ладно бы еще за дело, а то — так просто!

— Ишь, прилетела, симулянтка несчастная! — заорала она. — «Надя, сходи туда, принеси то, сделай это, мне на ножку не наступить»! А сама ходит прекрасно, да еще и драться может! Никакая нога у нее не болит, придуривается она, чтобы не работать, филонит! Попроси у меня еще что-нибудь — фиг получишь!

Люська пыхтела и вырывалась из крепких рук участкового. В пылу драки они опрокинули туесок с брусникой, отчего Надежда окончательно озверела и вцепилась Люське в волосы. Прием был нечестный, поскольку Люську за руки держал Николай. От боли и от обиды Люська так заорала, что прибежал ее Шарик и, не разобравшись в ситуации, цапнул Надежду за ногу. То есть попытался это сделать. Надежда от неожиданности немного ослабила хватку, тогда участковый оттолкнул ее и пихнул Люську в коляску.

— После поговорим! — бросил он, не оглянувшись.

— Ты у меня еще получишь! — пообещала Люська.

— Вот потому и маньяка найти не могут, полиция с бабами занята! Некогда ей убийцу искать! — в сердцах крикнула Надежда вслед мотоциклу, подобрала свой туесок и побрела на хутор.

Рано утром, когда все еще спали, под окном закашлял Николай. Он потоптался на месте, потом потянуло дымком сигареты. Надежда от злости спала плохо, прикорнула под утро, так и то разбудили. Она заворочалась и решила не вставать — все равно разговора не получится, какая уж тут беседа по делу, когда все тишком да с оглядкой. А Люська услышит да начнет орать — перед старухой сраму не оберешься. Николай под окном снова покашлял. Позвать Надежду он боялся — Люська явится, а он еле-еле ее успокоил.

«А идите вы все подальше!» — сонно подумала Надежда и перевернулась на другой бок.

Когда она спустилась вниз, участкового и след простыл, а старуха, самостоятельно выбравшись из кровати, величественно восседала на террасе в одной ночной сорочке. Хорошо хоть, с утра крыльцо было залито солнцем.

Совершенно машинально Надежда переделала все утренние необходимые дела. Мысли ее были заняты таинственным путем, который прочертил убийца, теперь, при свете дня, она верила, что все так и есть, она не ошибается, не может быть такого совпадения, все убийства были задуманы заранее. Однако если убийца никакой не сумасшедший, то она тем более. Идти одной на поиски никак нельзя. С другой стороны, как бы поздно не было, а капитан Черенков если и узнал что-то в городе, то к ней теперь и на пушечный выстрел не подойдет, Люську боится.

Надежда в сердцах помянула Люську недобрым словом, в ответ шевельнулась кружевная занавеска в Люськином окошке, да вот и сама она собственной персоной явилась на крыльце, позевывая и затягивая поясок халата. Как видно, Николай сумел все же убедить Люську в полной своей лояльности если не словом, то делом, и теперь она была в хорошем настроении и не хотела поминать старое.

— Привет, Надя! — как ни в чем не бывало высказалась Люська. — С хорошей тебя погодой!

Надежда была озабоченная, злая и невыспавшаяся, поэтому сочла уместным не ответить на игривое приветствие Люськи. Та постояла на крыльце, потом направилась к колонке умываться. Колонка была у них общая со старухой и качать ее приходилось вручную, что, конечно, очень неудобно. Одному человеку, твердо державшемуся на ногах и имеющему две здоровые руки, и то это было трудновато — пока качаешь, вода идет, а как только бежишь умываться — вода тут же кончается. А у Люськи ведь одна рука к тому же была занята костылем.

С неприкрытым злорадством Надежда наблюдала, как Люська металась между рычагом и краном.

«Пускай тебе твой Николай воду качает, — подумала она, — больше он ни на что не способен».

Последние слова являлись заведомой неправдой, но, как уже говорилось, Надежда встала сегодня не с той ноги, и суждения ее были не совсем справедливы.

От увлекательного зрелища ее отвлек лай Найды из-за забора. Дед Семен был сегодня настолько любезен, что махнул рукой и даже улыбнулся щербатым ртом.

Это придало Надежде смелости, она рванулась за калитку. Найда тут же подбежала, встала лапами ей на плечи, отчего Надежда присела и оперлась на забор, а собака все пыталась достать языком ее лицо.

— Найда, фу! Ну что ты будешь делать! — сокрушался дед Семен. — Ну совсем стыд потеряла, будто щенок несмышленый!

— Семен Степанович, вы собаке своей доверяете? — спросила Надежда, решившись. — Как по-вашему, хороший я человек?

— Ну, если по Найде судить, то лучше тебя нету, — дед даже рассмеялся.

— Так если я про смерть сына вашего спрошу, вы поверите, что не из пустого любопытства интересуюсь? — с ходу бухнула Надежда.

Семен отшатнулся как от ожога, сжал зубы, потом встретил твердый взгляд Надежды.

— Зачем тебе это?

— А вот зачем, — она протянула ему листок, где с одной стороны в столбик были выписаны фамилии жертв, а с другой стороны — географические названия.

— Чегой-то… — дед прищурился, — сама читай, я без очков…

Надежда оглянулась на Люську, которая, сгорая от любопытства, тянула шею из-за забора, увлекла соседа подальше и вполголоса прочитала ему содержимое своей бумажки.

Старик быстро уразумел суть, но после этого долго думал. Присмиревшая Найда жалась к его ногам.

— Проводите меня туда! — взмолилась Надежда. — Там, на месте, все поймем! Знаю ведь, что не просто так вы по лесу ходите, не потащили бы собаку в старые доты, если бы нужды не было!

Дед Семен блеснул глазами.

— Идем! — решительно сказал он. — Собирайся, а я ружье возьму!

— Надь, ты куда это? — вскинулась во дворе Люська.

— Отвали! — Надежда решительно отодвинула ее в сторону.

— Клавочка, одевайся теплее, — сказала с крыльца старуха, — в лесу сыро…

С самого детства Он чувствовал в себе что-то особенное. Чувствовал, что Он — не такой, как все остальные. Его одноклассники дрались на переменках, курили под лестницей, играли в футбол на школьном дворе, а Он прислушивался к голосам, которые нашептывали Ему, что перед Ним — необыкновенная, особенная судьба, что Его ждет высокая цель… вот только постоянные головные боли мучили Его все сильнее и сильнее. Но Он верил, что это — тоже признак Его особенности. Он читал, что многие великие люди страдали такими же головными болями и даже эпилептическими припадками.

Одноклассники замечали Его странности и несколько раз колотили после уроков. Однако Он умел дать сдачи. Во время драки Он приходил в какое-то особенное состояние — не чувствуя боли, не различая перед собой лиц, молотил кулаками все, что оказывалось на Его пути…

Его стали бояться, бояться и избегать.

Это Его вполне устраивало — люди Ему не нравились, Он не любил их и презирал за мелочную суетливость. Они сновали вокруг Него, как муравьи вокруг разоренного муравейника, гнались за ничтожными благами, лгали и изворачивались.

Женщины Его никогда не интересовали, мужчин Он ненавидел.

Обществу людей Он предпочитал книги — особенно исторические. Особенно книги о выдающихся полководцах, правителях и других людях великой судьбы. К историческим книгам приучила Его учительница Аглая Васильевна, а потом уж Он сам пропадал в читалке знаменитой Выборгской библиотеки.

Эта библиотека, построенная до войны финским архитектором Алваром Аалто, своей строгой, лаконичной красотой успокаивала Его, внушала уверенность в своей избранности, своем особом предназначении.

Однако головные боли становились все сильнее и сильнее…

В армию Его не призвали по состоянию здоровья. Поступить в институт Он не смог — во время подготовки к экзаменам боли становились просто невыносимыми, и пришлось отложить учебники.

Однако Его легко приняли в библиотечный техникум. Конкурса там почти не было, а мужчин на курсе можно было вообще пересчитать по пальцам.

И Он понял, что это — судьба.

Окончив техникум, Он устроился на работу в ту самую Выборгскую библиотеку.

Он не любил работать на абонементе, потому что там нужно было общаться с людьми, разговаривать с ними, отвечать на глупейшие вопросы. Гораздо больше Ему нравилось книгохранилище. Ему нравились царящие там покой и тишина, запах старой бумаги, пыли и типографской краски. Он наводил там порядок, возился с картотеками и каталогами, подклеивал и чинил поврежденные переплеты и читал, читал…

И вот в один прекрасный день — действительно прекрасный день, изменивший всю его судьбу — он прочел небольшую довоенную брошюру, напечатанную в Хельсинки по-русски.

Из нее Он узнал о путешествии Карла Маннергейма в Центральную Азию и Китай и о том удивительном предмете, который будущий президент Финляндской Республики получил в подарок от далай-ламы.

Там была и фотография этой вещи.

Он сидел, не сводя глаз с блеклого, выцветшего черно-белого снимка, и в Его душе творилось что-то необыкновенное.

Узоры на этом удивительном предмете словно затягивали Его душу в глубокую воронку, вели ее по таинственным дорогам к самому центру мироздания. Он испытал восторг полета, восторг недостижимой свободы, к какой стремился всю свою жизнь.

Пели серебряными голосами фанфары, звенели колокола, благоухали цветы райского сада.

Он понял: вот она, Его великая цель.

Если даже такой скверный снимок так прекрасен, то что же тогда говорить о самой вещи?

Он начал собирать все материалы о Маннергейме. Для этого, несмотря на головную боль, Он выучил финский язык. И всюду, в каждой книге, в каждой газетной публикации, Он отыскивал малейшие упоминания об этом предмете. И вскоре понял, что такие упоминания встречаются только в предвоенные годы. Маннергейм всюду возил эту вещь с собой, видимо, считая ее своим талисманом.

