Наташа Колесникова

Презумпция любви

Глава 1

В актовом зале Экономической академии, нового вуза столицы, на две трети частного, на треть государственного (сие хозяину вуза нужно было для того, чтобы не возникало никаких сомнений в качестве учебы, и дипломы признавались так же, как и дипломы Бауманского и МГУ), проходил торжественный вечер, посвященный Дню милиции. В этом вузе все государственные праздники отмечались, а День милиции — как же можно проигнорировать? Все же вуз только на две трети частный!

На сцене выступали ребята из команды студенческого КВН. Парень и девушка пели куплеты про МВД.

— Если бы наша милиция… — тянул парень. — …ездила на «шкодах-фелициях», — вздыхала девушка.

— То она могла бы догнать хоть кого, — предполагал парень.

— Если б только знала, для чего, — грустила девушка.

В зале зазвенел смех, послышались аплодисменты. Хлопала в ладоши и Светлана Воронина, блондинка с пышными льняными локонами, падающими на плечи, синими глазами, тонким длинным носом с чуть вздернутым кончиком и красиво очерченными губами. Она хлопала, но взгляд ее был грустен.

А вот сосед ее, весьма полный рыжий парень в костюме «с отливом», хлопал с явным удовольствием, потому что это был последний номер концертной программы, а потом — танцы. Парень был сыном одного из «колбасных королей» столицы, мог себе позволить многое, и позволял, но папа намекнул, что пора бы за ум взяться, и Степан Багрянов решил последовать его совету. То есть жениться. Не потому, что очень уж слушался папу, для столь решительного шага была и другая, вполне материальная, причина. Три года назад отец открыл на его имя счет в банке на сто тысяч долларов, но пользоваться этими деньгами Степан мог только после того, как ему исполнится восемнадцать лет и если женится. А пока что мог тратить лишь проценты — пять тысяч баксов в год. Что это за деньги для честолюбивого юноши?

Ну так почему бы не жениться? Квартиру отец купит, все остальное тоже устроит, а деньги он, Степан Багрянов, будет тратить по своему усмотрению. В худшем случае можно будет развестись через какое-то время — квартира-то останется, и счет в банке тоже. Но пока что о разводе он не думал, ибо Светка Воронина по-настоящему завела его. Во-первых, красивая девчонка, просто обалденная, а во-вторых, ее мамаша работает в Генпрокуратуре, солидную должность занимает, по военным меркам — генеральша! Отец наверняка одобрит его выбор, еще бабок подкинет: такая родственница не помешает, ведь прокурор в России, тем более в Москве, — больше, чем прокурор!

Но сказать по правде, мысли о теще совершенно отсутствовали в голове Багрянова сегодня. Красавица Светка почему-то в упор его не видела и только посмеивалась, когда он пытался пригласить ее в ресторан или еще куда-нибудь. Любую другую телку давно бы затащил в постель, а эта и на выставку отказывается с ним пойти (и такое предлагал).

Может быть, на этом вечере что-то завяжется? Сидит он рядом с ней, разговаривают, соперников и близко не видать, на танец пригласит ее первым. Только она какая-то смурная, но, может, растормошит?

— Танцы! — объявил ведущий, когда дуэт ушел со сцены. — Отдыхайте на полную катушку! Удачи всем! И будьте счастливы, друзья мои!

Парни быстро сдвинули кресла к задней стене, освободив пространство перед сценой, и вскоре из мощных динамиков зазвучала песня «Наутилуса» «Гуд бай, Америка», явно намекая на то, что первый танец должен быть медленным. Багрянов кресла не носил, стоял возле Светланы, дабы кто-то другой не увел девушку. И вообще не его это дело — носить кресла.

— Света, я приглашаю тебя, — торопливо сказал он, заметив, что сразу несколько соперников двинулись в сторону Светланы.

— Хорошо, — нейтрально сказала она.

Танцевать можно было и на сцене, несколько пар уже ломались там, несмотря на то что мелодия подразумевала медленный танец. Но Светлана уверенно остановилась перед сценой.

— Ты сегодня обалденно красивая, Света, — сказал Багрянов. — Просто фантастика.

— Да?

— Конечно! Слушай, я хочу тебе предложить…

— Не надо, Степа.

— Нет, ты только послушай. На рождественские праздники можем на Кипр махнуть, неделю полюбуемся на море, там уже загорать можно.

— У нас в это время сессия, не забыл?

— Да и черт с ней, к экзаменам успеем вернуться, а зачеты свалим досрочно, я это организую.

— Степа, Степа… — укоризненно сказала Светлана, — ты забыл, что я не «платник», как ты, а сама по себе поступила и учусь бесплатно. И должна дорожить своим местом, понял? Значит — никаких Кипров!

Багрянов тяжело вздохнул и кивнул, соглашаясь с ней. Песня кончилась, и они отошли ближе к креслам.

— Может, хочешь выпить? — спросил Багрянов, доставая из кармана пиджака плоскую металлическую емкость. — Коньяк, французский, между прочим.

— Нет, спасибо.

Он сделал большой глоток, спрятал емкость во внутреннем кармане пиджака.

— Свет, пойдем еще потанцуем?

— Нет, Степа, я больше не хочу. И вообще, пора мне домой, не нравится этот праздник.

— Можно, я тебя провожу?

— Нет.

Багрянова бесило ее равнодушие, да он бы мог десяток точно таких телок «уговорить» за ночь, а эту никак не получается! Кого она из себя строит?! Но резких шагов делать не следовало — все-таки дочь прокурора! И он сделал свой выбор, теперь уже дело принципа уломать эту девчонку.

— Свет, я могу тебя подвезти домой на своей тачке с водилой. Она ждет меня. Хочешь?

Светлана наморщила лоб, сосредоточенно думая, как быть. С одной стороны, возвращаться домой на метро не хотелось, если есть машина, то почему бы и не воспользоваться ей? А с другой… терпеть еще полчаса общество этого рыжего «колбасника» не слишком приятное занятие.

— С одним условием — ты только доставишь меня домой, и все, — наконец сказала она.

Багрянов думал, что в машине может случиться все, что угодно, собственно, и случалось, поэтому обрадованно усмехнулся. Хорошо уже то, что она согласилась! А то ведь такую королеву из себя корчила, прямо и не знаешь, как подступиться!

— Потанцуем еще — или нах хаузе?

— Домой, не очень мне все это нравится.

— Мне тоже.

Багрянов взял девушку под локоть и повел к выходу. Многие парни смотрели на него со злостью. На выходе из зала один встал на их пути.

— Степа, душка ты моя… тушка ты моя… Если обидишь Светку — и пахан не поможет, — сказал парень.

Был он явно поддатым, Багрянов понял, что связываться с таким себе дороже.

— Я провожаю девушку, ты что-то имеешь против? — холодно спросил он.

— Имею! Девушка такая, что все хотят с ней потанцевать. Ты куда ее уводишь, Степа?

— Она собралась домой, я просто хочу проводить ее. Если не веришь, спроси у Светы сам.

— Отвали, Вася, — с досадой сказала Светлана. — Я еду домой, и тебя не касается, с кем, понял?

— Да ладно, Свет… Я просто хотел… потанцевать с тобой. А этот колбасник… Извини.

— Как-нибудь потанцуем, ты только не пей много, ладно, Вася?

— Какие проблемы, Свет… Как скажешь, так и будет… — развел руками Вася.

Они прошли в раздевалку, оделись: Багрянов в длинное черное пальто, как и подобает крутому молодому человеку, Светлана — в кожаную куртку, — потом вышли во двор, направились к черной «БМВ», водитель которой уже выскочил из машины и открыл заднюю дверцу. Багрянов, галантно поддерживая Светлану под локоть, пропустил ее на заднее сиденье, тяжело сопя, уселся рядом.

— Давай, Петя, поедем на Пречистенку, девушку отвезем, а после — домой, — сказал водителю Багрянов. — Мы тебя не очень-то задержали, правда?

— Это верно, Степан, — сказал пожилой водитель, включая двигатель.

Черная «БМВ» выкатилась со двора и, набирая скорость, помчалась по холодным, влажным улицам осенней Москвы. Светлану неприятно удивило, что Степан говорит «ты» человеку, который ему в отцы годится, если не в деды, но промолчала.

— Света, у меня самые серьезные намерения, — сказал Багрянов, хлебнул из фляжки и положил руку на ее коленку. — Я хочу, чтобы мы…

— Убери, — сказала Светлана.

— Что, не понял?

— Руку свою убери, Степа. Мысленно считаю до трех, не уберешь — получишь в морду. Я уж не говорю о попытке изнасилования.

Багрянов торопливо отдернул руку, будто нечаянно прикоснулся к раскаленной сковородке. Дочь прокурора!

— Света, я вполне серьезно, понимаешь…

— И помолчи, хорошо?

— Если тебе это не интересно…

— Мне это не интересно.

— Понятно, молчу.

Багрянов откинулся на спинку сиденья, обиженно засопел. Была б она простой телкой — выгнал бы из машины, и все дела. Топай домой сама, раз такая важная. Но такую разве выгонишь? Он не видел, как пожилой водитель довольно улыбается, внимательно глядя на влажный асфальт. Первый раз подвозил такую принципиальную девчонку, да, похоже, и вправду подвозил. Молодец, девка!

Светлана отодвинулась к дверце, почти прижалась к ней, откинула голову и прикрыла ресницы. Вспомнила, как первый раз попала на дискотеку с Саней Малышевым.

— Сань, ты уверен, что нам нужно именно сюда?

— Уверен. А в чем проблема?

— Да какой-то вид у этой дискотеки… Не очень. И народ тут, наверное…

— Нормальный народ. Свой в доску, и ты тут со мной, так что не бойся, Светланка!

Его зеленые глаза смотрели с любовью, темно-русые длинные волосы трепал весенний ветер. Они учились в параллельных классах, и он ей давно нравился, но только теперь, когда до выпускных экзаменов оставалась пара месяцев, вдруг обратил на нее внимание. И как обратил! Проходу не давал, а она две недели сдерживала себя, а потом все же согласилась пойти с ним на дискотеку.

Она впервые была на дискотеке, но слышала о ней много не совсем красивых историй. В просторном прокуренном помещении была сцена с диск-жокеем, а перед ней толпились люди, танцевали в полумраке. Однако несмотря на недостаток освещения, его узнавали.

— Санек, привет! Сань, ты сегодня с красавицей. Саня… и где ты такую корову откопал? Саня… — слышалось отовсюду.

— Ну, я даже и не знаю… — сказала Светлана.

— Ничего и не нужно знать. Я тебя приглашаю на танец, моя королева!

Он обнял ее за талию и закружил в медленном танго.

— У тебя тут много почитательниц, даже коровой обозвали… — обиженно сказала она.

— Не бери дурного в голову, Светланка. Ничего у меня с ними не было. Если бы что-то было, они б тебе глаза повыцарапали.

— Спасибо, что предупредил…

— Нет, правда, ты у меня единственная.

Ей уже начинало нравиться все это. Его руки мягко обнимали ее, его глаза смотрели с тихой нежностью, и так хорошо было кружиться с ним в этом танго под песню Алены Свиридовой!

— Саня, но если у тебя тут столько поклонниц, почему ты не… ну, не воспользовался этим? — спросила она.

Хотела сказать «не спал с ними», да духу не хватило.

— Да потому, что мне нравишься только ты. Скажу честно — ты мне с пятого класса нравишься, да подойти боялся.

— Не ври, Саня!

— Правда-правда. То маленький был, робость не мог преодолеть, а потом понял, что ты дочь прокурора, такая вся из себя правильная, отличница… Ну — никак не для меня.

— А ты известный хулиган, троечник, я ведь все про тебя знаю, подружка из твоего класса рассказывала.

— Верно. Но я и хулиганом-то был, чтобы привлечь твое внимание, и карате стал заниматься, чтобы хоть как-то… Спасибо случаю, мы столкнулись, и ты уронила портфель…

— А ты поднял его, протянул мне.

— А ты улыбнулась и сказала «спасибо»…

— Я подумала, что, может быть, сейчас этот хулиган обратит на меня внимание.

— Светланка… А я подумал, что можно поговорить с этой неприступной девчонкой, проводить домой…

— И проводил.

— Это был самый счастливый день в моей жизни, правда-правда.

Она улыбнулась, опустила ресницы. И танцевала, как в забытьи, как в сказке, чувствуя себя принцессой в объятиях принца.

— Сань, мне так хорошо с тобой…

— Мне тоже, — ответил он с улыбкой.

Танец закончился. Диск-жокей что-то стал говорить на сцене, а они стояли, обнявшись, и улыбались. Снова зазвучала музыка, на сей раз быстрая, народ вокруг дергался, как заведенные игрушки, а они по-прежнему медленно и плавно кружились в танго. И его руки нежно касались ее спины, а ее руки крепко сжимали его лопатки. Что она думала, что чувствовала тогда? Думала, мечта ее сбылась, чувствовала горячий огонь внизу живота, казалось, его руки растворяют ее тело, и так хотелось раствориться в нем без остатка!.. А он даже поцеловать ее не решался. И это Саня Малышев! Такие мысли делали ее чуть ли не повелительницей Вселенной.

Однако скоро возникли проблемы. После четвертого танца на его плечо легла тяжелая рука.

— Санек, поговорить нужно.

Она увидела высокого жилистого мужчину лет сорока со шрамом на левой щеке и теснее прижалась к Сане, потому что коленки задрожали. Это был Вадим, главный бандит в округе и негласный хозяин дискотеки, слышала о нем немало историй от подруг. Так, значит, Саня знаком с ним?

— Проблемы, Вадик?

— Помощь твоя нужна, Санек. Красивая деваха, одобряю. Ее не обидят, проблема решена.

— Ладно. Светланка, это Вадик, мой друг. Я на пару минут покину тебя, никого и ничего не бойся.

— Саня… Это ненадолго?

— Да нет, я же сказал — пару минут.

Саня ушел, она осталась в этом полутемном зале, где гремела музыка и, казалось, почти все были пьяными, а значит, чего угодно можно ожидать. Так оно и случилось. Вскоре подошел незнакомый парень, примерно ровесник Сани, крепко взял ее за локоть.

— Потанцуем, крошка? Я неделю назад дембильнулся, многое тут изменилось за пару лет…

— Отпустите мою руку! — гневно сказала она, возмущенная его бесцеремонностью.

— Я и говорю — многое изменилось… Такие красотки выросли! Ну ладно, кончай выпендриваться, пошли спляшем.

— Отвали, понял?!

— О-о, какие мы гордые! Один танец…

Он не докончил фразу, болезненно скривился, охнул. Потому что крупный парень, незаметно подойдя сзади, сильно ударил его кулаком в бок.

— А ну вали отсюда, козел! — негромко сказал парень, на его черном пиджаке она разглядела значок охраны. — Еще раз приблизишься к ней — вынесу и разотру по асфальту. Вопросы есть?

— Извини, извини, — забормотал незадачливый ухажер, боком пятясь от нее.

И сама не знала, то ли радоваться, что ее охраняют такие серьезные парни, то ли плакать. Да это же настоящий бандитский притон! И Саня здесь… Он что, тоже бандит?

Саня вернулся минут через десять, она уже собралась уходить. На щеке его красовался чуть заметный синяк, на левом рукаве рубашки темнело пятно крови. От прежней аккуратной прически и следа не осталось, волосы были наспех приглажены ладонью.

— Ты… ты дрался?

— С ним бесполезно драться, — усмехнулся Вадим, он подошел вместе с Саней. — Он единственный, кого Рустам тренирует в своей школе бесплатно. Хочет гения вырастить. Извини, Света, что отвлек твоего парня, теперь все нормально. Отдыхайте и ни о чем плохом не думайте.

Такой прямо вежливый! А по роже видно — бандит. Все они тут бандиты, прямо какой-то притон.

— У тебя кровь на рукаве, Саня…

— Пустяки, Светланка. Ты как, в порядке?

— Да, но… мне тут не нравится.

Он обнял ее и неловко поцеловал в губы. Первый раз поцеловал, она не стала возражать, обняла его и тихо сказала:

— Саня, я хочу домой.

— Светланка, как прикажешь, так и будет. Уходим. И знаешь, что я хочу сказать?

— Что, Саня?

— Я был не прав. Тот день, когда ты уронила портфель, не был самым счастливым в моей жизни.

— Очень интересно.

— Правда-правда. Этот вечер самый счастливый в моей жизни. Я отважился поцеловать тебя.

— Да ну тебя, Малышев! Послушай, я хочу, чтобы ты больше не появлялся здесь. И не дружил с этими бандитами. Что они хотят от тебя? Почему рукав в крови? Больше мы сюда не придем.

— Ладно, я и сам сказал Вадику, что у меня теперь другие интересы. Он понимает. А сегодня… извини.

Они шли, обнимаясь, часто останавливались, и он целовал ее доверчивые, теплые губы. А иногда целовались прямо на ходу. Саня был таким нежным, таким ласковым, ни одного грубого слова не сказал и руки не распускал, только обнимал ее за плечи, а она прижималась к нему и тоже обнимала — за пояс. Таким вот он оказался, известный хулиган, про которого учителя нередко говорили: «Тюрьма по нем плачет». И так хорошо ей было с ним, что если бы захотел, согласилась бы. Но он как будто и не думал об этом, в конце концов ее это почему-то разозлило. Что ж теперь, ходи и думай, когда он скажет и что ему ответить? Вообще-то она была девушкой решительной, самостоятельной и хотела знать, как дальше будут строиться их отношения. Саня заметил, что ее настроение изменилось, даже руку с плеча снял, когда они приблизились к ее подъезду.

— Светланка…

— Ну ладно, все, мне пора домой, — сердито сказала она.

Он согласно кивнул, не понял причину ее внезапного раздражения, но сделал так, как она хотела.

Светлана судорожно дернула бедрами, облизнула внезапно пересохшие губы, не воспоминания, а ощущения захлестнули вдруг ее душу. Ох, Саня, Саня, как же это все получилось? Почему ты сотворил невероятную глупость?..

Багрянов не заметил этого, он был слишком поглощен своей обидой.

Глава 2

Любовь Георгиевна Воронина сидела на кухне своей скромной двухкомнатной квартиры и задумчиво смотрела на плиту, где стояла сковородка с нехитрым ужином для дочери — две магазинные котлеты и макароны. Готовить Воронина не любила и не умела. В основном готовила дочь, но сегодня у нее вечеринка в академии, пришлось самой жарить эти чертовы котлеты. Невысокая худощавая женщина тридцати девяти лет, с чертами лица, которые скопировала дочь, только глаза смотрели холодно и высокомерно. А на лице не было и тени косметики. Вот уже лет десять она не пользовалась никакой косметикой, выбросила всю после того, как погиб муж, он тогда был майором, оперативником угрозыска. Погиб в девяносто третьем при задержании банды особо опасных преступников. Да и ей, генералу Генпрокуратуры, не к лицу ходить с накрашенными губами.

Ее боялись, ненавидели и уважали самые крутые авторитеты Москвы. Дважды намеревались убить, но в первом случае взрыв прогремел чуть позже после того, как она прошла мимо почтовых ящиков в своем подъезде, а во втором киллер ранил ее в грудь, но рана оказалась несмертельной.

Какие могла бы иметь апартаменты, деньги и все, что с ними связано, могла иметь, если бы хоть раз не то что предала, а просто смягчила свои требования! И ведь предлагали эти деньги не раз и не два. «Любовь Георгиевна, мы знаем вашу принципиальность, но какая вам разница, по какой статье будет проходить подсудимый? Потребуйте другую, он все равно получит срок, но меньший, дальше мы позаботимся. Вы только намекните, что хотите, миллион баксов для нас не проблема. И полная гарантия, что все будет сделано тип-топ… Ну поймите, у него жена, трое детей…»

Она была красивой блондинкой, помощником районного прокурора и больше всего думала о том, чтобы не переборщить с наказанием. Считала, что человека можно исправить, если наказать за совершенное преступление, но не слишком жестоко. Так, чтобы понял, осознал и вернулся к нормальной жизни не искалеченным долгим сроком, а вполне жизнедеятельным гражданином. Красавица дочка, отличница, любимый муж, все было так, что хотелось помогать даже убийцам осознать свою вину и исправиться. Но гибель мужа круто изменила ее характер. Не только косметику она выбросила в мусоропровод, но все свои добрые помыслы. Не сказать, что крыша поехала, но убеждение в том, что преступность нужно выжигать каленым железом, с годами лишь крепло в ней. Никакие посулы, никакие угрозы не могли ее заставить отступиться от своего правила. «Пушистая» красавица блондинка превратилась в жестокого прокурора, и карьера ее пошла резко вверх. Стала районным прокурором, потом окружным, потом ушла в Генпрокуратуру.

Московские авторитеты выли от злости, когда узнавали, что обвинителем на процессе по делу их кореша будет выступать именно она. Не скупились на взятки чиновникам Генпрокуратуры, чтобы только сменить обвинителя на процессе. Понимали, что судьи считаются с ее мнением и почти всегда принимают ее сторону. А она требует по максимуму. Но и с чиновниками, и даже с начальством Воронина говорила жестко и убедительно. И ее безоговорочно поддерживали все оперативники Москвы, ибо понимали — если обвинителем на процессе будет Воронина, их труд не пропал даром. А многие знали ее мужа, Игоря. С таким прокурором и самое высокое начальство будет считаться, тем более теперь, когда в стране хоть какой-то порядок установили.

Сейчас она сидела на кухне, ожидая дочь. Не складывались их отношения в последнее время. Дочь в упор не хотела видеть мать, говорила с ней односложно и очень грубо. Ну, может, сегодня удастся поговорить по душам? Да и тревога застряла в груди, все же Светка ее дочь, и тут может быть все, что угодно. Врагов, и очень влиятельных, и с большими деньгами, у нее столько, что не позавидует и самый задолжавший бизнесмен-неудачник. Могут отыграться на дочке. Конечно, дочке нужно бы нанять телохранителя, да не сомневалась, что та категорически откажется. Знала, что и более мелкие чины нанимают для своих чад телохранителей, и не только. Строят дачи в самых престижных местах под Москвой, но изменить своим принципам не могла. Это было как предать Игоря, который был единственным мужчиной в ее жизни. Самым любимым.

А отношения с дочерью испортились, когда Светка стала встречаться с потенциальным бандитом Малышевым. Ну дурак дураком парень, троечник, учителя плачут от него. Знала об этом давно и с ужасом поняла, что ее дочь встречается с этим поганцем, и не только встречается…

Очертания сковородки на плите вдруг расплылись, вместо них пришли воспоминания, такие яркие, как будто это было на самом деле и сегодня.

Она махнула водителю служебной «Волги»: мол, поезжай в гараж — и пошла к своему подъезду. Поднялась по лестнице на третий этаж, позвонила в дверь. Тишина была в квартире, она открыла дверь своим ключом, спросила по привычке:

— Света, ты дома?

Не сомневалась, что дочь дома, готовится, скоро ведь выпускные экзамены. Светлана была и вправду дома, только к экзаменам она, похоже, и не думала готовиться. Выскочила из своей комнаты раскрасневшаяся, тяжело дыша, сказала:

— Мам, у меня гость. Извини, но…

— Кто это? — бесцеремонно спросила она и, отодвинув дочь в сторону, решительно шагнула в ее комнату.

И увидела того самого Малышева, бандита без пяти минут. Он был уже в джинсах, но еще без носков.

— Извините, Любовь Георгиевна, мы тут… готовились… — растерянно пробормотал парень.

Но она уже поняла, к чему они тут готовились, а скорее всего уже приготовились.

— Вон отсюда! И чтобы близко тебя здесь не было, понятно? — жестко приказала она. — И к моей дочери ближе чем на сто метров не подходи, иначе я тебя!..

— Мам, да успокойся ты, — сказала Светлана.

— Я-то спокойна, а ты, деточка, соображаешь, что творишь?

— Извините… — Малышев, забыв о носках, побежал в прихожую, обул кроссовки и выскочил за дверь.

— Ты что, Берия, что ли?! Или гестапо?! — закричала Светлана. — Ты какое право имеешь вмешиваться в мою жизнь?

— Право матери. Света, ты хоть понимаешь, что это за человек? Кого ты приглашаешь к себе? Это же бандит, скоро станет одним из тех, кто убил папу. И ты!..

— Никакой он не бандит! У тебя больное воображение, мама! Саня — нормальный парень, очень хороший.

— Ах вон оно как? И ты была с ним… очень хорошей сегодня? Ты хоть предохранялась, дура?

— Сама ты дура! И не смей больше вмешиваться в мою личную жизнь, понятно?!

Первый раз дочка говорила с ней таким тоном. Прежде они жили душа в душу.

— Успокойся, Света, подумай, не предаешь ли ты своего папу, встречаясь с таким типом?

— Он не тип, поняла?! — яростно крикнула Светлана. — А папа был бы рад моему выбору. Я его сделала, поняла? Он мой любимый парень, я от него рожу!

— Это исключено.

— Ты так думаешь! Ну и думай, мне плевать на твое мнение! А папа сказал бы другое! Отвали от меня!

— Света…

— Отвали, я сказала!

— Но он же бандит, Света!

— Откуда ты знаешь?

— Да это все учителя говорят, я ходила на собрания, слышала. Ни единого положительного отзыва, Света…

— Да пошла ты!..

Она вдруг поняла, что дочка, сжавшая кулаки, готова ударить ее. Не ударила, просто убежала в свою комнату. А она не решилась идти следом. Стало ясно, что проблема серьезная и ее надо как-то решать. Оградить дочь от этого поганца. Тогда еще не знала, как это сделать, но знала другое — она это сделает, чего бы это ни стоило.

Плита, сковородка на ней. В сковородке котлеты и макароны. Она все сделала правильно, но лучше от этого не стало. Дочь, единственный родной человек, ушла из ее жизни. Родители умерли, свекор со свекровью были далеко, жили в Хабаровском крае, так что рядом была только дочка. А ее вроде бы и не стало. В чем она ошиблась? Почему так получилось? Непонятно. Малышев был потенциальным бандитом, и слава Богу, что Светка не забеременела от него. А то ведь могла стать матерью сына уголовника. Она предотвратила это. Но Светка… вместо того чтобы поблагодарить мать, озлобилась на нее.

Да ладно, хоть бы вернулась домой в порядке… Уже не тревога, а страх пронизывал душу женщины. Какой бы она ни была плохой дочерью, а самый близкий человек на этом свете. Без нее останется совсем одна… Да и переживет ли, если с дочерью что-то случится? Решила для себя, что завтра же попросит у начальства охрану для дочери. Скажет, что ей угрожают, пусть принимают меры.

Воронина встала со стула, подошла к окну, отодвинув штору, посмотрела вниз. Черный влажный асфальт матово блестел в свете оранжевых фонарей. Пустынно на улице, холодно и сыро. Вот и в душе так.

Глава 3

Черная «БМВ» свернула во двор, мягко остановилась у подъезда. Светлана открыла дверцу, вышла из машины, Багрянов, натужно сопя, хотел последовать за ней.

— До свидания, Степа, — сказала она, наклоняясь к открытой дверце. — Спасибо, что подвез, у тебя красивая машина.

— Да это не моя, но предок обещал, скоро…

— Все равно спасибо.

— Свет, я хотел проводить тебя.

— Не надо, сама дойду.

— А может…

— Нет. Пока. Мать уже дома, она может не совсем правильно понять твои намерения.

Светлана резко выпрямилась и стремительно вошла в подъезд. Багрянов тяжело вздохнул, захлопнул дверцу и, глядя на носки лакированных туфель, пробурчал:

— Поехали домой, Петя.

— Красивая девушка, — одобрительно сказал водитель, выезжая со двора на Пречистенку. — Прямо королева.

Багрянов подумал, что водителю Светлана понравилась только потому, что послала его, Степана Багрянова! И не такие красивые были в этой машине, да только Петя не хвалил их, потому что завидовал, старый идиот!

— Почему это она королева? — спросил он. — Потому, что продинамила меня, да? Мамаша не так поймет меня! А что тут понимать? Я же просто хотел проводить ее!

— Вела себя достойно и красивая.

— Вела себя! — презрительно хмыкнул Багрянов. — Дочка прокурорши, вот и выпендривается, дура. Да что у нее там есть такое особенное?

— ТАМ у них все одинаковое, — степенно ответил водитель. — Но жить-то не с тем, что у них есть ТАМ, а с человеком. Она хороший человек, порядочный. С такой девушкой и сам будешь выглядеть достойно.

— А сейчас нет, да?

— Сейчас ты просто молод, Степа.

Багрянов подумал-подумал и не стал спорить. Зачем же портить отношения с человеком, которому отец полностью доверяет? И который ни разу не заложил его, а при случае и заднее сиденье может протереть, чтобы убрать с серой кожи следы его пребывания с очередной девицей. Да в общем-то и прав был Петя. Оно, конечно, плохо, что продинамила, а с другой стороны — и хорошо. Даже интересно приручить такую телку.

Светлана поднялась по лестнице на третий этаж, своим ключом отперла дверь, вошла в прихожую. Из кухни вышла навстречу мать:

— Я уж было волноваться начала, дочка.

— Чего ради? Я ушла намного раньше, чем можно было. Ребята до сих пор танцуют.

— Стояла у окна, ждала тебя. На красивой машине приехала. Богатый ухажер появился?

— Да, придурок один привязался. Папа за ним прислал машину с водителем, ну он и решил подвезти меня. Ладно, подвез.

— Интересный парень?

— Я же сказала — придурок! Чего ты вяжешься ко мне?

— Иди на кухню, я там котлеты приготовила, ты, наверное, проголодалась?

— Знаю я твои котлеты! Их и в блокадном Питере не стали бы есть!

— Блокадным был Ленинград, а не Питер, и не нужно ерничать по этому поводу.

— Странный ты человек, — с издевкой сказала Светлана. — Прямо хамелеон какой-то! Я же точно помню, как при Советской власти, еще папа был жив, ты в компании ментов называла Ленинград Питером. А теперь — обратный ход? Потому, что президент родом из Ленинграда?

— Света, я устала на службе, ты пойдешь ужинать или нет?

— Или нет.

Воронина тяжело вздохнула, но сдержала себя.

— Я оставлю котлеты в сковородке. Захочешь — поешь. И кстати, завтра попрошу у руководства охрану для тебя.

— Зачем?

— Понимаешь, мы занимаемся сложными проблемами, у меня много врагов. Не исключено, что ты можешь пострадать, надеюсь, понимаешь, о чем я?

— Уже пострадала из-за твоей работы. Попробуй только приставить ко мне своего шпика!

— Света…

— Отстань! Я на него собаку натравлю, у меня есть знакомый со злым бультерьером. Пусть только покажется! Я ему морду набью, понятно тебе?

Светлана торопливо сбросила туфли, куртку, повесила ее в шкаф и стремительно ушла в свою комнату.

Воронина с огорчением покачала головой и пошла в свою. Какой ребенок был — добрый, ласковый, умный, любимая доченька. А теперь что? Да почему же?! Только потому, что она, мать, уберегла ее от страшной ошибки? Еще не известно, уберегла или нет…

Светлана быстро переоделась в махровый халат, пошла в ванную. Приняла душ, надела ночнушку и вернулась в свою комнату. Там застелила скрипучий диван, легла под толстое ватное одеяло, нашарила пульт, включила телевизор. Переключая с канала на канал, просмотрела десяток программ — ни одна не понравилась. Котлеты она приготовила! Генерал в юбке! Лучше б нормальной матерью была, женщиной. Такой, с кем и посоветоваться насчет косметики можно, и приготовить вместе какое-то обалденное блюдо на ужин, да и вообще… Мало ли что могут сделать вместе дочь и мать, в театр сходить, например, в кино, просто погулять в выходные по центру Москвы, в какой-то экзотический ресторанчик заглянуть. Или о мужчинах поговорить, она ведь уже взрослая, девятнадцать лет, а мать — вдова. Могла бы встретить ее парня, Саню Малышева, стол накрыть, компанию составить, поговорить о том о сем, а потом удалиться к подруге…

Но она же генерал, а не женщина! Уж как любила своего покойного отца, а думала — хоть бы мужика себе нашла, глядишь, и стала бы женщиной. Нет! И Саню она…

Светлана выключила телевизор, погасила торшер, повернулась на бок. Она уже тогда поняла, что Саня — ее любовь, тогда замыслила свое злодеяние. А ведь ничего же не было…

— Светланка, ты зачем притащила меня сюда? А вдруг придет твоя маман, прокурор и все такое?

— Она возвращается поздно, так что не бойся. Хочешь, я тебе кофе сварю?

— Я все хочу… Ты такая красивая, Светланка…

Светланка! Так называл ее отец. Непонятно, почему Саня не зовет ее Светкой или Светой, но так приятно слышать это… Она решительно пошла на кухню, а он побрел осматривать квартиру, но скоро присоединился к ней.

— Слушай, а прокуроры живут почти так же, как и журналисты. В смысле — не очень богато.

— Типа того, — с усмешкой сказала она, ставя на газ турку. — А с чего им жить богато?

— Да как же? Вон, по телику показывают — у генералов дачи под Москвой выше крыши, миллионные, в баксах, само собой. Не на зарплату же их построили.

— Сань, тебя богатая невеста интересует? Если так — ты ошибся.

— Да перестань, Светланка. Знаешь, мне даже нравится, что ты живешь в такой же квартире, как и я. Правда-правда.

— После гибели папы, он был классным оперативником, мать мстит бандитам. Она только об этом и думает.

— Представляю, что будет, если она неожиданно явится.

— Не явится.

Они выпили кофе, неловкое молчание царило за столом, потом Светлана повела его в свою комнату.

— Вот здесь я живу. Как тебе?

— Красиво…

— Да что ж тут красивого?

— То, что ты живешь тут.

Она села на диван, хлопнула ладонью по велюру рядом с собой, Малышев послушно сел на указанное место. Ну совсем он был не похож на отъявленного хулигана, просто ангел, а не Малышев. Видели б его таким учителя!

— Сань, ты не хочешь меня поцеловать?

— Да, конечно, хочу. Я всего хочу, но…

Она довольно усмехнулась. Надо же, как просто разговаривать с этим Малышевым!

— Вот обо «всем» и поговорим. Ты зачем встречаешься со мной? Чтобы соблазнить и…

— Светланка!

— А тогда зачем?

— Чтобы жениться на тебе, это моя мечта, я с пятого класса… влюбился, понимаешь? Это очень серьезно. Это… серьезнее всего, что есть на свете, правда-правда.

Светлана еще раз улыбнулась. Ну какой он замечательный, этот Малышев! Все его боятся, даже учителя, а она видит перед собой прямо-таки ребенка.

— Ты шутишь, Саня?

— Светланка, выйдешь за меня, а?

— Всегда такой очень решительный?