После войны она больше нигде не упоминалась.

Он впал в отчаяние. Неужели великая цель только подразнила Его, чтобы исчезнуть без следа? К тому же и головные боли становились просто невыносимыми.

Но как-то Он в короткий момент передышки вспомнил о своей избранности, о том, что Он отличается от прочих людей, — и устыдился. Если судьба избрала Его — она позаботится о том, чтобы довести дело до конца. Нужно только верить.

И Его вера принесла плоды.

Совершенно случайно Ему в руки попало письмо из Австралии.

Почтовое ведомство не смогло отыскать адресата, и на всякий случай это письмо показали одному из сотрудников библиотеки, который занимался историей Выборгского края.

На столе у этого сотрудника Он и увидел это письмо.

Увидел — и сразу понял, что это — знак судьбы.

Он украл письмо, вскрыл у себя в комнате и прочитал.

Старая женщина из Австралии писала своему потерянному брату о том, что случилось почти семьдесят лет назад, во время советско-финской войны. О том, как к ним в дом пришел раненый финн, доверенный человек маршала Маннергейма, и перед смертью, в бреду, рассказал, что спрятал в лесу, в надежном месте, очень важный предмет.

Та старая женщина была финкой, и она писала своему брату, что тот предмет является исторической реликвией, важной для Финляндии, и что его нужно найти и вернуть стране…

Он сразу понял, о чем идет речь.

Понял и начал искать, опираясь на указания в письме.

И когда Он уже почти нашел эту вещь — головные боли стали просто невыносимыми.

Его осмотрел хороший врач и сказал, что необходима срочная операция, иначе Он не проживет и месяца.

И еще этот врач сказал, что после операции Он может потерять память.

Потерять память? Но тогда Он не вспомнит, где спрятана та вещь, которая придавала Его жизни великую цель!

До операции оставалось несколько дней.

И тогда в Его голове сложился план — как сделать так, чтобы, даже потеряв память, Он смог после операции найти ту вещь, обрести смысл всей своей жизни. Как оставить послание самому себе. Такое послание, которое невозможно будет не заметить.

Это послание нужно написать кровью.

Большой кровью.

Для этого придется убить несколько человек, но разве это цена за великую цель? Не он сказал, что цель оправдывает средства. А эти жалкие людишки, которых придется принести в жертву… все равно их жизни бесполезны и бессмысленны, как жизни муравьев, снующих возле разоренного муравейника!

Он стал очень изворотливым и хитрым, ведь Ему нужно было, чтобы никто ни о чем не догадался, чтобы Его не поймали…

Два года назад Он совершенно случайно, идя рано утром на работу, нашел паспорт Никодима Прохорова. С фотографии смотрело относительно молодое заурядное лицо. По какому-то наитию Он не выбросил паспорт и не сдал его в милицию, а положил в толстенный русско-финский словарь. И вот теперь паспорт пригодился, несомненно, это сама судьба подсказывала Ему, как поступить.

Он совершил задуманное и пошел на операцию под чужим именем, не сомневаясь, что, если останется жив, получит послание от самого себя и найдет ту вещь, которая придавала высокий смысл Его существованию.

Елизаветино поле оказалось всего-навсего большой поляной. Трава на ней стояла стеной, увядающие метелки иван-чая рассылали вокруг свои серебристые семена, стрекотали кузнечики, и даже шмель прилетел на какие-то белые цветочки.

— Вишь ты, — с неудовольствием заговорил дед Семен, — как Игнатьевна померла, так и косить некому. Раньше-то она для козы сена здесь накашивала, я ей еще помогал поросль срубать.

Он махнул рукой в сторону, где буйно разрастались непонятные кусты.

— Если их не трогать, они все поле займут, очень живучие, траве места не оставят. Так что мы по траве не пойдем, к Егерской тропе я тебя и так выведу.

Они обогнули поле, прошли между невысокими елочками, где Найда вспугнула большую птицу, которая с шумом взлетела вверх.

Егерская тропа скорее напоминала неширокую лесную дорогу. Дед Семен свистнул собаку и ходко припустил вперед, Надежда едва поспевала следом.

Шли минут сорок, Надежда начала уже уставать, но дед шагал в хорошем темпе, как заведенный, так что ей стыдно было просить передышки. Наконец справа лес поредел, показались мелкие сосенки и отцветшие кисточки таволги.

— Вот оно, Куликово болото, — сказал дед Семен.

Надежда перевела дух и утерла со лба выступивший пот, сосед же выглядел как обычно, ничуть не запыхавшимся.

— Походи с мое по лесу, — усмехнулся он, перехватив ее взгляд, потом достал нож и срезал две молоденькие березки для палок.

Надежда тут к месту вспомнила замечательный фильм «А зори здесь тихие…», как герой обучает там Лизу Бричкину идти через болото. Для палок надобно брать непременно свежее дерево, а то сухая слега может подломиться.

— Ты не смотри, что оно небольшое, — согласно кивнул Семен Степаныч, — это болото суровое. В дождливое лето я бы туда и не сунулся. Худое болото, опасное.

— А с виду и не скажешь… — протянула Надежда, — сосенки молодые, трава зеленая…

— Ага, трава, — усмехнулся дед, — ты в ту траву не вздумай ступить, там самая трясина и есть. А сосенки эти я уж лет тридцать такими вижу. Не растут они, болото из них все соки высасывает.

— Как же мы пойдем? — растерялась Надежда.

— Есть проход, — нахмурился дед, — только ты за мной ступай, след в след, в сторону — ни-ни!

Он прошел немного вдоль болота, потом отвел густо разросшиеся у берега камыши и пощупал ногой в сапоге илистую жижу.

— Там гать должна быть… вот она… ну, с богом! Найда, за мной!

Умная собака прыгнула следом, а затем уж осторожно шагнула Надежда.

— Вплотную не ходи! — учил дед Семен. — Ежели чего — вместе утопнем. Хотя нынче вода низко.

«Куда уж тут низко, — думала Надежда, наблюдая, как сапог погружается в трясину почти до колен, — еще немного и полные сапоги начерпаю».

Однако дальше пошло лучше. Надежда наловчилась перепрыгивать с кочки на кочку. Через некоторое время остановились у довольно толстой сосны. Три толстые ветки шли параллельно вверх, так что издали сосна напоминала трезубец морского бога Нептуна. Хотя здесь, на болоте, командовал не Нептун, а какой-то другой древний языческий бог.

«Дриады? — размышляла Надежда в пути. — Хотя нет, дриады живут на дереве, наяды в воде, а в болоте кто? Кикимора болотная и леший…»

От этой мысли стало неуютно. Под сосной остановились, потому что было почти сухо. Найда вовсю лопала янтарные ягоды морошки, дед Семен закурил, а Надежда присела на кочку, предварительно обследовав ее на предмет наличия пресмыкающихся.

Бросив в болото окурок, дед поглядел на солнце, отсчитал три шага и свернул от сосны влево под углом примерно в сорок пять градусов.

— Теперь напрягись, самое трудное место! — отрывисто бросил он.

Перед ними расстилалась ровная зеленая гладь — ни кустов, ни деревьев, ни кочек. Было до пронзительности тихо — не пели птицы, не жужжали шмели, не стрекотали кузнечики. Дед Семен шел аккуратно, почти беззвучно, Найда прыгала с легким плеском, одна Надежда, как ни старалась, ступала с отвратительным чавканьем. Глаза заливал пот, Надежда провела рукой по лбу и вдруг хватилась косынки. Обычная ситцевая косыночка — по голубому полю крупные веселые ромашки. Шелковую в лес не наденешь — скользкая. Она скинула косынку, когда отдыхали у трезубой сосны, а потом, видно, завязала некрепко. Надежда оглянулась — косынка синела чуть в стороне, зацепившись за сухой одинокий куст.

— Не смей! — приказал ее спутник. — Ни шагу в сторону!

Судя по тому, как серьезен, даже суров был Семен Степаныч, болото и впрямь опасно.

«Не верится, что всего в нескольких километрах отсюда проходит железная дорога, линия электропередачи, есть поселок… — думала Надежда на ходу, — неужели в двадцать первом веке недалеко от большого города можно утонуть в болоте, и никто не спасет и никогда не найдет?»

И снова она представила, что сказал бы муж, узнав, как она проводит здесь время. Но сейчас почему-то вид грозного мужа не произвел на Надежду ни малейшего впечатления.

— Притомилась? — обернулся дед. — Скоро уже.

И вправду, идти стало легче, трава сменилась мхом, который хоть и пружинил, но все же чувствовалась под ним твердая земля, а потом местность пошла вверх, и, наконец, болото кончилось.

— Вон в горку подняться, и будет тебе Горелая поляна, — сказал дед Семен.

Если Елизаветино поле тянуло никак не на поле, а на поляну, то Горелую поляну назвать поляной мог только Гулливер. И то с большого веселья, когда море по колено и расстояния смазаны. Куда ни кинь взгляд, без конца и края тянулась сухая пустошь, покрытая вереском и невысокими сосенками, причем росли они не как деревья, а как кусты — без стволов.

— Пожар был страшный, — рассказывал дед Семен, — земля выгорела чуть не на метр, много лет здесь ничего не росло. А потом вон вереск, да сосенки мелкие. И куда тебя дальше вести?

Надежда отвела глаза, потому что понятия не имела, что теперь делать. До сих пор все шло по плану — Елизаветино поле, Егерская тропа, Куликово болото, Горелая поляна… Дальше по списку жертв шел Петр Самокруткин, и куда его применить, Надежда не знала. Самокруткин… Клички у него никакой не было, по профессии — тракторист. Нет ли здесь какого-нибудь ржавого трактора?

Но нет, только необозримые заросли вереска, да сосенки. А вон там что-то темнеет… Надежда сделала несколько шагов, отвела куст, обошла неглубокую воронку и увидела большой камень. Или маленькую скалу, такое название больше подходило. Сразу же вспомнилась история про постамент Медного всадника — такой громадный кусок гранита привезли как раз откуда-то с Карельского перешейка. Этот камень был чуть поменьше, однако тоже впечатлял своими размерами. Больше вокруг не было ничего.

По всему выходило, что идти через болото и Горелую поляну нужно было именно к этому камню.

«Камень! — внезапно осенило Надежду. — Ведь имя Петр по-гречески означает камень! Все сходится! Вот зачем нужна была пятая жертва!»

— Семен Степаныч! — закричала Надежда. — Все дело в камне!

— Ну и что? Камень и камень… — проговорил Семен. — Да этот камень у нас здесь, почитай, каждый знает. Кто в лес часто ходит, этот камень не раз видал. Еще его Чертовым камнем зовут.

— Почему Чертовым? — заинтересовалась Надежда.

— Да глупости это! — отмахнулся Семен. — На этом камне, на самом верху, углубление такое — будто отпечаток козлиного копыта. Ну так вот и говорят — черт на этот камень наступил и ногу свою на нем отпечатал… темный народ, необразованный! Чего только не болтают… ну что — привел я тебя сюда, а дальше-то что?

— Что-то здесь должно быть… — неуверенно проговорила Надежда. — Не случайно этот маньяк все так хитро выстроил… явно он дорогу к этому камню указал.

— Кому указал-то? — проворчал Семен. — Нам с тобой, что ли?

Он посвистел Найде, которая рыскала в кустах на краю поляны. Собака прибежала с каким-то виноватым видом. Она уже почти не хромала.

— Ну, кого ты там выследила? — Хозяин со сдержанной лаской потрепал Найду по загривку. — Барсука, что ли? Ты уж не носись, где ни попадя, пока лапа совсем не зажила!

Надежда снова оглядела огромный валун.

Мрачный, загадочный, покрытый мхом, как сединой, он не хотел делиться с ней своей тайной, скрывал ее, как нелюдимый старик. Даже своей формой он немного напоминал склоненную голову сурового старика, думающего свою вековую думу.

Семен присел на пень, развязал мешок, достал оттуда несколько ломтей хлеба, пару свежих огурцов, большой кусок копченой колбасы. От этого куска отрезал охотничьим ножом добрую четверть, бросил Найде, поворчал для виду:

— Дожили, с твоей легкой руки собаку колбасой кормлю…

Только после этого предложил Надежде:

— Ну, Надя, давай, что ли, перекусим, да домой пойдем. Дорога неблизкая.

Надежда присела на соседний пенек, с благодарностью взяла у Семена кусок хлеба и огурец, посолила его крупной солью.

Хрустя огурцом, она думала.

Неужели все зря? Неужели она выдумала все это? То, что имена жертв маньяка совпадают с названиями мест, как бы указывают дорогу, — не больше чем ее домысел?

Вот они пришли к этому камню — и что дальше? Не будешь же перекапывать всю землю вокруг него!

Да это совершенно бесполезно: почва вокруг валуна плотная, лесная, покрытая ровным сухим мхом, на котором растет густой брусничник, краснеет спелыми ягодами. Такой брусничник вырастает не за год, да и не за десять лет, сразу видно, что ничья лопата не касалась этой земли очень давно…

Хорошо, что Семен — деликатный человек, не вышучивает, не костерит ее за то, что впустую отмахал такой конец. Другой бы на его месте не смолчал…

По всему выходило, что надо возвращаться домой, на хутор. И так она надолго оставила Аглаю Васильевну без присмотра…

Но Надежда все тянула, все не решалась признаться самой себе, что потерпела поражение. Ей казалось, что еще немного, еще какой-то незначительный толчок, как яблоко, упавшее на голову Ньютона, — и она все поймет…

— Давай, что ли, Лизавету помянем, — неуверенно проговорил Семен и вытащил из своего мешка плоскую металлическую фляжку.

— Лизавету? Какую Лизавету? — переспросила Надежда удивленно.

— Да какую… Телегину Лизу. Несуразная баба она была, но добрая. Жалко ее.

— Почему именно ее? — удивилась Надежда. — Почему не Егера, не Петра Самокруткина, не Федьку Кулика?

Она не смогла выговорить лишь одно имя — имя Владимира Горелова, сына деда Семена, которого тот, казалось бы, должен вспомнить в первую очередь…

— Почему-почему, — проворчал Семен. — Именины ее сегодня, восемнадцатое августа, святая Елизавета Египетская… ну что — будем поминать?

Надежда машинально кивнула, протянула руку за фляжкой, отхлебнула крепкой, терпкой золотистой жидкости, настоянной на лесных травах и спелых ягодах. Дыхание перехватило от крепости, но тут же по всему телу разлилось благодатное тепло, и словно окна распахнулись в душе — все звуки, все запахи стали отчетливее, ярче, горячее, и кровь с новой силой побежала по сосудам.

И мысли в голове у Надежды понеслись быстрее, будто настойка Семена подхлестнула их.

С самого начала их сегодняшнего пути что-то ее тревожило, какая-то мысль просилась наружу, и вот, наконец, Надежда смогла эту мысль сформулировать.

Во всей этой кровавой головоломке Елизавета Телегина казалась ей лишней. Ведь для того, чтобы выйти на Егерскую тропу, вовсе не обязательно было начинать дорогу с Елизаветина поля. Эту тропу знают все местные жители, все грибники и охотники. Найти ее не составляет труда. Причем же тогда Елизаветино поле?

Сначала Надежда отмела эту мысль, подумала, что глупо ждать от маньяка, от душевнобольного, точности и логики. У него — своя логика, больная и извращенная.

Но потом она подумала иначе: безумный в остальном, в том, что касалось его мании, этот душегуб действовал точно и продуманно. В его действиях не было ничего лишнего. Значит, Елизавета Телегина была необходимым звеном его кошмарного послания. Особенно если учесть, что ее он убил самой первой. Значит, придавал этой части своего послания особое значение.

И вот теперь, когда Семен сказал, что сегодня — именины Елизаветы, Надежда поняла, какой смысл маньяк мог вкладывать в это убийство.

Оно обозначало не место, а время. Точнее, день. Восемнадцатое августа.

И сегодня — именно этот день…

Но что должно в этот день произойти?

— Пойдем, что ли? — Семен поднялся, сложил остатки еды в мешок, затянул веревку. — Скоро пять часов уже, а нам идти еще долго…

Пять часов!

И пять человек было убито пять лет назад…

Восемнадцатое августа, пять часов пополудни…

Надежда подумала, что бредит. В этом не было никакого смысла, просто не могло его быть. Точнее — был какой-то больной, извращенный, безумный смысл.

Однако, чтобы проникнуть в безумную логику маньяка, нужно научиться думать как он…

— Семен Степаныч, подождите еще десять минут! — проговорила Надежда, поднимаясь с пенька.

— Ну, десять так десять… — проворчал ее спутник и пошел к кустам, в которых снова скрылась Найда.

А Надежда взглянула на свои часы.

На них было без пяти минут пять.

Если что-то должно произойти — оно произойдет через пять минут.

Впрочем, она и сама себе не верила, поэтому ничего не сказала Семену. Не ровен час, еще подумает, что тетка окончательно сбрендила.

То ли от усталости, то ли от волнения, то ли от крепкой Семеновой настойки, ее плохо держали ноги. Надежда нагнулась, подобрала толстую палку и, опираясь на нее, подошла к Чертову камню.

Вечернее солнце теплым золотом обливало могучий валун. Надежда пошла вокруг него, толком не зная, чего ждет.

Обойдя камень почти до половины, она оказалась с восточной его стороны, которая в этот час утопала в тени. И тут она заметила несколько глубоких выемок, которые, словно стертые ступени, поднимались к вершине валуна.

Руководствуясь то ли смутным предчувствием, то ли детской тягой к необычному, Надежда, опираясь на свою палку, вскарабкалась на валун.

Там, на ровной круглой площадке, она остановилась и огляделась по сторонам. Поляна была перед ней как на ладони.

Надежда подумала, что, должно быть, выглядит со стороны очень глупо — немолодая тетка, которая стоит на огромном камне, как памятник на постаменте… Еще руку протянуть вперед или кепку надеть, как вождь мирового пролетариата…

Она опустила глаза и увидела возле своих ног глубокую выбоину, действительно напоминающую отпечаток козьего копыта.

Вот она — «чертова нога», из-за которой этот камень получил свое название!

Рядом с необычной выбоиной был раздвоенный выступ, словно двойной каменный шпиль, венчавший Чертов камень.

Надежда взглянула на часы.

Минутная стрелка приближалась к двенадцати, секундная заканчивала свой стремительный бег по кругу.

Она пробежала последний отрезок пути, на мгновение слилась с минутной и побежала дальше.

Все. Пять часов, восемнадцатое августа.

И ровным счетом ничего не произошло.

Да с чего Надежда взяла, что что-то должно было произойти?

Ей стало стыдно.

Свои глупые, беспочвенные фантазии она воспринимала всерьез. Хорошо хоть Семену ничего не сказала.

Хотя и так ему пришлось из-за нее отмахать такую дорогу. Да еще и собаке, у которой только что зажила раненая лапа.