— Нет, очень волнуюсь… И как обалдуй выгляжу, наверное, — искренне сказал он.

Ох, Малышев!

— Сань, а поцеловать можешь?

Если у него такие намерения, можно и… Вот и решена главная проблема, которая занимала ее в последние дни. Она специально уже неделю принимала противозачаточные таблетки. Он медленно наклонился к ней, прижался губами к ее губам. Каким-то вялым, искусственным был этот поцелуй, как будто губы его вдруг стали резиновыми.

— Сань, у тебя были другие девушки, с которыми ты спал?

— Только никому не говори, ладно?

— Ладно.

— Нет. Я не хотел. Конечно, на всяких там пьянках были соблазны, девушки хотели, но я… Сильный человек. Я шел к тебе, понимаешь?

— Понимаю…

Она обняла его, жадно прильнула к его губам. Уже лучше получилось. Скользнула пальцами по его джинсам — ого, как возбудился! И уже хотела, его хотела, этого странного Саню, для всех — известного хулигана, а для нее — так прямо плюшевого мишку. Такое кого угодно может возбудить.

— А у тебя? — спросил он, отрывая губы от ее губ. — Кто-то был уже?

— Нет, ты первый, — с радостью сказала она.

— Я? Когда это я успел… — озадаченно пробормотал он.

— Да, Саня, да!

Видя его нерешительность, она положила обе ладони на его затылок, пригнула голову к своему животу и упала навзничь на диване, успев поддернуть юбку так, что перед его глазами были белые трусики. Не зря же она принимала противозачаточные таблетки. Решила для себя, если у него серьезные намерения, то у нее тоже. И значит, какой смысл лишать его и себя того, что хочется? Он снял зачем-то носки, стащил джинсы, потом приспустил ее трусики и уставился на смятую растительность ее лобка.

— Светланка…

— Ну, Саня, если мы любим друг друга…

— Я почему-то не могу… — сказал он и прижался губами к смятым волоскам. Поднял голову, виновато улыбнулся. — Ты такая красивая, и эта прокурорская квартира… Светланка… — И снова прижался губами к ее горячему телу.

А она улыбалась, благо он не смотрел больше на ее лицо, ей нравился такой Малышев, ну просто чудо! А его поцелуи были слаще… всего. И тут в дверь позвонили. Она торопливо подтянула трусики, поправила юбку.

— Неужто мать?

— Я так и знал, — обреченно сказал Малышев, торопливо напяливая джинсы.

Звонок в дверь смолк, щелкнул замок, мать знала, что она сейчас дома, готовится к выпускным экзаменам. Она вскочила с дивана, побежала в прихожую, услышав голос матери. Да и хорошо, что побежала, а то бы мать увидела Саню в клетчатых трусах… А дальше было то, что вспоминать не хочется. Саня убежал, даже носки свои оставил у ее дивана. Зачем он их снял? Можно ведь было и в носках… Потом, после грубого разговора с матерью, она готовилась к экзаменам, да как готовилась? То и дело мысли возвращались к Сане. Теперь, когда он не смог, когда растерялся, она верила ему больше, чем когда-либо. И уже точно знала, что станет его женой. И плевать на то, что думают об этом другие, включая и собственную мать.

Ночью она положила его носки рядом с собой и нюхала их Носки как носки, пахнут потом, но не очень. А все же — пахнут, ЕГО потом! И так приятно было вдыхать этот запах и думать, что завтра они встретятся, она вернет ему носки, а он? Что-нибудь придумает для новой встречи? Ведь понял, что она согласна, тоже хочет… Никогда не думала, что мужские носки могут так приятно пахнуть…

Светлана тяжело вздохнула, спрятала лицо под подушку.

— Саня, я люблю тебя, только тебя одного. И я дождусь тебя, обязательно дождусь! Мы снова будем вместе, Саня…

Слезы катились по ее щекам, и скоро наволочка стала влажной. Подумала — надо было хоть носки его взять, теперь бы спала с ними, дышала их запахом. Да вот не догадалась! Теперь плачь и думай, какой дурой была.

Он же потом стал обалденным любовником, и вообще, с ним она жила как в сказке. Ну да, это была сказка, и она… да просто сама себя не помнит. Счастье — как его запомнить? А оно не запоминается. Оно проживается и… уходит.

Глава 4

— Пас! Пас! Дай мяч, козел! Ну, сука, я тебе рога поотшибаю за это!

Судья свистнул — перерыв, и разгоряченные футболисты отправились на свои скамейки. Это был не матч высшей лиги по мини-футболу, а состязание двух команд в колонии общего режима. Первой бригады со второй. Новшества министра Грызлова дошли и до этих действительно не столь отдаленных от Москвы мест. А и вправду, городок Дорохин во Владимирской области не так уж далеко от столицы. И то, что здесь осужденные играют в мини-футбол, тоже понятно, потому что недалеко от столицы и журналисты снимают этот поединок, чтобы потом заявить на всю страну — в наших лагерях и тюрьмах все нормально. Правда, специального зала для игры не имелось в наличии, но была волейбольная площадка, на ней и играли.

— Козел этот Бадя, я ж ему орал — дай мне пас, мудак! А он сам поперся… — сжимая кулаки, сказал худощавый мужик лет тридцати со злыми серыми глазами.

— Заткнись, Диван, — с досадой сказал Малышев. — Бадя правильно все делал, только забить не смог.

— И мы проигрываем этим козлам! — махнул рукой Диван. Такая была у него кличка. Ну а какой она может быть у человека по фамилии Иванов, да еще с именем Дмитрий? Д. Иванов — и есть Диван.

— Ну и что?

— Малыш, тут полный привет. Ни хрена мы не тянем против них. Ну, если бы мы с тобой вдвоем против двоих, тогда другое дело. А так… полный бред.

— Ты думаешь?

— Да точно знаю. Бадю не нужно было брать в команду.

— Да вроде крепкий мужик…

— А тупой до невозможности. Нет, Малыш, тут нам вряд ли подфартит. Ну, лады, будем биться…

— Погоди хоронить, Бадя, иди-ка сюда.

— Чё надо, Малыш? — пробурчал огромный брюнет, подходя к Малышеву.

— Будешь играть в защите. Если что — коси их нападающих. Ты все понял?

— Лады, Малыш, — флегматично сказал здоровяк, пожимая плечами. Посмотрел на Дивана и добавил: — Будешь орать на меня, мячиком попаду — и сломается… Диван.

— Дождется этот громила, скажу Бронку, он ему быстро рога поотшибает! — прошипел Диван, когда Бадя отошел.

— Остынь, — сказал Малышев.

Они с Бадей попали в колонию в один день почти восемь месяцев назад, и поначалу оба чувствовали себя прескверно, поэтому держались друг друга. Бадя, люберецкий бандит, пришел сюда на пять лет, Малышев на три года. Если учесть, что месяц сидел под следствием, осталось еще два года и три месяца. Вообще-то приняли их нормально, Вадим помог, снабдил нужными рекомендациями, как вести себя на первых порах, да и пахану «привет» с воли прислал, попросил присмотреть за другом, не давать его в обиду. Но пахан блюдет воровские законы, и если человек слаб и не может постоять за себя, никакой пахан ему не поможет. Тот же Диван, он уже отмотал три года из семи, попытался сделать из Малышева «шестерку», получил жесткий отпор, успокоился, а вот другие не сразу поняли, с кем имеют дело. Несколько раз Малышеву приходилось драться с тремя, а то и больше противниками. Устоял. Как-то они вместе с Бадей выдержали в умывальнике атаку сразу десятерых отморозков. Битва еще та получилась, и они по крайней мере не проиграли. Узнав об этом, пахан сказал зачинщику:

— Не можешь — не берись, усек? Еще раз рыпнешься — будешь иметь дело со мной.

Он вообще был немногословен, этот сухой, жилистый старик, и хотел только одного — чтобы понятия соблюдались и было спокойно. И мог этого добиться запросто.

После того случая Диван записался в друзья к Малышеву, понятно почему — с таким корешом можно жить спокойно, а Бадю возненавидел — конкурент!

Этот матч они все же проиграли. После финального свистка журналисты стали брать интервью у осужденных, Малышев отошел в сторону, присел на пожухлую траву. Со стороны смотрел на красивую женщину, телекорреспондента в короткой курточке и синих эластичных брюках, плотно облегающих задницу. Когда она наклонялась с микрофоном к тем игрокам, которые сидели на скамейке, стараясь отдышаться, это было такое зрелище…

Вот уже девять месяцев он живет без женщин, и это после того, как был счастлив с самой красивой девушкой в мире! Тяжело… Светланка несколько раз приезжала к нему, но… Он чувствовал, что теряет ее. Медленно, почти незаметно, да теряет. И ничего не может с этим поделать, абсолютно ничего! Она учится в институте, теперь это сплошь академии да университеты, вокруг до черта разнаряженных козлов с мобильниками, кто-то рано или поздно уломает ее. Потому как — а чего она может ждать от него? Ни квартиры, ни образования, ни денег… Да, любит она его, пока еще любит, но три года — слишком большой срок. А Светланка очень красивая девушка. Был бы рядом — наизнанку бы вывернулся ради нее… А он за колючей проволокой с охранниками на вышках. Это страшное ощущение собственной беспомощности! А без нее для него и жизни нет.

Вспомнился их первый вечер, когда он смог…

— Проходи, Светланка, мы живем скромно, так что не удивляйся.

— Да нормально, квартира такая же, как у нас.

— Батяня крепко поддает, но я на него не обижаюсь, понимаю. Пару лет назад маманя сдернула к какому-то сучку, нефтянику. Просто взяла и сдернула. Ну он с работы полетел, поддавать начал.

— Как это — сдернула?

— Да так. Сказала, что полюбила другого мужчину. Батяня был классным журналистом, все шло к тому, что скоро поменяем эту квартиру на новую, но маманя не стала ждать. Устроила себе «светлое будущее» сразу. Я тогда стал заниматься карате, у отца деньги еще были, с одной только целью — зашибить этого нефтяника. Буцаев его фамилия.

— И она… забыла о тебе?

— Да нет, бабки предлагала, всякие круизы, но мы с батяней измен не прощаем. Была, правда, мысль сказать, чтобы купила мне самый навороченный «мерс», чтобы тебя соблазнить, но… Отца я не мог предать. Долго доставала меня, а потом успокоилась. А я уже не хотел зашибить ее нового мужа.

— Да? Как странно… Когда мне было девять лет, убили папу, и мы остались вдвоем с матерью.

— Светланка, только не нужно о твоей матери. Я больше не приду к тебе. Батяня будет гулять пару часов, они наши. У меня есть растворимый кофе, хочешь?

— Нет… то есть да. То есть…

Он улыбнулся, обнял ее и повел в свою комнату. Войдя в нее, Светлана улыбнулась. Он понял почему — похожа на ее собственную комнату, и диван почти такой же, и телевизор напротив дивана на тумбочке. Он долго целовал ее податливые губы, а потом осторожно уложил на диван, лег сверху, целуя ее.

Она стонала, она дергала бедрами, а когда он задрал юбку и стащил ее белые трусики, уже не стеснялась своей наготы. Он быстро снял джинсы вместе с трусами, не в силах оторвать восторженного взгляда от нее. Господи, как же это было красиво, то, о чем он так долго мечтал ночами! Она ждала, и он осторожно вошел в это чудо природы, в этот завораживающий, пугающий и сладостный мир. И хотелось остаться в нем, раствориться, стать капелькой слизи на его поверхности.

— Саня… Саня, мне больно… ох, больно… — забормотала она, судорожно обнимая его.

— Не бойся, моя хорошая, я буду очень осторожен, мы потихонечку, постепенно… — сказал он и резко двинул бедрами, проникая в ее сладостные глубины.

— А-а-а! Ты нахал, ты!.. — закричала она, ритмично двигая бедрами.

Он понял, что все сделал правильно. Ее кулачки колотили по его спине, ее губы уходили в сторону от его губ, но бедра… Они жили своей жизнью, и он не останавливался. Она выгнула спину, хрипло закричала: «Все! Все! Все!» Он тоже дернулся пару раз и почувствовал такое, что и во сне присниться не могло. А она, дернув несколько раз бедрами, вдруг выскользнула из-под него, оказалась сбоку и уставилась на то, что доселе видел он только сам. Не просто уставилась, а нежно обняла пальцами и сказала:

— Какой ты красивый, Саня… Мне так хорошо с тобой…

И это самая красивая девушка в мире!

— Светланка, вот ты и стала женщиной. Прости, что заставил тебя почувствовать боль.

— Саня… Ты так это сделал, что только одну секунду… а потом… Саня, поцелуй меня.

— Ты станешь моей женой?

— Да, только поступлю и закончу.

— Светланка… Я так долго ждать не могу.

— Но, Саня, мы ведь и так уже практически муж и жена, верно?

— Я хочу тебя навсегда. Я хочу детей от тебя и буду их любить, как тебя, Светланка…

— Все, Саня, мне пора домой. Ой…

Ну и как это можно забыть? А все другое, что между ними было? Если жизнь и вправду черно-белая, то, наверное, все же не так сильно, как у него получилось. Был самым счастливым парнем на свете, стал самым несчастным… Потому что… вряд ли она станет его ждать еще два года и три месяца.

— Чё мрачный, Малыш? — спросил Диван, подходя к Малышеву. — Опять свою телку вспомнил?

— Она не телка, запомни это раз и навсегда, Диван!

— Да ладно, я же видел фотку. Классная баба, но запомни мое слово — такие не ждут. И лучше выбрось ее из башки.

Малышев вскочил на ноги, уставился жестким взглядом в хмурое лицо приятеля:

— Диван, ты давно не получал, да?

— Да ладно, Малыш, успокойся. Я ж хотел как лучше. Для тебя, понял.

— Пошел ты на хрен со своим хотением!

— Дурак ты, Малыш… Ну ладно, пошли, скоро ужин. Продули… я ж толковал — не надо этого Бадю брать в команду.

Глава 5

Он был очень внимательным, ласковым, нежным, и все случилось так, как она и представляла себе. Даже боль, которую он причинил ей, тут же забылась, а потом она мысленно благодарила его за то, что поступил так, отвлек ее разговорами и… Если бы сомневался и мямлил (хотя как можно мямлить ТАМ?), глупо, если бы тянул и не решался, было бы намного болезненнее. И так приятно осознавать, что он думал прежде всего о ней. И так странно чувствовать себя уже женщиной. Много думала об этом, представляла, как все будет, вот оно и случилось, одно из главных событий в ее жизни. Она стала женщиной.

Саня проводил ее до подъезда.

— Светланка, ты какая-то грустная. Что-то не так?

— Сань, пожалуйста, не приставай. Для девушки это особенное событие, нужно как-то привыкнуть, что ли… Вы, мужчины, этого не можете понять.

— Я понимаю.

— Не смеши меня, Саня!

— Правда, понимаю. Я ведь тоже стал как бы… мужчиной, это совсем другое, теперь я в ответе за свою девчонку и вообще… Все уже не то. Но ты верь мне, Светланка, я тебя никому не отдам, сдохну, а сделаю так, чтобы ты была счастливой. Правда-правда.

— Дурак ты, Малышев, и не лечишься, — с улыбкой сказала она. — Это я тебя никому не отдам и на всякие гнусные дискотеки запрещаю ходить.

— Ладно, не буду. Как прикажешь, моя принцесса.

Тогда она вдруг резко ощутила — опять! Он вел себя так же, как покойный отец. Только папа говорил ей «моя принцесса». А мать — никогда. Она и в тот вечер ничего хорошего ей не сказала. Уже была дома и, наверное, видела в окно, как они с Саней прощались у подъезда.

— Ты встречаешься с этим шалопаем? — резко спросила мать, едва она вошла в комнату.

— Почему ты думаешь, что он шалопай?

— Потому что я прояснила ситуацию. Он учится еле-еле на тройки, и есть большая вероятность, что вообще не закончит школу! Я уж не говорю о дисциплине! Учителя прямо-таки стонут от этого человека. А ты — встречаешься с ним? Милуешься у подъезда?! Ты соображаешь, что творишь?

— Отстань, мам. Он хороший человек, поняла?

— Нет, не поняла! Может, ты уже… Ты хоть предохраняешься, дура?

— Да, предохраняюсь, дура! — с вызовом сказала она и, взяв свой халат, закрылась в ванной.

А мать еще минут десять распалялась у закрытой двери. Все венерические болезни вспомнила, действительно дура, все проблемы, связанные с любовью к бандиту. Она лежала в ванне с горячей водой и думала о том, что да, есть много легенд о несчастной любви дочери прокурора к бандиту, но, во-первых, Саня не был бандитом, а во-вторых, пора бы уже поумнеть прокурорам. Хотя бы матери. Если б она по-человечески отнеслась к Сане, помогла им, была бы у них крепкая, дружная семья. А мать что делает? Только укрепляет эти легенды! И вместо того чтобы поговорить с Саней, с его отцом, который, между прочим, был известным журналистом, кричит — бандит, бандит! Ну и какой смысл тут возражать, что-то объяснять? Все предельно ясно — Саня ей не нравится, и даже каких-то усилий, чтобы понять человека, она предпринимать не желает. Генерал! Сказала — и все тут же отвечают «есть!».

Да только с ней этот номер не пройдет. Если бы и не любила Саню, назло матери выскочила бы за него. А она любила…

Да, любила и любит его, только его, но как же это много — три года разлуки!

Профессор с козлиной бородкой, похожий на Циолковского или Мичурина, с важным видом ходил по кафедре.

— Итак, мы с вами выяснили, что оффшорные зоны берут свое начало от английского понятия «далеко от берега». Это страны и территории, в которых действуют налоговые, таможенные и прочие льготы для юридических лиц. Еще мы узнали, что в Европе оффшорными зонами являются Кипр, кстати, там законодательство ужесточается после вступления острова в Евросоюз, а также Мальта, Лихтенштейн, Монако и британские владения — Нормандские острова, Гибралтар…

Звонок прервал лекцию профессора, из которой Светлана ничего не поняла и не законспектировала. Она вышла в коридор, потом — на лестничную площадку, где возле урны собирались курильщики, достала пачку «More», закурила. Каждые две недели мать, несмотря на всю сложность их отношений, выделяла ей тысячу рублей на питание. Но Светлана не всегда питалась в студенческой столовой, а вот в сигаретах себе не отказывала. Курить стала после судебного процесса над Саней. Тут же к ней присоединился Вася Прохоров, тот самый, который на вечере возмущался тем, что Багрянов увозит ее.

— Свет, ну, все у тебя в порядке? — спросил он.

Странный парень, с виду — бедный подмосковный студентик, а на самом деле любил поддать, в компании бывал изрядно буйным, но учился только на «отлично».

— Нормально, Вася.

— Он тебя ничем не обидел, этот жирный боров? Знаешь, жирный — это не проблема, но он же еще и тупой до безобразия, только на бабках своего папаши и держится.

— Я сама кого угодно могу обидеть, — сказала она.

— Это так, но они ж наглые, как танки. Достали уже всю страну своими бабками, криминальные козлы! Если он наедет на тебя — только скажи.

— Вась, я смогу за себя постоять.

— Да я в курсе, маманя-прокурор, но с такими козлами всякое может быть, ты ж понимаешь.

— Понимаю. Вась, я тебе скажу одну вещь, только не обижайся, ладно?

— Какие обиды?

— Ну так вот, мой любимый человек сейчас в зоне, его там уважают. И здесь тоже. Через два года он выйдет, и мы станем мужем и женой. А если кто меня обидит, будет иметь дело не только с матерью. Есть вопросы?

— Ну, ты даешь, Светка… Просто сумасшедшая баба, — с изумлением сказал Прохоров.

— И пожалуйста, не зли Багрянова, он может помешать твоей учебе. Его папа спонсор нашей академии. Всякое может быть, ты понимаешь?

— Какие дела? Спасибо, что сказала, Светка. Ну ты и вправду офигительная баба!

Краем глаза Светлана заметила массивную фигуру Багрянова, которая приближалась к ней. Заметил ее и Прохоров и почел за благо удалиться. Красивая девушка, да, но, с одной стороны, любимый человек — зэк, с другой — мама-прокурор, а с третьей — тупой сын миллионера! Если даже подойти к ней с четвертой стороны, с тылу, то три другие просто-напросто уничтожат его. Ох, Светка! А какая красивая баба, а!

— Привет, я припозднился, на первую пару не попал, — сказал Багрянов. — Можно, сяду рядом?

— Попробуй.

— Знаешь, Света, я разозлился вчера, но ты произвела неизгладимое впечатление на водителя. Петя дал тебе наивысшие оценки, а я ему верю. Извини, что вел себя так… Ты и вправду очень красивая девушка.

— Да ладно, Степа.

Сегодня он выглядел не таким уж толстым и отвратительным, что-то человеческое проглядывало в его лице.

— Так я сяду рядом, Света?

— Попробуй, — нейтрально сказала она.

Он согласно кивнул и остался стоять возле нее, а когда прозвенел звонок, тяжело сопя, последовал за Светланой.

После выпускного бала и поездки на Красную площадь возвращались домой пешком — по Охотному ряду, Новому Арбату, Гоголевскому бульвару. Всего их было человек двадцать — из разных выпускных классов школы. Веселье кончилось, почти у всех было грустно на душе. Совсем недавно мечтали поскорее окончить школу, стать самостоятельными, но вот окончили, отпраздновали это событие, а что дальше? Нужно куда-то поступать, каждый день ездить на лекции, а если не поступишь, идти куда-то работать. А куда? Что делать, и какие там люди будут рядом? Все другое теперь будет… Хотелось, хотелось, а теперь немного страшновато стало.

Она и Саня шли в стороне, крепко обнимаясь, иногда целовались на ходу. Были не единственной влюбленной парой, но большинство топали сами по себе — и парни и девчонки. Они-то и создавали невероятный шум на улицах — горланили песни, громко ржали, девчонки повизгивали.

Уже рассвело, фонари еще горели, но не они освещали сонные улицы Москвы.

— Крутой пас, и Егор Титов выходит один на один… — закричал Мишка Фомин, когда уже приближались к метро «Кропоткинская».

— Светланка, все нормально? — спросил Саня.

— Сумасшедший был вечер. Знаешь, после того как закончился бал, я подумала…

— Я тоже об этом подумал.

— О чем, Саня?

— Лучше было бы нам с тобой уединиться где-то, просто посидеть на лавочке вдвоем, правда?

— Правда… Ну и что же ты?

— Да понимаешь, это ведь выпускной вечер, он раз в жизни бывает, я не хотел тебя лишать его.

— Саня, для меня этот вечер ничего не значит. Есть что-то, а вернее, кто-то более важный для меня.

— Это я?

— Только не зазнавайся.

— Что ж ты раньше не сказала, Светланка? А теперь уже поздно, да и прохладно стало. Ты не замерзла?

— Рядом с тобой — нет. И пиджак твой на мне.

Фомин свалил урну, с грохотом погнал ее по тротуару.

— Мишка, кончай выпендриваться, — сказал Саня. — Для чего ты пинаешь урны?

— А вот чтобы наши… «спартаковцы»… — Мишка снова пнул урну, она откатилась метра на три.

Не прошло и двух минут, как рядом с ними остановился милицейский «уазик».

— Не иначе проделки твоей маман, — успел прошептать Саня ей на ухо.

— Не думаю, что она до такого дойдет… — прижалась к нему, с напряжением глядя на двух милиционеров с автоматами.

— Лейтенант Коротченко, — сказал невысокий милиционер. — Почему хулиганите, молодые люди?

— Да ладно тебе, лейтенант, — сказал Фомин, поднял урну, поставил ее у стены дома. — У нас выпускной, а ты тут с автоматом! Мэр же приказал — если возникнут проблемы, нужно доставить человека домой, и все дела. А мы и сами дойдем.

— Есть проблемы, а есть преступления, которые караются законом, — веско сказал лейтенант, подошел к Сане, взял его за локоть. — Проедем, молодой человек.

— Да он не трогал урну, — закричали сразу несколько ребят.

— Вот и поговорим, кто трогал, а кто нет.

Он тянул Саню к машине, а она тянула его в другую сторону, что-то кричала, да все без толку. Саня не сопротивлялся, только грустно улыбнулся ей и сел в машину. Понимал, что сопротивляться бесполезно. И не автоматы его испугали, не сомневаясь в этом, он понимал, что все подстроено и всякое лишнее движение лишь усугубит его участь. Машина уехала, а она с минуту стояла как вкопанная, слушая сочувственные речи, краем глаза видела, как Фомину съездили пару раз по морде, не за то, что урну опрокинул, а что не поехал вместо Сани или хотя бы с ним. Виноват — отвечай.

Потом она сорвалась с места и побежала, на ходу размазывая по лицу слезы. Пиджак Сани был на ее плечах, не успела вернуть ему. Запыхалась, пока добралась до своего дома. Часы в прихожей показывали четверть пятого. Бросила пиджак Сани в своей комнате, метнулась в комнату матери, включила свет.

— Мам, ты спишь? Проснись, мам! У нас беда случилась!

— Что такое, дочка? — спросила мать, садясь на постели. — Как прошел выпускной?

— Нормально, а потом… Только что милиция арестовала Саню Малышева.

— Вот как? И что в этом удивительного? Я же тебя…

— Он ничего плохого не сделал, мы шли рядом, а Мишка Фомин опрокинул урну, Мишка — болельщик «Спартака», понимаешь? Это он опрокинул урну, все видели! Тут подъехали милиционеры и почему-то забрали Саню!

Мать многозначительно усмехнулась:

— Забрали того, кто им больше знаком, наверное.

— Как это знаком? Он никогда не попадал в милицию! Почему они его забрали?

— Однажды имел привод… за хулиганство.

— Но сейчас он абсолютно ничего плохого не сделал! Мама, я прошу тебя, немедленно позвони, пусть его отпустят. Немедленно отпустят, я соберу двадцать свидетелей, что он ничего плохого не сделал, прямо сейчас и соберу. Ты слышишь?

— Света, я не могу приказывать милиции.

— Можешь!

— Не могу. У них свое начальство, если за ним нет вины, разберутся и отпустят.

Она вдруг поняла, что все это и вправду подстроила мать. Вон как она спокойна! И милиционеры из всех ребят выбрали именно Саню, им нужен был любой предлог, чтобы арестовать его. Даже в эту ночь, когда сам мэр запретил арестовывать выпускников. Но Саню увезли, потому что… было указание сверху. От нее.

— Это твоих рук дело, да?

— Света, я хочу спать. И тебе пора, вон рассвело уже.

— Ты черствая, жестокая, злая! — закричала она. — Ты… просто гадина, а не мать! Я тебя видеть не хочу! — Она с плачем выскочила из комнаты, но тут же вернулась: — Если с Саней что-нибудь случится — я тебя… я тебя убью, заразу такую!

Застелив постель, она легла под одеяло, положила рядом с собой пиджак Сани. И плакала, уткнувшись в него лицом. И вспоминала отца. Был бы он жив, ничего такого не случилось бы в выпускной вечер.

Саня вернулся ближе к вечеру с синяком под глазом. Когда она увидела его, ужаснулась. И снова волна ненависти к собственной матери всколыхнула ее душу.

— Саня, тебя там били, да? Я говорила с ребятами, мы напишем письмо мэру по поводу этого кошмарного случая. Все подпишутся, только с Фоминым никто разговаривать не хочет.

Она мало спала, не успела накраситься и выглядела ужасно. А он обнял ее, нежно поцеловал в губы и сказал:

— Ты такая красивая, Светланка…

— Издеваешься, да?

— Нет, правда-правда. И Мишку Фомина не нужно доставать, он-то ни при чем. Я во всем виноват.

— Как это, Саня?

— Влюбился в дочь прокурора, за это нужно платить. Да что бы они ни придумали, прокуроры эти, я все равно буду рядом с тобой. Всегда, Светланка. Просто буду вести себя аккуратнее.

— Как это?

— Если рядом кому-то на голову упадет кирпич, постараюсь смыться с этого места поскорее, — с улыбкой сказал он.

— Дурак… Слушай, я такая страхолюдина сегодня… Пойду приведу себя в порядок.

— Не надо. Знаешь, чем отличается любимая женщина от всяких там дебильных телок вроде моделей, кинозвезд и прочего фуфла?

— Ну, просвети.

— Любимая женщина — она родной человек, как мать или отец. Ты много рассказывала об отце, любишь его, не скажешь ведь, что он не такой красивый, как Бандерас или этот лилипут Том Круз? Твой отец для тебя самый красивый мужчина, и мой отец для меня — тоже. И все дела. Ты тоже родная, вопросы есть?

— Ох, Санька… Ну какой же ты! Все твердили хулиган, прямо-таки злодей, а ты умница!

Она крепко обняла его, всем телом прильнула к нему и жадно впилась губами в его губы.

Саня, Саня… Ох, Саня…

Багрянов придвинул к ней свою раскрытую тетрадь, на странице было только сердце, пронзенное стрелой.

— Что это значит? — шепотом спросила Светлана.

— А ты не понимаешь?

— Нет. И вообще, Степа, не мешай мне слушать лекцию, лучше конспектируй что-нибудь.

— Зачем? Предок купит все экзамены, получу диплом и стану ведущим менеджером его завода. Потом, когда войду в курс дела, — директором, потом — ведущим менеджером всей фирмы, а там три завода и много чего другого. Замом пахана стану. Потом в итоге я возглавлю фирму, отправлю пахана на виллу в Майами, пусть наслаждается жизнью. А мне и тут хорошо. Какие лекции, Света?

— Отлично ты устроился, Степа. Ну хоть мне не мешай конспектировать.

— Я что-то не заметил, чтобы ты конспектировала.

— Отстань!

— Света, может, мы встретимся после лекций, куда-то сходим? Съездим?

— Нет.

— А можно тебя домой подвезти? Позвоню предку, он пришлет Петра с машиной.

— Спасибо, я на метро доеду. И пожалуйста, не отвлекай меня. Я слушаю лекцию.

— Ладно, — с досадой сказал Багрянов. — А завтра, можно, я буду сидеть рядом с тобой, Света?

— Тебе это нужно?

— Да.

— Хорошо, сиди.

— Спасибо, Света.

Вот привязался! Был бы рядом Саня — этот Багрянов и близко не подошел бы. Ох, Саня, Саня…

Глава 6

В кабинете Ворониной тихо жужжал кондиционер. Хозяйка кабинета сидела во главе стола, сбоку, у другого стола, сидели ее сотрудники — следователи Дронов и Бромчик, ее заместитель Шабалин.

— В связи с последними приказами руководства и прямыми указаниями президента об усилении борьбы с незаконным распространением наркотиков мы обязаны довести дело Мурада до логической развязки. Игорь Борисович, — она повернулась к Шабалину, — вы будете выступать обвинителем на этом процессе. Доказательная база основательная, я полагаю, следует требовать двадцать лет в колонии строгого режима.

— Нет проблем, Любовь Георгиевна, но нам будет противостоять адвокат Игнашкин, а он человек известный… по своему участию в различных телешоу и со связями. Я не сомневаюсь, что Мурад откажется от своих показаний, заявит, что сделал их под принуждением, и процесс затянется.

— Сие нам только на руку. Шоумен Игнашкин — бездарный адвокат. Двадцать лет, Игорь Борисович, для этого говнюка. Мы все знаем, что он виновен не только в наркоторговле, но и в двух убийствах. Дронов, Бромчик?

— В этом нет никаких сомнений, Любовь Георгиевна, — заверил ее Бромчик. — Все экспертизы подтверждают нашу версию. Дактилоскопическая, баллистическая, химическая плюс показания самого Мурада… Даже если он откажется от них, это будет выглядеть несерьезно.

— Вы все поняли, Игорь Борисович? Требуйте пожизненного, но если договоритесь с Игнашкиным на двадцать — это выгодно и ему, и нам. Я надеюсь на вас, Игорь Борисович. Все свободны.

— Любовь Георгиевна, а по делу Козлова? — спросил доселе молчавший Дронов. — Папка с документами у вас на столе, дело тоже непростое, надо бы определиться.

— Я еще не ознакомилась с документами, Валентин Павлович. Завтра-послезавтра поговорим о деле Козлова. Продумайте линию обвинения на этом процессе. Козлова нужно посадить, это ясно. Но насколько… Завтра предоставьте мне свои соображения. Спасибо, коллеги, свободны.

Оставшись в одиночестве, Воронина хлопнула ладонями по столу, тяжело вздохнула. Все это, конечно, нужное дело, работа, но как заниматься ею, когда дома все идет наперекосяк? Дочка прямо-таки свихнулась, ни видеть, ни слышать мать не желает, думает только о своем парне. А он попал туда, куда и стремился, естественный процесс. Вопрос — дождется ли она его или нет? Светлана — красивая девушка, ухажеров хоть отбавляй, но она не реагирует на них, чертом смотрит на мать… Дождется — ну что ж… придется смириться с этим. А нет — ну и слава Богу. Значит, она была права, оградив дочь от притязаний наглого бандита. Вспомнила: «Ты черствая, жестокая, злая! Ты… просто гадина, а не мать! Я тебя видеть не хочу!»

Такое не забывается. А еще:

«Если с Саней что-нибудь случится — я тебя… я тебя убью, заразу такую!»

Попала под влияние бандита, они все мягко стелют, красиво обещают, да только потом… Ну что ждало Светлану? Выйдет замуж, родит, а потом… либо вдова, либо не пойми кто, ожидающая возвращения мужа из зоны. Непонятно, сколько он там пробудет, непонятно, кем вернется… А Светка — красивая девушка, вряд ли будет ждать… Ну и зачем ей эти проблемы?

После тяжелого утреннего разговора она все же позвонила нужному человеку, Светка вряд ли догадывалась об этом, вся в трансе, убежала в свою комнату.

— Ваня, скажи, пусть отпустят этого парня Малышева во второй половине дня. И не очень работают с ним.

— Люба, ты соображаешь, который час?

— А то нет? Прикажи, Ваня. У меня тут такие истерики!..

— Да ну тебя на хрен, Люба! То одно, то другое! Он же на пятнадцать суток должен загреметь, ты сама этого хотела.

— А теперь перехотела. Светка сказала, что убьет меня, если с ним…

— Светка запала на него? Ну и радуйся.

— Вань, если твои сыновья свяжутся с бандитскими девками, ты будешь радоваться, а? Эти люди много чего красивого обещают, думаешь, твои особенные, устоят? А что потом бывает, тебе совсем не известно, да?

— Надеюсь, с моими парнями этого не случится.

— Я тоже надеялась. Но увы… Скажи, чтобы во второй половине дня отпустили Малышева. Ну а если у тебя проблемы возникнут, Ваня, я помогу.

— С тобой приятно говорить, Люба… Ладно, сделаю, как скажешь.