Впрочем, Найде, кажется, их поход очень понравился, она всю дорогу шныряла по зарослям, кого-то вынюхивая, кого-то выслеживая. Вот и сейчас она скрылась в кустах, и Семен пошел за ней, беспокоясь, как бы с ней чего не случилось…

Надежда последний раз взглянула на часы.

Пять часов одна минута…

Она вспомнила, что, когда была на поселковой почте, обратила внимание — ее наручные часы на минуту отставали от тамошних настенных… впрочем, какое это имеет значение?

Надежда подняла взгляд, осмотрелась последний раз, прежде чем спуститься с валуна, взглянула под ноги, чтобы найти первую ступеньку для спуска…

И увидела, что тень от раздвоенного каменного выступа едва заметно сдвинулась, и луч солнца, проникнув между двумя остриями, упал на отпечаток «чертова копыта».

Под углом проникнув в глубокую выбоину, солнечный луч осветил ее изнутри, и Надежда увидела в боковой стенке «копыта» прикрытое мхом небольшое круглое отверстие.

Словно замочная скважина, подумала она.

Замочная скважина?

Так вот что можно было увидеть только раз в году, в именины Елизаветы, в пять часов пополудни!

Боясь, что снова идет на поводу у своей неуемной фантазии и выдает желаемое за действительное, Надежда вставила в открывшуюся перед ней скважину тонкий конец своей палки и слегка надавила, используя палку как рычаг.

Послышался громкий скрип, какой бывает, когда отпирают несмазанные ворота, и вдруг камень, на котором стояла Надежда, словно раскололся пополам.

У самых ног Надежды по поверхности валуна зазмеилась узкая трещина, которая на глазах начала расширяться. Надежда вскрикнула от неожиданности и отступила, чтобы не провалиться в открывающуюся перед ней темную глубину.

Однако вместе с испугом в душе у нее шевельнулось торжество — она оказалась права, она поняла зашифрованное послание и нашла… правда, пока неизвестно что, но, безусловно, что-то важное.

Тем временем серый валун продолжал медленно раздвигаться, как створки ворот, и там, внутри, Надежда увидела уходящие в глубину ступени. Причем, если те ступени, по которым она поднялась на макушку валуна, казались естественными, созданными силами природы, то эти были, несомненно, делом человеческих рук.

Уходящая вниз лестница оказалась металлической, почти нетронутой ржавчиной, хотя ей наверняка было много лет.

Каменные створки еще немного раздвинулись и застыли.

Надежда поискала глазами Семена, но он в поисках собаки углубился в заросли и не услышал бы ее голоса.

Не в силах справиться со своим любопытством, Надежда нащупала ногой первую ступеньку лестницы и начала спуск.

Внутри было темно, но при свете, проникающем сквозь разлом валуна, Надежда очень скоро поняла, куда попала.

Это был дот — наверняка финский дот времен советско-финской войны.

Надежда вспомнила истории про финские укрепления, которые рассказывал ей участковый Николай Иванович. В одном из тех дотов даже лифты работали! Интересно, здесь тоже все сохранилось с тех давних времен?

Она медленно спускалась по лестнице. Металлические ступени слегка поскрипывали под ее ногами, но не шатались и казались прочными. Вот только с каждым шагом становилось все темнее, как будто Надежда погружалась в черное озеро.

Наконец лестница кончилась, и Надежда ступила на бетонный пол.

Даже сквозь подошву сапог она почувствовала, какой он холодный — озноб охватил все ее тело, словно она действительно погрузилась по горло в ледяную воду.

Кроме того, здесь было уже совсем темно, Надежда еле различала вокруг себя смутные очертания предметов. Из темноты выступали какие-то полки, стеллажи, железные ящики, обшитые стальными листами стены. Возле самой лестницы Надежда увидела выступающую из стены широкую рукоятку.

Эта рукоятка очень напоминала электрический рубильник вроде тех, какими она постоянно пользовалась у себя на работе.

Надежда протянула к этому рубильнику руку, потянула за него…

Она не знала, что произойдет — могло случиться все, что угодно, может быть, дот мог даже взорваться.

Но не случилось ничего страшного.

Наоборот, под потолком загорелся тусклый свет.

— Умели же при Маннергейме делать надежные вещи! — с уважением проговорила Надежда и снова огляделась по сторонам.

Вдоль стен располагались стеллажи, на полках стояли деревянные ящики, один из них был полуоткрыт, и Надежда увидела аккуратно уложенные ряды гранат. Рядом с этим ящиком валялись два автомата. Похожие Надежда видела в фильмах про войну. В остальных ящиках, наверное, хранились патроны и прочие боеприпасы.

Чуть в стороне стояло массивное вращающееся кресло, перед ним с потолка свисал закрепленный на стальной раме пулемет.

Посреди комнаты Надежда увидела низкий стол. На нем лежал еще один автомат, а рядом с ним — плоская деревянная коробка.

Она шагнула к этому столу, и вдруг над ее головой раздался оглушительный голос:

— Стой на месте!

Участковый Николай Иванович приехал на хутор после обеда. Поплескав на лицо ледяной водой из умывальника, он вытерся приготовленным Люськой полотенцем и спросил свою подругу:

— Люсь, а где Надежда?

— Кобель! — Люська в сердцах швырнула полотенце на землю. — Сукин ты сын! Я для тебя все, гроблю с тобой свою жизнь молодую, а ты, вместо всякой благодарности, за первой же юбкой тащишься! Да хоть бы была баба молодая или там, положим, интересная, так нет же! Старую галошу себе приглядел! Тьфу!

— Люся, да ты чего?! — попытался урезонить ее участковый. — Как ты могла про меня такое подумать? Да ты пойми наконец, дело-то нешуточное!

— И слушать не хочу! — Тем не менее Люська не уходила в дом, а стояла напротив Николая, уперев руки в бока.

Участковый вполголоса выругался и направился к своему мотоциклу. Люська прекрасно знала, что в гневе Николай был крутоват, стукнуть, конечно, не стукнет — сам полиция, знает, что за это бывает, но уедет и вернется не скоро. Однако она вспомнила, как грубо говорила с ней сегодня Надежда, да и волос ей вчера выдрали порядочно.

Николай уже заводил мотоцикл, как вдруг с крыльца раздался голос Аглаи Васильевны:

— Они с Семеном в лес пошли, далеко…

Участковый перевел вопросительный взгляд на Люську.

— Ага, с тобой не выгорело, так она к деду Семену клинья бьет, — фыркнула та, — ну, он ей по возрасту больше подходит.

— Дура! — хмуро бросил Николай и вылетел за калитку на своем мотоцикле.

«Ну что за баба, — думал он, стискивая зубы, — сидела бы тихо, варенье варила, так нет же! Вбила себе в голову чушь всякую, Семена уговорила…»

В глубине души капитан Черенков чувствовал свою вину — если бы вчера не поддался Люське, сумел бы поговорить с Надеждой серьезно и без спешки, она бы сегодня не кинулась очертя голову в лес. Не дай бог, беда какая случится, он себе не простит…

До Елизаветина поля он добрался кружным путем, по Егерской тропе мотоцикл прошел без труда. Вот и болото. Николай знал, что существует по нему потайная тропа, тот же дед Семен когда-то ему показывал. Он внимательно разглядывал кусты. Ага, вот тут сломана ветка, значит, здесь они входили. Хорошо, что сегодня на нем не ботинки, а сапоги!

Он знал, что нужно держать на сосну с тремя верхушками, и этот путь прошел быстро, потоптался на островке, нашел свежий окурок от дешевой сигареты без фильтра, отмерил угол и заколебался. Перед ним лежала ровная зеленая гладь, но, приглядевшись внимательнее, он увидел едва заметный след — все же недавно прошли двое человек и собака, не успело болото затянуться.

— Господи, помоги! — стыдясь себя, попросил сильный человек и шагнул в зеленую трясину.

Он шел точно по следу, опираясь на длинную крепкую слегу, и когда увидел чуть в стороне синенькую косыночку, зацепившуюся за сухой куст, то очень обрадовался. Несмотря на всю свою силу и незаурядную смелость, капитан Черенков побаивался болота. Ведь это природа, а против природы, как известно, не попрешь…

Но вот под ногами стало суше, и он перевел дух. Но не остановился, а с ходу побежал наверх.

Услышав грозный окрик над головой, Надежда замерла и медленно подняла руки. В голове ее вертелась одна-единственная мысль: Саша, муж, стопроцентно прав, она все время ищет неприятностей на свою голову, и они, неприятности, случаются с завидным постоянством.

Еще она думала, что так и останется здесь, в этом тайном хранилище, и никто никогда ее не найдет.

Она не сомневалась, что жить ей осталось считаные секунды, что сейчас маньяк спустится по ступеням и расправится с ней, как расправился со всеми предыдущими своими жертвами.

Но тут же она подумала, что вокруг полно всякого оружия, и пока маньяк спускается по лестнице, она вполне может схватить один из автоматов, и…

И — что? Она в жизни не держала в руках автомата, единственное оружие, каким ей приходилось пользоваться, — рогатка в далеком детстве и пневматическая винтовка в тире… но лучше все же делать хоть что-то, чем безвольно ждать смерти с поднятыми руками…

По лестнице загремели тяжелые шаги спускающегося человека. Надежда резко развернулась и схватила лежавший на полке автомат.

Автомат был густо смазан машинным маслом, и поэтому тут же выскользнул у нее из рук и с оглушительным грохотом покатился по бетонному полу.

— Надя, ты чего? — раздался над ней знакомый голос.

Она подняла голову… и увидела удивленно застывшего посреди лестницы участкового Николая.

— Это ты? — выдохнула она… и расхохоталась.

Видимо, так проявилось нервное напряжение предыдущих минут, страх и ожидание смерти.

— А чего ты закричал: «Стой на месте!»? — спросила она, когда приступ смеха закончился.

— Да тут вокруг столько боеприпасов! — Николай обвел взглядом помещение. — Вон гранаты, в том ящике — мины… Я боялся, что ты сдуру за что-нибудь схватишься, а оно рванет! Тогда от нас с тобой и мокрого места не останется!

— А я перепугалась, подумала, что это маньяк спускается… — объяснила Надежда свой испуг. — Видишь, все-таки я нашла это убежище… имена жертв привели меня сюда…

— Хорошо, что они на тот свет тебя не привели! — поморщился участковый. — Ну что — нашла ты этот дот, очень теперь радуешься? Да тут таких еще десятки по всему перешейку!

— Таких — да не таких! — Надежда снова огляделась по сторонам. — Почему-то маньяк именно к этому доту стремился, именно к нему дорогу зашифровал…

— Да на то он и маньяк, что голова у него совсем больная! Черт его знает, что он себе вообразил! Пойдем-ка отсюда, пока беды не случилось. А я потом с МЧС свяжусь, чтобы саперов сюда прислали, боеприпасы эти разминировать…

— Сейчас, сейчас… — пробормотала Надежда и потянулась к деревянной коробке, которая лежала на столе.

Коробка эта очень отличалась от ящиков с боеприпасами: она была плоская, сделанная из красного дерева, с изящной крышкой, и скорее напоминала резную старинную шкатулку.

— Говорят тебе — ничего не трогай! — крикнул за спиной у Надежды участковый.

Надежда вздрогнула и выронила ящичек. Он упал на бетонный пол и раскрылся.

— Совсем сдурела?! — Николай подскочил к Надежде. — Рванет же!

— А ты не кричи под руку! — отмахнулась она и вдруг замерла, пораженная.

— Ух ты! — воскликнул участковый, заглянув через ее плечо.

Крышка шкатулки отскочила в сторону, открыв ее содержимое.

Это был плоский металлический круг вроде небольшого блюда. Но ничего подобного Надежде прежде не приходилось видеть. Внутрь большого круга был вписан квадрат, внутрь того квадрата — еще один круг, и так снова и снова. Все эти круги и квадраты были испещрены изгибами и переплетениями сложного орнамента, они искрились и переливались. Видимо, эти узоры были выложены из мелких драгоценных камней. И удивительный предмет словно притягивал к себе взгляд, словно уводил его в бесконечный сияющий лабиринт, уводил одновременно в глубину и вовне, в космос, как бы расширяя и в то же время сжимая сознание… он казался живым и обладал какой-то непостижимой властью…

Надежда тряхнула головой, отгоняя наваждение, которое исходило от странного предмета.

— Мать честная… — проговорил рядом с ней Николай охрипшим от волнения голосом, — что же это такое? Я в эту штуку будто провалился… как в омут…

— Вот оно, то, зачем охотится маньяк! — уверенно сказала Надежда. — Если эта вещь на здорового человека так действует, представляю себе, что она может сделать с душевнобольным!

— Пойдем-ка, Надя, отсюда! — сказал Николай, вставая на первую ступеньку лестницы. — Что-то мне здесь боязно оставаться…

— Но эту вещь мы возьмем с собой. Нельзя оставлять такую ценность без присмотра.

Надежда неохотно закрыла деревянную шкатулку, спрятав магическое сияние удивительного предмета. Взяв шкатулку под мышку, она полезла по лестнице вслед за участковым.

Николай на мгновение задержался на верхних ступеньках и выглянул из дота.

— Небо-то затягивает, — проговорил он. — Как бы дождя не было!

В следующую секунду он покачнулся, дернулся и упал. К счастью, не на Надежду, а вперед — на плоскую площадку перед входом в дот.

— Николай, ты чего? — удивленно воскликнула Надежда и бросилась вслед за ним.

Выбравшись наружу, она увидела участкового, который ничком лежал на серой поверхности замшелого валуна, и склонившегося над ним человека с суковатой палкой в руках.

Незнакомец отбросил дубину, оттолкнул ногой безжизненное тело Николая, шагнул навстречу Надежде и нетерпеливо протянул к ней трясущиеся руки:

— Отдай это мне!

— Вы об этой шкатулке? — Надежда попятилась, попыталась юркнуть обратно в дот, но незнакомец коршуном бросился на нее, с нечеловеческой силой вытащил наружу и рывком отобрал у нее шкатулку.

Он прижал деревянный ящичек к груди и застыл, прикрыв глаза. Его лицо страшно побледнело, он дышал тяжело и неровно, с глухим хрипом, как будто делал тяжелую работу.

Только теперь Надежда смогла разглядеть его.

Это был высокий, худой, сутулый человек средних лет. Хотя он казался изможденным, высушенным, как будто выжженным изнутри каким-то постоянно тлеющим огнем вроде подземного торфяного пожара, но все его жилистое тело дышало скрытой силой.

И безусловно, в нем таилось безумие.

Ясно было, что он не остановится перед убийством… да наверняка на его совести уже несколько убийств.

Надежда не сомневалась, что перед ней тот самый маньяк, о преступлениях которого писал покойный Павел Ячменный, тот самый маньяк, о котором пять лет не было слышно, но который несколько дней назад снова начал свои кровавые подвиги.

И еще… она припомнила, что несколько раз видела этого человека.

Возле поселкового магазина… и на почте… и в заведении «Василек»…

Но он умел быть таким невзрачным, таким незаметным, что не привлекал к себе ничье внимание. Увидев его раз, через день его вряд ли можно было бы узнать.

Настоящий человек-невидимка.

Надежда осторожно двинулась назад, к лестнице.

Она подумала, что маньяк, заполучив вожделенную шкатулку, потерял к ней, Надежде, всякий интерес, и она сможет ускользнуть от него внутрь дота. Там можно попробовать запереться, а если это не получится — воспользоваться оружием…

Но этим планам не суждено было сбыться.

Казалось, секунду назад маньяк был где-то бесконечно далеко, но стоило Надежде сделать крошечный шажок, как его глаза широко раскрылись, и в них блеснула злобная насмешка.

— Куда?! — проговорил он, облизнув узкие губы.

— Вы уже получили то, что хотели… — забормотала Надежда. — Я вам, наверное, не нужна…

— Стой где стоишь! — прошипел он и сделал шаг к Надежде, одновременно вытаскивая что-то из-за пояса.

Его глаза смотрели на Надежду не мигая, словно гипнотизируя ее.

Она вспомнила лесную поляну и такой же немигающий, гипнотический взгляд змеи…

— Стой где стоишь! — повторил маньяк и еще немного приблизился к ней. — Ты должна радоваться, женщина!

«Интересно, чему это я должна радоваться?» — подумала Надежда, с трудом отведя взгляд от глаз маньяка и скосив его на то, что тот держал в руке.

Это была короткая металлическая заточка на деревянной рукоятке, сделанная из напильника или стамески, с острым треугольным острием. Именно таким орудием были убиты почти все жертвы Выборгского маньяка…

— Тебе выпало великое счастье прикоснуться к ней! — Маньяк поднял в левой руке шкатулку. — Ты могла прожить всю жизнь, даже не подозревая о ее существовании, без цели и смысла, как миллионы других людей, снующих, как муравьи возле разоренного муравейника! Но тебе повезло… тебе удивительно повезло, хотя ты и недостойна такого везения!

«Избави бог от такого везения! — в ужасе подумала Надежда. — Я бы без этого отлично обошлась!»

— Конечно, я не могу оставить тебя в живых, — проговорил маньяк, еще немного приблизившись к Надежде. — Ты слишком много видела… ты знаешь обо мне и ты знаешь о ней. Но твоя смерть будет прекрасной и величественной!

Не сводя с Надежды своего безумного взгляда, он занес заточку…

Надежда прикрыла глаза, в любую секунду ожидая смертельного удара.

Но секунды тянулись невыносимо медленно, а она все еще была жива.

Говорят, в такие мгновения перед внутренним взором человека мгновенно пробегает вся его жизнь. С Надеждой было не так: она успела с обидой подумать, что в конечном счете в таком трагическом финале ее жизни виноват муж, который отправил ее на этот хутор… обычная история, про которую гениально сказал известный политик: хотели как лучше, а получилось…

Она снова открыла глаза.

Маньяк стоял перед ней, все так же занеся для удара руку с заточкой, но на его лице вместо безумия и нечеловеческой решимости появилось выражение бесконечного удивления…

И только потом Надежда услышала сухой треск выстрела.

Оглянувшись на этот звук, Надежда увидела бегущего от опушки Семена Степановича с дымящимся ружьем в руках.

Ноги маньяка подогнулись, он упал на колени и выронил шкатулку с драгоценным кругом. На его левом боку появилось кровавое пятно, на глазах увеличивающееся в размерах, а в следующую секунду кровь заструилась изо рта. Он завалился на бок, руки заскребли по серому камню валуна, а окровавленные губы что-то шептали.

Надежда наклонилась к нему, чтобы расслышать этот предсмертный шепот.

— Открой… открой шкатулку! — умоляюще шептал маньяк. — Дай мне взглянуть на нее… дай прикоснуться!

— Перебьешься! — вполголоса ответила Надежда. — Это тебе за всех, кого ты убил!

Маньяк заскрипел зубами, его лицо перекосилось от боли и ненависти, он дернулся и окончательно затих.