— В память Игоря.

— Именно. Слушай, Люба, на Малышева у меня нет никаких данных. С чего ты взяла, что он плохой парень? Если Светка влюбилась в него, так, может…

— Не может, Ваня. Он бандит, пока что потенциальный, но я не сомневаюсь, что скоро станет реальным.

— Ты уверена?

— На все сто. Но пока освободи его, Светка в трансе.

— Я бы на твоем месте помог ей и ему.

— Будешь на моем месте, я тебе самому помогу, можешь не сомневаться.

— Ладно, Люба, сделаю.

— Спасибо, Ваня.

Днем, управившись с делами на службе, она вернулась домой раньше обычного. Светлану в квартире не застала, минут десять бродила по комнатам, размышляя, взяться ли за приготовление ужина или поискать дочь. С ужином ничего не получалось, хотела сделать яичницу, да яйцо выскользнуло из рук, разбилось на столе. Ну, значит, придется повременить с готовкой. Она надела жакет и решительно вышла из квартиры. Адрес был известен, до дома, где жил Малышев, было метров сто. Четвертый этаж, квартира сорок три. Они там? Наверное, он уже должен был вернуться домой. Ну вот и поговорят серьезно. Она не на шутку разозлилась на Светку и готова была поставить ее перед выбором — или забыть этого бандита, или поселиться у него. Готова была лишиться единственного родного человека, но лучше уж сразу, чем жить и понимать — родной человек предает ее и память своего отца.

На четвертый этаж поднялась по грязной лестнице, стены были исписаны матерными выражениями, и воняло сильно какой-то тухлятиной. Подумала: и куда только дворники смотрят? Никто работать не хочет! На четвертом этаже остановилась, перевела дух и уверенно нажала копку звонка. Через полминуты за дверью послышались тяжелые шаги, кто-то разглядывал ее в «глазок», а потом дверь открылась, и она увидела небритого мужика, явно поддатого. На вид ему было лет сорок пять, а может, и больше. Короткая бородка, усы, темные глаза смотрели тускло, седеющие волосы всклокочены, мешковатый спортивный костюм как будто на вешалке висел.

— Добрый день, — холодно сказала она. — Я Воронина, мать Светланы.

— Добрый вечер, — с усмешкой ответил хозяин. — Слышал про вас много… хорошего. Простите, вы с какой целью? В гости или опять кого-то арестовать хотите?

— Перестаньте паясничать, Малышев! — жестко ответила она. — Может, пригласите войти?

— Как могу отказать госпоже прокурору? Входите. — Он посторонился, пропуская ее в прихожую. — Меня зовут Владимир Сергеевич, пожалуйста, проходите на кухню.

В квартире, как ни странно, было чисто и… уютно. Кухня, такая же как в ее квартире, тоже была уютной, плита сверкала белизной, мойка из нержавейки тоже блестела, и грязной посуды в ней не было. Подумалось даже: а не Светка ли здесь убиралась? Тогда… не стоит предъявлять дочке ультиматум, ее решение несложно предугадать. На столе стояла на треть опорожненная бутылка водки, аккуратно нарезанный соленый огурец и пластинки бекона на тарелке. Этот опустившийся пьяница был явным эстетом.

— Где они? — спросила, хотя уже знала, он в квартире один.

— Ушли примерно час назад.

— А вы, значит, пьете в одиночку?

— Это не запрещено законом, к тому же есть весьма уважительная причина. Хотите рюмочку? По-моему, и у вас есть причина, с прямо противоположным знаком.

— Спасибо, нет. Чем водку пить, лучше бы воспитанием сына занялись, Малышев!

— Владимир Сергеевич, если не сложно. Ну, как хотите, а я, пожалуй, выпью. — Он наполнил хрустальную рюмку, выпил, сунул в рот четвертинку огурца и внимательно посмотрел на нее. — Так вот, Любовь Георгиевна, сыну меня замечательный и воспитывать его нет нужды. До института, правда, не созрел, но все у него впереди. Отслужит в армии, а там и поступит. И дочь у вас — умница, о том, что красавица, и говорить не стоит. Они прекрасная пара, верно?

«Он еще рассуждает! — со злостью подумала она. — Спившийся дегенерат!»

— Они вообще не пара! У меня к вам убедительная просьба — повлияйте на сына с тем, чтобы он забыл о Светлане раз и навсегда! Я настоятельно прошу вас об этом!

Малышев задумчиво склонил голову и после недолгой паузы сказал как бы себе самому:

— Ну зачем же огорчать девушку? А что касается — пара, не пара… Я ничего не имею против того, чтобы Саша встречался со Светланой.

— Да кто вы такой?! — крикнула она, не в силах сдерживать свою злость.

— Позвольте представиться. — Малышев поднялся, учтиво поклонился: — Дворянин в десятом колене, правнук известного московского мецената Малышева, внук большевика Малышева, расстрелянного в тридцать седьмом, сын академика Малышева, сподвижника Курчатова, но вам все это вряд ли известно… госпожа прокурор от сохи. Разумеется, это относится только к вам и ни в коей мере — к вашей прекрасной дочери.

Она с минуту молчала, не зная, что ответить. Дворяне они, видите ли! Нищие, связаны с бандитами, руководящими самой криминальной дискотекой в округе, но — гордые!

— Я вас предупредила, не поняли — пеняйте на себя… господин дворянин! — жестко сказала она и решительно пошла к выходу.

Шагая по горячему тротуару, она яростно сжимала кулаки. Дворяне они, понимаешь! Нигде не работает, жрет водку в одиночестве, а гонору — ого сколько! Давить таких дворян нужно! Чтобы их мерзкие отпрыски не вязались к приличным девушкам! Каким образом она разлучит эту странную парочку, еще не знала, но уже понимала — это будет сложное и осторожное решение. Чтобы дочь ничего не заподозрила.

А Светка все еще не вернулась домой. Значит, она с ним, и папаша-дегенерат знает об этом и одобряет… Он и погулять может час-другой, если сын приведет к себе ее дочку и попросит об этом. Какая гнусность! Как же она могла?!

Хочешь не хочешь, а пришлось заняться приготовлением ужина. Сделала омлет из двух яиц, для себя. Но и он что-то в горло не лез, пришлось достать из бара бутылку коньяку, выпить пару рюмок. Подумала — прямо как этот опустившийся дворянин, пьет в одиночестве. А что делать, если мысль о том, что дочка в это время… с этой дрянью… Силы нет терпеть! И пусть сама себе готовит ужин!

Светка вернулась, когда она уже засыпала. Ужинать не стала, сразу пошла в ванную, а через полчаса шмыгнула в свою комнату — и тишина. Что ж тут непонятного?

Воронина тяжело вздохнула, придвинула к себе папку с материалами уголовного дела, открыла ее, стала читать. Козлов Иван Евгеньевич, уроженец города Оренбурга, владелец фирмы по торговле недвижимостью, подозревался в двух убийствах с целью устранить свидетелей нечистоплотной сделки. Виновность его полностью доказана данными проведенных экспертиз и следственных экспериментов. Тут особых проблем не предвидится, пусть Дронов передает материалы в суд, сам и будет выступать в качестве государственного обвинителя. Справится и без ее помощи, дело вполне простое.

Сложнее, и намного, другое. Как восстановить нормальные отношения с дочерью? Светка — молодец, поступила сама, без ее помощи, первый курс окончила полной отличницей, учится на втором, получает стипендию… Радоваться бы, что у нее такая дочь, да вот не получается…

Звонок внутреннего телефона оторвал ее от грустных мыслей. В трубке послышался мелодичный голос секретарши Генерального:

— Любовь Георгиевна, сам хочет видеть вас. С материалами дела по Мураду.

— Хорошо, Люся, иду.

Она встала из-за стола, достала из сумочки круглое зеркальце, посмотрела на себя. Нормально. Учитывая мундир с погонами, смотрится соответственно.

Глава 7

В этот день Светлана после института пошла не домой, а в квартиру Малышева. Позвонила, дверь открыл его отец.

— Здравствуйте, Владимир Сергеевич, я пришла…

— Пришла, так заходи. Я тут над большой статьей работаю, один журнал заказал… Светочка, угостить особо ничем не могу, но кофе приготовлю, хочешь?

— Да, если вам не трудно…

— Какие трудности, Светочка, ты же не в гостях, а, можно сказать, дома. Как успехи в академии?

— Нормально.

— Вот и ладненько. Знаешь, Сашке осталось два года и три месяца, я тут дни считаю.

На кухне Светлана попыталась помочь Малышеву-старшему, но он вежливо отверг ее предложение.

— Дело в том, Светочка, что рецепт этот от прадеда, буржуазный, что весьма актуально сейчас, а в нашей семье актуальным был всегда. Кофе с корицей, и только в турке, с коньяком… Это прелесть.

— Да вы вообще мастер по части кулинарии, — сказала Светлана. — Так умеете готовить, что пальчики оближешь.

— Это тоже наследственное, у нас в семье все мужчины умели готовить превосходно. Ну а мне сам Бог велел, коли остался бедный журналист не у дел, прямо стих получился. Но после того как Сашка… что-то не хочется, понимаешь? А помнишь, как мы с тобой тут хозяйничали, а Сашка все спрашивал: ну когда будет готово, есть хочу?

— Так здорово было… — тихо сказала она.

Он разлил по чашкам ароматную жидкость, принес бутылку коньяку, добавил в чашки спиртное.

— А то нет? Мне тоже нравилось готовить вместе с такой очаровательной помощницей.

— Спасибо за кофе, Владимир Сергеевич, очень вкусный. — Она сделала маленький глоток, блаженно зажмурилась. — Я завтра еду к Сане, присоединитесь?

— Рад бы, да не могу. Статью нужно закончить послезавтра, таково условие контракта. А нужно еще столько сделать… Но я… Да что я? Ты ему нужна в первую очередь.

— Не скажите, Владимир Сергеевич, Саня очень любит вас.

— Я знаю. — Малышев сбегал в комнату, вернувшись, положил перед Светланой десять сторублевых купюр. — Купи ему чай, сигареты, ну и что он любит. Извини, что мало, но это аванс за статью. И передай, что считаю дни. Закончу работу, непременно приеду.

— Владимир Сергеевич, у меня есть деньги, я повышенную стипендию получаю.

— Ты умница, Светочка. А эти деньги — да просто мое извинение, что не могу поехать с тобой к Сашке. Бери-бери и даже не думай отказываться.

Светлана взяла деньги, сунула в сумочку. Как же у них все хорошо, по-человечески получается всегда — и когда Саня был здесь, и когда его нет. По-доброму, красиво они любят друг друга, уважают друг друга, иногда спорят, но потом проигравший честно признает свое поражение, а победивший в споре не торжествует, а просто констатирует факт — он был прав. Дома известный хулиган Саня Малышев был совсем другим человеком, и ей всегда было очень приятно приходить в эту квартиру. Даже просила Саньку, пусть отец будет дома, с ним так интересно поговорить, а еще интереснее поспорить. Она сама участвовала в этих спорах, на стороне Сани, конечно. Правда, Владимир Сергеевич изрядно поддавал, но никогда голос не повысил на сына, даже в самом жарком споре. А Саня однажды сказал, что не вправе судить отца, если б у него ушла любимая жена, может быть, он вел себя более агрессивно.

Симпатичная семья, вот уж не знала, не думала, что ей так понравится у них бывать. Не то что дома… Вечно занятая, сердитая мать, которой не нравится, что она где-то пропадает вечерами, встречается с бандитами… Да хоть бы пришла, познакомилась, посидела бы за столом на кухне у Малышевых, так, может, и поняла бы что-то… Нет, не хотела. Она генерал, сама все знает. Что она знает — непонятно, наверное, только плохое. А в каждом человеке ведь и хорошее есть! Думает, она просто трахается с бандитом? Ну и дура. Зачастую они просто сидели на кухне и болтали. Владимир Сергеевич такой интересный человек, что слушать его можно было часами. И при этом обниматься, целоваться с Саней… Так хорошо было…

— Спасибо, Владимир Сергеевич, я все поняла. Кофе был очень вкусный, да и вообще… Жаль, что Саньки нет.

— Мне тоже. Но он вернется, Светочка. Он сильный мужик и все переживет. А ты жди его и, главное, учись. Вернется, я его заставлю поступить в МГУ на журфак. Поступит. У меня там много друзей.

— Ну, я пошла?

— Скажи, что я дни считаю.

— Конечно, Владимир Сергеевич. — Светлана встала из-за стола, наклонилась, поцеловала Малышева в щеку. — Знаете, у вас я чувствую себя более дома, чем… дома.

Малышев тоже встал из-за стола.

— Наш дом — твой дом, — сказал он. — Но не обижай маму. В какой-то мере она заложница ситуации. Так бывает. Пожалуйста, будь с ней внимательной, хорошо?

— Не знаю, но… постараюсь.

Он проводил ее в прихожую, открыл дверь, на прощание чмокнул девушку в щеку.

— Мы все любим тебя: я — как отец, Сашка — понятно как. Ты, главное, жди его, и все будет замечательно.

— Я жду…

— Ты умница, Светочка, и красавица. Я рад за Сашку, что у него есть такая девушка. И вот еще что… Я не хотел, но все-таки скажу. Пожалуйста, поверь мне — Сашка не совершал преступления, он поступил как настоящий мужик.

— Но ведь он избил своего начальника…

— На то была веская причина. Я бы на его месте сделал то же самое.

— Вы? Владимир Сергеевич, я просто не верю в это. Какая же это причина? Даже представить не могу… — Она изумленно смотрела на Малышева, ожидая ответа.

— Когда-нибудь узнаешь, извини, я обещал Сашке, что не скажу тебе. Почти сказал, но… пожалуйста, не заставляй меня нарушать обещание. Просто верь.

— Хорошо, — кивнула Светлана.

Вышла из квартиры и как будто в другой мир попала. Мир жестокий и злобный, в нем есть мать, которая совершенно не понимает ее и не желает понимать, властная, жестокая прокурорша. Грязная лестница, грязная улица… И дома… Она бы с удовольствием осталась жить в квартире Малышевых, точно знала, что Владимир Сергеевич относился бы к ней как к дочери, и это гораздо приятнее, чем отношение родной матери. Но решится на такое не могла. А еще не выходили из головы слова Санькиного отца. Не совершал преступления? Поступил как настоящий мужик? И самое главное — отец поступил бы точно так же. Этого она действительно не могла себе представить — Владимир Сергеевич, размахивающий кулаками. Саня — да, он мог, а Владимир Сергеевич, вежливый, интеллигентный… Что это за причина такая была у Сани?

Малышев-старший вернулся в свою комнату, сел за компьютер. Статья давалась с трудом, необходимо было поднапрячься, чтобы проанализировать и выстроить информацию, полученную в Интернете, а не получалось, мысли то и дело соскальзывали на отношения сына и Светы. Ну почему ее мать такая черствая? Не нравится ей Сашка, и ладно, но видит же, не слепая эта прокурорша, что ребята любят друг друга. Зачем же вредить им?!

Понять это было трудно. Сосредоточиться на работе — еще труднее. Звонок в дверь отвлек его от тяжелых размышлений. Гадая, кто бы это мог быть, Малышев побрел в прихожую. Глянул в дверной «глазок» и тихо ахнул. Ну вот этого человека он не ждал точно.

Открыл дверь, посторонился, пропуская в квартиру женщину в черных брюках и кожаной куртке.

— Что привело тебя к нам, Ирина?

— Володя, может, не следует задавать глупых вопросов? — сказала бывшая жена. — Пошли на кухню, я тебе все объясню.

— Как скажешь, Ира, — согласился Малышев.

На кухне Ирина достала из пакета бутылку виски, поставила на стол. Уверенно села на стул, а потом тоскливым взглядом обвела кухню, которую сама же и обставляла, вернее, приказывала мужу, что нужно купить и где поставить или наклеить, или прибить.

— Все как и прежде… — с грустной улыбкой сказала она. — Такое родное, знакомое…

— Никто тебя не выгонял отсюда, — холодно ответил Малышев.

— Да, никто… сама… Володя, я приехала поговорить о Сашке. Налей, пожалуйста.

Малышев принес две рюмки, наполнил их виски.

— За Сашку, да? Чтобы поскорее домой вернулся, — сказала Ирина и выпила.

Малышев тоже выпил, как бы ни сложна была работа, а встреча с бывшей женой просто диктовала — нужно выпить.

— И что дальше? — спросил он.

— Я была в Дорохине, но он отказался со мной встречаться. Не захотел прийти, и все тут. Володя, но это ведь мой единственный ребенок…

— Ты могла бы родить другого.

— Не хочу. Зачем ты настраиваешь Сашку против меня? Я же мать, какая-никакая…

Она снова налила себе, выпила, еще раз налила, еще раз выпила. Малышев смотрел на это совершенно бесстрастно.

— Я ничего плохого о тебе ему не говорил, Ира, — сказал он. — Если Сашка не желает тебя видеть — это его личное дело. Ты знаешь, я всегда был противником того, чтобы принуждать ребенка делать то, что ему не хочется. Но и настраивать ребенка против кого бы то ни было я не могу.

— Володя… Он такой тупой… — зарыдала Ирина. — Клубы, кабаки, и везде все одно и то же. У меня с ребенком беда, а он и не думает чесаться… Козел! Володя… хочешь, я останусь с тобой? Сегодня и вообще… Тут все так классно, это же я сама все так устроила. Это же все мое… Володя-а-а…

— Нет, Ира, — мягко сказал Малышев. — Не нужно повторять ошибки. Я не прощаю предательства. Я жил для ребенка и для тебя, что-то получалось, что-то не очень, но я старался, ты это прекрасно знаешь. И кто уничтожил все это — тоже знаешь. Но у меня есть Сашка, он замечательный парень. А тебя, извини, нет. И уже никогда не будет.

— Володя, Сашка и у меня есть, он же мой сын, ему сейчас плохо. У меня есть деньги, я могу… адвокатов нанять дорогих, подать апелляцию…

— Спасибо, не надо.

— Почему ты такой жестокий? Я ошиблась, я… совершила глупость, Володя. Мне противна та квартира в триста метров, я хочу сюда, к тебе, я хочу жрать черствый хлеб, только бы жить дома!.. У себя дома!

Малышев скрипнул зубами, опустил глаза. После всего пережитого сентиментальным стал, слезы наворачивались иногда, если смотрел пошлый голливудский фильм. А тут не фильм, реальная трагедия женщины, которую он любил… Но простить ее предательство не мог. Ведь если она вернется сюда, если он постарается забыть измену — все равно верить ей не сможет, ни единому слову. А это будет уже не жизнь, а кошмар.

— Прости, Ира, но… ты сама сделала выбор. Ничем не могу теперь помочь. Тебя проводить?

— Не надо, сама уйду, — сказала она, вытирая слезы шелковым носовым платком. — Какой ты жестокий, Володя…

Когда Ирина ушла, Малышев вернулся на кухню, налил виски в чайную чашку, залпом выпил. Он жестокий? А когда она изменяла ему, когда на его деньги купила сотовый, чтобы созваниваться с любовниками, он терпел. Работала в НИИ, получала крохи, но следила за собой, французские духи всегда стояли на ее полке в гардеробе, хотя он не дарил их. Шмотки новые появлялись одна за другой, подруга отдала, ей мала стала шмотка — терпел. А она не только внешне украшала себя, но и лобок брила постоянно, хотя ему это не нравилось. Знал, что кому-то нравилось это, с кем говорила по секретному своему сотовому, но терпел. Ради сына, ради семьи. Но всему приходит конец, и однажды она прямо заявила, что уходит от него к другому мужчине. И все, что было между ними за пятнадцать лет, выгорело в его душе дотла за месяц. Сашка оказался чудесным сыном, как мог, поддерживал. И теперь он был совершенно равнодушен к этой женщине.

Что там у нее хорошо, что плохо — его не интересует.

Сашка и Светка — вот его семья, вот ради кого следовало работать и жить. Он бы предложил Светке переехать к нему, но опасался, что она неправильно поймет это. А почему бы и нет? Она ведь уже его семья, вместе-то легче было бы…

Возвращаться к компьютеру не хотелось, Малышев выпил еще виски, потом еще и остался на кухне, наедине с бутылкой.

Дура она, Ирка, все красивой жизни хотела. А когда получила ее, ужаснулась. Квартира в триста метров не в радость, хочет вернуться на пятьдесят четыре метра, но — свои. А поздно. Не знала этого? Ну что ж тут поделаешь, чужой она теперь человек, и какая, к черту, разница, что там за проблемы у чужого человека? О своих нужно думать.

Просто фантастическая ситуация — неизвестная девушка стала своей, почти родной, а любимая в течение пятнадцати лет женщина абсолютно чужая. Не только для него, но и для Сашки. Вот ушла, хотя могла бы остаться, и хотела остаться, и быть с ним, и, наверное, показать себя такой женщиной в постели, какой не была в бытность женой, а ему это совершенно ни к чему. Не хочет, хотя других женщин пока что нет. Слишком сильна та ярость, что сжигала душу после ее ухода. Такое предательство дорогого стоит. Это «дорогое» она и получила сегодня в ответ.

Малышев еще выпил и, пошатываясь, побрел к компьютеру в надежде, что хоть что-то сумеет написать. Хотя сильно сомневался в этом. И, добравшись до компьютера, выключил его и вернулся на кухню, где стояла бутылка виски «Длинный Джон». Ирина — его прошлое, это да, но оставить ее на одну ночь можно было бы. Она хотела этого. И он мог бы… напиться до потери памяти, не вспоминать о том, что было, просто переспать с женщиной… Да что теперь думать об этом? Проще выпить и лечь в постель, работать все равно не получится.

Глава 8

Вместо академии Светлана утром поехала на станцию метро «Щелковская», откуда ходили автобусы до Владимира. Надела новое белье, голубые джинсы, синий свитер под горло, полчаса провела у зеркала в своей комнате, выбирая тушь, помаду и тени. Знала, что Саня ее любит и ненакрашенной, но хотелось доставить ему удовольствие, быть рядом с ним красивой и не вульгарной. Мать была еще дома, когда она пришла на кухню выпить кофе. Внимательно посмотрела, одобрительно кивнула:

— Отлично выглядишь, дочка. Достойный ухажер появился?

— Тебе какое дело? — ответила она.

— Самое простое. Приятно видеть, что дочь — красавица. Познакомишь со своим ухажером?

— Когда-нибудь — да.

— И на том спасибо. Только не забудь, ладно? Если это тот мальчик, который подвозил тебя на иномарке…

— Следишь за мной?

— Да нет, просто стояла у окна и видела. Машина солидная, парень галантный, одобряю.

— Спасибо.

Светлана выпила растворимый кофе, надела сапоги, кожаную куртку и вышла из квартиры. На «Щелковской» купила билет на автобус до Владимира. Продукты купит во Владимире, там все дешевле, чем в Москве, знала это по собственному опыту, пятый раз ехала на свидание с Саней.

За три с половиной часа бело-красный «Икарус» доставил ее в древний русский город, ныне бедный областной центр. Там Светлана купила две большие пачки крупнолистового цейлонского чая, два блока сигарет «LD», два батона сырокопченой колбасы. Уже знала, почему все нужно покупать в двойном количестве. Половина пахану, чтоб не давал в обиду, вторая половина — Саньке и его друзьям. Купила еще и пирожные, Санька любил сладкое, зефир в шоколаде, упаковку соленых крекеров. Билет на обратный рейс тоже купила, на пять вечера. До автобуса в Дорохин оставалось еще время, и она отправилась бродить по городу. Постояла под «Золотыми воротами», прошлась по главной улице и, тяжело вздохнув, вернулась на автостанцию.

В комнате с зелеными стенами, где был стол и два стула, она просидела минут двадцать, прежде чем туда вошел Саня. Уже привыкла к его короткой стрижке, уже знала, что это место встреч, а не свиданий, но все равно вскочила со стула, бросилась к нему, обняла, жадно поцеловала потрескавшиеся губы.

— Санька… — прошептала потом, глядя в его красивые зеленые глаза. — Я так рада видеть тебя…

— Я тоже, Светланка. А папа не смог?

— Я вчера была у него, он извинился, срочный заказ, работает над статьей, хорошие деньги обещают. Но дал мне тысячу рублей, я вот купила тебе… — Она протянула ему пластиковый пакет. — Все тебе, Саня… и я тоже…

— Хорошо, что папа снова работает, — сказал он.

Светлана села на стул. Малышев взял пакет, оставил его на столе, приблизился к ней, опустился на колени, прижался губами к ее животу. Опустил губы чуть ниже, обхватил ее ягодицы. Она вздрогнула.

— Саня, если ты хочешь… я тоже хочу.

— Нет, Светланка, нет, моя любимая, — прошептал он. — Здесь есть камеры наблюдения, я не хочу, чтобы мою любимую видел кто-то еще.

Он сжимал пальцами ее ягодицы и целовал джинсы чуть пониже «молнии», а она нервно гладила его короткие волосы. Прежде она приезжала с Владимиром Сергеевичем, это был первый раз, когда они остались одни в этой комнате с зелеными стенами.

— Саня… Саня!

— Светланка…

— Са-а-а-ня…

— Да, моя хорошая, согласен с тобой. — Тяжело дыша, он сел на полу у ее раздвинутых колен.

— Ты сумасшедший, Санька…

— Да нет, просто соскучился по тебе.

— Видно, что я вся мокрая?

— Нет, не видно.

— И то хорошо. Ох, Саня, я так скучаю по тебе!

— Подожди еще немного, моя хорошая. Два года… Как в армии.

— Я жду, Саня.

— Вадим не дает тебя в обиду?

— Нет, даже приглашал поработать стриптизершей в его дискотеке.

— Вадим? Тебя?

— Ну да, я сказала — спасибо, не хочу.

— Верь после этого людям… Вернусь и с Вадимом разберусь. Но ты молодец.

— Сань, мне так хорошо с тобой, даже здесь…

— Мне тоже, ты понимаешь, тут у нас проблемы по части женщин…

— Понимаю.

— Но если бы мне предложили на выбор — две голые телки или просто поговорить с тобой, я бы выбрал второе. И ни минуты бы не сомневался. Я люблю тебя, Светланка.

— Я тебя тоже. С учебой у меня все нормально, получаю даже стипендию, повышенную, все экзамены пока сдаю на пятерки.

— Я рад за тебя. Поклонники, наверное, достают?

— Ну… иногда. Недавно у нас был вечер, посвященный Дню милиции, так меня подвез сын колбасного короля на «БМВ» с водителем. Но это все чепуха, Саня.

— Понятно…

Голос из стены, там, наверное, был динамик, возвестил, что свидание окончено. Она обняла Саню, крепко поцеловала в губы, с тоской посмотрела в его красивые зеленые глаза.

— Саня…

— Я верю тебе, Светланка, — с улыбкой сказал он.

Она вдруг поняла, что все время хотела спросить его: какая же причина вынудила Саню избить начальника? Но так и не решилась, не хотела подводить Владимира Сергеевича.

А потом, шагая к автостанции, поняла другое — неправильно она вела себя. Нужно было бодро сказать: «Да, пытаются ухаживать, да мне плевать на них! А особо настойчивым говорю, кто мой парень, — и как ветром сдувает». Вместо этого невнятно промямлила, что да, есть, про то, что в «БМВ» домой ехала… А Саня что должен думать, сидя за решеткой?

Ну дура, и все тут. И ведь не исправишь свою оплошность сразу… Нет, уж лучше приезжать вместе с Владимиром Сергеевичем, он умный, знает, что говорить, всегда может исправить любую ее оплошность. Правда, такого сексуального наслаждения не получит, но с этим можно подождать. Два года — разве это срок? Санька вернется, и тогда они все наверстают…

Но почему-то не верилось в это. И сама не знала почему. Наверное… два года все-таки срок, и немалый, за это время все может измениться. Она не хотела никаких изменений, но… не верила себе.

Вот автовокзал, вот старый автобус до Владимира, она встретилась с любимым человеком, ей было хорошо, а теперь — плохо.

Воронина провела совещание со своими помощниками, решила судьбы семи человек, правда, суд может кое-что изменить, учитывая доводы дорогих адвокатов, но не очень. Судьи знали, что, если дело ведет Воронина, доказательства будут представлены более чем убедительные и требования прокурора — вполне обоснованны. Адвокаты тоже знали это, но с удовольствием брались защищать подсудимых. Деньги им платили немалые, но не они играли решающую роль. Адвокаты понимали — в случае проигрыша им ничего не грозит. Дело свое сделали, но Воронина оказалась сильнее. А вот если переиграть Воронину — статус, а значит, и гонорары повысятся как минимум вдвое.

Да только никто пока не мог переиграть в суде суровую прокуроршу. И поэтому желающих выступать по делу, которое ведет Воронина, становилось все больше в среде адвокатов. Ставки росли. Это знали и криминальные авторитеты, нанимавшие адвокатов. Если выиграешь дело — гонорар увеличивается… до небесных вершин. А там и другие дела на подходе…

Но сегодня Воронина была мрачной и не очень-то вдавалась в тонкости дел, по которым ее подчиненным надлежало в скором будущем выступать в судах государственными обвинителями.

Уединившись в своем кабинете, она снова подумала о дочери. С утра накрасилась, как на свидание… С кем? Неужто снова поехала во Владимир? Вдруг стало ясно, что хотела понравиться не парню, подвозившему ее на иномарке, могла бы так старательно краситься вчера, ведь он подвозил ее из института, после празднования Дня милиции! Вместе учатся, значит… А она вчера ушла в академию с минимумом косметики на лице, во всяком случае, не такой, какая была сегодня утром… И для чего же так старалась? Вернее, для кого? Ответ был один, но чтобы убедиться в своей правоте, следовало позвонить ректору академии. Что она и сделала.

— Добрый день, Петр Петрович, Воронина вас беспокоит. Как там моя дочь?

— Любовь Георгиевна, очень приятно, так сказать, очень, да. Ваша дочь радует преподавателей отменными знаниями. Она у нас отличница и даже получает…

— Я рада, что она учится именно в вашем вузе, Петр Петрович. Простите за некую странность моего вопроса, но… не могли бы вы узнать, была она сегодня на лекциях или нет.

— Светлана — очень аккуратная студентка, уважаемая Любовь Георгиевна.

— Я объясню. Она приболела, температура поднялась, я напоила дочь лекарствами и попросила не ходить сегодня на учебу. Но она же упрямая. Домой звонить не хочу, может, уснула, зачем же тревожить. Но все беспокоюсь, а вдруг убежала? Тогда сейчас же заеду за ней на машине и увезу домой.

Ректор заверил ее, что немедленно все выяснит и тотчас же перезвонит ей. Он понимает и разделяет ее тревогу, здоровье детей — самое важное, у него самого…

Откинувшись на спинку кресла, Воронина минут пять сидела совершенно неподвижно, глядя на стол, где лежали папки с делами, которые вела она или ее подчиненные. А потом нервно сжала сухие губы. Работа всегда была для нее на первом месте, но сегодня… Могла бы и раньше задуматься, почему дочь так тщательно готовится к лекциям. Особенно тщательно! Могла бы что-то предпринять! Остановить ее, уговорить…

Она уже не сомневалась, что дочь поехала во Владимир.

Через пять минут зазвонил телефон.

— Любовь Георгиевна, это Васютин, Петр Петрович, — послышался в трубке радостный голос. — Все, так сказать, нормально. Светлана послушалась вас и не была сегодня на лекциях. Мы будем считать этот пропуск уважительным, так что лечите Светлану, желаю ей скорейшего выздоровления.

— Спасибо, Петр Петрович.

Идиот! Студентка не приходит на лекции, а он доволен и даже без справки от врача считает пропуск уважительным! Да ведь она сама спровоцировала такую реакцию. Сколько времени прошло, а дочь не забывает этого наглеца! Может, и трахается там с ним, потом принесет в подоле… от бандита! Который отбывает срок в колонии!

Нужно что-то делать, но что? Создать этому поганцу такие условия, чтобы он и думать забыл о Светке? Нет, это уже явный перебор. И так достаточно много сделала для него, вернее, для того, чтобы отправить туда, где его истинное место. Уничтожить его там — это уж слишком. Она все же не бандитка, а прокурор. Хотя… с этими поганцами честными методами не справиться. И все равно, большее давление исключается. Значит, нужно давить на дочь, на… папашу поганца, в конце концов, этого дворянина чертова! Она сняла трубку, быстро набрала номер. Как ни странно, в трубке раздался вполне нормальный голос.

— Владимир Сергеевич? Добрый день, Воронина вас беспокоит. Не могли бы вы уделить мне несколько минут для разговора о наших детях?

— Добрый день, Любовь Георгиевна. А зачем вам спрашивать у меня разрешение? Приходите, как обычно, с автоматчиками и разговаривайте в привычной обстановке.

— Владимир Сергеевич, я к вам с автоматчиками не приходила! Меня волнует судьба моей дочери, она, между прочим, единственный родной человек для меня.

— Мой сын для меня — тоже.

— Вы сами виноваты во всем! — не сдержалась она.

— Любовь Георгиевна, если я отвечу так же, возможно, оскорблю ваши светлые чувства. Почему же вы позволяете себе так говорить с незнакомым человеком?

— Извините. Не возражаете, если приду к вам в семь вечера? Придется задержаться — перезвоню.

— Пошлите автоматчика, я дам расписку о невыходе из дома, — язвительно ответил Малышев.

Она болезненно поморщилась, но ничего не сказала. Вечером придет, тогда и скажет. Сдерживая себя, попрощалась, тяжело вздохнула, положив трубку.

Дворяне они, черт возьми! Даже если никчемный пьянчуга, пустое место — все равно дворянин! Лучше б разозлился, обматерил — проще было бы разговаривать, да и привыкла она к таким разговорам. А этот культурно — мол, с автоматчиками… Ничего плохого не сказала, а понятно, что без автоматчиков, то есть без должности, она пустое место.

И наверное, прав…

Глава 9

«Икарус» мчался по шоссе сквозь плотную пелену осеннего дождя. Шипела вода под колесами, с шипением проносились встречные машины, с шипением сквозили мысли в голове, яркие, как фары встречных машин, и такие же тревожные.

Она окончательно поняла, что расстроила Саню. Накрасилась… как будто кукла, вырядилась, да еще и брякнула, что ее на иномарках домой подвозят. Он не осудил ее, ни единым словом не выдал своего разочарования, но глаза… Они не умели лгать. Что бы он ни говорил, они были грустными, его глаза. И так Сане трудно, а еще и она своим приездом не облегчила его состояние, а напротив… Вот ведь дура!

А дома ждет мать, наверное, уже прознала, что она не была в академии, устроит допрос… Ушла бы к Владимиру Сергеевичу, если бы… у него была жена. А то что же получится? Девятнадцатилетняя студентка живет в одной квартире с холостым журналистом, довольно-таки привлекательным мужчиной. И хоть точно знала, что Владимир Сергеевич ничего плохого ей не сделает, но решится на этот шаг не могла.