Надежда выпрямилась.

Она не могла поверить, что все закончилась, и она осталась в живых.

Она-то да, а вот Николай…

И тут рядом с ней раздался мучительный стон.

Участковый сел, держась за голову, и прохрипел:

— Что это было?

— Ты чуть не стал восьмой жертвой Выборгского маньяка! — проговорила Надежда, сочувственно поглядев на участкового.

— Девятой, — поправил ее тот, вспомнив молодого санитара, задушенного в больнице в ночь побега.

— Ну, все живы? — окликнул их снизу Семен Степанович, подбежавший к основанию дота.

— Все, кроме маньяка! — отозвалась Надежда. — Да и Николай полуживой…

— Да я ничего, — участковый поднялся на ноги, кряхтя и потирая ушибленную голову.

— А тот гад точно мертв? — Семен карабкался на валун, чтобы лично убедиться в смерти маньяка.

— Мертвее не бывает, — успокоила его Надежда, разглядывая труп. — Отличный выстрел! Спасибо вам, Семен Степанович, вы ведь мне жизнь спасли!

— У меня с ним свои счеты, — проговорил тот, склонившись над мертвым маньяком. — Ну, кажется, и правда сдох…

— А чем это у тебя, Степаныч, ружье заряжено? — поинтересовался Николай, разглядывая рану на боку мертвеца. — Кажись, не дробью… на какого это зверя ты охотился?

— На крупного, — ответил Семен.

Немного помолчав, он добавил вполголоса:

— Я ведь его видел мельком в лесу тогда, пять лет назад, в этих самых местах… еще до того… а еще в старых дотах, в одном бункере нашел следы… Несколько дней он там жил. А потом, после того как он моего Владимира убил и всех остальных, хотел его подкараулить да рассчитаться по-своему… только он пропал, и пять лет не было о нем ни слуху ни духу. А как услышал я, что он снова объявился — зарядил ружье как на медведя и опять начал на охоту ходить… только все больше возле старых дотов крутился, думал, явится он в свое логово, а про Чертов камень не догадался, это ты, Надя, сообразила.

Надежда слабо махнула рукой — мол, пустое все, какая тут ее заслуга, хотя в глубине души таилась гордость: она молодец, все правильно догадалась, расшифровала страшную загадку.

— Ну вот, слава богу, и закончилась моя охота, — продолжал дед Семен, бросив взгляд на скорчившееся тело маньяка. — Ну что, участковый, — он поднял глаза на Николая, — арестуешь меня?

— Что ты, дядя Семен! Ты ведь нам обоим жизнь спас! Я до самой смерти твой должник!

Уже темнело, когда Надежда и ее спутники вернулись на хутор.

Люська ходила по огороду злющая и надутая, но, увидев Николая с забинтованной головой, переполошилась и увела его в дом, для оказания первой медицинской помощи.

Аглая Васильевна, как обычно, восседала на крыльце, вглядываясь в сумерки. Увидев Надежду, она проговорила недовольно:

— Клава, где ты все время ходишь? Мы будем наконец пить чай?

— Сейчас, сейчас, Аглая Васильевна! — Надежда, едва живая от усталости, поднялась на крыльцо. После всего пережитого ноги ее едва держали, она споткнулась и выронила деревянную шкатулку.

Шкатулка упала возле самых ног старухи, резная крышка при падении раскрылась, и в полутьме засверкали магические переплетающиеся узоры.

Лицо Аглаи Васильевны засияло, как будто его осветило сияние драгоценного круга.

— Мандала! — проговорила она неожиданно звучным, молодым голосом.

— Что? — недоуменно переспросила ее Надежда.

— Это мандала Маннергейма, — пояснила старуха.

У нее явно опять наступило временное прояснение.

— Полковнику Маннергейму подарил ее далай-лама, когда они встретились в Китае. Эту мандалу считали пропавшей… но видишь — ты ее нашла! Правду говорят, священные предметы не пропадают, они только на время скрываются с глаз… и снова появляются, когда для этого приходит время…

— Мандала… — повторила Надежда незнакомое слово, словно пробуя его на язык. — А что это такое?

— Мандала — это священный буддийский предмет, — ответила Аглая Васильевна. — Модель нашего мира, и одновременно дворец высшего божества. Буддисты используют мандалы для медитации, для проникновения в тайны будущего и прошлого. Видишь, у нее четыре стороны, направленные на четыре стороны света. С каждой стороны расположены ворота в «верхний мир». Мандалы известны больше тысячи лет. Говорят, самую первую сделал Будда Сакья-Муни. Их делают из дерева и металла, из драгоценных камней, как эта, и из цветов, из окрашенных зерен риса и даже из песка. Но эта мандала — очень древняя и ценная. Далай-лама подарил ее Маннергейму вместе с пророчеством. Он предсказал, что тот сумеет добиться независимости Финляндии. И, как ты знаешь, это пророчество оправдалось… Клава, мы наконец будем пить чай?

— А как эта мандала оказалась здесь, в лесу? — спросила Надежда, но старуха снова смотрела на нее бездумным, невидящим взглядом.

— Мандала? — переспросила она. — Какая еще мандала? Я хочу печенья! Я хочу курабье! Неужели непонятно? Оставили меня на целый день, голодную…

Надежда вздохнула и пошла ставить чайник. Она поняла, что просветление прекратилось, и больше из старухи ничего не вытянешь. Кроме того, она и сама хотела есть.

Но не успела она приготовить ужин, как на крылечке раздались тяжелые шаги, и кто-то постучал в дверь.

— Заходи, Николай! — отозвалась Надежда, снимая с плитки сковороду со скворчащей яичницей. — Заходи, не заперто!

Но это был не Николай.

В сени, явно смущаясь, вошел дед Семен.

Он принялся старательно вытирать ноги, вздыхая и не решаясь приступить к разговору.

— Проходите, Семен Степанович! — Надежда не смогла скрыть своего удивления. — Поужинаете с нами?

— Да нет, спасибо, Надя… — пробормотал тот, доставая из кармана несколько скомканных листков бумаги. — Вот, я тут подумал… тебе это нужно прочитать…

— Что это? — Надежда вытерла руки о передник, машинально поправила волосы и взяла листки. Они были исписаны мелким убористым почерком на совершенно непонятном языке.

— Что это? — повторила Надежда, подняв на соседа недоумевающий взгляд.

— Письмо, — неохотно отозвался тот. — Сестра у меня, оказывается, в Австралии была…

— Была? — повторила Надежда. — Но это написано не по-английски…

— Верно, — Семен понизил голос. — Это по-фински. Я вообще-то из финнов… только никому не говорил, а то… сама знаешь, финнам большие неприятности грозили… родню нашу в сороковом году всю пересажали… меня русские соседи приютили, за своего выдали, только велели по-фински не говорить…

— Так это когда было! — удивилась Надежда. — Давно уже ничего такого нет…

— Привык как-то… — отмахнулся Семен. — Ты лучше послушай, про что это письмо…

Он сел на тяжело скрипнувшую табуретку, надел очки со сломанной дужкой, прикрученной черной изолентой, развернул письмо и принялся медленно читать, переводя Надежде длинные финские фразы:

«Здравствуй, мой незнакомый дядя Саймон! — это она меня так называет, пояснил Семен. — Мы никогда не виделись, и я даже не знала, жив ли ты, но часто слышала о тебе от своей мамы, твоей родной сестры Марты. Теперь она умерла, но перед смертью она снова вспоминала о тебе и беспокоилась, получил ли ты ее первое письмо…»

— То-то, что не получил, — вздохнул старик и продолжил:

«Возможно, это не так важно, но ее это очень беспокоило, поэтому я коротко перескажу тебе содержание того письма…»

— Может, дошло бы до меня то письмо, так и Володя мой был бы жив! — выдохнул Семен Степанович, прежде чем продолжить.

«В том первом письме мама рассказывала, как во время советско-финской войны, зимой тридцать девятого года, в ваш дом постучался раненый финский солдат. Ваша мать, моя покойная бабушка, впустила его, перевязала рану и напоила настоем из трав, но тот солдат был уже не жилец. Он бредил и в бреду все время повторял, что маршал Маннергейм доверил ему самое большое свое сокровище, вещь, важную для всех финнов, вещь, от которой зависит судьба страны. И что он эту вещь спрятал в очень надежном месте. И еще этот умирающий солдат все время поминал черта и говорил про какой-то камень. Ваша мама сердилась за черта, говорила, что негоже поминать его в приличном финском доме. К утру тот солдат умер, а потом пришли русские, и вашу семью раскидало по всему свету.

Так вот, моя мама Марта в последние годы часто вспоминала тот случай и говорила, что это очень важно и что не случайно тот солдат поминал черта. Что, должно быть, спрятал он сокровище маршала Маннергейма под Чертовым камнем. Не знаю, что это за камень, но раз моя мама считала это настолько важным — пишу тебе, дядя Саймон. Ты сам решишь, что нужно делать. Мама похоронена на лютеранском кладбище Аделаиды…»

— Правильно Марта догадалась! — проговорил Семен.

Надежде показалось, что он за эти несколько минут постарел на десять лет.

— Поедем завтра с тобой в Суоярви! — закончил старик не терпящим возражений тоном.

— В Суоярви? — переспросила Надежда. — А зачем?

— Шкатулку ту возьми! — проговорил Семен вместо ответа, вздохнул и вышел из дома.

Наутро Надежда поднялась рано, но во дворе ее уже ждали Семен Степанович и Николай.

— Взяла? — коротко осведомился Николай.

Надежда кивнула.