С таким настроением, да к злой мамаше… Куда она возвращается? В какую-то кошмарную действительность.

Зачем же мать сделала ее жизнь кошмаром? Ведь могла помочь Сане, а значит, и родной дочери. Не такое уж большое преступление он совершил — отлупил своего наглого начальника, все могло бы закончиться условным сроком. Не захотела. У нее, видите ли, свои принципы, все отца, убитого бандитами, вспоминает. Она тоже чтит память отца и точно знает — он бы помог Сане и ей, вернее, он бы сделал так, чтобы ничего не случилось, они с Саней жили бы счастливо вместе… Не мать, а прямо монстр какой-то!

Могли бы жить счастливо… Могли бы…

— Сань, а если я тебе рожу ребеночка?

— Попробуй роди и тогда увидишь, что будет.

— А что будет?

— Ничего особенного. Я буду носить его на руках, целовать пухлые щечки, буду гулять с ним и ждать, когда его ручонки обнимут меня и он скажет: «Папа…» А еще я разобьюсь в лепешку, чтобы его мама, любимая моя женщина, была счастлива и всем довольна.

— Это ничего особенного?

— Да. Нормальный расклад, а разве может быть что-то другое?

— Ну ты даешь, Санька! Это пока я тут голая лежу перед тобой?

— Если будешь лежать одетая и даже в тулупе и ватных штанах — ничего не изменится. Ты такая красивая, Светланка… Просто фантастика. А какой малыш у нас будет красивый!

— А ты кого хочешь, мальчика или девочку?

— Знаешь, моя хорошая, на язык просятся прописные истины. Ты поступила в институт, тебе нужно учиться. А я буду обеспечивать этот процесс. Но если родится… хотел бы девчушку, похожую на тебя. Уж она-то будет любить меня так…

— А я, выходит, не ТАК люблю тебя.

— Светланка… Но это же совсем другая будет любовь. Знаешь, мне даже страшно подумать, каким счастливым человеком я стану, когда меня будут любить две самые прекрасные дамы в мире. И каждая — по-своему.

— Ах так, да? Ну хорошо, сейчас я покажу, как умею любить тебя, дурака такого!

— Светланка… Ох, Светланка… О-о-о, Светланка…

— А я хочу мальчика, чтобы на тебя был похож! Хочу мальчика, понял?

— Не возражаю, Светланка… Ты можешь продолжить?

— Перебьешься! Мне хочется просто так поиграть с НИМ. Тебе нравится? Ну ладно, он такой красивый, что прямо не могу смотреть просто так…

— Я тоже не могу смотреть на тебя просто так.

Он развернул ее, и теперь они лежали «валетом» — она сверху, он снизу. И целовал ее ТАМ неистово и ласково, а она целовала его…

Господи, как это было прекрасно. И никакого стыда, и никаких комплексов, два родных человека делали то, что им обоим было приятно и сладостно. Оба хотели доставить сказочное удовольствие друг другу, и доставили его…

— Санька, мне нужно срочно в ванную.

— Мне тоже, Светланка. Значит, пойдем вместе.

— Ну, если тебе так хочется, то ладно.

— Конечно, хочется. Мы будем чистить зубы одной щеткой.

— Я могу и пальцем почистить зубы.

— Я тоже могу пальцем… Побежали, Светланка?

— С тобой не соскучишься, Малышев! Ладно, побежали! Но чтобы никакого больше хулиганства!

— Только то, что ты узаконишь своим указом.

— Ох, Малышев…

Вот так они встречались после окончания школы, и были счастливы. И ничего запретного в их отношениях не было, ибо все нравилось, принималось и одобрялось двоими, и наслаждение получали они двое, а на весь остальной мир им было плевать.

Такого разнообразного сексуального меню она, только недавно ставшая женщиной, и представить себе не могла. Но с любимым парнем все красиво было, естественно и приятно. Иногда она думала, что ведет себя как совершеннейшая шлюха с Тверской, но тут же успокаивалась — да, ведет себя так, позволяет ему все, но ведь и получает все. И так приятно было это получать, что о своих действиях особо не задумывалась. Они были так же естественны, как и то, что делал Саня…

И вдруг все рухнуло. Его отняли у нее. Была злость в душе, была ярость, а теперь — какая-то пустота. И это свидание только углубило ее… Нет, углубить пустоту нельзя, скорее — расширило ее пространство. Она виделась с Саней, он был таким же любимым, дорогим, но все получилось не так, совсем не так, как она хотела.

Да, ему было трудно, да, она совершила глупость, рассказав о том, что приехала домой на иномарке, но… все не так!

Не так, не так, не так!!!

И вдруг подумала: а может ли снова все вернуться на круги своя и станет ли она такой же счастливой, как раньше? Саня приедет домой, наверное, совсем другим человеком, изменится, и не в лучшую сторону, не на курорте отдыхал. Да и она через два года и три месяца, наверное, сильно изменится. И что же тогда будет с ними?

Неизвестно… Ох, Господи, как же решить эту проблему? То ли чаще встречаться с Саней, то ли…

Воронина приехала домой без двадцати семь. Дочери в квартире не было. Несколько раз уже такое случалось, приезжала домой около десяти вечера. Значит, и сегодня вернется так же, не первый раз, выходит, ездила в колонию. И уже не злость, а досада и даже чувство вины завладели ее душой. Колония — это ведь… грязь и мразь, бывала не раз, знает не понаслышке. А ее девочка — умница, аккуратница, отличница — ездит туда по доброй воле… Этого ли она хотела для своего единственного ребенка? Нет, конечно, но получилось именно так.

И значит, она, прокурор, генерал, умеющая просчитывать свои ходы намного вперед, ошиблась в работе с собственным ребенком? Да она особо и не занималась воспитанием дочери, Светка росла умной, правильной девочкой. И если бы не этот поганец… Но что-то в душе тут же подсказало, что называть его поганцем не следует, даже мысленно. Светка и вправду умница, и уж если влюбилась до такой степени, что ездит к нему в колонию, значит, парень чего-то стоит. Вот ведь как оно повернулось — пришла к такому выводу. Не поздно ли?

Воронина вздохнула и пошла к двери. Тяжелое это дело — говорить с отцом любовника дочери, когда сама дочь тебя в упор не видит, вообще знать не желает. Что тут можно сказать? «Ты, папаша, запрети своему сыну, сидящему в колонии, встречаться с моей дочерью»? Идиотизм. Сын сидит, а дочь сама к нему бегает. И если она не может справиться со своей дочерью, как требовать от папаши, чтобы повлиял на сына?

Сложный вопрос. Она уже пожалела, что решилась на эту встречу, но делать нечего. Без десяти семь, отступать поздно, нужно идти. Вперед? Да кто его знает, куда ведет этот лабиринт. Может, вперед, а может, и назад.

Ровно в семь она позвонила в дверь квартиры Малышева. Хозяин открыл дверь, неприятно удивив ее. На сей раз перед Ворониной стоял высокий, импозантный мужчина в хорошем костюме, в очках и смотрел на нее с таким ледяным спокойствием, что даже она, повидавшая на своем веку многое, почувствовала себя не очень комфортно. А точнее — отвратительно.

— Проходите, — холодно сказал Малышев. — Не могу сказать, что рад вас видеть, а то, что хочу сказать, опять-таки не могу, это будет весьма неприлично.

— То есть вы думаете обо мне неприлично, но сказать боитесь, маскируясь под… это ваше интеллигентство?

— Я думаю то, что я думаю, и не всегда считаю нужным говорить об этом.

— А я, как видите, снова без автоматчиков, которых вы так сильно опасаетесь.

— Они всегда с вами… виртуально. И только дурак не опасается хамов, наделенных властью.

Получается, она хам, или, вернее, хамка. Нет, скорее всего хам, ведь хамка — та, которая грубит в магазине. Что он себе позволяет?! Усилием воли она сдержала свой гнев.

— Где мы будем говорить?

— Пожалуйте на кухню, в комнате сына, я думаю, ваше присутствие неуместно, в моей… там компьютер включен, я сейчас работаю над статьей для журнала. Не обессудьте, на кухне всегда удобно разговаривать было и с друзьями, и с врагами. Гостиных и всяких там холлов у меня, как видите, нет. Зимние сады тоже не заработал.

— Я этого тоже не заработала.

— Но помогли другим, вольно или невольно.

Она прошла на кухню, где уже бывала, села за стол.

— Чай, кофе? — с издевательской любезностью осведомился хозяин.

— Кофе, пожалуйста, — стараясь казаться спокойной, сказала она. Кухня, почти такая же, как и в ее квартире, благотворно действовала на нервы.

Малышев по-прежнему выглядел вежливым и хладнокровным хозяином.

— Пожалуйста, говорите, у меня не так много времени на общение с посторонними лицами.

Достал из навесного шкафчика банку с зернами кофе, засыпал их в кофемолку, смолол.

— Владимир Сергеевич, моя дочь сегодня ездила в колонию к вашему сыну, — сказала Воронина.

— Да, она вчера приходила ко мне, прежде мы вместе ездили, но в этот раз я, к сожалению, не смог.

— Приходила… к вам?! — изумилась Воронина.

— Да, разумеется. Я дал ей деньги, чтобы купила Сашке все, что нужно, а сам… Тысячу долларов предложили за статью, нужно было очень много работать, в основном черпать информацию в Интернете. Прокурору об этом говорить не следует, но я скажу, ибо заказчики — люди серьезные, вряд ли вы можете навредить им.

— Тысячу долларов за статью?

— Мое имя дорого стоит. И если получится, это будет цикл из десяти статей об этой партии.

Он высыпал смолотый кофе в турку, добавил сахар, залил водой, поставил на газ.

— Я не хочу, чтобы это сумасшествие продолжалось, надеюсь, вы со своей стороны предпримете меры.

Он достал из навесного шкафчика несколько упаковок, что-то добавил в турку и принялся медленно двигать ее над огнем газовой горелки.

— Наши дети любят друг друга, — сказал он. — У них очень нежные и доверительные отношения.

— Что значит — доверительные?

— Это очень просто, Любовь Георгиевна, очень просто. Дети верят друг другу, а это в наше время большой дефицит. Я бы мог привести немало примеров на эту тему, но, надеюсь, вы и сами понимаете, что верить друг другу в наше время — это больше, чем клясться в любви.

— Вы не хотите воздействовать на своего сына, чтобы он оставил мою дочь в покое?

— Я разве похож на подлеца, который будет мешать двум красивым молодым людям любить друг друга?

— Но они не пара!

— Скажите это Светлане. Она чудесная девушка, и я рад, что сын выбрал именно ее.

— Но сам-то он!..

— А она — его. Они удивительно красивая пара, и я полагаю, что нужно сделать все, чтобы сберечь их любовь. Это ведь хрупкое чувство, его следует беречь всем, кто рядом.

— Зэк и отличница престижного вуза! — иронически хмыкнула Воронина. — На что вы надеетесь?

— Вы и сами понимаете, что это не так.

— Что значит — не так? Думаете, я подговорила вашего сына избить хозяина фирмы, где он работал?

— Думаю, нет, но точно знаю, что вам не известен истинный мотив его поступка. Иначе вы совсем по-другому бы относились к Сашке.

— Ну скажите, осчастливьте меня своими секретами.

— Это излишне. Я обещал ему, что никому не скажу.

— Тогда нам не о чем говорить больше!

— Любовь Георгиевна… — Он поставил на стол маленькие чашки, разлил в них ароматный напиток. Принес бутылку коньяку.

— Мне спиртное не нужно, — менее уверенно сказала она.

— Это рецепт моего прадеда, надеюсь, помните, кем он был? Так что извольте, кофе-то сами просили, я приготовил. Или для прокуроров писаны другие законы? Которые мы, простые смертные, не читывали?

Как же он достал своими умными рассуждениями! Ну ладно, кофе выпьет, подумаешь, капля коньяку в нем! Она пригубила ароматный напиток и невольно зажмурилась, чувствуя блаженство. Какой прекрасный кофе, восхитительный вкус! Выходит, она раньше и не пила настоящего кофе.

Малышев усмехнулся. Точно так же и Света жмурилась, она похожа на мать.

— Вы неплохо умеете варить кофе.

— Я вообще хорошо готовлю, а вдвоем со Светланой мы творим на кухне чудеса кулинарии. Творили…

Светка и дома была главным поваром, но, оказывается, она еще и здесь… И с ним, вот на этой кухне…

— Вот здесь?

— Да. Мы с ней такие блюда готовили, Сашка потом пальчики облизывал. Если бы вы видели, как все это происходило, порадовались бы за свою дочь.

— Почему я должна радоваться этому?

— Потому что девушка счастлива на кухне, что вообще-то редкость, а парень в восторге от ее стряпни, что тоже нечасто случается. А все почему? Я стоял за всем этим, ни к чему не призывал, просто помогал Свете готовить. Советовал. Иногда мы даже спорили. Но все это было… как должно быть в семье. И было, и будет.

«Не будет», — мысленно сказала Воронина.

Допила кофе — и вправду был невероятно вкусным, — встала из-за стола.

— Спасибо за кофе, Владимир Сергеевич, он у вас получился, но хочу вас предупредить: если ваш сын будет упорствовать, у него возникнут серьезные проблемы. Пусть раз и навсегда откажется от Светланы, и я помогу ему досрочно выйти на свободу. Это мое условие. И я шутить с вами не намерена.

Он смотрел на нее совершенно спокойно, как смотрит взрослый человек на лающего йоркширского терьера.

— Приятно, что оценили вкус кофе. Жаль, что он не пробудил в вас никаких человеческих чувств. Но я не боюсь ваших виртуальных автоматчиков. А что касается Сашки… Мир не без добрых людей, помогут. Но и вы запомните — если с ним что-то случится, вас не только родная дочь возненавидит, но и многие другие. Я ведь журналист, у меня друзей много.

— Всего вам доброго! — сказала Воронина и побежала к двери.

— И вам тоже, — услышала непривычно жесткий ответ.

Глава 10

Странная это штука — одиночество. Вроде бы привыкаешь к нему, с головой погружаешься в работу, возвращаешься домой поздно, сил хватает лишь на то, чтобы поужинать, иногда — почитать хороший роман или посмотреть умную передачу. А перед тем как уснуть, необходимо было еще раз поразмыслить над очередным делом. Но это в нормальной обстановке, когда знаешь, что в доме порядок, дочь учится, она отличница, умница, да и красавица, чего там скромничать. Но вот случаются проблемы в доме — оказывается, что привыкнуть к одиночеству нельзя. Работа из рук валится, ни читать, ни смотреть дурацкие телепередачи абсолютно не хочется.

Друзей у нее не было, друзья покойного мужа время от времени звонили, поздравляли с праздниками, но все реже и реже это случалось. Дочь была для нее всем, но… много ли времени она уделяла дочери? Ох, мало, совсем мало. Чтобы забыть о смерти любимого мужа, приходилось много работать, а работа такая, что душа черствеет. Не раз ловила себя на мысли, что и с дочерью разговаривает с повелительной интонацией в голосе, потом жалела, вспоминая, но Светка росла умненькой девочкой, все понимала.

И вот что получилось из этого — она потеряла дочь. Появился какой-то бандит, и все пошло наперекосяк.

Воронина сидела на кухне, думала о своей жизни, но прежней злости к Малышеву-младшему не испытывала. Да, он был связан с местными бандитами, да, хулиган и троечник, но… Светка ведь не дура! Умница! И выбрала его не случайно, значит, что-то было в этом парне? А папаша его каков! Только сегодня она увидела его настоящего! Из жалкого пьянчуги мужик превратился в настоящего… дворянина! И значит, сын его не такой уж пропащий, коли отец спокоен за его будущее.

Она виновата, виновата во всем. Повелительные интонации в голосе могла простить девочка-отличница, школьница, но самостоятельная красавица Светлана не будет мириться с ними. Да и не мирится уже больше года.

Вспомнился светлый майский вечер, они возвращались из театра, Светке тогда было девять лет.

Огромный небритый мужик возник перед ними там, где фонари не горели, уже на Пречистенке, неподалеку от их дома. Время было смутное, перестройка, совместные кооперативы, талоны на водку и сахар…

— Бабки давай, козел, — сказал мужик, обращаясь к Игорю, и выбросил вперед руку с ножом.

Лезвие с противным щелчком показалось из рукоятки.

— Ладно, — согласился Игорь. — Сколько хочешь?

— Весь лопатник гони.

Игорь сунул руку во внутренний карман пиджака, вытащил портмоне. Когда мужик протянул руку, Игорь ударил его ногой, выбил нож, а два удара руками свалили громилу на асфальт.

— Милиция, — спокойно сказал Игорь. — Лежать, не двигаться, иначе будут проблемы со здоровьем.

Громила не мог смириться с поражением, и проблемы со здоровьем у него возникли. Пара ребер была сломана наверняка. Она хотела поскорее увести дочку домой, но та словно приклеилась к отцу.

— Пап, он хотел нас ограбить, да?

— Да, малышка, но мужчина обязан защищать свою семью, — с улыбкой ответил Игорь, внимательно глядя на лежащего громилу и ласково взъерошив прическу дочери. — Любаша, давай домой, позвони в отделение, пусть вышлют наряд. А я пока подежурю тут.

— Мужик, прости, клянусь — больше никогда… Ну что, на хрен, делать — «откинулся», а дома жена с ребенком, говорит, уйдет на хрен… Я слесарем был, по пьяни загремел на зону, куда теперь ныкнуться — ни хрена не пойму…

— Пап, прости его, — сказала Светка. — Ты уже победил.

— Светлана! — прикрикнула она на дочь.

— Желание любимой девушки для меня закон, — с дурашливой усмешкой сказал Игорь. — Встать! Бежать!

Светлана обняла отца и громко засмеялась, глядя во след убегающему громиле. Она недовольно покачала головой, но ничего не сказала.

— Пап, а что такое лопатник? — спросила Светка.

— Кошелек. Но ты никогда не должна говорить это. Обещаешь мне, любимая девушка?

— Ладно, не скажу никому, — с сожалением ответила Светка.

Как хорошо им было вместе, она гордилась мужем и любовалась смышленой дочерью. А какая ночь была после этого случая! Не жизнь, а сказка… Которая резко оборвалась после того, как подлая пуля отняла у нее Игоря.

Воронина встала из-за стола, подошла к окну, отодвинула штору. Внизу был черный влажный асфальт. И — ни единой живой души. Страшная пустыня… На плите стояла сковородка с макаронами и двумя сосисками — ужин для дочки.

Хлопнула входная дверь, щелкнули замки. Воронина выскочила в прихожую:

— Света… Ну, слава Богу! Я уж не знала, что и подумать. Ночь на дворе, а тебя все нет…

— Теперь есть, ты довольна?

— Света, нам нужно поговорить.

— Не о чем, мама.

— Ну пожалуйста, я прошу тебя. Я была сегодня у отца Малышева, знаю, куда ты ездила.

— Будешь следить за мной — уйду жить к Владимиру Сергеевичу. Знаешь, я ему больше верю, чем тебе. Он никогда меня не обидит, а жить там будет и легче, и намного интереснее, чем с тобой.

— Света… Как ты могла такое подумать? Да кто он такой — жалкий, спившийся журналист?

— Он не жалкий, мама, ты сильно ошибаешься. Он похож на папу. Знаешь в чем? Он так же заботится о своей семье, хоть драться не умеет и не любит. Но он — мужчина, умный, интеллигентный, с ним говорить — одно удовольствие. А с тобой, трезвой и правильной, о чем говорить?

Воронина вздохнула, пожала плечами:

— Извини, дочка, я как-то несерьезно отнеслась к твоей связи…

— Серьезно, очень серьезно, мама! Это ты упекла Саню за пустячную провинность на три года!

— При чем тут я? Районные суды мне неподвластны.

Светлана презрительно усмехнулась:

— Рассказывай! Дураку понятно, что судьи действовали по твоей подсказке. Отстань от меня.

— Света, но… чем он хорош, этот хулиган Малышев?

— Тем, что он сильный и способен защитить меня, понятно?! — крикнула Светлана. — Тем, что он добрый, заботливый, нежный и ласковый — со мной, понятно? Если я прикажу — он прыгнет в воду с Крымского моста.

— Зачем прыгнет?

— Потому что я так хочу! И папа бы прыгнул, если б ты приказала ему, я это точно знаю!

— Нет, Света, ты ошибаешься. Папа был… совсем другим человеком, и его у нас отняли такие, как… такие, которые окружают твоего Малышева. И ты… не надо передергивать! Не надо спекулировать на памяти отца! — разозлилась Воронина. — Я тебе запрещаю такие сравнения!

— Мам, ты давно смотрела на себя в зеркало? Не понимаешь, во что превратилась? Генеральша! В свои сорок два года стала древней старухой на последней стадии маразма! Отвали от меня, я иду в ванную, а потом — спать, завтра в институт. И не о чем нам больше толковать!

— Толковать? Это что еще!.. — по инерции крикнула Воронина, но Светлана не стала ждать конца ее тирады, ушла в свою комнату.

Ну вот — прихожая собственной квартиры, родная дочь… А что в итоге? Да ничего, все то же одиночество… Воронина вернулась на кухню, увидела сковородку, вспомнила, что хотела предложить Светлане поужинать, да так и не смогла. Теперь уже поздно… Свалила еду в глубокую миску, сунула в холодильник и, тоскливо усмехаясь, стала мыть сковородку. «Толковать»! Слышал бы отец, как его малышка разговаривает с матерью!

И тут же поняла, что Игорь, вернись он домой хоть минут на десять, спросил бы, что у них такое творится, не у дочери, а у нее.

Светлана быстро приняла душ, легла в кровать, включила телевизор. Какие-то фильмы показывали, но смотреть не сначала было не интересно. Мать тоже улеглась в своей комнате, ни жалости, ни сочувствия к ней не было. Черствый сухарь, генерал в юбке. Враг, который причинил ей столько боли. Она ведь могла помочь Сане, сделать так, что ему дали… хотя бы «условно». Но нет, постаралась, и парень, ее парень, получил по максимуму. Да разве это мать? Прямо-таки монстр какой-то! Действительно, Владимир Сергеевич был и ближе, и роднее ей, чем собственная мать! Она всегда во всем права, думает, что уважает память отца, а на самом деле… не человек, а ходячий Уголовный кодекс! Разнюхала, куда она сегодня ездила, ходила к Владимиру Сергеевичу, наверное, требовала, чтобы он прекратил эти свидания! Дура, да и только!

Как же это получилось, что Саня оказался за колючей проволокой? Вспомнилось…

— Светка, я чертовски рад, что ты поступила в институт, молодец!

— Учти, поступила сама, без помощи важной мамаши.

— Вдвойне молодец!

— А ты, Саня? Ты же не дурак, тоже мог бы поступить… И Владимир Сергеевич помог бы.

— Во-первых, помощь Владимира Сергеевича исключается, а во-вторых, два студента в доме — накладно, Светланка. Пока один учится, другой должен работать. До армии. Я нашел работу, буду охранять магазин. Бабки обещают нормальные, восемь тысяч, все они — твои.

— Можешь не сомневаться, я их потрачу, как надо. Сань, а как тебе удалось охранником устроиться? Ты же не служил в армии или в милиции, какой из тебя охранник?

— Хозяин магазина тоже так сказал, но я убедил его. Там у них менеджер здоровый парень и в карате кое-что смыслит. Я спросил: если побью его — примете? Ты бы видела ухмылку этого менеджера! Он прямо-таки сиял от удовольствия.

— Ты побил его?

— Не очень сильно. Он вовремя успел вякнуть — берем, берем, Игнат Васильич. И хозяин взял меня, завтра выхожу работать. Представляешь, моего хозяина зовут Игнат Полевик, такой занудный хмырь, но — Полевик! Как тебе такая фамилия, моя любимая студентка?

— Да никак, мой любимый охранник. Всякие бывают фамилии, к примеру, когда-то жил писатель Полевой, честно говоря, не знаю, что он такое написал.

— «Повесть о настоящем человеке», плохую повесть, но вполне устраивающую Советскую власть. Поэтому жил безбедно, могу добавить строчкой из Высоцкого: «и при деле, плыл, куда глаза глядели, по течению».

— Это Владимир Сергеевич тебе сказал?

— А ты думаешь, я сам изучал этих советских писателей? Отец много знает, как выпьет — и давай рассказывать. Одно время я не врубался, даже злился — ну зачем мне нужно это слушать? А потом понравилось. Получалось, садимся ужинать — и вроде как пару страниц энциклопедии прочитал.

— Мне тоже интересно с ним говорить. У него такое чувство юмора… Ну просто класс!

— А Полевик? — напомнил Саня. — Мне жутко хочется так и называть его — господин Полевик! Звучит, а? Не какой-то там лесовик или тундровик, а — Полевик!

— Не вздумай, Саня, он может обидеться и выгнать тебя.

— Да я и сам понимаю, Светланка. Но ведь хочется.

— Ты такой смешной, Санька… Да ну его, твоего Полевика. Лучше скажи, куда мы сегодня пойдем?

— Отец пошел прогуляться по Новому Арбату, часика два его не будет.

— Побежали!

— Как скажешь, моя принцесса…

— Почему ты так называешь меня?

— Не знаю. Ты для меня самая настоящая принцесса. Не потому, что мамаша крутая генеральша, а потому, что… принцесса. А что, не нравится?

— Очень нравится, Саня…

Светлана улыбалась, вспоминая август прошлого года. Все было так хорошо, так понятно — у нее есть Саня, она стала студенткой, а он нашел работу. Тогда ее занимала только одна мысль — выйти замуж сейчас и перебраться жить к Сане или подождать, пока он отслужит в армии? Ох, эта армия! Хорошо бы избавиться от нее, но как? Саня был приписан к воздушно-десантным войскам и не собирался отмазываться, Владимир Сергеевич полностью поддерживал его в этом. Но ждать два года его возвращения было так трудно! Если бы не армия, она бы не задумываясь вышла замуж и переселилась к Сане. С Владимиром Сергеевичем у нее были просто замечательные отношения, да и сам он как-то сказал: «Ребятки, вы красивая пара, приходите, когда вздумается, если мешаю — уйду, а если нет — сварганим что-то невероятное на кухне и устроим семейный ужин. Не стесняйтесь, все нормально. А ты, Света, можешь приходить сюда как домой. Сашка, надеюсь, не станет возражать?»

Конечно, Саня не возражал. И даже сделал для нее комплект ключей. И она с удовольствием приходила в эту уютную квартиру, иногда вместе с Саней, встречала его после дневного дежурства у магазина, иногда, если не успевала встретить, прибегала сама, и они с Владимиром Сергеевичем трудились на кухне, ожидая Саню. Какие блюда у них получались! Пальчики оближешь! Даже если и спорили: больше перца положить или меньше, кинзу или укроп добавить, — все равно это было прекрасно.

Каждая девушка ищет своего принца — чтоб и богатым, и красивым, и любящим был. Многие думают, что главное — богатство. Чтоб везде ездить, все иметь. А у нее был любимый парень, красивый, надежный, любящий ее, будущий свекор относился к ней как отец, во всяком случае, с ним общаться было куда приятнее и интереснее, чем с родной матерью. И квартира, где она чувствовала себя даже не как дома, а гораздо уютнее! О чем еще мечтать?

Но эта идиллия вдруг разбилась вдребезги. Светлана не сомневалась, что все устроила мать, которая терпеть не могла Саню. Что же она за злодейка такая?!

Светлана натянула одеяло на голову и всхлипнула. Прямо зверь какой-то! Что она хочет, эта жестокая прокурорша? Такого жениха, как этот дебильный увалень Багрянов?! Дура, дура!.. Слезы катились на подушку, тело девушки содрогалось от рыданий. И думала она в это мгновение о том, как хорошо было бы, если б у нее не было матери.

Конечно, это ужасные мысли, но это всего лишь мысли, разве можно их сравнить с поступками матери? Что же она натворила, зараза такая?!

Глава 11

Цех был небольшой и мало чем отличался от обычных заводских цехов — те же станки, грохот прессов, только на окнах были стальные решетки, у железной двери замер парень с автоматом. А так — все нормально, сиди себе работай, выполняй план. За это еще и деньги платят, не бог весть какие, но на сигареты хватает.

Малышев сидел у пресса, штамповал детали с затейливой конфигурацией, которые были необходимы для сборки электродвигателей. Процесс был крайне прост и утомителен — двигаешь лист железа, нажимаешь на педаль. Потом снова двигаешь, снова нажимаешь. И так до тех пор, пока не прозвучит сирена, на обед или означающая конец рабочего дня. Не выполнил норму — пеняй на себя, штрафы были драконовские, выполнил — молодец, перевыполнил — дурак, ибо завтра твой рекорд станет нормой. Вполне советская система труда, но тут о демократии никто и не заикался.

В работе Малышева все было отлажено до мелочей, он привык систематизировать свои действия. Норму почти выполнял за час до сирены, оповещающей о конце рабочего дня, а оставшиеся детали вырубал в замедленном темпе. Ходить и говорить с друзьями по несчастью не поощрялось, а вот думать и вспоминать никто не мог запретить.

Магазин располагался на тихой арбатской улочке Журенко, неподалеку от шумных и людных даже поздним вечером Нового и Старого Арбата, но не на виду. Собственно, это был не магазин, а дорогой меховой салон, не случайно его охране хозяин Полевик уделял особое внимание. Днем нужно было дежурить у входа и приглядывать за торговым залом, вечером проще — закрылся и можешь подремать до утра. Следующий день и ночь дома, потом дневная смена, потом заступаешь на следующую ночь. В общем-то нормально.

Светка частенько прибегала его встречать, но в салон не заходила, дабы понапрасну не расстраиваться от вида красивых шуб и накидок из дорогого меха. Ждала его у двери. Что он думал, увидев ее на асфальте возле магазина? Конечно, радовался, но больше всего досадовал из-за того, что не может подарить своей девчонке шубу, которая ей понравится, а лучше — весь этот магазин. Это ведь было бы справедливо!

Друзей у него не было здесь, правда, Гена Петрицкий, генеральный менеджер, уважал его, когда заходил — здоровался за руку и дурашливо подмигивал: мол, помню, как ты меня чуть не покалечил. Девчонки-продавщицы заигрывали, но после того, как поняли, что его встречает красивая блондинка, лишь вздыхали, глядя ему вслед.

В тот вечер в магазин приехал сам Полевик, его офис находился на Новом Арбате, магазинов-то, помимо этого, у Полевика было до черта. Высокий, с узким, щучьим лицом и близко посаженными черными глазами, он казался вполне крутым бизнесменом. Вышел из магазина без пяти восемь, когда магазин уже закрывался, а сам он передавал дежурство ночному сменщику.

Вскоре вышел на улицу и с удивлением увидел, что хозяин все еще не уехал, стоит у своего «мерседеса», о чем-то разговаривает со Светланой.

— Всех ваших мехов не хватит на это, — услышал он слова Светланы.

Она обернулась, заметила его и побежала навстречу, крепко обняла, поцеловала в губы. Полевик не растерялся, шагнул вперед, сказал с усмешкой:

— У тебя очень красивая девушка, Александр. И очень стойкая, в наши дни это большая редкость. Приятно было познакомиться, Света, извините.

«Мерседес» с хозяином рванул по тихой улочке, а он со Светкой пошел к метро.

— Что он говорил тебе, Света?

— Дурак, такой же, как и все они. Думает, за деньги можно, купить абсолютно все.

— А конкретно?

— Не бери дурного в голову, Саня. Это не продается, потому что принадлежит тебе, и только тебе.

— Но все же?

— Саня! Он ведь не знал, что я твоя девушка. И потом извинился, значит, уважает тебя. А остальное не важно. Представляешь, у него даже тон изменился, когда понял, что я с тобой. Слушай, ты у меня прямо-таки супермен!

— Не нравится мне это.

— Ну, Саня! Мне такое говорят примерно раз в неделю. Да плюнь ты на всех этих идиотиков! Я не продаюсь. Поехали скорее домой, посмотрим, что там приготовил сегодня Владимир Сергеевич. По-моему, он обещал испанское блюдо. Только, пожалуйста, скажи ему, пусть много не пьет.

— Может, мне поговорить с этим Полевиком? Я другую работу себе найти могу.

— Ох, перестань, пожалуйста, Саня. Не дури, понял? Он извинился, а это дорогого стоит. Такой крутой босс, а тут же притих и даже извинился. Значит, все нормально, слушай, мне и вправду это жутко приятно, Санька!

— А мне нет.

— Ну перестань дуться, прошу тебя!

Почему он тогда разозлился? Понял вдруг, что не сможет удержать Светку. Все у них хорошо, но что будет, когда он пойдет в армию? Весной светит повестка, это уж точно. Два года… вытерпит ли она, при таком внимании, при такой мамаше? Это было как снежная лавина — пронеслась, сметая все прежние романтические настроения. Мир жесток, твою красивую женщину хотят сильные этого мира, а если ты простой охранник с зарплатой в восемь тысяч рублей — как удержать любимую?

Первый шок он испытал именно в тот вечер.

«Мне такое говорят примерно раз в неделю… раз в неделю…» Сколько же недель они жили врозь? Девять месяцев… Сколько же мужиков за это время предлагало ей продаться? И не все тупые дебилы, лысые старикашки, наверное, были и красавцы, уверенные в себе. А его рядом нет, помочь ей никак не может. Да вот же, сама сказала — какой-то сын колбасного короля достает ее. Был бы рядом — сказал бы этому сыну пару ласковых слов, он бы и думать забыл о Светке. Но его нет рядом с ней, нет и еще долго не будет!

Сука она, эта прокурорша! Отсекла его, устранила! И что же, ничего нельзя поправить? Против лома нет приема… Стену лбом не прошибешь… Но какой-то выход должен же быть?

До сирены оставалось пять минут. К его станку подошел Диван, остановился рядом.

— Еще удар, еще — и… план выполнен! — прокомментировал он действия Малышева. — Молоток, кореш! Холодно, может, побегаем на спортплощадке? А то мне одному в лом…

— Не знаю… — сказал Малышев.

— Ты о своей телке размечтался? Извини-извини, девушке. Я ж тебе сказал — плюнь, на хрен. «Откинешься» — все твои будут, а эту припрягут крутые мэны, на то они и бабки шальные зашибали.

— Заткнись, Диван!

— Да чё — заткнись? Ты не первый и не последний. К Баде телка уже не приезжает, а попервах такая любовь была, на хрен! Я ж тебе, как другу — забудь, она уже не твоя, точняк.

Раз в неделю… сын колбасного короля…

Он резким движением схватил руку Дивана, сунул ладонь под пресс.

— Я тебе говорил, козел, чтоб не вякал мне про чернуху! — заорал Малышев. — А теперь, падла, я тебе сделаю фигурный вырез на лапе, понял? Ща нажму на педаль, и…

— Ой! Гражданин начальник, помоги, убивают! — завопил Диван.

— Малышев, освободи Иванова! — крикнул автоматчик, метнувшись к его прессу.

Весь цех встал на ноги, наблюдая за происходящим. Не каждый день такое представление случается.

— Ты понял, падла? — кричал Малышев. — Или не понял?

— Малышев, я буду стрелять! — заорал охранник. — Не двигаться!

В цех ворвались другие охранники, Малышев отпустил руку Дивана. Его тут же скрутили и вывели из цеха.

— Дурак, — сказал, оправдываясь, Диван. — Я же помочь ему хотел, чтобы потом не…

Презрительное молчание было ему ответом. Все тут верили во что-то хорошее, и все знали, что если их мечты сбудутся, — это чудо. А про дерьмо знали наверняка, ну так что же про это толковать, душу бередить понапрасну?

— Диван, ты мне ответишь за Малыша, — презрительно пробасил Бадя. — Мне лично, понял?

— Так я чего же? Я хотел помочь ему…

— Ну так и поможешь, козел!

Диван огляделся — никто из заключенных не сочувствовал ему. Понятно, что Малыш попадет в карцер и, значит… расправы не избежать. Подумал, что хоть бы сейчас это случилось — так легче было бы. А ждать расправы — это же такой ужас, особенно если знаешь, что она обязательно случится и на помощь надеяться не стоит.

Воронина сидела в своем кабинете, внимательно смотрела в светлые глаза адвоката Игнашкина.

— Уважаемая Любовь Георгиевна, вы отлично понимаете, что Мурада Корзаева не взяли с поличным. Все эти показания задержанных вашими сотрудниками мелких торговцев ничего, собственно, не стоят. Они дали показания там, где общественность, так сказать, их не видит, они откажутся от них при свете телекамер. Я не совсем понимаю вашу излишнюю принципиальность.

— А я вполне понимаю вас, Евгений Михайлович. За деньги можно отмазывать крупного наркоторговца, который отравляет своим зельем нашу Москву. У вас дети есть?

— Разумеется, Любовь Георгиевна. Но при чем тут господин Корзаев? Наркотики — это плохо, кто же спорит? Нужно с ними бороться, я лично — за. Но Корзаев… Хотите сделать из него козла отпущения? Выполнить план? Это нечестно, уважаемая Любовь Георгиевна.

Она смотрела на него так, как смотрят люди на дождевого червя, извивающегося на мокром асфальте. Он ведь прекрасно знал, кто такой Мурад, у него ведь были дети, и главное — понимал, с кем говорит! И нес такую ахинею!

— Евгений Михайлович, мы с вами всегда будем противниками, это неизбежно, но кое-какие правила игры между нами все же существуют, не так ли?

— Так, уважаемая Любовь Георгиевна. Поэтому и прошу вас не противиться освобождению под залог моего подзащитного.

— У меня есть неоспоримые доказательства, что Мурад — хозяин сети наркоторговли в Москве, и эти доказательства основываются отнюдь не на показаниях мелких торговцев! И вы тоже прекрасно понимаете, кто такой Мурад, Евгений Михайлович!

— Я не совсем понимаю вас, Любовь Георгиевна. — Он сделал ударение на слове «вас».

— Вы сказали, у вас дети есть? Когда они станут наркоманами — поймете!

— С вами трудно говорить, Любовь Георгиевна. Очень трудно, понимаете… Я лишь хочу добавить, что если Корзаева выпустят под залог, это не будет нарушением законодательства… Под крупный залог, тем более у него гипертония, человек страдает.

— Подобные решения выносит суд, — жестко ответила Воронина. — Вы подавали апелляцию на решение о взятии под стражу, результат известен.

— Я понимаю, уважаемая Любовь Георгиевна. Разумеется, вы правы, но ведь и мы знаем, как подобные вопросы решаются. Вы только не настаивайте на своем, когда мы обратимся в суд высшей инстанции. Я не прошу вас о чем-то…

— Только попробуйте!

— Ни в коем разе, упаси Бог! Все знают вашу принципиальность. Но даже прокурор в своей работе должен руководствоваться принципами гуманности.

О гуманности он говорит! Будь ее воля — вызвала бы охрану и отправила бы адвоката на принудительную экскурсию в наркодиспансер, пусть посмотрит на «ломку» больных, а потом и будет рассуждать! И ведь адвокат-то паршивенький, ни одного принципиального дела не выиграл, так, по мелочевке кое-чего добился, но постоянно мелькает на телеэкране, то в одной передаче, то в другой, в результате — вроде как известный в Москве человек, причастный к тому, высшему, свету.

Она знала, что он хочет и не может сказать. Мурад велел передать — даст, сколько нужно, только за то, чтобы выйти под залог. Миллион долларов — даст миллион, честно и без всяких обид. Игнашкин рассуждал о гуманности, но думал о своем гонораре и популярности у солидных клиентов. Однако не то что прямо, даже косвенно передать предложение Мурада не мог. Плохой адвокат, да не дурак все же, понимал, с кем разговаривает.

— Не будет никакой гуманности. Вы что-то еще хотели сказать мне? — издевательски поинтересовалась она. — Ваш подзащитный хотел чистосердечно раскаяться?

Игнашкин задумался, с минуту сосредоточенно потирал лысеющий лоб, но так и не решился сказать то, о чем просил Мурад. Оно, конечно, нет неподкупных людей, нужно только дать нужную сумму, но… Воронина — это не человек, а монстр!

— Ему не в чем каяться, — пробормотал он.

— Тогда — всего вам доброго, Евгений Михайлович, не смею больше задерживать.

— То есть я должен понимать это как…

— Да. И поберегите свое красноречие, не ровен час оно пригодится, чтобы защищать ваших детей-наркоманов.

— Вы очень жестокая женщина, Любовь Георгиевна! — с раздражением сказал Игнашкин.

— С кем поведешься, Евгений Михайлович.

Воронина откинулась на спинку кресла, глядя вслед уходящему адвокату. С ним все было ясно, и с его подзащитным — тоже. Московский наркобарон Корзаев будет сидеть в Бутырке, несмотря на любые заявления его врачей. А потом предстанет перед судом и получит свое. Освободить под залог — значит потерять его для следствия. Нередко, точнее, часто так и случалось у других прокуроров, подследственные исчезали, растворяясь на просторах Европы, несмотря на внушительные суммы залога. А прокуроры строили новые дачи в Подмосковье… С ней такие вещи не проходят!

Но другие проблемы, свои, личные, как решить? Тут нет адвокатов, и не с кем посоветоваться! Разве что с Ваней Хлоповым, лучшим другом Игоря?

Она набрала его номер, услышала в ответ уверенное «да».

— Ваня, привет, это Воронина тебя беспокоит, не забыл еще такую фамилию?

Хлопов замолчал, потом уже менее уверенно сказал:

— Не забыл, Игорь для меня — эталон мента. А ты не эталон прокурора.

— Да перестань, Ваня. Ты только выполнил свое обещание. Но проблема не решена…

— Люба, мы с тобой, вроде бы кристально чистой прокуроршей, преступники. И должны поиметь срок, ты понимаешь это?

— Исключено, Ваня. Успокойся, ради Бога, не дергайся, все под контролем. Я просто хотела посоветоваться с тобой… Понимаешь, Светка стала совсем невменяемой, бегает к нему в зону… Может, приедешь, поговорим?

— Нет, Люба, все, что мог, я уже сделал. Это была, конечно, глупость жуткая, но я обещал… И сделал. Дальше думай сама, ты у нас большой начальник.

— Ладно, Ваня, я постараюсь сама вырулить. Спасибо, что еще говоришь со мной.

— Люба, а ты соображаешь, что мы натворили? Кому это, на хрен, было нужно, а?!

— Поняла, Ваня, пока.

Она тоскливо усмехнулась. Полковник Иван Хлопов, начальник окружного УВД, был свидетелем у них на свадьбе, самый преданный друг Игоря. И на похоронах мужа он поклялся, что поможет вдове друга в любом, абсолютно любом деле. Почти год назад она напомнила ему об этой клятве.

Она едва узнала его, лет пять не виделись, и за эти годы высокий, стройный майор (когда погиб Игорь, он был капитаном) превратился в тучного полковника с заметным брюшком. Хлопов долго удивлялся, осматривая ее квартиру — она была такой же, как и при жизни Игоря! Не мог понять: почему самая принципиальная генеральша Генпрокуратуры живет в такой тесноте? Воронина поняла его взгляд и резко сказала:

— Нам со Светкой хватает.

— Ну а выйдет замуж? Надо ж квартирой девку снабдить, прожиточный минимум обеспечить, он теперь у них не то, что у нас, понимаешь.

— Твои-то как?

— Старший юрист, адвокат, живет отдельно. Младший пока что с нами, в Академии МВД учится.

— Ну пошли на кухню, выпьем по рюмке.

— Я и две не против с тобой, Люба. Эх, видел бы тебя Игорек! Генеральша, кто бы мог подумать?!

Они выпили по рюмке, не чокаясь, в память об Игоре, потом и по второй.

— Ваня, Светка меня сильно беспокоит. Связалась с бандитом, у него отец пьяница, пропадает в его квартире после института…

— Тот самый Малышев? Помню-помню, — нахмурился Хлопов. — Ас чего ты взяла, что он бандит, Люба?

— Я его знаю.

— Ни одного привода, кроме того, помнишь? Никаких жалоб на него не поступало. Насколько я знаю — нормальный парень. Ну так, может, и не мешать им, а? Я своих парней насчет этого дела не контролирую, с кем нравится, с теми пусть и встречаются.

— Это другое дело, Ваня. Он бандит, понимаешь?

— Прямо как в песне про дочь прокурора…

— Устроился работать охранником, шпана, только школу закончил, а уже охранник! Приличные деньги зарабатывает, собираются на рождественские праздники поехать с ней куда-то в дом отдыха или на дачу к нему.

— Ну и пусть поедут. Молодые, красивые, чего ж им дома сидеть? Не понимаю, в чем проблема?

— Если моя дочь путается с бандитом Малышевым, она запросто может стать игрушкой в руках покровителя Малышева, уголовника Вадима Дусина по кличке Дусик. Что тогда будет? Ты поклялся помочь мне, еще не забыл?

По выражению глаз она поняла, что Хлопов пожалел об этой клятве, но деваться было некуда.

— Что ты хочешь, Люба?

— Уничтожить его. Он работает охранником на арбатской улице Журенко, в меховом салоне. Нужно сделать так, чтобы он стал виновен в крупной растрате.

Хлопов уже плеснул себе водки, машинально выпил, поперхнулся, закашлялся.

— Как ты себе это представляешь, Люба?

— Очень просто.

Она ему все разъяснила на пальцах. И ждала ответа. Хлопов, не спрашивая разрешения, еще выпил, видно, его сильно напрягла эта просьба. Не знал, что делать. Но оно знала, что он сделает. Потому что обещал, и это многие знают, и потому, что не захочет иметь такого врага в Генпрокуратуре, как генерал Воронина. Многое в этом мире связано-перевязано, но узелки все наверху. Он знал о ней, читал в прессе, следил по оперативным сводкам за делами, которые вела она, наверняка считал ее сумасшедшей, но не мог не уважать.

— Ты в порядке, Ваня?

— Конечно, Люба. Но я могу рассчитывать, что и ты тоже…

— Я тебе ни в чем не клялась. Разумеется, в каких-то аспектах помогу другу. Но только, если это не противоречит действующему законодательству.

Он вытаращил свои и без того выпуклые глаза:

— А я, значит, должен нарушать это самое законодательство, да?

— Ты только укрепляешь его, Ваня, потому что такие прохвосты, как этот Малышев, рано или поздно все равно окажутся в тюрьме. Лучше, если раньше. Но можешь и отказаться, я тебе не указ, просто обратилась за помощью к давнему другу, — уверенно сказала она.

По выражению лица было видно, что он хотел сказать — указ ты мне, еще какой указ!

— Хорошо, Люба, я сделаю. Но в этом деле…

— Это праведное дело, Ваня. Тут у тебя проблем не будет.

Похоже, он окончательно убедился, что она свихнулась. Это и хорошо. Проблема будет решена.

Воронина резко выпрямилась в кресле, нажала кнопку аппарата внутренней связи.

— Игорь Борисович, — сказала она своему заместителю, — зайдите, пожалуйста, ко мне. Дронова прихватите с собой. И соображения по делу Мурада не забудьте. Жду.

Взяла со стола верхнюю папку с очередным делом, открыла, пробежала глазами первую страницу и тяжело вздохнула.

А что сейчас Светка делает?

Глава 12

Вода под ногами, ржавые листья, как медузы, плавают в черных лужицах. Дождь то сыплет редкими каплями, то превращается в снежинки, а потом опять капли… Деревья стоят голые, без листьев, за ними высятся обшарпанные фасады домов. Красавица Москва выглядела так же, как и красивая девушка, с которой сорвали вдруг одежды и выяснилось, что у красотки жуткий целлюлит, да и прыщей навалом…

Светлана решительно шагала по опавшей листве и лужицам на асфальте к станции метро, а рядом, тяжело сопя, шел Багрянов. А за ними катилась иномарка с личным водителем сына колбасного короля. Прямо анекдот, да и только! На что он рассчитывает, этот Багрянов?

А на что она рассчитывает в этой жизни? Хочет дождаться Саню, и дождется. А дальше-то что? Вряд ли ему предложат должность охранника где бы то ни было. И ведь никакой специальности у него нет. «Что дальше, Саня, ты-то сам знаешь?!»

Он не знал. А вот Багрянов знал, что дальше. Он упрямо шагал рядом с ней, и даже зонтик держал над ее головой. Был бы Саня на свободе, разве можно было бы представить такое? Да никогда! Она могла бы отшить Багрянова раз и навсегда, если бы рассказала ему, кто такой Саня, где он сейчас находится и что ждет толстого парня после того, как Саня вернется. Но почему-то не хотела.

Ну, отошьет, и с чем останется? Домой возвращаться не хотелось — туда скоро мать приедет, злая, бесчувственная прокурорша; Владимир Сергеевич занят работой над статьей, он, конечно, и накормит ее, и поговорит, но она-то знает, что будет отвлекать его от выгодной работы.

Идти одной на дискотеку — и денег особо не было, у матери давно уже не просила, и не хотелось. А что там? Пьяные парни, которые хотят только одного — затащить поскорее в постель девчонку, которая приглянулась. А ей это надо?

В такой ситуации даже тупого Багрянова отшивать не хочется. Пусть болтает, хоть и тупой, а слушать приятно.

— В Париж можем поехать, Светка, — бубнил Багрянов. — На новогодние праздники. Отель — пять звезд, лучшие рестораны — к твоим услугам. Представляешь — новогодняя ночь на Елисейских полях? А потом ужин в ресторане «У Максима», правда, это уже будет, скорее, завтрак по времени, но что за дела?

Был бы Саня рядом, даже смешно представить, что она шла бы по осенней улице и слушала эти предложения!

— Извини, Степа, я привыкла Новый год встречать дома, в семейной обстановке.

Так оно и было, и даже минувший праздник она встречала в семейной обстановке — с Владимиром Сергеевичем, Саня уже находился тогда в Бутырке…

— Лады, Света, можем и в семейной… Хочешь, я приглашу тебя к нам? Познакомлю с предками, они в общем-то нормальные, посидим немного, а потом махнем в солидный клуб, там будут известные певцы, сбацают для тебя все, что захочешь. Машина будет в моем… нашем распоряжении, можно потом прокатиться по новогодней Москве.

— Я же сказала, Степа, — дома встречаю Новый год, всегда. У себя дома.

— Это не проблема. Я приеду, загружу твой дом под завязку всем, что тебе нравится. Мы пригласим выступить певцов… Скажи, кого ты хочешь, и он приедет к тебе в новогоднюю ночь, и споет. Запросто.

Светлана не выдержала и засмеялась. Слишком ярко представила себе реакцию матери, когда та увидит продукты, которыми Степа намеревался «загрузить» ее дом. Он что, и вправду хочет удивить прокурорского генерала своей щедростью? Идиот! Хорошо, если она просто вышвырнет его из квартиры! А ведь может быть и хуже.

— Что тут смешного? Я ж от чистого сердца предлагаю.

— Ты хоть представляешь, Степа, кто моя мать?

— Конечно. А что тут такого? Звезды — они ж не ворованные, а самые настоящие. Что может не понравиться твоей матери?

— А насчет «загрузить»?

— Ну не с пустыми же руками являться в гости?

— К прокурору — только с пустыми, — смеясь, сказала Светлана. — Иначе твой визит будет расценен как дача взятки должностному лицу, а это уже преступление. В лучшем случае — получишь по голове, в худшем — проведешь новогодний вечер в КПЗ.

Она внимательно посмотрела на спутника и снова засмеялась, увидев растерянность на его округлом лице. Напугала парня, и рада была этому.

— Нет, ну это прямо какой-то маразм… — пробормотал Багрянов. — Почему взятка? Я же просто хочу сделать праздник… ну, красивым, необыкновенным.

— Потому что — взятка. Ты же хочешь купить меня, задобрить мать, а она таких штучек терпеть не может. Ты спроси своего отца: кто такая Любовь Георгиевна Воронина? А потом подумай, стоит ли меня провожать или нет.

Багрянов машинально обернулся, выискивая в толпе прохожих секретных агентов генеральши, таковых не обнаружил, повернулся к Светлане, неуверенно пожал плечами.

— Я не хочу тебя купить, — мрачно сказал он. — Я хочу для тебя сделать все, чтоб ты… чтоб всегда праздник был, понимаешь?

— За деньги отца? А что ты сам, лично, можешь для меня сделать?

— При чем тут деньги отца? У меня свои есть. Когда стукнуло пятнадцать, он открыл мне счет в Сбербанке. За три… уже четыре года там одних процентов набралось… Я, правда, тратил их, но не все.

— Я не деньги имею в виду. Сможешь, например, подраться вон с тем здоровенным парнем в черной куртке?

— Зачем?

— По-моему, он хочет пристать ко мне.

— Да он и не смотрит на тебя. И вообще, я не люблю драться. Я вообще-то добрый…

— Понятно, Степа. Спасибо, что проводил до метро, дальше я сама. Пока!

Она резко ускорила шаг и скрылась в толпе пассажиров. А Багрянов так и замер на месте, хотелось бежать следом, но и страшно было после того, что услышал. Постояв минуты две, он повернулся и пошел к машине, которая замерла в пяти шагах позади него.

А Светлана спустилась по эскалатору на платформу метро, замерла, прислонившись спиной к мраморной стене, в ожидании поезда. Степа явно не «герой ее романа», так и надо ей, дуре, которая не смогла уберечь своего парня. Почему не смогла, что она должна была сделать? Наверное, должна была попытаться убедить мать, что Саня не бандит, познакомить их, а потом и с Владимиром Сергеевичем познакомить. Тот, когда не пьяный, — обаятельный мужчина, умный, ироничный, говорить с ним одно удовольствие. Но как это сделать, если мать и слышать не хотела о Сане? Как-то нужно было, а она пошла напролом. Глупо, наверное, но ведь мать — умная женщина, могла бы понять, что творится на душе у дочери, сама сделать шаг навстречу… Надеялась, ждала, что так оно и будет, ночью мысленно придумывала целые речи, которые скажет матери в защиту Сани и Владимира Сергеевича.

Подошел поезд, Светлана вошла в вагон, остановилась у двери, прижавшись спиной к стальной дуге сиденья.

Да, она ждала, когда мать поговорит с ней, как… мать. Но та лишь изредка намекала за ужином, что связь с бандитом ни к чему хорошему не приведет, рассказывала как бы невзначай случаи из прокурорской практики, когда девушки из приличных семей связывались с бандитами — и пропадали. После этих разговоров такая злость возникала в душе, что смотреть на мать не хотелось, не то что говорить с ней по душам.

Вот и получилось… то, что получилось.

А как хорошо было им вдвоем с Саней!

— Нет, Саня, даже и не думай! Никаких ресторанов я не хочу. Уже были с прошлой твоей получки и с позапрошлой. Ну и что там такого?

— Как скажешь, моя принцесса… Я просто получил деньги и хочу для тебя что-то сделать.

— Так и сказала, понял? Вот мы сейчас идем по Новому Арбату, пусть холод, слякоть, а мне все равно лучше, чем в любом ресторане. К тому же я умею готовить, а Владимир Сергеевич — так просто мастер в этом деле. Ну и чем нас могут удивить в ресторане?

— Светланка, я получил бабки, отцу купил бутылку водки в подарок, хочу и тебе что-то приятное сотворить. Тогда сама скажи: что ты хочешь?

Она задумалась, потом решительно сказала:

— Хочу поехать с тобой куда-нибудь на новогодние праздники. У меня, правда, экзамены начинаются, но на три-четыре дня можно. В подмосковный пансионат, и будем жить вдвоем, гулять по заснеженному лесу… надеюсь, он будет заснеженный к тому времени. Можно и Владимира Сергеевича взять.

— Нет, если бы у отца хоть какая-то женщина была, но он что-то и не смотрит на них после бегства мамаши.

— Да? Ну тогда вдвоем. И никаких компаний, шумных застолий, только мы. Двадцать четыре часа в сутки — вместе! Этого хочу!

— А зачем пансионат? Поедем тогда на дачу в Лобню, мы же там не раз были, и тебе нравилось. Правда, домик не ахти, но затопим печку, накупим продуктов, шампанского…

— Так я ж тебе про это и говорила!

— А пансионат? Или мне послышалось?

— Конечно, послышалось! Я же не могу сама навязываться к тебе на дачу! Летом там было просто здорово, а зимой, когда ели в лесу засыплет снег…

— Ну, Светланка, что ты как маленькая? Сказала бы сразу. Решено, махнем на дачу и там встретим Новый год.

— А я и вправду маленькая и глупенькая… А ты у меня — ого-го какой большой охранник, Санька!

Он обнял ее, жадно поцеловал в губы. Так и стояли на Новом Арбате в девять вечера и целовались у всех на виду, она чувствовала на себе чужие взгляды и плевать хотела на них. Пусть смотрят! Потом отстранилась, лукаво посмотрела на своего парня и прошептала:

— Саня…

— Да, моя принцесса.

— Вот этот мужик очень нехорошо на меня смотрит. Он просто раздевает меня взглядом, я хочу, чтобы ты…

— Вот этот? Хорошо.

Она специально выбрала самого здорового мужика на Новом Арбате — весит не меньше ста килограммов, в черной куртке и дурацкой шляпе, под которой, похоже, не было волос. Настоящий бандит. Она хотела понять, как отреагирует на это Саня, а он погладил ее плечи ласковыми ладонями и шагнул навстречу мужику. Не хотела, чтобы они дрались, не ожидала такого, поэтому замерла, не зная, как остановить Саню, он уже говорил со страшным мужиком.

— Извините, вы непочтительно посмотрели на мою девушку.

— Отвали, пацан, я даже не смотрел на твою телку, своей хватает.

— Она не телка, я не потерплю оскорблений в ее адрес, вынужден набить вам морду.

— Ну ты даешь, пацан! Упертый, значит, интеллигент? А сможешь набить мне морду? Не боишься калекой стать?

Мужик вполне добродушно усмехался, но вид у него был страшноватый. Она подошла ближе, хотела извиниться, но…

— Смогу и попробую доказать.

— Вот прямо тут?

— Ну да, извините и… защищайтесь.

— Да это ты меня извини, пацан. У меня классное настроение, женюсь завтра, но если хочешь неприятностей — получи.

Он встал в боксерскую стойку, лениво махнул рукой, внимательно глядя на Саню, потом другой, а тот завертелся волчком, махнул рукой, ногой, она и не поняла толком, что произошло, но шляпа свалилась в головы верзилы, мягко спланировала на асфальт.

— Извините, — сказал Саня. — Я специально скорректировал удар, чтобы не причинять вам боль.

Он поднял шляпу, протянул ее верзиле. Тот с усмешкой взял ее, поманил Саню пальцем. Хлопнул по плечу, как равного, что-то сказал на ухо, согласно кивнул, состроил испуганную рожу и помчался по Новому Арбату прочь от них.

Фантастика, да и только!

— Что за спектакль ты устроил? — спросила она.

— Он испугался и убежал. Больше не будет смотреть на тебя, и вообще, если когда-либо встретит — перейдет на другую сторону улицы.

— Саня! Я его выбрала сама! Почему он убежал? Почему испугался? Скажи, что все это значит?

— Он думал, что щелкнет меня по носу и пойдет дальше. А когда понял, что имеет перед собой равного противника, понял и то, что все дело в даме. У него завтра свадьба, и он оказал мне услугу, взял и убежал. Его-то невесты рядом не было. Если потом встречу его с женой и ей не понравится мой взгляд, уж позабочусь об этом, покажу, на что способен, и убегу от него. Пусть она думает, что он такой крутой. А мне-то что? Отплачу мужику за понимание той же монетой.

Она точно знала, что выбрала самого бандитского бандита, знала, что тот не знаком с Саней. Потом испугалась, хотела остановить, но… Саня все решил сам. Зауважал его мужик бандитского вида, более того, сыграл для него. Значит… Такой вот он, ее Саня!

Светлана вышла из вагона на станции «Кропоткинская», поднялась наверх, раскрыв зонтик, неторопливо пошла к Пречистенке. Такой вот он был, Санька Малышев, ее парень. Об этом случае можно в газету написать — и напечатают! В тот вечер она отдалась ему в грязном дворе, стоя… Сама хотела, и было это просто сумасшедшим наслаждением, о котором до сих пор помнит каждая клеточка ее тела, когда она проходит мимо того двора. Там жили ее радость, нежность, наслаждение и тихое счастье, которое лучше любого громкого успеха.

Это было, было в ее жизни и пока что есть. Но будет ли? Она не знала. И от этого тревожно было на душе. Там, в зоне, совершенно другой мир, сложный и непонятный, и Саня жил по его законам, она это чувствовала при встречах. И понимала, что он меняется, он уже не такой, как был. Так чего же она ждет, вернее, кого? Будет ли Саня прежним через три года?

Хотелось бы верить, но… не верится.

Глава 13

Дождь усилился, а она не взяла зонтик. Но не посвящать же водителя служебной «Волги» в свои планы? Вошла в подъезд, остановилась, стряхивая влагу со светлых волос. Подниматься в квартиру за зонтиком не хотелось, дочь увидит, наверняка спросит: куда это она направляется в дождь? Врать — излишнее напряжение создавать, а правду говорить не следовало. Когда «Волга» развернулась и уехала, Воронина выскочила из подъезда и быстрым шагом двинулась к дому Малышева. Сегодняшний разговор с Хлоповым убедил ее, что друзей больше нет. А врагов становится все больше… В теннисе, которым она иногда баловалась на кортах спорткомплекса Генпрокуратуры, было понятие «невынужденная ошибка». Так она расценивала свой вчерашний разговор с журналистом Малышевым.

Не права была однозначно, угрожала его сыну… Если бы кто-то осмелился угрожать ее дочери — с грязью смешала бы. А сама… Вела себя глупо и непрофессионально. Малышев ответил достойно, не испугался и орать не стал, только напомнил, что… А ведь и вправду может устроить ей нелегкую жизнь, если с парнем что-то случится на зоне. Есть много изданий, чьи хозяева недовольны ее действиями, но пока молчат. Дай им повод, достоверные факты — из мухи слона раздуют!

Но не только из соображений безопасности бежала она под дождем к дому Малышева, хотелось просто, по-человечески извиниться. Ибо вчера сказала то, что не следовало говорить ни при каких обстоятельствах. Угрожать детям, да еще тем, которые в трудной ситуации находятся, — подлость даже среди бандитов. И как это ее угораздило брякнуть такое?

Малышев открыл дверь, усмехнулся, оглядев мокрую гостью, посторонился, пропуская ее в квартиру. Заметно было, что он уже изрядно выпил, правда, на ногах держался вполне уверенно. Элегантным жестом попросил Воронину пройти на кухню, а сам отправился почему-то в комнату.

На кухне был накрыт скромный стол — соленые огурцы, селедка, мясные нарезки, стояла наполовину опорожненная бутылка водки. И — никого. Может быть, у него женщина в комнате? Она прислушалась — нет, тихо там, даже музыка не звучит. Зачем же он пошел в комнату?

Ответ на этот вопрос она получила через минуту. Малышев пришел на кухню с желтым махровым полотенцем, протянул его Ворониной:

— Возьмите, Любовь Георгиевна. Вытритесь, вы же вся мокрая.

— Хотите сказать — мокрая курица?

— Я этого не сказал. А если честно — вы довольно-таки привлекательная женщина, я уже говорил, что Светлана очень похожа на вас, а она — красавица. Но к сожалению, вы прокурор, и этим все сказано.

— Вы считаете, что прокурорами могут быть только мужчины? — с раздражением спросила Воронина.

Но полотенце взяла, оно было чистым и даже выглаженным, не из ванной, а из гардероба. Вытирая мокрые волосы, подумала, что сама точно не знает, где у нее в гардеробе лежат чистые полотенца, дочка занималась домашним хозяйством…

— Я считаю, что профессия накладывает свой грим на внешность ее обладателя. Понимаете, да?

— Не будем спорить, Владимир Сергеевич. Я пришла, чтобы извиниться за вчерашнее. Я сказала это… просто какое-то затмение нашло. Я ничего плохого вашему сыну не желаю.

— Я тоже. Он замечательный парень, ваши извинения принимаются, Любовь Георгиевна. А почему Светлана не пришла сегодня?

Воронина бросила полотенце на кухонный диванчик, внимательно посмотрела на Малышева, слегка прищурилась:

— Почему она должна приходить сюда? Что у вас с моей дочерью?

— Что? Да то же самое. Она невеста моего сына, она мне как дочь, как друг… А вы что подумали?

Он снова переиграл ее. Она не спрашивала, она предупреждала, а Малышев ответил просто и понятно. Чертов журналист! А ведь выпил полбутылки водки!

— Вы можете хоть иногда быть нормальным, Владимир Сергеевич? Зачем вы пьете?! Да еще и в одиночестве? Это же… бытовое пьянство, которое приводит… к весьма печальным последствиям.

— В данном случае обмываю гонорар. Статью приняли на ура, деньги дали, ждут других статей. Партии! Смешно даже слово такое произносить по отношению к этим кучкам прохвостов. Но я что? Я напишу, если заплатят. Кстати, вы, наверное, замерзли, хотите водки? Дождь льет все сильнее, а вы без зонтика. Переждите несколько минут.

— Хочу! — с вызовом сказала она.

Малышев достал из шкафа вторую рюмку, налил водки, протянул Ворониной. И чистую тарелку поставил на стол, рядом с ней вилку положил.

— Садитесь, Любовь Георгиевна, не стесняйтесь. Извините, что стол мой скромен, да я ведь не ждал гостей. Ваша дочь тут не гость, а хозяйка, и, сказать по правде, очень умелая. Чудо, а не девчонка — и красавица, и хозяйка. Будь я на вашем месте, еще раз извиняюсь за столь странное сравнение, я бы взятки брал, чтобы обеспечить такой дочери королевскую жизнь.

Воронина усмехнулась, вот тут он явно оплошал! Она села на диванчик, держа в руке рюмку с водкой.

— В таком случае могу вас заверить, что хорошей хозяйки из нее никогда бы не получилось. Так называемая королевская жизнь вырабатывает совсем иные качества у детей.

— Не всегда. И вообще это спорный вопрос. Я предлагаю выпить за наших детей, не возражаете?

Воронина задумалась. Ей очень не хотелось пить за сына Малышева, который причинил ей столько страданий, но в конце концов решила, что она может выпить за то, чтобы он вышел на волю живым и здоровым. К тому времени Светлана найдет себе достойного парня и выйдет замуж. Она согласно кивнула, подняла рюмку, залпом опорожнила ее. Подцепила вилкой кусок селедки, отправила в рот, потом взяла четвертинку соленого огурца, который тут же захрустел на ее зубах. Четвертинка огурца… Пьяница, а эстет!

— У вас нет друзей? Не с кем отпраздновать крупный гонорар, Владимир Сергеевич?

— А у вас они есть?

— Не сводите разговор к выражению «сам дурак». Вы же умный человек, ваш интеллект явно выше этого.

— Спасибо за то, что признаете у меня наличие интеллекта. Друзья у меня есть, но видеть их особого желания нет. Знаете почему? Жена, когда ушла от меня, по привычке приглашала на какие-то праздники моих друзей, тех, кто вхож был в дом. Они не могли отказаться от ужина в шикарном ресторане. А я почему-то не могу простить им этого.

— Вы много пили, поэтому от вас ушла жена?

Малышев сочувственно усмехнулся:

— Не в глаз, а в бровь, так следует оценить вашу реплику. Очень вы далеки от своей дочери, уважаемая Любовь Георгиевна. Как тут не вспомнить демократов, которые как были, так и остались страшно далеки от народа?

— Может, объясните?

— Светлана знает эту историю давно. Я никогда не был трезвенником, ну, разве что в раннем детстве, но и в одиночестве не пил. Семью обеспечивал, на Кипр летом вывозил, на Мальту. А жена… Она ушла к какому-то нефтепромышленнику. Всегда хотела быть причастной к высшему свету и не сдержалась. Ушла. А я до сих пор не могу понять этого.

Воронина опустила глаза. Действительно, дура она. Светка это знает, а она… Сколько дел проходило через ее руки, когда жена уходила к богатому, а муж пытался мстить или маньяком становился! А этот Малышев держится, в доме порядок, чистота, но боль свою глушит спиртным по ночам. Имеет право. Если бы знала, не стала бы затрагивать эту тему. Да и вообще… не стала бы так думать о Малышеве.

— Я понимаю вас, Владимир Сергеевич.

— Да откуда, милая? — усмехнулся Малышев.

— Налейте еще, — решительно сказала Воронина.

Он выполнил ее просьбу, наполнил рюмки водкой, поднял свою, но она решительно выпила, не чокаясь. Закусила соленым огурцом, внимательно посмотрела на Малышева:

— Владимир Сергеевич, у меня был любимый муж, майор уже тогда, ему прочили большое будущее. Я была за ним как за каменной стеной. Он в дочке души не чаял, и она любила его. А я была только рада этому. Знаете, баба с бабой найдет общий язык, извините за грубость, а если дочка с папой — просто влюбленная пара, так и у самой радостно на душе… Его убили при задержании особо опасной группы. Он спас жизнь своему другу Хлопову, а сам погиб. Как настоящий мужчина, понимаете? Я хочу сказать… Мне знакома страшная боль утраты и чувство пустоты, которое возникает потом. Извините, я была несправедлива к вам.