— Однако быстрее нужно, — сказал он озабоченно, — дел у меня невпроворот! Начальство в Выборг требует для доклада, опять же МЧС встретить надо. Теперь завертится карусель!

Участковый оседлал свой мотоцикл, Семен сел позади него, Надежда с удобством разместилась в коляске. На коленях у нее покоилась драгоценная шкатулка, аккуратно завернутая в позаимствованную у Люськи полотняную наволочку.

Вскоре они выехали на широкую дорогу и через час подкатили к поселку Суоярви.

Чуть в стороне от поселка, на вершине небольшого холма, возвышались развалины строгой лютеранской церкви. Вокруг развалин копошились какие-то люди — разбирали камни, расчищали проходы между стен.

— Финны, добровольцы, — пояснил участковый. — Областное правительство разрешило им восстановить эту церковь и кладбище при ней. Здесь похоронены многие участники советско-финской войны…

Николай подъехал к работающим.

Навстречу мотоциклу вышел высокий худощавый человек в черном пиджаке и пасторском воротничке.

— Вот… — неуверенно проговорил участковый, — вроде как разговор имеется…

Он повернулся к Семену Степановичу, как бы передавая ему слово.

Старик заговорил с пастором по-фински, сначала неуверенно, тяжело подбирая слова, потом все живее и живее.

Пастор слушал внимательно и удивленно, время от времени вставляя короткие реплики.

К концу разговора на его лице появилось выражение растерянности и недоверия.

Закончив, дед Семен указал на Надежду и проговорил:

— Ну, отдай ему, что ли…

Надежда развязала Люськину наволочку, открыла шкатулку, протянула ее пастору.

Тот схватился рукой за горло, как будто ему стал тесен воротничок, лицо у него странно изменилось.

— Это не христианская реликвия… — проговорил он по-русски, справившись с волнением. — Но это предмет, священный для каждого финна… я глубоко благодарен вам за его возвращение…

— Вот так-то, — удовлетворенно сказал дед Семен, — все что могли, мы сделали. Пускай они теперь сами разбираются, на высоком уровне, что с этой мандалой делать…

— А у тебя, Николай, неприятностей не будет? — осторожно спросила Надежда. — Надо было начальству отчитаться…

— Слушай, у них там по поводу маньяка такая суета, да еще дот, полный оружия нашли! — отмахнулся участковый. — Да если бы я с этой штукой в управление притащился, мне бы никто спасибо не сказал! Пристраивай ее потом, кому эта головная боль нужна? И так на меня Петухов косо смотрит! А Семену я жизнью обязан…

Люська бросилась на шею участковому, будто они расстались не два часа назад, а все десять лет.

— Вернулся, — приговаривала она, пряча лицо у него на груди, — живой…

Она явно переигрывала, но Николай, похоже, так не думал, потому что выглядел растроганным и нежно гладил Люську по голове. Не успела Надежда смыть с лица дорожную пыль, как отворилась калитка и во дворе показались три фигуры. В первой Надежда узнала Митю, внучатого племянника Аглаи Васильевны, который и подкинул ей эту непыльную работенку. За ним вошла рослая дочерна загорелая женщина. Она без труда несла тяжелую на вид сумку, и Надежда тут же идентифицировала ее как Митину жену, вернувшуюся из Крыма. Сравнив супругов, она лишний раз убедилась, что мужчины хрупкого сложения любят крупных сильных женщин. А третьим за ними протиснулся кто-то удивительно знакомый, в котором Надежда Николаевна с изумлением узнала собственного мужа Сан Саныча.

— Надя! — вскричал он и подскочил к ней одним прыжком. — С тобой ничего не случилось?

Надежда испытала сильнейшее желание броситься мужу на шею и, уютно устроившись у него на груди, поведать сквозь слезы про страшного маньяка и про то как ее, Надежду, едва не убили возле Чертова камня. Но она тут же призвала себя к порядку. Ей прекрасно известно, чем обернется ее необдуманный порыв. На людях муж, конечно, ей посочувствует и не станет выговаривать. Зато, когда они останутся одни, Надежда получит всего по полной программе. Муж снова заведет свою воспитательную волынку, что она — несерьезная и легкомысленная личность, что сама ищет неприятностей на собственную голову, что незачем было влезать в опасное дело о маньяке, незачем привлекать к себе внимание, вынюхивать и разведывать.

«Нет уж, хватит с меня нравоучений!» — подумала Надежда и спросила мужа холодно:

— А что со мной должно было случиться? Ты послал меня сюда — в тихое спокойное место, просто курорт, я отдыхала на природе…

— Твой мобильник не отвечал, я просто места себе не находил от беспокойства! И кот очень переживает…

— Ты бы еще кота сюда притащил! — прошипела Надежда, вспомнив, как хамски обошелся с ней рыжий предатель.

— А у нас тут такие дела творятся! — Люська набрала воздуха в предвкушении рассказов, но появившаяся на крыльце Аглая Васильевна ловко ткнула ее палкой в гипс. Люська охнула и замолчала. Николай хоть и мужчина, а более тонко понимал человеческую психологию, он сообразил, что в данной ситуации нужно поменьше болтать, и ненавязчиво увел Люську в дом.

— Клавочка! — радостно обратилась старуха к Митиной жене. — Как я рада тебя видеть!

Приступ просветления снова закончился слишком быстро.

— Пост сдан, — тихонько сказала Надежда молодой женщине, указав глазами на старуху.

— Пост принят! — рассмеялась та, как видно хороший отдых на море пока еще перевешивал грядущие две недели в глуши наедине с потерявшей память старухой.

Как выяснилось, Сан Саныч привез супругов на машине, но пришлось ее бросить на шоссе, потому что по лесу мог ездить только мотоцикл участкового. Надежда мигом собрала вещи, простилась с Аглаей Васильевной, и тут выскочила Люська и, стрельнув бедовыми глазами на Сан Саныча, сунула Надежде в руки бидончик с брусничным вареньем. Надежда решила, что кто старое помянет, тому глаз вон, и расцеловалась с Люськой по-хорошему. Николай выкатывал уже свой мотоцикл, и тут во двор влетело что-то большое, лохматое и с размаху кинулось Надежде на грудь.

— Найда! — умилилась она. — Как же я по тебе скучать буду!

И хозяин Найды пришел, долго жал Надежде руку и благодарил за все. Участковый мигом домчал их до шоссе и на прощание сказал Сан Санычу, какая Надежда хорошая женщина и как ему повезло с женой. Сан Саныч, и раньше находившийся в недоумении, поднял брови и только в машине спросил с легким оттенком ревности:

— За что это они все тебя так полюбили?

— Просто люди хорошие! — рассмеялась Надежда и улыбнулась мужу загадочно и безмятежно.

А участковый, глядя вслед отъезжающей машине, вспомнил, что в городе у него есть еще незаконченное дело. Он ведь обещал больничной сестричке Леночке помочь ее несчастному Валдису, а обещания он привык выполнять.

Серафим Козловский удовлетворенно оглядел себя в зеркале.

Да, конечно, он начал немного полнеть, на боках появились жирные складки, да и животик с каждым годом становится все заметнее. Да, круглая плешь (та, которая, говорят, образуется от чужих подушек) постепенно разрастается, переходя с затылка на большую часть головы. Да, конечно, щеки стали немного дряблыми, и в глазах нет прежнего демонического блеска… но он все еще очень привлекательный мужчина, и женщины от него просто без ума! Ну, по крайней мере, некоторые… взять хоть эту Марианну — она на все готова ради Серафима! Она кормит и поит его, сочувственно выслушивает, создает ему комфорт и уют… Правда, немного портит картину этот ее сумасшедший муж, этот ревнивый неврастеник… как его… Валдис, но здесь тоже скоро будет наведен полный порядок. Валдиса надежно упекут в психушку, и тогда квартира будет в полном распоряжении Серафима…

Эти приятные мысли были внезапно прерваны дверным звонком.

Серафим взглянул на часы.

Должно быть, Марианна пришла домой пораньше… не терпится скорее увидеть своего Серафимчика…

Серафим накинул махровый халат, приосанился и направился к входной двери.

Уже щелкнув замком, громко проговорил:

— Это ты, моя морская свинка? Ты спешишь к своему толстенькому хомячку на крыльях любви? А почему морская свинка не открывает дверь своими ключиками?

В это мгновение дверь распахнулась, и вместо «морской свинки» в квартиру ввалилась целая толпа здоровенных мужчин.

Трое из них были в медицинских халатах, еще двое — в полицейской форме.

— В чем дело, товарищи? — испуганно пробормотал Козловский, отступая от двери и потуже запахивая халат.

— Он еще спрашивает! — рявкнул один из санитаров. — Мы за тобой, придурок, уже который раз приезжаем!

— Валдис Калниньш! — строго проговорил коренастый полицейский. — Передаем вас работникам психиатрического отделения!

— Я не он! — завопил Козловский, осознав, что происходит чудовищная ошибка. — Я вовсе не Калниньш! Я совсем другой человек… я не имею к нему никакого отношения!

— А что же тогда вы делаете в этой квартире? — прервал его полицейский. — Не надо вводить органы в заблуждение! Вы находитесь в квартире, где согласно нашим данным зарегистрирован один мужчина — Валдис Калниньш…

— Да что вы его слушаете, психа! — Санитар шагнул к Серафиму и схватил его за локоть. — Он вам сейчас такого наговорит! Они, сумасшедшие, очень хитрые…

— Я не сумасшедший! Я не Калниньш! — воскликнул Козловский. — Я Козловский!

— Ага, — усмехнулся полицейский. — А я — Шаляпин! А вот он — вовсе Паваротти!