Малышев по новой наполнил ее рюмку. Теперь он был гораздо трезвее, чем когда встречал гостью.

— Спасибо, что рассказали мне это, Любовь Георгиевна.

— Спасибо… за что?

— За доверие. Моя бывшая жена приходила недавно, хотела помочь Сашке, да и вообще… вернуть прошлую жизнь. Я прогнал ее… нет, не прогнал, просто попросил уйти. У вас проще — муж был настоящим мужиком, я таких уважаю, Сашка мой — такой же. Выпьем в память о вашем супруге, Любовь Георгиевна.

Ворониной показалось, что она уже пьянее хозяина стала, но не могла отказаться помянуть Игоря. И выпила. А потом сообразила, что он сравнивал своего сына с ее мужем.

— Извините, Владимир Сергеевич, но я не хочу, чтобы моя Светка встречалась с вашим Александром, — жестко сказала она.

— Почему?

— Он связан с бандитами.

— Это исключено.

— Я знаю!

— В наше время не связан с бандитами в России только Господь Бог. Но Сашка ничего предосудительного, противозаконного не сделает никогда. И не сделал.

— Но ведь он избил хозяина фирмы, в которой работал! Вы считаете это законным действием?

— Да, если учесть причину, которая побудила его к этому. Это был настоящий мужской ответ подонку.

— Назовите мне эту причину!

— Не могу, я обещал. Но поверьте, Любовь Георгиевна, если я назову ее, вы тоже станете пить в одиночестве. Если, конечно, не все у вас еще отсохло.

— Что вы имеете в виду? У меня отсохло… что?

— Женское начало. Но я надеюсь, что нет.

— Может, объясните, что это за мифическая причина, в которую вы так веруете? — язвительно спросила Воронина. — Мне проще будет судить об этом.

— Вы уже насудили там, Любовь Георгиевна. Больше не надо.

— Надеюсь, это образ?

— Разумеется.

— Понятно. Спасибо за… за выпивку, Владимир Сергеевич, мне пора домой.

— Я провожу вас, если не возражаете.

— Возражаю. Сама дойду.

— Но там идет дождь, а у вас нет зонтика. У меня есть. Провожу вас до подъезда.

— Вы такой назойливый, Владимир Сергеевич… Ну хорошо, если у вас есть зонтик, то ладно, проводите меня… только до подъезда.

— Как ни странно — с удовольствием, Любовь Георгиевна.

Малышев сбегал в комнату, вернулся в прихожую с черным зонтом-тростью. Воронина ждала его у двери, растерянно хлопая ресницами. Вдруг пришла в голову странная мысль — да этот пьяница куда приятнее многих ее трезвых коллег. А за ней другая просквозила — может, и его сын, бандит и неуч, такой же обаятельный и умный парень, несмотря на то, что школу еле-еле окончил?

Дождь был и вправду сильный, без зонтика ей пришлось бы туго. Шутка, что ли, — промокнуть под холодным ноябрьским дождем? Ей уже не двадцать и не тридцать лет, здоровье не то… Но зонтик Малышева помог. У подъезда они попрощались.

Первым желанием, после того как вошла в квартиру, было залезть в ванну и наслаждаться горячей водой и белой пеной… если еще есть соль для ванны. За всеми хозяйственными мелочами следила дочь, а она лишь оставляла деньги в ящике гардероба. Светка знала, что и когда нужно покупать, и тратила деньги разумно. Она никогда не требовала от дочери отчета, во всем полагалась на нее. Это у нее от отца, Игорь, несмотря на свою суетную профессию, в домашнем хозяйстве был королем, все решал сам, а она только с улыбкой соглашалась с его решениями, и никогда не жалела об этом. А принципиальность у Светки — от нее. Даже теперь, зная, что дочка бегает на свидания к бандиту, она не сомневалась, что ни копейки ее денег на передачи младшему Малышеву Светка не потратила.

Ванна — да, но в комнате дочери горел свет, и она пошла туда. Светлана сидела за столом, перед ней лежал толстый том и тетрадь, куда она записывала то, что прочла в книге.

— Света, извини, я отвлеку тебя ненадолго.

— Что ты хочешь, мам? — недовольно сказала дочь, поворачиваясь к ней. — Вся мокрая… Где ты была?

— Дела, дочка, дела…

— Ну так иди в ванную, а то простудишься. На ужин я сделала котлеты с жареными кабачками, найдешь на кухне.

— Да, Света, спасибо. Ты мне вот что скажи — какая причина побудила Александра избить Полевика? Ты знаешь?

— А тебе это зачем теперь?

— Я хочу понять.

— Ты сделала свое черное дело, что толку теперь понимать?

— Но ты знаешь эту причину?

— Отстань, мам! Саня не сказал мне. Но я знаю другое: если он так сделал — значит, прав.

— Как прав, дочка? Избил бизнесмена, весьма известного… двум телохранителям тоже досталось… Что это за правота такая? Я хочу знать…

— Поздно ты хочешь, мам. Саня в колонии, все случилось так, как ты хотела. Чего дергаешься? Радуйся, что такая умная, такая всемогущая. И не мешай мне учиться.

Воронина согласно кивнула и пошла в ванную. Есть не хотелось, она все же перекусила у Малышева, а вот согреться надо бы. Замерзла. И погода — дрянь: слякоть, сырость, — и настроение — дрянь. Через пять минут она лежала в горячей воде под белой шапкой пены и расслабленно думала о том, что если Малышев умный мужик, а это так, и он доверяет своему сыну, то значит… Если тот решил избить босса — на то была уважительная причина. Но почему она не прозвучала на суде? А если принять во внимание то, что Светка доверяет этому парню, а она умная девчонка, многое знает из ее рассказов, многое понимает, то значит — была причина! Какая? И где она, черт возьми?!

И вдруг пришла догадка, и не из области криминалистики, психологии преступлений, а из области кино и литературы. Когда мужчины на суде скрывают факты, оправдывающие их? Когда дело касается женщины! А какой женщины касалось дело Александра Малышева? Да ее дочери!

Захотелось выскочить из ванны и бежать… Светка все равно ничего не знает, она и не должна знать, согласно законам жанра или, если угодно, законам порядочности этих чертовых дворян. А Малышев-то знает!

Но не скажет.

* * *

Часы в прихожей пробили девять вечера. Степан Багрянов посмотрел на свои наручные, швейцарские суперточные, и обнаружил, что напольные часы в прихожей отстают на целую минуту. Значит, нужно пригласить мастера, чтобы настроил эту башню в прихожей! Подумал и тут же забыл, сегодня ему нужно было то, что в прежние дни казалось излишним. А именно — поговорить с отцом. Всегда казалось счастьем, что поговорить с собственным отцом не так-то просто: он то чересчур занят, то отдыхает в престижном ночном клубе, то вместе с мамашкой торчит на какой-то презентации или юбилее известного актера. Классный расклад, а он в это время дома с телками забавляется. И главное — никаких дурацких вопросов, что с учебой, как готовишься к экзаменам… И никакого желания общаться с предком, к счастью, предок, похоже, тоже так думал. Класс, а не жизнь, бабки на карманные расходы есть, а сурового предка вроде как и нет. Занят он постоянно.

Но сегодня Степану хотелось поговорить с отцом. А тот как будто чувствовал это, приехал с работы довольно рано, еще мать не вернулась из своего института, где преподавала физику. Услышав, как открылась дверь, Степан вышел в просторный холл как раз в тот момент, когда отец в сопровождении двух громадных телохранителей заходил в квартиру. Приветственно махнул сыну, выпроводил телохранителей, запер дверь на три суперсекретных замка и пошел в свой кабинет.

Вот на хрена ему телохранители у порога, если живут они в охраняемом жилом комплексе «Золотые струи», куда посторонние никак не могут проникнуть? Целых два амбала, которые провожают босса аж прямо в квартиру? Бред, и только.

Степан вернулся к себе в комнату, подождал минут десять, надеясь, что отец пойдет в столовую ужинать, там проще было разговаривать. Не дождался и, тяжело вздыхая, поплелся к кабинету отца. Постучал в дверь красного дерева, услышал «да» и открыл ее.

— Слушаю тебя, сын, — сказал Багрянов, отворачиваясь от монитора компьютера. — Как дела в институте?

Из-за таких вопросов Степан держался подальше от этого кабинета, но теперь пришлось сюда войти самому, по доброй воле, чего за ним уже лет десять не наблюдалось.

— Да нормально, пап…

— С девушкой встречаешься? Кстати, мог бы и познакомить. Она москвичка?

— Да, москвичка.

Багрянов одобрительно кивнул. Он уже переоделся в домашний халат, но все равно выглядел внушительно — коренастый, с коротким ежиком седеющих волос и цепким, немигающим взглядом холодных серых глаз.

— Ну что ж, успехов. Пора, пора за ум браться, хватит дурака, понимаешь, валять. А точнее — дур с Тверской, это может плохо кончиться.

— Пап, а кто такая Любовь Воронина, прокурор? Ты что-нибудь знаешь про нее?

— То есть? — Багрянов выключил компьютер, скрестил руки на груди, внимательно глядя снизу вверх на сына. — Почему тебя интересует прокурор Воронина?

— Меня она не интересует, то есть… она мать моей девушки, Светки Ворониной. И какая-то странная.

Багрянов задумался. Степан прямо-таки чувствовал, что в его массивном черепе решается вопрос — нужно ему, чтобы такая девушка встречалась с сыном, или нет. «Самый совершенный компьютер» — так он называл свою голову, все домашние были согласны с этим определением. Кто ж будет спорить, если этот «компьютер» обеспечивал им роскошную жизнь?

— В чем проявляется ее странность? Ты виделся с ней? Она не желает, чтобы ты встречался с дочкой? Или дочка не в ладах с мамашей?

— Да нет, я ее не видел, не знаю, а Светка… хорошо ко мне относится, я ее даже домой отвозил… Она очень красивая девушка, нравится мне жутко, и… между нами еще ничего не было. Я хотел прийти к ней на Новый год с продуктами, подарками всякими, а Светка говорит, что это будет взяткой, могут даже в КПЗ посадить. Я ничего не понимаю, что ж мне в гости с пустыми руками идти?

— Правильно сделал, Степан, что спросил, — серьезно сказал отец. — Прокурор Воронина — генерал по ихней иерархии, самый одиозный сотрудник Генпрокуратуры. Другого такого тупого и упертого прокурора я во всем мире не знаю. Скажу тебе честно — если со мной что случится, ну, сейчас это вполне возможно, буду молить Бога, чтобы мной не занималась Воронина. Ты все понял?

— Нет… — честно признался Степан.

— С дочкой — встречайся, можешь ее в гости пригласить, нас с мамой познакомить, шоб все было как надо. Но будь аккуратен, никакого хамства, никакой наглости. Теперь, надеюсь, правильно понял?

— Да, пап… — растерянно пробормотал Степан.

— Помни, что ты не какой-то там нищий интеллигент, а вполне солидный и состоятельный человек. Если у тебя серьезные намерения, так и действуй, значит, серьезно, основательно.

Похоже, отец так и не решил, хорошо, что его сын встречается с дочерью прокурорши, или нет. Его знаменитый «компьютер» завис. Степан нервно теребил край куртки спортивного костюма, не мог понять, как это — вести себя аккуратно с девчонкой, которая ему нравится? Стихи ей читать, что ли? Да кому это надо, такое дело?!

— Я понял, пап… Спасибо, что растолковал… Значит, она и вправду с приветом, эта прокурорша?

— Не вздумай где-нибудь еще брякнуть такое. О делах моей фирмы с ней, то есть с девчонкой, не говори. А лучше — найди себе кого-нибудь попроще. Сдается мне, этот орешек не по зубам тебе.

Степан согласно кивнул и пошел в свою комнату. Речь отца разочаровала его. Ну и что теперь делать? Девчонка уже снится ему чуть ли не каждую ночь, а он должен осторожничать? О каких делах не должен говорить со Светкой? Можно подумать, отец рассказывает ему о том, как нужно вести бизнес! Сам же заявил в прошлом году первого сентября: мол, закончишь третий курс — буду вводить тебя в курс дела, а пока что учись.

Но это мелочи, хуже то, что отец, всегда решительный и жесткий, почему-то засомневался. Похоже, не хотел, чтобы он встречался со Светкой, но и не сказал об этом прямо. Он тоже боится эту жуткую прокуроршу?

Как ни странно, разговор с отцом лишь усилил его желание приручить загадочную девчонку, дочь прокурора. Он просто не мог не думать о ней, и чем больше думал, тем больше хотел — ее, только ее одну!

Глава 14

Карцер — это бетонная клетка два на три метра, стул у зарешеченного окна и нары, которые автоматически выдвигаются из стены в десять вечера, а задвигаются в шесть утра, не полежишь. Писать и читать здесь нельзя, кормят два раза в день, утром и вечером и, похоже, объедками, которые остались после завтрака и ужина в столовой.

Уже давно стемнело, под потолком светила лампочка, она тоже была за решеткой. А могла бы светить в торшере какого-нибудь… колбасного короля. Но оказалась здесь, на зоне, в самом страшном ее месте. Разве она виновата в этом, лампочка? Такая же, как и прочие, а вот поди ж ты! И с людьми то же самое может случиться. Одного судьба командирует в олигархи, другого — на нары. И сколько бы ни твердили сильные мира сего, что добились успехов благодаря своему уму и работоспособности, — это чушь собачья. Только невероятное стечение обстоятельств дало им невероятные блага, ибо рядом всегда были люди, которые и умнее в несколько раз, и работоспособнее, но судьба почему-то не дала им шанса. Или дала, но потом отняла. Почему она так решила — никто не знает. А если знает — никогда не скажет.

Малышев не отчаивался, попав в карцер. Он усиленно занимался поддержанием своей физической формы. Пятьдесят раз отжался от пола, потом десять раз присел на одной ноге, десять на другой, поднимаясь из последнего приседания, покачнулся, едва не потерял равновесие. Огорченно покачал головой — теряет форму. Не всегда удавалось потренироваться как следует, мешали проблемы, которые нет-нет да и возникали, если не у него, то у Бади или Дивана.

На Дивана он не злился, досадовал на самого себя. Должен был сдержаться, сохранить ясность мысли, а вот поди ж ты! Сорвался. Мудрый Рустам Сабиров всегда говорил ему: «Все у тебя есть, Саня, или будет гарантировано. Только силу духа тренируй, власть мысли над действием развивай, слушай!»

Он тренировал, но, видимо, не так старательно, как хотелось бы Рустаму. Чемпионат области выиграл, а на зональные соревнования не попал. Его поверженный противник будет представлять Московскую область, потому что он оказался в настоящей зоне.

Малышев сел на шпагат, склонил туловище в одну сторону, потом в другую. Вспомнил, как Светка просила его сделать это упражнение, и он, в одних только белых трусах, садился на шпагат. Как ее возбуждало это — словами не передать… Что она творила потом… Об этом лучше не думать, забыть и не вспоминать!

Но как это можно? Малышев встал на ноги, смахнул пот со лба, попрыгал, а потом принялся ходить по тесной бетонной клетке от двери до крохотного зарешеченного окна под потолком, успокаивая дыхание.

Резкий щелчок возвестил о том, что уже десять, от стены оторвались деревянные нары, со стуком превратились в более-менее приличное ложе. Эта колония считалась передовой, тут даже карцер был автоматизирован. Нары стали горизонтальными — значит, можно было открыть стальную дверцу и вытащить из бетонной ниши подушку и одеяло. В шесть утра все это надлежало вернуть в бетонную нишу, после чего открыть дверцу было невозможно, да и незачем — нары «приклеивались» к стене.

Малышев быстро застелил постель, простыней и наволочек тут не предполагалось, а лампочка светила после щелчка ровно две минуты, потом ее свет заметно слабел. Но он еще минут десять ходил в полной темноте по тесной клетке, успокаивал дыхание, а потом лег и закрыл глаза.

Он ни о чем не жалел. Что случилось — то случилось. Его крупно подставили, и понятно было — кто. Но мстить этой женщине он не собирался. Если Светланка дождется его — он докажет, что достоин ее любви. Если нет… Хотелось, и нужно было сказать — ну так нет, да почему-то не получалось. Потом, если он выйдет и узнает, что она счастлива с сыном колбасного короля или какого-то другого, не станет ей портить жизнь, но сейчас… Это ведь сейчас решается его судьба, сейчас она мучительно размышляет, ждать ли зэка, или жить припеваючи с состоятельным мужем… А его рядом нет, никак он не может повлиять на ее решение.

Такое было на чемпионатах мира по футболу. Мы можем пройти дальше, если кто-то проиграет кому-то. Но от нас уже ничего не зависит. Наши при таких раскладах всегда оставались ни с чем. Кто-то не проигрывал кому-то… Но что он может сделать, будучи здесь, в карцере, а не рядом со Светланкой?

Ничего.

Как попал, а?! Да можно ли было что-то изменить в этом гнусном раскладе? Он вспомнил…

— Ну пока, Вася. Жене привет передай.

— Санек, а сам-то чего не женишься? Тут у нас все говорят, что тебя встречает такая красотка!.. Даже сам Полевик «запал» на нее, как твоя дневная смена кончается — приезжает в магазин, сам заметил. Смотри, уведет, на хрен.

— Не уведет, Вася. В армию смотаюсь, потом и женюсь. Все должно быть честно.

— Дурак ты, Санек. В армии ни хрена хорошего, а такая красавица два года ждать точно не станет.

— Светланка — станет.

— Ну-ну… Ладно, удачи тебе, романтик. Дверь запирай, если придут бандиты — набей им морды как следует.

— Ко мне не придут, испугаются.

Он запер стеклянную дверь, включил сигнализацию и пошел в кабинет директора, где был диван и телефон, можно было позвонить и поспать. Светланке звонить не стал, суровая мамаша дома; позвонил домой. Отец сказал, что все у него в порядке, но, судя по голосу, не все было в порядке, отец был сильно пьян. Он думал в ту ночь именно об этой проблеме. Отцу нужна была женщина, чтобы забыть о продажной мамаше, но он даже думать об этом не хотел. Упрямый!.. Ему казалось, что все просто и ясно — ушла, и ладно. Они сами проживут, не пропадут. Но видимо, для отца это была слишком тяжелая травма — пятнадцать лет вместе, он столько сделал для нее и для него — и такое предательство. Отец сотворил все хорошее, что было в его жизни, отец всегда был его старшим другом, и уход матери он сам воспринял однозначно — предательство.

Теперь нужно было помочь отцу, но как?

Стук в дверь прервал его размышления. Странно даже, кого это нелегкая принесла? За стеклянной непробиваемой дверью стояли два мужика в камуфляже.

— Что надо, ребята? — спросил он, подойдя к двери.

— Террорист где-то тут скрывается, открой, нужно проверить помещение! — жестко сказал высокий.

Второй был поменьше ростом, но пошире в плечах.

— Тут солидный магазин, какие террористы?

— Ты что, идиот, хочешь на нары?! — хрипло сказал короткий. — Открой, мы должны проверить, он где-то тут, падла…

Он увидел удостоверения сотрудников МВД, два сразу, и заколебался. Террористы в Москве теперь не редкость, то там взорвут что-то, то здесь… Но пускать ментов в свой магазин не имел права. И все же впустил. Думал — скажет, что никого тут не было за время его дежурства, они поймут и уедут. Тем более машина с мигалками стояла у магазина.

Открыл дверь, впустил двух милиционеров и тут же пожалел об этом. Высокий с ходу ударил его резиновой дубинкой по голове, короткий добавил кулаками. Он не ожидал такого, что бы ни говорили о нашей милиции, верил ей, уж такого, что она станет грабить престижный салон меха, никак не мог подумать. Они «обрабатывали» его минуты две, дубинкой, руками и ногами, а потом связали руки за спиной скотчем, рот замотали тем же скотчем.

Он плохо помнил, что было потом, но, когда очнулся, в магазине были другие менты, а шубы на вешалках изрублены ножами так, что даже профессиональный ремонт не мог восстановить их первоначальной ценности.

Дальше был полный кошмар. Он говорил, что приехали милиционеры, искали террориста, удостоверения показывали — менты ему не верили, он рассказывал о машине с мигалками, явно милицейской — они издевательски усмехались. Приехал Полевик, директор магазина, выяснилось, что ни одной шубы не было украдено, зато испорчены — многие. Налицо — диверсия против фирмы, и виноват в том, что случилось, был он один. Менты вскоре уехали, охота была им разбираться с криминальными делами, если хозяин заявил, что сам решит эту проблему? А Полевик остался.

— Ну что, Малышев? Как ты объяснишь это?

Двое телохранителей стояли рядом с ним. А что тут объяснять, если все вдруг стало ясно. Это провокация, и организовала ее сама Любовь Георгиевна. Менты-то были настоящие, да кто ж станет искать их? Это на телеэкране, в выпусках новостей, они умные и справедливые, а на самом деле все совсем не так. Если Любовь Георгиевна стояла за этим налетом, значит, менты — и те, которые избили его и порезали шубы, и те, которые после приехали, — знали, что делать. А вернее, чего не нужно делать. Бандитские разборки, пусть сами и разбираются с ними. А крайний в этих разборках — он, Александр Малышев.

— А как вы хотите, господин Полевик?

— Ты, оказывается, дерзкий тип. Знаешь, сколько стоят шубы, которые порезали вандалы? По меньшей мере семьдесят тысяч баксов. Кто возместит эту потерю?

— Я же сказал — у них были настоящие удостоверения, настоящая машина с мигалкой. Это были менты.

— Но ты открыл дверь и впустил их в магазин.

— А что я мог сделать?

— Позвонить мне. Генеральному менеджеру. Мы бы приехали, все решили бы на месте.

— Они искали террориста. Если бы не открыл — разбили бы дверь, настроены были решительно.

— Они искали дурака и, похоже, нашли его. Значит, так, Малышев, решим эту проблему миром. На хрена нам лишние волнения, верно?

— Как… решим?

— А так. Ты приводишь ко мне свою телку на ночь, я прощаю тебе долг. Кстати, я столько, почти столько предлагал ей за ночь, отказалась. Но теперь, думаю, согласится. Лады?

— Я не понимаю, о чем вы…

— Телку свою завтра приведешь ко мне, проинструктируешь, что если нет — ты в дерьме, пусть спасает тебя. Все понял?

— Теперь все. Игнат, да? Как же ты, Игнат, козел мерзопакостный, мог предложить мне такую туфту? Ты кто такой, Игнат?! Зачем тебе быть подонком, а?!

Он стоял напротив Полевика, два телохранителя занервничали, но сам Полевик был уверен в своей правоте. Он уже думал о том, как проведет ночь со Светланкой, сука!

Хотел, чтобы он сам привел ее к нему, падла!

Два резких удара свалили Полевика на пол, еще минута понадобилась для того, чтобы два телохранителя свалились рядом, хрипя от боли. А он как в забытьи вцепился снова в Полевика.

— Ты хочешь мою девушку, сука, хочешь?! Чтобы я привел ее к тебе сам?!

Через пять минут рожа Полевика стала походить на баклажан, а он все бил и бил — не смертельно, но больно. А потом ушел из магазина. Рассказал о том, что случилось, отцу, тот, хоть и был изрядно пьян, одобрил действия сына.

Но в два часа ночи за ним приехали два автоматчика и следователь, отвезли в КПЗ.

Малышев повернулся на другой бок, скрипнул зубами. Что тут можно изменить? В чем он был не прав? Если бы эта ситуация повторилась — поступил бы точно так. Он все же дворянин, у них свои понятия о чести! По крайней мере Полевик не думал о Светланке как о доступной женщине. Любая мысль о ней причиняла ему физическую боль. И это правильно, хорошо. Но это стоило ему свободы и… может быть, потери Светланки.

Спать… Теперь нужно спать. Что было, то было, как удержать Светланку — вот что главное. Как спасти ее от всяких там колбасных королей, их сыновей? Для этого нужно быть на свободе, а он… даже не в общем корпусе, где спят все зэки, он в карцере!

Как, черт возьми, помочь Светланке не ошибиться?! Надо выбраться, хоть на время выбраться отсюда и поговорить с ней не в тюремном «разговорнике», а на воле.

Выбраться… Чего бы это ни стоило. Сказать ей, что он любит ее, считает своей единственной девушкой, другой не будет никогда. Сказать… Да просто поговорить с ней.

Глава 15

Мягкий диван, ватное одеяло, легла — и спи без задних ног, а вот же — не спится. С детства знала, что девушка должна быть скромной, не думать о всяких глупостях, но думалось же! И как ни вертись, избавиться от этих мыслей не удавалось!

А они такие простые — был бы Санька рядом, вот здесь, на этом диване, и как бы изменилась жизнь! Она бы стала сплошным фейерверком страстей и удовольствий, красивым и ярким фейерверком. Вдвоем с Санькой они такое могли устроить…

Где он сейчас, о чем думает? Если не спит, наверное — о ней… А она? Лежала и злилась. Нет его рядом, значит — сам виноват. Почему он оказался там? Почему вдруг избил своего хозяина, сотворил глупость несусветную, почему?!

Не могла понять. Они же договорились… он поклялся ей, что без причины драться не будет, прекратит всякие отношения с Вадимом, чтобы у матери не было повода называть его бандитом. Значит, была причина? Какая? Владимир Сергеевич сказал, что это чисто мужские дела и Саня поступил правильно. Больше — ни слова. Что это за мужские дела?!

Глупо, глупо! С Вадимом не встречается, а хозяина фирмы избил при свидетелях! Зная, как относится к нему ее мать, зная, что нужно быть осторожным! Что же это такое с ним случилось? На свидания ездила, сколько ни спрашивала — лишь усмехался в ответ. Иногда говорил: «Так было надо, Светланка».

Кому это надо?!

Теперь он там, за колючей проволокой, а она одна в этом огромном пустом городе, рядом с мамашей, которую возненавидела после суда. Какой-то придурок пытается ее купить, золотые горы обещает… Другие придурки, случается, прямо на улицах останавливают машины, распахивают дверцы: «Поехали, красавица, куда хочешь, только скажи!» Потому что Сани рядом нет.

Как же он мог так поступить?!

Мамаша вдруг озаботилась, хотела выяснить, что же так разозлило Саньку? А раньше не могла это выяснить? У нее же следователи самые лучшие, друзья менты…

Она догадывалась, что «чисто мужские дела» каким-то образом связаны с ней, Саня обо всем рассказывал ей, а тут замкнулся и — ни слова. Да и Полевику, фирмачу этому чертову, она явно понравилась. Ну и что? Иногда к ней на улицах приставали, когда Саня покупал мороженое, так он же морду никому не бил, просто объяснял, что девушка с ним, просто и внятно, всегда мужики мигом отвязывались. Даже если Полевик и сказал что-то, Саня просто не мог его ударить!

Вспомнила судебный процесс, речь обвинителя, кажется, у него была странная фамилия Бромчик. Вспомнила и на всю жизнь запомнила слова судьи, пожилой женщины, которая с некоторым удивлением заметила, что весьма польщена работой Генеральной прокуратуры, которая находит время и для таких малозначительных судебных процессов. Запомнила потому, что холодный пот заструился вдруг по спине, и стало ясно — теперь-то мамаша упечет Саню далеко и надолго. Так ясно, что в глазах потемнело, едва не потеряла сознание. Владимир Сергеевич сидел рядом, крепко сжал ее ладонь, легонько похлопал по плечу, успокаивая. Это помогло.

— Ваша честь, таким образом, мы имеем дело с необузданным, агрессивно настроенным молодым человеком, который привык решать все свои проблемы путем насилия. Он занимался в школе карате Рустама Сабирова, подавал большие надежды, видимо, это и дало подсудимому Малышеву уверенность в своей безнаказанности.

— Протестую! — крикнул адвокат. — Мой подзащитный характеризуется исключительно с положительной стороны как спортсмен. В зале находится Рустам Сабиров, он готов…

Адвокат был какой-то несолидный — пожилой, с редкими волосами, прилизанными ко лбу, в потрепанном пиджаке… Оно и понятно, у Владимира Сергеевича не было денег, чтобы нанять солидного адвоката. Зато представитель обвинения был осанист, важен, одет в отлично сидящий на нем прокурорский мундир. И это тоже было понятно. Как она ненавидела тогда свою родную мать!..

— Протест принимается, — сказала судья. — Свидетели выступят в свое время. Продолжайте.

— Я не настаиваю на своем утверждении, ваша честь, но факты налицо. Малышев не блистал успехами в учебе, зарекомендовал себя как личность неуравновешенная, способная на необдуманные поступки и как подручный местного криминального авторитета Вадима Дусина.

— Протестую! — снова крикнул адвокат. — Мой подзащитный был знаком со многими жителями района, в том числе и с Вадимом Дусиным, хозяином диско-клуба. Но это не означает, что он был связан с преступными группировками, равно как и то, что Вадим Дусин является преступным авторитетом.

— Протест принимается. Будьте осторожны в своих суждениях, Павел Григорьевич.

— Хорошо, ваша честь, я заканчиваю. Мы имеем дело с фактом бандитского нападения на хозяина солидной торговой фирмы. Нападения, которое, как заявил сам обвиняемый, обосновывается только фактом его личной неприязни к уважаемому бизнесмену. Это не просто факт нападения, это угроза всему нашему обществу. Разнузданный молодой человек, троечник и хулиган, имевший приводы в милицию, набрасывается с кулаками на бизнесмена, который принял его на работу, человека без образования, с подозрительной биографией, но принял. Поверил в него. И был жестоко наказан за это. Был избит сам, также пострадали и его телохранители. Если этот факт оставить без жесточайшего наказания, любой охранник и мелкий клерк сможет избивать своего работодателя только лишь за то, что испытывает к нему личную неприязнь. А это означает, что московские предприниматели будут нанимать на работу не москвичей, от которых непонятно чего можно ожидать, а иногородних. И повинны в этом будем мы — правоохранительные органы и наш московский суд. Поэтому я требую наказать Малышева по всей строгости, а именно — лишением свободы на срок семь лет по совокупности статей…

Она не помнила названия этих статей, снова все поплыло перед глазами, ужас заполонил душу. В выступлении прокурора явно чувствовалась рука ее матери, ее манера говорить о Сане. И значит, надеяться было не на что. Потом выступал адвокат, свидетели, дело было несложное для судьи, факт нападения доказан, подсудимый свою вину не отрицает. Судья едва заметно усмехнулась, когда давали показания телохранители Полевика и сам он. Видимо, не могла понять, как два здоровенных мужика, да и сам Полевик отнюдь не доходяга, могли пострадать от восемнадцатилетнего парня вполне нормального телосложения. Люди, сидевшие в зале суда, восприняли это однозначно — раз парень смог побить таких бугаев, значит, молодец! Любые слова Сани сопровождались аплодисментами. А он только подтверждал, что избил Полевика на почве личной неприязни. Не понравилось ему, что тот пришел ночью в магазин с проверкой, разбудил.

Ни она сама, ни судья, ни люди в зале не верили этим словам. Все видели — парень-то вполне нормальный, не мог он так поступить. Что-то здесь не так, даже судья пыталась растормошить Саню, понять, что же за причина подвигла его на столь глупый поступок. Ведь понимал же, чем для него обернется это нападение. Саня все понимал, но сказал, что причина — личная неприязнь к хозяину фирмы.

Прокурор неистовствовал, встревал после каждой реплики свидетелей, судья останавливала его и внимательно смотрела на Саню. Словно давала понять: «Я оправдаю тебя или назначу условное наказание, только помоги мне, расскажи, что же было на самом деле!» А он молчал и выглядел совершенно спокойным.

Три года лишения свободы в колонии общего режима — огласив приговор, судья с укором посмотрела на Саню. А он согласно кивнул в ответ. Светлана смогла его обнять и поцеловать, а потом, выйдя из зала суда, подошла к прокурору и влепила ему звонкую пощечину. Люди в коридоре замерли, ожидая, что наглую девицу сейчас скрутят и увезут.

— Ты тварь продажная, говнюк несчастный! — закричала она.

Ударила бы еще раз, но Владимир Сергеевич обнял ее, сковывая руки, отвел в сторону.

— Козел ты, ублюдок! — кричала она. — Ну давай, арестуй меня, посади, тварь!

Никто в коридоре не сомневался, что за такие слова в адрес человека в солидном прокурорском мундире и увезут, и посадят непременно и немедленно. С прокурорами без толку спорить, а оскорблять их никто не может безнаказанно. Каково же было их удивление, когда солидный прокурор растерянно развел руками и пробормотал:

— Не надо… держи себя в руках… — и поспешил к выходу.

Не арестовал, даже испугался!

— Успокойся, Света, пожалуйста, прошу тебя, — шептал ей на ухо Владимир Сергеевич.

Она и сейчас не могла успокоиться, вспоминая этот процесс. Почему Саня так безропотно согласился с идиотской формулировкой — избил на почве личной неприязни? Даже судья была на его стороне, нужно было рассказать о том, что произошло на самом деле. А он спокойно молчал. Спокойно оставил ее в полном одиночестве! Дурак!

Да разве только он? Когда Саню арестовали, позвонила Ивану Дмитриевичу Хлопову, другу семьи, помнила, как он говорил на похоронах отца, что сделает все, что в его силах, если нужно будет помочь семье Игоря Воронина. Она ведь тоже семья, позвонила, попросила его помочь Сане избежать сурового наказания, все объяснила. Но Иван Дмитриевич только заохал, как баба, сказал, что не может влиять на правосудие, все в руках закона…

Как будто она не знала, как можно трактовать этот закон, если имеешь силу! И это означало только одно — мать всех напугала, всех заставила работать на себя. А сама хотела только одного — избавить ее от Сани!

Зараза! Еще о чем-то говорить пытается, хочет знать, почему Саня избил Полевика!

Теперь-то что это может изменить?!

Она не плакала, глаза были сухими, но тоска холодной жабой легла на грудь. Вот эта левая грудь, которую Саня так любил целовать, была тяжелой и холодной, давила на сердце…

Хорошо бы уснуть, да не получалось. «Эх, Саня, Саня, что ж ты наделал? Дурак».

Зазвонил телефон, Светлана посмотрела на аппарат в своей комнате и не двинулась с места. Наверное, матери звонят по работе, пусть она и берет трубку.

Не только она не могла уснуть в этот вечер. Полковник Хлопов вернулся домой в дурном настроении. Ужин ему не понравился, наорал на жену, а она взяла да и обиделась. Младший, Вадим, пришел, чтобы сказать ему: «Ты, папа, настоящий Скалозуб. Зачем обижаешь маму?» Досталось и сыну, хотя и не очень, весь запал ушел на жену. Тем не менее парень распсиховался, убежал к себе.

Идиоты! Устроил им безбедную жизнь в четырехкомнатной квартире, где у каждого была своя комната, оборудованная по последнему слову… кому что нравилось. У младшего — компьютер и аудиоаппаратура высшего уровня, у жены — пуфики и косметика в спальне. А в гостиной — кожаная мебель, солидные горки и бар с набором лучших мировых напитков. Знали бы, чего это ему стоит! Не знали и знать не хотели.

Хлопов всерьез обиделся на всех и спать решил в своем кабинете, который был обставлен сообразно его личным понятиям о солидной жизни — массивный рабочий стол с компьютером, кресло на колесиках, кожаный диван и два таких же кресла, полки с книгами. Что-то похожее он видел когда-то по телевизору, показывали интервью со знаменитым писателем, ну вот и себе устроил такое же… логово.

Не думал, что придется скрываться тут от сердитых членов семьи, но вот оно так и случилось. Дураки, не понимают, не ценят, и черт с ними!

Разозлился он после сегодняшнего звонка Любки Ворониной. Зачем-то опять понадобился ей. Но так противно было видеться с ней после глупого, немотивированного ареста парня, а потом после подставы его и суда, что… отказался. Не баба, а прямо-таки изверг какой-то! О чем с ней говорить, после того как невиновного парня запихнули в зону?

Он и сам жил и действовал не всегда по закону с большой буквы, который клялся защищать, а что поделаешь? Да, участвовал в солидных разборках, посредничал, помогал большим людям избежать уголовного преследования или хотя бы смягчить его. Такова жизнь, не он же придумал ее правила? Можно подумать, хоть один из многих десятков министров, уволенных из правительства, живет на скромную зарплату преподавателя! Но подставлять восемнадцатилетнего пацана, ни за что загонять его в зону — это уж слишком.

Она сумасшедшая, Любка, сдвинулась, оберегая дочку! Да и пусть бы встречались, коли хочется, ей-то что? А вот поди ж ты! На такое дерьмо решилась, неподкупная наша прокурорша. Сегодня отказался с ней встретиться, а она — большой начальник! Как воспримет это, как повернет дело? Ни хрена не ясно, сдвинутая баба! Ну и как тут быть спокойным?

А домашние ни черта не понимают! Хоть бы задумались: как жить будут, если с ним что случится? У старшего-то свои заморочки, бизнесмен, живет в свое удовольствие и вряд ли захочет ограничить себя ради родственников, которых видит в лучшем случае раз в месяц!

Хлопов постелил простыни на кожаном диване, включил телевизор, лег. И тут зазвонил телефон. Он потянулся, взял трубку радиотелефона, почти не сомневаясь, что это Воронина. Лег, негромко буркнул в трубку:

— Да?

— Иван Дмитриевич? Это вас Шестипалов беспокоит.

Один из двух оперативников, которые осуществили погром в магазине Полевика! Хлопов внутренне напрягся, предчувствуя новые проблемы.

— А-а… Привет, Миша. С чем пожаловал?

— Да проблемы у меня, Иван Дмитриевич. Частный сыск не очень-то прибыльный бизнес, да и проблемный. Бывает, что нарвешься на того… с кем не можешь совладать.

— Это да. Ну так ты сам того захотел. Работал бы в органах, так все нормально было бы.

— Теперь уж не вернусь, свобода, она дороже всего. Иван Дмитриевич, так мне нужны бабки, пять тысяч баксов, надеюсь, поможете. Помните меховой салон? По вашему приказу действовали с Артеменко, царство ему небесное.

— Миша, тебе за это заплатили, — осторожно напомнил Хлопов.

— Проблемы навалились, вы ж понимаете… Пять тысяч, Иван Дмитриевич, для вас это разве деньги? Лучше всего решить этот вопрос завтра.

Шестипалов организовал свою охранную фирму на деньги, которые получил за нападение на салон мехов на улице Журенко. Значит, бизнес не удался, и теперь ему нужны деньги, а потом еще и еще…

— Миша, ты понимаешь, с кем говоришь?

— Отлично понимаю, Иван Дмитриевич. И заранее подстраховался. Дискета с моими откровениями в нужных руках, если что со мной случится — будет обнародована. Я вам не завидую в этом случае.

Говорил он уверенно, нагло. Напоминать о том, что доказать его причастность к нападению на магазин практически невозможно, а вот Шестипалов гарантированно угодит на зону, вряд ли стоило. Бывают ситуации — когда «пан или пропал», загнанный в угол человек способен на все. Его конкретная угроза — чепуха, но если начнутся масштабные проверки, много чего могут обнаружить люди из отдела собственной безопасности.

— Понял, Миша, понял тебя правильно. Так чего ты хочешь?

— Пять тысяч баксов завтра. И обещаю вам, Иван Дмитриевич, это последняя просьба. Лады?

— Договорились, Миша. Завтра позвони мне на службу, скажу, где встретимся. Ну, бывай!

Больших трудов стоило Хлопову сохранить видимость спокойствия. После всего, что было сегодня, этот звонок — капля, которая переполнила чашу терпения! Миша обнаглел, с ним разберутся… лучше — если оперативники Генпрокуратуры. А еще лучше, если Любка сама займется наглецом, в конце концов, это ее проблема! Он торопливо набрал телефонный номер.

— Але, Люба, привет, Иван. Не разбудил?

— Да нет, не спится мне. Что-то случилось, Ваня?

— Проблемы у нас, Люба, проблемы по делу нашему, ты сама знаешь какому.

— Говори, Ваня.

— Это не телефонный разговор, Люба. Но дело серьезное. Надо встретиться.

— Хорошо, завтра в десять, пропуск я тебе закажу утром. Годится?

— Не годится, Люба. Нужно поговорить без свидетелей. Подумай, как это устроить.

— Как? — В трубке возникла короткая пауза, а потом Воронина уверенно сказала: — Приезжай за мной в половине десятого. Подбросишь на службу, в дороге и поговорим. Водителя я предупрежу, чтоб не приезжал. Нормально?

— Вполне, Люба, до завтра. Спокойной ночи.

Хлопов положил трубку на аппарат, натянул одеяло до подбородка. Она решит проблему, но успешно ли? Ей ведь ничего не грозит, Шестипалов завязан на нем, и только на нем. Запросто может активизировать свои показания и после того, как будет нейтрализован. Да это теперь ее дело, поймет, что ситуация серьезная, грамотная…

Эх, вот оно как бывает! Была мягкая и пушистая, улыбчивая красавица, которая больше всего опасалась, что невиновный человек может пострадать или приговор будет вынесен слишком суровый. А после того как погиб Игорь, кем стала? Прямо-таки образцовым инквизитором, ни купить, ни запугать невозможно.

Его жена такой никогда не станет, привыкла жить за ним как за каменной стеной, пропадет ведь без него. Хлопов побрел в спальню. Лег рядом с женой, обнял ее.

— Зин, у меня трудности, — пробормотал он. — Ты прости, что я орал за ужином, но… Трудности, и серьезные.

— Тебя посадят, Ваня? — просто спросила жена.

Вот такие они, жены! Стараешься, а на уме только одно — скоро ли тебя посадят? Дуры! А может, и не совсем, понимала ведь, что отнюдь не на милицейскую зарплату они живут.

— Не в этом дело, Зина, меня никто не посадит. Любка Воронина не позволит. Мы с ней в одной упряжке, понимаешь?

— Ваня, когда пять лет назад мы отмечали какой-то праздник вместе с Любкой, я поняла — она не совсем нормальная.

— Она генерал прокуратуры, очень влиятельный человек.

— Лучше бы держаться подальше от таких влиятельных сумасшедших, Ваня.

Хлопов был полностью «согласен с женой. И поскольку она не возражала, приступил к своим супружеским обязанностям. Они ненадолго избавили его от тоскливых мыслей.

Глава 16

Когда полковник Хлопов остановил свою «тойоту» у подъезда весьма скромного дома на Пречистенке, Воронина уже стояла у подъезда. Немолодая женщина в строгом сером костюме, с черной сумочкой, висящей на правом плече. Седеющие волосы коротко подстрижены, на лице никакой косметики, хотя она была прямо-таки необходима, лицо уставшее, синяки под глазами, видно, что плохо спала. Но выцветшие голубые глаза смотрят уверенно, жестко.

— Поехали, — сказала она, усевшись на переднее сиденье «тойоты». — Что у тебя за проблемы, Ваня?

— Один из парней, которые работали по меховому салону, ушел в частный бизнес, решил стать сыщиком, придурок. Теперь у него возникли проблемы, видимо, нарвался на крупную шишку, которая может дать отпор…

— И теперь требует от тебя денег, короче — шантажирует? — перебила его неторопливый рассказ Воронина.

Она все на лету схватывала. И в который уж раз за свою жизнь Хлопов подумал, что женщины — существа более жестокие и решительные, чем мужики. Что преступницы, что прокурорши. У мужиков какая-то логика имеется, какой-то выпендреж присутствует, даже у маньяков, а женщины, если решили кому-то отомстить за оскорбление, действуют целенаправленно, не считаясь ни с какими опасностями, не придерживаясь никакой логики. Идут напролом, чем нередко ставят следствие в тупик, на собственном опыте убедился.

— Ты все правильно понимаешь, Люба. Дискета у него имеется, грозится обо всем рассказать, если не заплачу пять тысяч долларов. Откуда у меня такие деньги?

Воронина оглядела его машину, саркастически хмыкнула. Хлопов напрягся.

— А ты, значит, выдашь меня в случае опасности?

«Не в бровь, а в глаз», — машинально подумал полковник. И разозлился:

— Не про то говоришь, Люба. Я тебе помог как другу, как вдове моего лучшего друга. Теперь позаботься сама о том, чтобы эта дурацкая просьба была нейтрализована, — жестко сказал он. — Я не обещал покойному Игорю, что буду платить шантажистам бабки после того, как выполню свою клятву! Или ты думаешь по-другому?

— Пожалуйста, успокойся, Ваня, следи за дорогой, не хватало еще, чтобы два солидных чиновника силовых структур въехали в автобус. Твоя Зина не поймет этого.

— Поймет, не переживай за нее.

— Я не думаю, что ты должен платить, более того, не думаю, что должен переживать по этому поводу. Данные шантажиста.

— Знаешь, какие бы мы ни были, но потеря сотрудника всегда тяжело переживается, — задумчиво сказал Хлопов. — Но теперь благодаря тебе я рад, что второй парень погиб при задержании банды грабителей. Не рад, а как-то спокойнее на душе от того, что он погиб. Благодаря тебе, Люба.

— Хватит соплей, Ваня. Данные.

Хлопов рассказал ей все, что знал о Шестипалове и его охранной конторе, которая на самом деле занималась частным сыском. Воронина не записывала, только согласно кивала, запоминая информацию и продумывая свои дальнейшие действия. Хлопов так не мог, оставалось еще раз поразиться способностям женщин. Дальнейший путь они проделали молча, и, лишь сворачивая на Петровку, Хлопов не выдержал и спросил:

— Люба, парня-то посадили. У него могли быть проблемы материального порядка на службе, но посадить на три года… Это ведь ты организовала.

— Он избил хозяина фирмы, при свидетелях. Я не заставляла его это делать.

— А если хозяин в качестве компенсации приказал привести на ночь девушку парня, твою Светку? Денег-то возместить ущерб у него не было наверняка.

— Что-о?! — закричала Воронина, вцепилась в плечо полковника, тряхнула его так, что «тойота» вильнула, едва не вылетев на противоположную сторону движения.

— Успокойся ты, черт возьми! Это у них нормальный расклад, вернее, нормальный расчет. Конечно, если девчонка симпатичная. А Светка у тебя — красавица. Вот парень и набил морду этому говнюку.

— Заткнись, Ваня, все, хватит! Я сама разберусь с этим.

У ворот знаменитого здания на Петровке, 38 она вышла из машины, обошла ее, открыла дверцу водителя:

— Ваня, забудь об этом. Я решу все проблемы. И знаешь что? Я ошиблась и постараюсь исправить свою ошибку. Пока, привет Зине передавай.

Воронина решительно пошла во двор, ей даже пропуск предъявлять не пришлось, дежурный на КПП вытянулся по стойке «смирно», завидев прокуроршу. А Хлопов не сразу тронулся с места, еще несколько минут сидел неподвижно в машине, пытаясь понять, что означают последние слова Любки. Она, с ее-то опытом и проницательностью, не могла понять, почему парень избил хозяина фирмы? Скорее, не хотела — это да. Попался, ну так это ей и нужно было. А что ж такое теперь случилось? Совесть проснулась? А она у нее была? Тот еще вопрос!

В своем кабинете Воронина минут десять сидела молча, разглядывая свои ненакрашенные ногти. То, что сказал Хлопов, пронзило ее, будто разряд тока или молния. Если бы не страшные усилия воли, до сих пор дрожала бы всем телом.

Но этого просто не могло быть! Хозяин фирмы Полевик знал, чья дочь подруга Малышева. Должен был знать! Или все же не знал? И тогда что же получается? Известие о том, что парень избил хозяина фирмы вместе с телохранителями, обрадовало ее. Попался наглец, теперь не отвертится. Поручила вести это дело Бромчику, а что там вести? Дело простое, от других, более важных, следователя не отвлекало, главное было — расставить всех действующих лиц на соответствующие линии. И он с этим прекрасно справился. Начальство расценило эту акцию как удачный ход — Генпрокуратура не только серьезными делами занимается, но и следит, чтобы в обычном судопроизводстве соблюдались закон и порядок. То есть везде успевает, несмотря на всем известные материальные трудности. Но она… ошиблась? Воронина резко выпрямилась в своем кресле, нажала на кнопку селектора, велела секретарше вызвать Бромчика.

Это даже и не ошибка, это провал… в ее личной жизни. Но так просто не могло быть, не могло!

Или все же могло?

Через пару минут секретарша доложила, что старший следователь по особо важным делам Бромчик прибыл.

— Я жду, — сказала она.

— Добрый день, Любовь Георгиевна. Что-то серьезное? — спросил Бромчик, войдя в кабинет.

— Садитесь, Павел Григорьевич. Да, серьезное. Вы помните дело Малышева, на котором были обвинителем?

— Не забыл еще, Любовь Георгиевна. Дело простое, но… странное. Подсудимый, вполне симпатичный парень, отлупил троих здоровых мужиков — бизнесмена и двух его телохранителей, — и, наверное, у него были на то причины. Как вы посоветовали, я попросил запредельную меру наказания и, честно сказать, вздохнул с облегчением, когда судья ограничилась тремя годами. Она бы оправдала его, если бы парень сказал о причине нападения на хозяина фирмы. Но он молчал. Я полагаю, дело касалось женщины. Только в этом случае настоящие мужики молчат до упора. Этот парень оказался настоящим мужиком.

— Что же раньше не сказали мне об этом?

— Вы не спрашивали, Любовь Георгиевна. И честно говоря, мне показалось, что вам нужно было посадить этого пацана.

И этот про то же! Не может быть столько совпадений!

— Я просто хотела, чтобы и в этом, частном, деле мы обеспечили главенство закона над эмоциями.

— Я полностью это обеспечил. Но извините, Любовь Георгиевна, потом позвонил начальнику колонии, попросил, чтобы Малышеву были созданы нормальные условия. Виноват…

Вот и Бромчик, мужик жесткий, если не сказать — жестокий, завел ту же арию! Выходит, они все добрые, а она — злодейка?! Чертовщина какая-то! Чем он их купил, этот Малышев? Хотя… если отлупил троих здоровяков, защищая честь Светки, то… Как не уважать такого парня? Но этого просто не может быть! Они все купились на его мастерство, на то, что запросто отлупил тех мужиков!

Но ведь не дурак. Просто так не мог этого сделать…

— Павел Григорьевич, у нас возникли проблемы. Они касаются нас с вами и носят конфиденциальный характер. Вы готовы к подобному разговору?

— Да. Я с вами, Любовь Георгиевна.

Сказал — как отрезал. Мужчины в силовых структурах обожают работать под началом женщин, ибо точно знают — их не предадут, не подставят.

— Некий говнюк, бывший оперативник, а ныне хозяин частной охранной фирмы «Перст» Шестипалов угрожает нам, считает, что процесс над Малышевым был сфабрикован.

— Понял, Любовь Георгиевна.

— Возьмите группу прикрытия. Если найдете у него незаконное оружие или наркотики — никто не удивится. Знаете, как нужно действовать против тех, кто угрожает нам?

— Нет проблем, Любовь Георгиевна. Я пошел?

— Да. И еще, Павел Григорьевич. Я освобожу этого парня. Мы все были не правы. Думали о бизнесе в России и забыли нашего, российского, человека, который важнее бизнеса.

Даже президент не мог запросто освободить человека из мест заключения, но если Воронина сказала об этом, значит, так и будет.

— Я бы расцеловал вас, Любовь Георгиевна… — с улыбкой сказал Бромчик.

Воронина и сама усмехнулась. Первый раз слышала такое от подчиненного. Надо же, осмелился брякнуть! Но приятно, черт побери, приятно было слышать это. Значит, права она.

Когда Бромчик ушел, Воронина снова задумалась. Если все это правда… Она должна немедленно заняться возвращением сына Малышева в Москву. Он набил морду не только бизнесмену, но и его телохранителям — Игорь сделал бы то же самое.

Да и отец его, пьяница, как думалось поначалу, не такой уж плохой человек. Умный, ироничный, симпатичный… А что пьет… Жена ушла к нефтепромышленнику, это же страшный удар. Он гасил свою боль в вине, такую боль, что пострашнее ее собственной. Игорь погиб как герой, его похоронили с почестями, а жена Малышева просто предала его. Подло и гнусно предала. Вспомнились слова дочери о Малышевых, она не просто любила младшего, сына, но и уважала отца, очень уважала. Значит… он хороший, честный человек. Да, сорвался, потерял должность, угробил карьеру, но не потерял человеческий облик, не стал мстить женщинам за предательство жены, посвятил себя сыну (потому так уверен был в его будущем) и девушке сына (потому Светка так уважает его). Сорвался, это понятно, даже очень понятно — он ведь мужчина, самолюбив, такое пережить можно, если рядом есть любящая женщина. А рядом с ним никого, кроме сына и ее дочери, не было. Но они-то, влюбленная парочка, сами собой любовались, а он помогал им… Когда помогать нужно было ему самому.

А она? Всем ярлыки навесила… Ну и что получила в ответ? Дочь, которая не хочет с ней разговаривать? А зачем?

Воронина взяла телефон, набрала номер.

— Але, Василий Иванович?

— Да, — ответил ей жесткий бас. — Слушаю вас.

— Из Генпрокуратуры вас беспокоят. Воронина.

— Любовь Георгиевна… — Бас стал значительно мягче, того и гляди в тенор превратится. — Как же, знаем про вас. В среде моих подопечных вы очень уважаемая личность, поверьте, это так. Да и не только моих, я общаюсь с коллегами, то же самое. Воронина — это легенда, поверьте мне.

— Спасибо за лестные отзывы, Василий Иванович. У вас содержится заключенный Малышев Александр.

— Да, мы поддержали его на первых порах, назначили на хорошую работу, но, к сожалению, он сорвался. Находится в карцере.

— Причина?

— Хотел отрубить руку другому заключенному.

— Причина?

— Тот нелестно отозвался о его девушке.

Опять то же самое! Что он, дурак, себе позволяет?! Хотя… какой же дурак, если девушка — ее дочь? И в который уж раз подумала, что Игорь сделал бы то же самое!

— Василий Иванович, у меня к вам просьба — немедленно перевести Малышева в больницу, в его деле много пробелов, есть подозрение, что парень осужден по ошибке. Мы занимаемся проверкой этого дела. Разумеется, Малышеву не следует говорить о моем звонке.

— Извините, уважаемая Любовь Георгиевна, но порядок есть порядок. У меня свое начальство, я ему подчиняюсь.

Это он ей говорил про порядок! Должного порядка нет ни в одном исправительном учреждении, это знают все, но до поры до времени закрывают глаза на вопиющие нарушения. А что поделаешь, если денег ни на что не хватает? Правда, иногда устраивались показательные проверки с соответствующими оргвыводами, и, похоже, адрес очередной определен.

— Я ведь не прошу вас освободить его или предоставить комфортные условия, — напомнила она. — Единственная причина, по которой я обратилась к вам, — не допустить, чтобы парень сорвался до окончания проверки этого дела. Впрочем, если моя просьба для вас ничего не значит, извините.

— Любовь Георгиевна!.. Обождите. Конечно, ваша просьба значит для меня многое. Хорошо, сделаю все, что надо. Понимаете, у меня племянник мается в Костроме, плохо ему там, достали бандиты. Сабинин Егор Евгеньевич. Если б его перевели ко мне… я человек строгий, никаких поблажек, но и никаких издевательств не позволил бы.

— Я поняла. Ну что ж, Василий Иванович, посмотрю, что тут можно сделать. Надеюсь, помогу вам.

— Спасибо, Любовь Георгиевна, а я прямо немедленно самолично этим Малышевым займусь, можете не сомневаться. Ну а как же, если есть подозрения, что человек осужден невинно? Нельзя, чтобы пропал.

— Всего вам доброго, Василий Иванович. Надеюсь, вы правильно меня поняли.

Воронина бросила трубку на аппарат, откинулась на спинку кресла. Малышева переведут в больницу из карцера — это серьезная услуга. Следует немедленно заняться переводом родственника Василия Ивановича из Костромской колонии общего режима в Дорохин. И еще — необходимо срочно встретиться с Малышевым-старшим, он точно знает о причине нападения его сына на бизнесмена, должен или подтвердить, или опровергнуть ее сомнения. Пора поставить точки над i.

Но вначале следует дождаться сообщений от Бромчика. Ваня Хлопов серьезно испугался, ну да ладно, его она избавит от ненужных проблем.

Глава 17

Автоматчики в масках ворвались в скромный офис охранной фирмы, единственного сотрудника, а также хозяина охранной фирмы «Перст» оттеснили в сторону, поставили лицом к стене. В это мгновение Бромчик, вошедший вслед за группой «физического прикрытия», положил в нижний ящик стола пистолет и пакетик с героином, двадцать граммов, и лазерный диск.

— Понятые, пожалуйста, войдите, — скомандовал он, быстро отойдя от стола.

Понятые — двое пенсионеров из соседней квартиры — робко вошли. Офис фирмы «Перст» располагался в жилом доме на Остоженке, в однокомнатной квартире на первом этаже. Хозяева, наверное, жили на даче, а может, у родственников, квартиру сдавали — в Москве такое не редкость, особенно среди пенсионеров. На скромную пенсию не проживешь…

— Пожалуйста, смотрите внимательно. Все, что будет извлечено и приобщено к делу, должно быть подтверждено вами в письменной форме.

— Наверняка что-нибудь подложил, — с ненавистью сказал Шестипалов.

Он не видел, как выдвигался ящик, стоял лицом к стене, и не слышал, «физики» в этот момент громко орали, но понял, в чем дело. Пара несильных ударов по ребрам заставила его замолчать. Пенсионеры испуганно замерли посередине скромного офиса, в котором были только стол, кресло и стул для посетителей, мощный компьютер да железный сейф.

— Вы вошли сюда следом за мной, как только я убедился, что никакой опасности для жизни не существует, — объяснил Бромчик. — Я к его столу и тем более к сейфу не подходил и, конечно же, ничего не мог подбросить.

Пенсионеры согласно закивали.

— А теперь внимательно смотрите, что мы будем извлекать из стола, офис принадлежит человеку, который официально занимается частной охранной деятельностью, а на самом деле шантажирует московских бизнесменов. Пожалуйста, будьте внимательны.

Шестипалову надели наручники и усадили на стул для посетителей. Пенсионеры подошли поближе к столу, и Бромчик открыл верхний ящик. Достал из него пистолет, аккуратно положил на стол. Старушка испуганно ахнула при виде оружия.

— Это «ИЖ-71», маломощный пистолет, наверняка у гражданина Шестипалова имеется на него разрешение. Да вот оно… номер совпадает, все правильно. — Бромчик достал и разрешение, положил рядом с пистолетом.

— Тебя Хлопов послал, да? — спросил Шестипалов. — Знаю я ваши штучки, сам работал… Если что-то найдешь… подброшенное, ему кранты, понял?

— Молчать! — рявкнул громадный оперативник.

Бромчик достал из верхнего ящика две записные книжки, четыре использованные авторучки, связку ключей. Средний ящик оказался пуст, из нижнего были извлечены две папки, набитые бумагами, и… еще один пистолет.

— А вот это уже серьезно. Боевой пистолет Макарова, на него разрешение не выдается. Что у нас тут еще имеется? Господа понятые, вы внимательно смотрите? Это здесь было, или я сам положил?

— Было, было, — важно кивнул старик. — Вы только ящик открыли и все достаете из него.

— Целлофановая упаковка, а в ней вещество белого цвета. И это вещество… — Бромчик надорвал ногтем упаковку, попробовал на вкус, яростно сплюнул. — Чистый героин. Да-а, тяжела работа шантажиста, приходится стимулировать себя. Тут еще и лазерный диск имеется. Что на нем?

Шестипалов болезненно скривился, хотел возмутиться, но только отчаянно мотнул головой. На плече лежала тяжелая рука оперативника, особо не возмутишься. Да он и не сомневался, что все будет именно так. Едва увидел людей в масках и сразу все понял. Но… это были не люди Хлопова. А мужик представился следователем по особо важным делам Генпрокуратуры. Понятно, откуда ноги растут. Пять лет работал вместе с Хлоповым, знал, что начальник был другом погибшего майора Воронина. А кто вдова Воронина теперь — тоже знал. Но Хлопов считал ее просто сумасшедшей и последние годы не общался с прокуроршей. Он, Шестипалов, на это и рассчитывал! Прокурорша неподкупная, а Иван-то Дмитриевич очень хорошо живет, да еще и гадости говорит о ней. Должен опасаться, что все это станет известно ей, и тогда ему будет очень-очень плохо. Ошибся… Черт побери, как же он ошибся!

Между тем Бромчик уже включил компьютер, вставил лазерный диск. Нажал нужные кнопки, и на экране монитора появился текст. Бромчик быстро «листал» электронные страницы, обращая внимание понятых на заголовки крупными буквами: «Солнцевская преступная группировка», «Люберецкая…», «Красногорская…». Он тяжело вздохнул, покачал головой.

— Знаете, что это такое? — спросил старика.

— Ну а как же, телевизор смотрим. Бандиты самые настоящие. Он что, на них работал?

— Хуже. Он собирал материал, чтобы их шантажировать. Я, как следователь Генеральной прокуратуры, могу вас заверить — это добром не кончилось бы. Бандиты могли взорвать его офис вместе со всем домом.

— А вы куда смотрите? — возмутился старик.

— Мы боремся с этим, но у каждого дома, где поселился такой дурак, часового не поставишь ведь. Понятно, для чего ему пистолет, для чего героин.

— Зараза такая! — возмущенно завопила старушка. — Ты что же такое делал тут, в нашем доме?! Все люди как люди у нас тут, нормальные, а из-за какого-то квартиранта могли весь дом взорвать? Да я тебя сама взорву!

Шестипалов догадывался, что по правилам игры ему должны предложить отказаться от своих требований и никогда больше не заикаться о них. Все же Хлопову невыгодны его откровения, более того — опасны для полковника. Взамен пообещают его дело положить в сейф, дабы впредь не вздумал рыпнуться против бывшего начальника. Ну что тут скажешь? Скорей бы это случилось. Он проиграл… Надеялся на силу, которая испугает Хлопова, а вышло — сам нарвался на нее. С этой силой бороться бесполезно, дураку понятно. А у него ведь еще проблемы с влиятельным бизнесменом, которого заснял с любовницей по заданию жены… Но с бизнесменом можно договориться, а с Генпрокуратурой…

Они ведь могли и внаглую посадить его. Дабы другим было неповадно шантажировать большие милицейские чины.

— Теперь нам предстоит ознакомиться с содержимым его сейфа, — сказал Бромчик. — Я думаю, это ключи от сейфа, откроем и посмотрим, что там имеется.

В сейфе лежали две тощие папки с бумагами. Больше искать было негде, да и нечего, ибо все уже было найдено. Бромчик приказал увести задержанного, понятым предложил сесть за стол и описать все, что они видели. За стол сел старик, старушка остановилась за его спиной.

— Ты все напиши, ничего не забудь. И про пистолет, и про наркотики!

— Сам знаю, не мешай!

Бромчик довольно усмехнулся.

— Не знал, что ты такой крутой. Хотя Филю прищучил, показал свою прыть, но Филя разжирел в менеджерах, давно потерял форму. А вот уложить двух телков — это совсем другое.

— Охранник ушел… не боитесь, Игнат Васильевич?

— Не боюсь. Я пришел, чтобы извиниться. Погорячился, да, глупость сморозил. Извини, Александр.

— Узнали, кто эта девушка, которую вы возжелали?

— Теперь знаю, но дело совсем в другом. Я пришел с предложением, надеюсь, ты его примешь.

— А если нет?

— Вначале послушай. Итак, на суде ты не будешь упоминать о моем условии, его не было, скажешь, что разозлился из-за ночной проверки, да и вообще, лично не уважал меня. Взамен — я не упоминаю о нападении на магазин и причиненном мне ущербе.

— А если нет?

— Все будет так, как и решили, ты ничего не сможешь доказать. Но я выставлю счет, и суд заставит тебя выплатить мне эти деньги. В зоне и после нее ты будешь моим рабом, пока не отработаешь сумму, назначенную судом.

— Понятно… А вам-то какой резон отрекаться от денег?

— Простой. У меня жена и дети. Если станет известно, что я домогался твоей девушки, возникнут проблемы. Особенно учитывая статус твоего отца, известного журналиста. Не нужна мне такая популярность.

— И значит…

— Ты молчишь о том, я об этом. Остальное — как решит суд, я тут ни при чем, все уже запротоколировано, следствие закончено. Только я нигде не упомянул о нападении на магазин, а ты — о моем глупом, виноват, предложении.

— Хорошо, Игнат Васильевич, я дальше не буду упоминать о нем.

— Вот и прекрасно. Я свое обещание тоже сдержу и к тебе претензий личного характера не имею. Если тебя осудят, вернешься — снова возьму на работу, обещаю.

— Спасибо, я не хочу.

— Там видно будет, ты еще молодой, все впереди.

Полевик протянул руку, но он тогда не пожал ее. Потом пришел конвоир и отвел его в камеру. Бизнесмен струхнул, когда узнал, что девушка, которую он хотел на ночь, — дочь генерала Генпрокуратуры. Поэтому и пришел с мирным предложением. Ну и ладно, он и сам не собирался говорить, что защищал честь своей девушки. Об этом не говорят люди его сословия.

Полевик и вправду ни слова не сказал о нападении на салон и понесенном уроне. И не потому, что они договорились. Напали настоящие менты, Александр в этом не сомневался, а за ними стояла мамаша Светланки, и в этом не сомневался. Полевику просто намекнули, что лишние разговоры ни к чему, он и заткнулся. А сам он промолчал только потому, что говорить на суде о притязаниях бизнесмена считал ниже своего достоинства. Вот и получилось, что выглядел полным дебилом — избил хозяина фирмы на почве личной неприязни. И сам не понимал точно, как такое может быть. Судья пыталась вытянуть из него причины столь странного поведения, но стоял на своем. Невзлюбил хозяина фирмы, и все тут. Идиотизм полнейший!

Результат налицо. Он в зоне, в карцере, а к Светланке подбивает клинья какой-то урод с толстым кошельком. Выдержит ли она эту осаду — непонятно. Если б хоть на пару часов появиться в Москве, понять, что там у них, — было бы спокойнее на душе. Ясность хоть какая-то… А так — сплошной туман. Неизвестность, неопределенность, вечная тревога… Жить с этим просто невозможно.

Он верил Светланке, но отчетливо понимал — чем дольше он здесь, тем дальше она от него. А чем дальше, тем… вероятнее конец их прекрасной любви. Какая же это мука — сидеть в бездействии и ждать, когда кончится все то, с чем он связывал всю свою дальнейшую жизнь! Можно ли такое вытерпеть?

А что тут можно сделать?

Неожиданно заскрежетал ключ в замке, открылась железная дверь. Малышев встал со стула, не потому, что очень уважал тюремные законы, но привык почтительно относиться к старшим, а в карцер вошел не кто иной, как сам начальник зоны полковник Осинин.

— Как самочувствие, Малышев? — спросил он.

— Не жалуюсь, гражданин начальник.

Сопровождающий его вояка с автоматом вышел из карцера, аккуратно прикрыл дверь.

— Самочувствие у тебя неважное, сказывается тесное, холодное помещение.

— Нет, гражданин начальник, не сказывается. Я чувствую себя нормально.

— А я говорю — сказывается! Кстати, можешь называть меня Василием Ивановичем.

— Зачем, гражданин начальник? — удивился Малышев.

— За тем, дорогой мой Малышев. Ты плохо себя чувствуешь, переводим тебя в лазарет. Подлечишься, отдохнешь как следует. Мы должны проявлять гуманность к нашим людям, заботиться, чтобы они, понимаешь, вышли на свободу здоровыми членами, так сказать, общества. А не больными, озлобленными идиотами. Учреждение наше как называется? Исправительное. То-то и оно. Должны исправлять.

Малышев ничего не понимал в гуманных соображениях начальника, но одно уловил сразу — стоит за этим генеральша Воронина. Что они там задумали? Операцию, в ходе которой он умрет? Медикаменты, от которых может свихнуться? Не важно что, важно другое — из карцера в лазарет просто так не переводят здоровых заключенных. А он ведь не жаловался на здоровье!

— Извините, гражданин начальник, я отказываюсь идти в лазарет. Чувствую себя хорошо, готов и дальше нести справедливое наказание за свои ошибки в поведении с другими заключенными.

— Не умничай, Малышев!

— Я здоров, гражданин начальник.

— А я сказал — болен! Понял?! Болен! И должен лечиться. Все, разговор окончен. Ильин! Отведи больного в лазарет!

Малышев ничего не понимал, но он много умных книг прочитал до того, как попал в колонию. И точно знал — что-то случилось вне зоны его внимания. И скорее всего не в его пользу. А значит, этот жест «доброй воли» со стороны начальника зоны означал повышенную опасность. Но противиться было глупо, и, когда Ильин появился в бетонной каморке, он покорно забросил руки за спину и пошел вперед.

В лазарете было чисто, стояли кровати с одеялами и даже с простынями. Пожилая дородная женщина-врач осмотрела его, измерила давление, одобрительно кивнула:

— У вас ослаблен организм, но пока все нормально, продолжим наблюдения. Если понадобится помощь — окажем ее.

— Не понял. Я сидел в карцере и ни на что не жаловался. Почему меня перевели в «больничку»?