— Вроде прошлый раз, правда, другой был, — засомневался один из санитаров. — Тот, кажись, был похудее…

— Понятно, — успокоил его второй, постарше. — На больничных харчах, само собой, он был тощий, а тут его домашними разносолами откормили, вот он и растолстел…

— И вроде он тот раз с волосами был, а этот лысый…

— Слушай, Стасик, тебе что — больше всех надо? — проговорил старший санитар. — Был с волосами, а теперь облысел… может, это от переживаний. Такое часто бывает… я вот, когда «Зенит» четвертьфинал проиграл, вообще чуть не поседел…

— Я не лысый! — возмутился Серафим. — Ну, редеют немножко волосы, так это многим женщинам нравится…

— Тем более! — обрадовался санитар. — Видишь, он даже сам говорит, что не лысый!

— Гражданин Калниньш, давайте прекратим препираться и оденемся, вас транспорт ждет! — снова вступил в разговор полицейский.

— Сколько можно повторять — вы ошиблись! Я не Калниньш…

— Ага! Слышали уже! Ты Шаляпин! У нас ошибок не бывает, у нас все строго в соответствии с документами! — полицейский развернул распечатку и прочел: — В квартире номер семьдесят семь согласно форме номер девять зарегистрированы Калниньш Валдис Густавович и Калниньш Марианна Андреевна. Ты Марианна?

Серафим замотал головой.

— Значит, ты — Валдис! И на этом закончили! Некогда нам тут с тобой препираться!

Через пять минут из квартиры вывели хнычущего и вяло упирающегося Серафима.

А через два часа вернувшаяся домой Марианна стояла перед дверью своей квартиры и безуспешно нажимала на кнопку звонка. Ключи у нее лежали на самом дне сумки, под грудой продуктов, и она надеялась, что ей откроет Серафим.

— Хомячок! — позвала она через дверь, когда ей не открыли на четвертый звонок. — Почему ты не открываешь своей морской свинке? Ты что там — дрыхнешь?

Хомячок молчал, и обеспокоенная Марианна принялась выгружать продукты из сумки, чтобы добраться до ключей.

В это время приоткрылась дверь соседней квартиры, оттуда выглянула соседка Нинель Виленовна и чрезвычайно злорадным голосом сообщила:

— Увезли твоего хомяка!

— Как увезли? Кто увезли? Почему увезли? — восклицала Марианна, от растерянности выронив сумки с продуктами и всем корпусом повернувшись к соседке.

Нинель Виленовна очень плохо относилась к своей соседке Марианне. Она считала, что судьба крайне несправедлива: у нее самой не было никакого, даже самого завалящего мужчины, а у Марианны имелся законный муж, да еще какой — мечта всякой женщины, моряк дальнего плавания! — так она при живом муже завела любовника и поселила в мужниной квартире!

Поэтому Нинель ответила соседке, не скрывая своего злорадства:

— Как увезли — обыкновенно, на автомобиле. Кто увезли — тоже понятно: санитары психические, и менты им помогали. А насчет того, почему увезли, — это тебе лучше знать. Наверное, ты их сама и вызвала. Раньше все к мужу законному вызывала, а теперь тебе полюбовник надоел, так ты и к нему!

— Врешь, старая зараза! — завопила Марианна и запустила в Нинель коробкой майонеза.

Соседка успела захлопнуть дверь, и майонез огромным кремовым пятном растекся по дерматиновой обивке.

Марианна торопливо открыла замки своими ключами, взволнованно бормоча:

— Не может быть! Она врет! Этого просто не может быть!

Ворвавшись в квартиру, она быстро обежала ее в поисках обожаемого Серафима.

Его нигде не было.

Больше того, в прихожей она обнаружила следы обуви многих людей.

Сердце Марианны мучительно защемило.

Она поняла, что подлая Нинель на этот раз сказала правду.

Марианна всегда очень серьезно относилась к мыслям великих людей. Особенно к двум известным высказываниям: «Каждый человек сам кузнец своего счастья» и «Мы не можем ждать милостей от природы, взять их у нее — наша задача».

Эти два афоризма она понимала в том смысле, что нечего щелкать клювом, нечего ждать, пока счастье свалится тебе с неба, нужно действовать самой и брать у окружающих все, что тебе нравится.

Сначала она решила, что для счастья ей необходим муж — моряк дальнего плавания, который зарабатывает большие деньги и не мешает жить своим постоянным присутствием. Она женила на себе медлительного, скромного Валдиса и какое-то время была довольна жизнью. Валдис действительно зарабатывал неплохие деньги, построил на эти деньги квартиру, а сам плавал где-то в южных морях, не мешая супруге жить в свое удовольствие.

Правда, вскоре те деньги, которые недавно казались Марианне очень большими, стали явно недостаточны для удовлетворения ее растущих потребностей. Вокруг было много мужчин, которые зарабатывали гораздо больше, чем Валдис.

А потом случилась неприятность. Валдис вернулся в очень неудачный момент, застал жену с Серафимом и сильно обиделся.

Настолько сильно, что стал мешать Марианне жить.

Тогда Марианна решила избавиться от Валдиса и, посоветовавшись с умной матерью, спровадила мужа в сумасшедший дом. Чтобы остаться в квартире с любимым человеком.

И вот теперь случилась страшная, трагическая ошибка…

Марианна поняла, что должна бороться за свое счастье. А именно — немедленно мчаться на выручку Серафиму.

Она моментально собралась, выскочила на улицу, поймала машину и бросила водителю:

— В больницу Сухово-Кобылина!

Водитель посмотрел на нее очень подозрительно и потребовал оплату вперед.

Марианна домчалась до больницы, стремглав пролетела мимо старика с берданкой, который успел только крикнуть ей вслед «Стой, кто идет», пробежала мимо шизофреников, копошащихся в цветнике, и ворвалась в кабинет главного врача.

— В чем дело? — осведомился тот, надевая очки в тонкой золотистой оправе и разглядывая Марианну как случайно залетевшее в комнату назойливое насекомое.

— Случилась трагическая ошибка! — воскликнула Марианна, прижав руки к груди. — Вы должны немедленно ее исправить!

— Сделали — исправим, — невозмутимо проговорил врач и снова снял очки. — Только не волнуйтесь. Хотите, мы вам сделаем укольчик? Легонькое успокоительное…

— Никаких укольчиков! — Марианна подскочила к столу. — Немедленно его отпустите! Его забрали по ошибке!

— Забрали — отпустим! — Врач принялся протирать очки кусочком замши. — А вот волноваться не нужно. Вы вообще кто такая?

— Я — Калниньш, Марианна Андреевна…

— Калниньш, Калниньш… — врач помрачнел и забарабанил пальцами по столу. — Знакомая фамилия… наш пациент Валдис Калниньш — это ваш муж?

— Да, муж… — призналась Марианна. — Но сегодня вы по ошибке вместо него…

— Мы его госпитализировали, — сообщил врач. — Пришлось прибегнуть к помощи полиции…

— Вы по ошибке…

— Должен сказать, что его состояние резко ухудшилось! Пришлось поместить его в палату для буйных!

— Это ошибка! Вы госпитализировали здорового человека!

— Здорового?! — Врач покачал головой. — Здоровых людей мы не госпитализируем. Повторяю — ваш муж в очень плохом состоянии! Маниакальное состояние, усугубленное бредом преследования и неконтролируемым двигательным возбуждением. Придется применить комплексную интенсивную терапию… мы уже начали курс медикаментозного лечения… в его состоянии намечается некоторый прогресс…

— Выпустите его немедленно!

— Я вас не понимаю, Марианна Андреевна! — Врач снова надел очки. — Вы сами неоднократно вызывали наших сотрудников для принудительной госпитализации супруга, у меня имеются ваши заявления… — врач выдвинул ящик стола и показал Марианне целую пачку исписанных листков. — Вот видите — одиннадцать заявлений! А теперь, когда мы его обнаружили и госпитализировали…

— Это не он! — завопила Марианна, перегибаясь через стол. — Это не мой муж…

— А если это не ваш муж — почему же тогда вы так волнуетесь? Я вас решительно не понимаю!

Врач снова опустил глаза, прочел какие-то записи и добавил:

— Кроме того, в картине его заболевания наметился новый неожиданный поворот. Теперь ваш муж утверждает, что он — певец Козловский…

— Но он действительно Козловский! Это его настоящая фамилия! Я вас умоляю, выпустите Серафима!

— М-да… — врач незаметно нажал под столом потайную кнопку. — Только не нужно так волноваться…

Через минуту в кабинет ворвались два санитара и дежурный врач.

— Удивительное явление, коллега, — проговорил главный врач, протирая очки. — Намечается коренной переворот в психиатрии! Настоящая революция! Мировая научная общественность будет потрясена! Кажется, мы имеем дело с первым в истории случаем инфекционного психического расстройства. Вот эта больная, — он кивнул на побледневшую, забившуюся в угол Марианну, — похоже, что она заразилась от своего мужа, нашего давнего пациента. Она разделяет его манию величия — утверждает, что он действительно певец Козловский, кроме того, говорит о каких-то ангелах… то есть не ангелах, а херувимах… или серафимах… впрочем, это одно и то же. Короче, налицо отчетливая картина шизофренического бреда, осложненного маниакальными явлениями! Нужно еще провести клинические исследования и установить, каким путем произошло заражение — воздушно-капельным или… или каким-либо другим. А пока оформим ее в женское отделение, понаблюдаем…

Марианна впала в ступор и в ужасе смотрела на приближающихся санитаров…

Content

Наталья Александрова
Отмычка от разбитого сердца