— Это спросите у начальника, я же рекомендую вам отдых, чтобы восстановить силы.

— Да с чего вы взяли, что я их потерял?

— Больной, отправляйтесь в палату.

Закинув руки за спину, Малышев шагал по коридору, твердо решив для себя, что никакие таблетки он пить не будет. Все это казалось очень уж странным. Со здоровьем проблем не испытывал, чувствовал себя нормально, да и врач ничего не обнаружила, но все равно отправила в палату. Более того, сам начальник колонии вдруг озаботился состоянием его здоровья! Он, видите ли, просто Василий Иванович! А что будет дальше?

В палате на пять коек занята была только одна, и лежал на ней не кто иной, как Диван с распухшей мордой. Конвоир проводил его до койки и ушел.

— Малыф… — пробормотал Диван, едва шевеля синими, распухшими губами. — Извини меня, я не хотел, чтобы…

— Да ладно, Диван, все нормально, — сказал Малышев. — Классно тебя отделали. Бадя?

— Падла он… ни френа не поняв…

— Нормально, Диван, я не в обиде.

— А что у тебя? Почки отморозил? Это бывает запросто, только попади в карцер…

— Внутреннее недомогание, — сказал Малышев.

— Это как, Малыф?

— Ну так, недомогаю, и все дела.

— Понял… Свушай, квасс, что мы вместе.

Малышев снял синюю робу, лег под одеяло, блаженно зажмурился, вытянув ноги. Он первый раз оказался в лазарете и плохо понимал законы поведения тут. Но если ему следует восстанавливать здоровье, то лучше всего это делать лежа под одеялом на чистой простынке. После карцера — эта просто роскошь. Позанимался физическими упражнениями, успокоил дыхалку — и можешь полежать, вытянуть ноги. А потом — забраться под одеяло и помечтать… Классно!

Да только все ж это неспроста было организовано хитрыми начальниками! Чем платить придется?

— Малыф, Бадя просто козел! — пожаловался Диван. — Фто фделал, падла! Муфиков подбил, там фелая кодва набвавась. А я фто? Я фга тебя.

— Классно ты базаришь, Диван, — усмехнулся Малышев. — Лады, вернемся в барак, скажу, чтобы Бадя тебя не трогал.

— На френ мне Бадя! Дергать отсюда нужно. Из «больнички» — самое то, — тихо сказал Диван.

Как бы ни было трудно в колонии, особенно в первые дни, у Малышева даже мысли о побеге не возникало. Но сегодня он задумался об этом.

Глава 18

Багрянов упрямо провожал Светлану до метро, надеялся, что рано или поздно она согласится пойти с ним в престижный ночной клуб, а там посмотрит, подумает и станет более сговорчивой. Отец сказал — относись ко всему с юмором, женщинам это нравится. Не следует тупо соблазнять и тупо обижаться, когда тебя посылают. Иронизируй над всем процессом и больше всего — над самим собой.

Как это — иронизировать над самим собой, он не совсем понимал, но пытался.

— Знаешь, Свет, когда отец злится на мать, она ему говорит: «Тебе надо поправиться, дорогой, посмотри на Степана, он толстый и спокойный», — сказал он, размашисто шагая рядом со Светланой.

— Очень смешно! — ответила Светлана.

Щелк-щелк — каблучки ее полусапожек по мокрому асфальту. Шмяк-шмяк — его башмаки рядом. Уже давно стемнело, сегодня лекции у их группы начались поздно, во второй половине дня, и закончились поздно, в семь вечера. Дождя не было, но сырой ветер был противнее дождя и мороза, вместе взятых.

— Светка, а хочешь, я познакомлю тебя со своими предками? Отец у меня юморной мужик, сама увидишь.

— С чего бы это, Степа?

— Ну, просто так. Вернее, не совсем просто, а… Ну познакомлю, а что тут такого?

— Я не хочу.

— Уже вечер, мы можем поехать в классный клуб, там тихо, спокойно, меня все знают. Известные певцы выступают, — гнул свою линию Багрянов.

— Мое увлечение современной эстрадой закончилось после распада «Наутилуса» и заката «Агаты». Да и не могу я сегодня, с подругой встречаюсь.

— А клуб обалденный, «Зимбаба» называется.

— Это что же, зимняя баба, так нужно понимать?

— Можно и так, а можно и — зимбабвийская баба, то есть такая страна где-то в Африке. Слушай, а хочешь — возьмем и твою подружку, там и встретишься с ней. Все расходы беру на себя.

Светлана задумалась. Варька пригласила ее в гости, но… в солидном клубе, конечно же, интереснее будет встретиться, если Степа обеспечит их всем… Почему бы и нет? Что им торчать у Варьки дома, когда можно послушать нынешних, заметно потускневших звезд, поглазеть на знаменитостей, если таковые там будут. Ну и где ж им быть вечерами, как не в закрытых ночных клубах? Вернется домой поздно, ну вот и хорошо, мамаша не станет доставать своими глупыми вопросами.

— С подругой? — переспросила она.

— Ну да! — возликовал Багрянов, видя ее сомнения. — Заедем за ней и махнем втроем. Она может там познакомиться с каким-то крупным бизнесменом, если нет парня. Слушай, мы классно проведем время, гарантирую тебе. Ну?

— Мне нужно позвонить ей, согласится — поедем. Отойди, пожалуйста, к машине, это женский разговор.

— Как скажешь, — с радостной улыбкой пробормотал Багрянов и чуть ли не вприпрыжку помчался к машине, пожилой водитель Петя остановил черную «БМВ» в десяти метрах позади них.

Светлана достала мобильник, набрала домашний номер подруги:

— Привет, Варя, это я, Света. Слушай, нас приглашают в солидный ночной клуб, называется «Зимбаба». Может, поедем?

— Классный клуб, Светка. А кто приглашает, и что это значит?

— Знакомый однокурсник, и это абсолютно ничего не значит. Все расходы берет на себя, его там знают и уважают.

— Хороший однокурсник… — усмехнулась подруга. — А как же Саня Малышев?

— О нем — ни слова, поняла? Я просто встречаюсь там с тобой, а все остальное — чушь. Он давно хочет меня куда-то пригласить, да ничего не получалось. А тут я подумала — почему бы не встретиться с Варькой в этом клубе?

— Я не против, но… нужно привести себя в порядок.

— Вот и приводи, а мы за тобой заедем. Минут через двадцать.

— Он и такси возьмет?

— Зачем? У него «БМВ» с личным водителем. И папа — колбасный король.

— Ну ты даешь, Светка! Все, я побежала в ванную! Может, подскажешь, где такого «однокурсника» можно найти?

— Я тебе этого уступлю. Понравится — бери и пользуйся, меня он совершенно не интересует.

— Ты просто супербаба!

— Ладно, через двадцать минут я у тебя.

Светлана махнула Багрянову, и черная «БМВ» мягко остановилась у ее ног, а мгновением позже прибежал запыхавшийся Багрянов, услужливо распахнул заднюю дверцу красивой машины. Светлана села на заднее сиденье, Багрянов, тяжело дыша, устроился рядом.

— Приказывай, куда ехать.

— На Остоженку, а там покажу.

— Слыхал, Петя? Давай на Остоженку.

— Рад вас видеть, Света, в этой машине, — степенно сказал водитель, трогаясь с места. — Вы ее украшаете.

— Спасибо, Петр… простите, не знаю, как вас по отчеству.

— Да не важно, оно длинное…

— Нет, важно.

— Владиславович.

— Спасибо, Петр Владиславович.

— Он очень сильно уважает тебя и твою мать, — пояснил Багрянов. — И думает, что я недостоин тебя.

«Так оно и есть», — подумала Светлана, но вслух не стала говорить этого.

— Я не так думаю, Степа, — сказал водитель. — Я считаю, что рядом с такой красавицей ты должен быть галантным кавалером, настоящим джентльменом.

— А я тупой колбасник, ну что ж тут поделаешь? Профессия выдает меня… — решил пошутить Багрянов.

— Поведение кавалера зависит не от профессии, а от человека, — важно сказал водитель.

— Пожалуйста, перестаньте спорить, — сказала Светлана. — У вас, Петр Владиславович, очень красивая и удобная машина.

— Спасибо вам на добром слове, Светочка. Да только она не моя.

Багрянов засмеялся, но, увидев растерянный взгляд Светланы, закрыл рот.

— Извините… — пробормотала она. — Но вы замечательный водитель и очень хорошо смотритесь за рулем именно этой машины.

— Вы умница, — сказал водитель.

Машина остановилась во дворе пятиэтажного дома старой постройки на Остоженке, Светлана легко выскользнула из нее и побежала в дом, сказав, что скоро вернется с подругой. Багрянов стоял на тротуаре, ожидая девушек. Он был вполне доволен собой, почему-то не сомневался: как только Светка попадет в клуб, увидит все его возможности — изменит свое мнение о нем. Перед тем как выйти из машины, он сказал водителю, чтобы тот не очень-то разглагольствовал, а то передаст матери его слова, что Светлана украшает этот автомобиль. Ей вряд ли понравится это.

— Ты дурак, Степа, — прямо сказал водитель. — Если я не прав, скажи матери. Но не забывай о том, что я могу сказать в свое оправдание и чем мотивировать свое мнение.

— Тоже мне философ выискался! Начитался детективов и шпарит — «мотивировать»! Ладно, ты прав, только молчи дальше, прошу тебя.

Степан достал мобильник, позвонил отцу, сказал, что Светлана согласилась поехать с ним в ночной клуб.

Варя, стройная брюнетка с черными смешливыми глазами, первая выскочила из подъезда, подбежала к Багрянову, остановилась, повернулась к подруге:

— Свет, у тебя и вправду очень даже солидный друг!

— В смысле — толстый и неповоротливый? — спросил Багрянов, вспомнив наставления отца. — Так оно и есть. Позвольте представиться — Степан Багрянов.

Он галантно поцеловал девушке ручку.

— Но смешной и симпатичный, — сказала Варя.

— До Карлсона ему далеко, — сказала Светлана, подталкивая подругу к машине. — Садись, поехали.

— Машина — супер! — взвизгнула Варя, забираясь на заднее сиденье «БМВ». — Давно на такой не ездила!

— Петя, в «Зимбабу», — приказал Багрянов, он сидел между двумя красивыми девушками и чувствовал себя королем. Правда, вольности они не поощряли, ну да ладно, можно и потерпеть, притвориться любезным поклонником.

Черная «БМВ» помчалась по улицам вечерней Москвы. Водитель вел машину легко и уверенно, точно знал, что даже подвыпившие любители быстрой езды не станут «подрезать» солидную иномарку: уступят. Да и двадцать лет работы московским таксистом кое-что значили.

Варя упивалась комфортом и быстрой ездой, глаза ее горели от восторга, Светлана грустно улыбалась, глядя на подругу. Сегодня Багрянов был каким-то другим, не таким тупым, как прежде, даже иронизировал над собой… Может, он не так уж и плох? И тут же, как удар молнии, просвистела в голове мысль: а как же Саня?

* * *

Сумасшедший был день, но результат налицо, и, значит, можно было вздохнуть с облегчением. Половина девятого, а она еще на службе, хотя сказала Малышеву, что будет у него в девять. Может, и успеет еще.

Он был трезв и говорил с ней вполне доброжелательно, уже приятно. А она бы выпила, но не здесь, а… если Малышев предложит рюмку водки — не откажется. Хотелось расслабиться.

Текущие дела требовали особого внимания, а еще непростые переговоры с коллегами из ГУИН, чтобы перевести племянника Осинина в Дорохин. А еще напряженное ожидание известий от Бромчика. Он вернулся только в половине третьего, доложил, что все нормально, рассказал о деталях операции. Дело Шестипалова — под сукно, пусть лежит до поры до времени. Взамен бывший оперативник, а ныне частный предприниматель обязуется никогда и нигде не вспоминать странный эпизод из своей биографии, связанный с налетом на салон мехов гражданина Полевика. Ну а если не выдержит, к уголовному делу по факту налета пристегнут и сегодняшнее, мало не покажется.

Молодец Бромчик, все сделал, как надо.

Она позвонила Хлопову, сообщила о решении его проблемы, напоследок предупредила, что следует вести себя крайне осторожно. В нынешней ситуации любая ошибка может стать роковой. По уставу ведь никто не живет, особенно милиционеры в этой стране и в это время, она все понимает, но вряд ли что сможет сделать для друга семьи, если тот попадется на крючок управления собственной безопасности. Иван обрадовался, долго благодарил, пригласил в гости вместе со Светланой, но она отказалась: мол, дел по горло, сейчас некогда.

Он умный мужик, надеялась, сделал соответствующие выводы. Не хотелось бы заниматься делом хоть и бывшего, а все же друга семьи.

Генеральный вызывал, требовал довести дело Мурада до логической развязки, пришлось провести совещание с Шабалиным и Дроновым, оба гарантировали, что все материалы готовы для передачи в суд. У Игнашкина нет шансов выиграть этот процесс.

Ей бы их уверенность! Материалы дела знала прекрасно, да с такими деньгами, как у Мурада, всякое возможно. И бывало уже не раз — преступление раскрыто, доказано материалами следствия, а в суде все доводы обвинения умело опровергались опытными адвокатами. Что ж тут поделаешь? Адвокаты частной практикой зарабатывают свой хлеб, поэтому стараются на совесть, а следователи на окладе, да у каждого по десятку дел, поэтому зачастую не обращают должного внимания на мелочи, из-за которых и рассыпаются в суде, казалось бы, вполне законченные дела. Она приказала Шабалину проконтролировать тщательную проверку всех материалов следствия, доложить через два дня.

Лишь к половине девятого она покончила с основными текущими проблемами и поехала домой, решив, что сегодня еще раз зайдет к Малышеву, попытается выяснить истинную причину столь странного поведения его сына. После того, что она сделала для парня, отец должен открыть сию тайну.

Странные чувства испытывала она, возвращаясь домой. С одной стороны, понятно было, что столь частные визиты в квартиру Малышева выглядели не совсем неприличными, более того, унизительными, будто бы пыталась извиниться за свое резко отрицательное отношение к парню, да и к папаше тоже, но с другой — да и нужно извиниться, она ведь была сильно не права. А где-то в подсознании гнездилось ощущение того, что в квартире Малышева ей уютнее и спокойнее, чем в собственном доме.

Решила про себя, что узнает сегодня всю правду о мотивах поступка младшего Малышева и больше никогда не переступит порог его квартиры.

«Волга» мягко въехала во двор ее дома на Пречистенке, сегодня он был очень уж темным, похоже, фонари не горели. Подумать о том, почему вдруг погасли фонари, она просто не успела, ибо тотчас же навстречу резко вспыхнули фары, на мгновение ослепили, но только на мгновение.

— Тимофей, ложись на сиденье! — приказала Воронина и сама упала даже не на заднее сиденье, а на пол машины.

Не понаслышке знала, что такое неожиданный резкий свет фар встречной машины в темном дворике. Гулко ударила автоматная очередь, зазвенели осколки лобового, а потом и заднего стекла, зашипели сиденья, пробитые пулями. Мгновением позже хриплый стон вырвался из груди водителя, который не успел выполнить ее приказ. Тимофей упал грудью на рулевое колесо, «Волга» по инерции катилась вперед, а Воронина, сжав кулаки, лежала на грязном полу, прижимая к груди сумочку и жалея о том, что не носит с собой пистолет.

Казалось бы, нескончаемая автоматная очередь умолкла так же неожиданно, как и началась, взревел двигатель встречной машины, она промчалась мимо, выскочила на Пречистенку. «Волга» мягко ткнулась носом в старый тополь и замерла. Неестественная тишина воцарилась во дворе. Воронина выбралась из «Волги», чувствуя на себе невидимые взгляды жильцов, наверное, все, кто был в это время дома, прильнули к окнам. Возможность того, что где-то остался киллер, была минимальной, уж слишком много свидетелей видели бы его, а не удаляющийся зад машины преступников.

— Пожалуйста, немедленно вызовите милицию! — громко крикнула она и бросилась к передней дверце, открыла ее, вытащила водителя из машины, положила на асфальт, поближе к окнам квартиры первого этажа, хоть какой-то свет исходил от них.

Губы водителя подрагивали, он что-то пытался сказать, но не мог. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять — с такими ранениями не живут.

— Потерпи немного, Тимофей. Тима, пожалуйста, потерпи, — пробормотала она, сидя рядом на корточках и поддерживая голову водителя ладонью.

Левой рукой достала из сумочки мобильник, позвонила дежурному, сообщила о покушении, а когда снова склонилась над водителем, увидела безжизненные глаза, удивленно глядящие в черное небо, словно хотели они сказать вослед улетающей душе: «Куда же ты?..»

Из подъезда уже выскочили несколько мужчин, сосед с нижнего этажа, Слава Носков, осветил фонарем изувеченную «Волгу», приблизился к Ворониной:

— Любовь Георгиевна, ментов уже вызвали. Что-нибудь надо еще?

— Нет, Слава, спасибо. Тимке уже ничем нельзя помочь, а я… я в порядке.

— Ну, падлы! — зло сказал парень. — Совсем обнаглели! Это ж надо, чуть ли не в центре Москвы — из автоматов!

— Значит, не зря работаем, — тоскливо усмехнулась Воронина. — К сожалению, это чуть ли не единственное доказательство того, что работаем правильно.

Через пять минут к дому подъехал ближайший наряд патрульно-постовой службы, еще через десять — опергруппа из управления, которым руководил Иван Хлопов, во главе с начальником.

— Люба! — бросился к ней Иван, крепко обнял и даже поцеловал в щеку. — Я так перепугался, когда дежурный сообщил о покушении, но хорошо, что ты жива. Не ранена?

Сейчас он говорил своим настоящим голосом, который она помнила с тех времен, когда два дружных семейства жарили шашлыки на даче или отмечали какой-то праздник на кухне. Как бы ни изменился Иван за последние годы, а все-таки — старый друг. Новых-то не появилось…

— Спасибо, Ваня, я не пострадала. Сейчас приедут наши, сами займутся этим делом. Пусть твои люди поговорят с жильцами, кто-то, наверное, видел незнакомую машину во дворе, я-то ни черта не успела заметить.

Она ждала, что выбежит встревоженная дочь, ведь, наверное, уже дома, наверное, слышала автоматную очередь, ее громкий голос. Должна выбежать, обнять мать, может быть, заплакать… Как ни грустно сознавать, эта трагедия могла снова их сблизить, вернуть прежние доверительные отношения, вон даже Иван действительно разволновался… Во дворе неподалеку от места происшествия уже толпились человек двадцать жителей дома, из других домов тоже, наверное, пришли, но дочери среди них не было.

Дождавшись оперативников из Генпрокуратуры, Воронина в сопровождении Хлопова поднялась в свою квартиру. Время — почти половина десятого, а Светлана, похоже, еще не вернулась из института, хотя давно пора было бы. Она посмотрела на Хлопова, тот нахмурился, сжал кулаки.

— Думаешь, они могли?

— Не знаю, Ваня, не знаю. У меня к тебе просьба — найди ее немедленно и привези домой. Я понимаю, это странная просьба, но я тебе дам телефоны ее подруг, может, она у них, может, знают, с кем встречается. Я просто не в состоянии названивать сейчас, понимаешь?

— Нет вопросов, Люба, — кивнул Хлопов. — Лично займусь этой проблемой, немедленно.

Воронина записала на листке бумаги телефоны подруг дочери, протянула полковнику.

— И вот еще что. Если найдешь — не говори, что со мной случилось, хорошо?

— Понял. Ты в порядке? Хочешь, побуду с тобой.

— Нет, спасибо, нужно успокоиться, немного привести себя в порядок, да и коллеги, думаю, не дадут скучать.

Хлопов еще раз кивнул и пошел к двери.

Глава 19

Публика в клубе «Зимбаба» и вправду был солидной, Светлана узнала трех известных певцов, артиста и актрису, которых мельком видела в отечественных сериалах, и одну телеведущую. Все они вели себя по-разному: певцы вовсю дурачились, негромко пародировали новую звездную пару, которая выступала на полукруглых подмостках, пела вживую и намного хуже того, что звучало по радио, но никто не обижался. Впрочем, и новые звезды не обижались на коллег, подмигивали им. Актеры о чем-то серьезно беседовали с молодыми людьми в черных смокингах, а телеведущая наслаждалась обществом пожилого респектабельного господина. Да и те, кого она не знала в лицо, выглядели вполне солидно — смокинги, бабочки, белоснежные рубашки, массивные золотые цепи, запонки с камешками. Светлана поначалу застеснялась — такие наряды, а она в черных джинсах и свитере… Но чуть позже, приглядевшись, обнаружила, что лишь мужчины были одеты как на президентский прием (за исключением певцов), многие женщины, особенно молодые, так же как и она, явились в джинсах и свитерках, некоторые даже — в драных джинсах. В общем, она почти ничем не отличалась от других девушек, разве что ценой своих джинсов, но в полумраке трудно было определить, что куплено в дорогом салоне, а что на рынке.

Варя была на седьмом небе от счастья, увидев, куда попала. Ну еще бы — в зале стояли пластиковые пальмы и кустарники с цветами, слышался мерный звон цикад и дальний шум прибоя, как будто бы столики стояли в пальмовой роще на берегу океана.

А между столиками сновали полуголые девушки в набедренных повязках и лифчиках — официантки.

Их усадили за столик у стены, Багрянов заказал шампанское, хотел удивить их всякими экзотическими блюдами вроде мяса крокодила или гремучей змеи, но девушки дружно отказались, Варя попросила пару бутербродов с черной икрой, а Светлана — плитку шоколада.

Их просьба тотчас же была удовлетворена. Вообще обстановка в этом клубе была вполне спокойной, люди отдыхали и веселились, никто не мешал соседям. Никакого сравнения с дискотекой, куда они ходили с Саней, но… там она после начального испуга чувствовала себя чуть ли не королевой: Саню все знали, девчонки пялились на нее — кто с любопытством, кто с завистью, а придурка, который пытался грубить ей, мигом привели в чувство. А здесь она была просто подругой Степы Багрянова, на которого никто не обращал внимания.

И какого черта поперлась сюда?

Багрянов уверенно разлил шампанское по бокалам, себе тоже заказал только плитку шоколада, надеялся, что Светлана все же захочет отведать какое-то экзотическое блюдо, тогда и он вместе с ней.

— Степа, ты просто прелесть, — затараторила Варя, выпив шампанского. — Знаешь, еще по бокальчику, и, может быть, решусь попробовать чего-нибудь такого эдакого. Ты думаешь, наши желудки способны переварить крокодила?

Багрянов ждал этих слов от Светланы, но она молчала, задумчиво разглядывая бокал с шампанским, которое едва пригубила. Он решил не торопить события, пусть даже сегодня ничего и не получится, она запомнит этот вечер, потом согласится пойти с ним и без подруги.

— Целого — не знаю, а порцию — вполне, — сказал он. — А ты чем занимаешься, Варя?

— Учусь в Педе. Мы со Светкой давние подруги, в одном классе учились, даже в одного парня были влюблены, правда… — Заметив строгий взгляд Светланы, Варя мигом исправилась: — Он женился на другой. Поэтому и не поссорились, а остались хорошими подругами, правда, Светка?

— Правда, — согласно кивнула Светлана.

— Понятно, — улыбнулся Багрянов.

Вдруг подумалось, что выяснил причину холодности Светланы — влюбилась, а он женился! Ну так это ж просто замечательно! Женился — и хрен с ним, а он, Степан Багрянов, попытается растормошить девчонку.

— А у тебя родители бизнесмены, да? — не могла остановиться Варя. — А чем они занимаются?

— У него папа — колбасный король, — пояснила Светлана.

— Ух ты! А как это?

— Да очень просто — у него больше всех колбасы в холодильнике, — с иронией сказал Багрянов, мысленно благодаря отца за мудрый совет. Уже и самому интересно было иронизировать над собой по всякому поводу. И вроде как получалось, Светлана невольно фыркнула, услышав его слова.

— Ты, Степа, хохмач самый настоящий! — объявила Варя. — Плесни-ка даме еще шампанского. Мне здесь жутко нравится.

Багрянов наполнил ее бокал золотистым пенистым напитком, повернулся к Светлане:

— Видишь парней вон за тем столом? У их подъездов толпы фанаток выстраиваются. Я с ними знаком, хочешь, и тебя познакомлю?

— Зачем?

— Ну… просто так. Они могут пригласить тебя на концерт.

— Думаешь, мне это нужно? Я не фанатка, да у них и свои девушки есть за столом.

Однако несмотря на то что за столом поп-звезд сидели три девушки, один певец подошел к их столику, дурашливо поклонился и сказал:

— Багряныч, у тебя две красавицы, можно пригласить одну на танец?

— Конечно! — воскликнула Варя, торопливо вскочила со стула, бросилась на шею поп-звезде.

Парень растерянно заморгал белесыми ресницами, но вынужден был подчиниться напору девушки и повел Варю ближе к подмосткам, где звездная пара плохо пела свой очередной шлягер.

Багрянов засмеялся.

— Паша хотел тебя пригласить, — сказал он. — А Варька его обломала.

— Мне он совершенно безразличен, — ответила Светлана.

— Да нет, нормальный парень. Но если не хочешь с ним танцевать — никто тебя не заставит, здесь главное — не мешать соседям, кто нарушает это правило — исключаются из членов клуба. Свет, чего ты такая мрачная? Посмотри на подругу — она наслаждается жизнью, давай и мы что-нибудь придумаем, а? Хочешь, потанцуем?

— Нет, не хочу.

— Ну тогда выпьем.

Светлана молча подняла свой бокал, выпила, не замечая протянутого к ней бокала Багрянова. Вот так все просто может решиться — и дорогие кабаки станут ей доступны, и дальние страны, и дорогие наряды упадут на плечи, стоит лишь только согласиться на предложение толстого увальня. Познакомиться с его родителями, понравиться им и заключить брачный контракт, по которому сама станет обладательницей солидной суммы в банке. С такой матерью, как у нее, можно предусмотреть все мелочи, и вряд ли колбасный магнат позволит сыну нарушить условия контракта. Вполне современный брак по расчету, и все будут довольны — Багрянов, ее мать, родители Багрянова… Кроме нее самой. Жить со Степаном, спать с ним ради денег?.. А зачем?

Она никогда не знала нужды, жила в достатке, была любима родителями и постоянно чувствовала повышенное внимание к себе со стороны взрослых, особенно после того, как отец погиб, а мать резко пошла в гору. Даже самые злые хулиганы не решались досаждать ей, знали, с кем имеют дело. А что особых нарядов никогда не имела, в роскошных кабаках не бывала и на дорогие курорты не ездила, так ей и не нужно было это. В Сочи с матерью они отдыхали каждое лето (кроме двух последних), а готовить она сама умела и любила. Санька был таким же. Сын известного журналиста, внук академика, дворянин… И тоже не избалованный роскошью, а в последние годы у него была сложная жизнь, но терпел, понимал и уважал отца, поддерживал его. Как им хорошо было вместе, несмотря на происки мамаши, так хорошо, что она… просто была счастлива! Они созданы друг для друга, они — две половинки, родные половинки. Но эта зараза мамаша… Все испоганила! И теперь…

Зачем она сюда приперлась?

Песня закончилась, публика вежливыми аплодисментами поблагодарила плохих, но весьма уже популярных певцов, а поп-звезда галантно проводил к столу сияющую Варю.

— Мерси, мадам, — сказал он. — Но я хотел бы пригласить на следующий танец и вторую твою подругу, Багряныч.

— Перебьешься, — мрачно сказала Светлана.

— Не понял? — протянул певец.

Багрянов встал, отвел певца в сторону, растолковал ему на ухо, кто эта девушка и как вести себя с ней, дабы избежать ненужных проблем. Тот все понял сразу, вернулся к столу, поцеловал Светлане ручку и дурашливо сказал:

— Вы прекрасны, мадам, если захотите попасть на наш концерт — только позвоните. У Степана есть мой телефон. Багряныч, а ты делаешь невиданные успехи!

— Просто обалдеть! — простонала Варя. — Слушай, Степа, вот теперь я готова чего-то попробовать. Но не змею, я их жутко боюсь… нет. Какой-то бифштекс можно заказать?

— Мясо косули под белым соусом, — сказал Багрянов, глядя на Светлану.

— Ой, подходит! — обрадовалась Варя. — Косуля — это же почти говядина, кла-асс!

А Светлана смотрела в сторону двери, от которой к их столику решительно шагали двое мужчин, первого, пожилого, она сразу узнала — Иван Дмитриевич Хлопов.

— Развлекаемся? — мрачно спросил Хлопов, останавливаясь у стола. — Шампанское пьем?

— А вы кто такой? Отойдите, не мешайте, — сказал Багрянов. Обернулся, ища поддержки у охранников клуба, но они, обычно быстрые и решительные, не спешили прийти на помощь. — Что вам нужно от нас?..

— Это полковник Хлопов, начальник нашего УВД и друг семьи, — с кривой усмешкой сказала Светлана.

— Дядя Ваня, это Светлана Воронина вас беспокоит, извините, что позвонила…

— Рад тебя слышать, Светочка, рад. Как дела, как успехи? Знаю, ты в институт поступила? Молодцом!

— Поступила, все нормально… Дядя Ваня, когда папу хоронили, вы сказали, что поможете его семье. Вы помните про это?

— Ну а как же? Конечно, помню.

В его голосе почувствовалось напряжение, но она не положила трубку, в отчаянии выпалила:

— Понимаете, у меня беда стряслась! Моего парня, Саню Малышева, за что-то арестовали. Я точно знаю, он ничего плохого не сделал, это все моя мать подстроила! Она хочет его посадить, чтобы разлучить нас, она все время была против, а я люблю его. Дядя Ваня, пожалуйста, помогите ему и мне, очень прошу вас!

— Ох-ох, Светочка… Это ж такое дело, что… Арестовали уже? Если тебе угрожать станут или еще что такое — помогу с удовольствием, и разговора никакого нет. А тут я ничего поделать не могу.

— Но вы же полковник, дядя Ваня! Она засудит его, нужно, чтобы хоть кто-то проследил, чтобы все было по-честному. Я умоляю вас!..

— Не обижайся, Светочка, но ты же умная девочка, все понимаешь. Парня задержали, ведется следствие, есть показания свидетелей, данные экспертизы… Что я тут могу сделать? Теперь только суд может решить, виновен твой парень или нет. Все по закону, что ж тут поделаешь?

— Да какой там суд, когда она может сделать все, что захочет! Она же… прямо какой-то монстр!

— Ох ты Господи… Ну не суди строго мать.

— Ну хотя бы с ней можете поговорить?

— Я попробую, Света, да, попробую.

Она поняла, что и с матерью он говорить не станет, и положила трубку.

Вот какие воспоминания пронеслись в голове Светланы, когда увидела полковника Хлопова.

— Если полковник, так можно людей из ресторана выгонять, что ли?! — возмутилась Варя. — Мы тут сидим, ничего не нарушаем, никого не трогаем, я лично собираюсь пробовать мясо косули! Почему не могу?

— Ради Бога, — разрешил Хлопов. — А ты, Света, — домой!

Он и не пытался скрыть своего раздражения, а Светлана не понимала этого. Знала, что дети Хлопова, с которыми знакома была с детства и до сих пор перезванивалась, жили неплохо, часто бывали в ресторанах. Старший сын полковника был даже влюблен в нее и однажды, когда она уже встречалась с Саней, пригласил в ресторан, Саня работал вечером, и она согласилась. Хотела проверить свое чувство к любимому. И там же, в ресторане, поняла и честно сказала, что любит другого. Максим Хлопов огорчился, но вел себя как настоящий мужчина. Накормил, напоил ее, расплатился, отвез домой и пожелал счастья. Потом время от времени позванивал, они остались хорошими друзьями. Так чего же полковник злится, застав ее в ресторане? Из-за Максима? Такого быть не может! Он желал ей счастья с Саней.

Светлана не знала главного — Хлопов был раздражен этой ресторанной сценой потому, что Люба Воронина только что избежала гибели, можно сказать, чудом, потому что была на заднем сиденье и смогла среагировать на опасность мгновенно. А дочь в это время сидит в ресторане с каким-то толстяком и хлещет шампанское! Он и сам не раз был на волосок от гибели, но дети как-то чувствовали это, звонили: «Как ты, папа? Все нормально?» А Светлана, похоже, ничего не чувствовала, даже не позвонила домой, предупредить мать и поинтересоваться, как там она.

Жестокая девушка, это и раздражало.

— Иван Дмитриевич! Что вы себе позволяете?

Называть его дядей Ваней она уже не могла.

— Светочка, немедленно поезжай домой. Мать очень волнуется, не знает, где ты, с кем ты. При ее работе — это не просто волнение, понимаешь?

— Нет!

Хлопов наклонился к ней, сказал шепотом:

— Я тебе сейчас надену наручники, хочешь? Прокуратура никогда не опротестует это действие.

Светлана презрительно фыркнула, резко встала из-за стола и пошла к выходу. Даже не попрощалась с Багряновым и подругой. Но Степан бросил на стол две тысячерублевые купюры, вскочил и побежал следом. Варя с тяжелым вздохом тоже пошла к выходу.

— Света, я тебя отвезу домой! — крикнул Багрянов, когда они вышли на улицу.

— Отвези Варю, — сказала Светлана. — Меня менты доставят…

Багрянов только руками развел.

Хлопов самолично проводил Светлану до двери, остановился на лестничной площадке, внимательно посмотрел на девушку и тихо сказал:

— Я все-таки говорил с твоей матерью. После того, как ты позвонила. Я и раньше ей говорил, чтоб не мешала вам, да только все без толку. Извини, больше ничего сделать не мог. Прости и считай, что я твой должник.

Он нажал кнопку звонка, но в квартиру входить не стал.

— Спасибо, Ваня, — сказала Воронина и закрыла стальную дверь.

Светлана с ненавистью смотрела на мать. Такого никак не ожидала от нее — чтобы следить за ней, насильно привозить домой, это прямо ужас какой-то! Мать выглядела странно, на лбу — полоска лейкопластыря, под которым был, похоже, синяк.

— Что, бандитская пуля? — спросила Светлана.

— Да нет, просто ударилась о дверь на кухне. Где ты была, дочка?

— А тебе какое дело?

— Я волнуюсь за тебя.

— Волнуешься?! Да ты мне всю жизнь испоганила, дура! Отвяжись от меня, понятно?! Что бы ты ни делала, какие бы гадости ни замышляла — у меня все нормально! — закричала Светлана.

— Ты могла бы позвонить, сказать, что задерживаешься, где ты, с кем… Я же много раз говорила, что есть много людей, которые желают тебе зла, следует вести себя осторожно.

— Ты меня достала уже! Я была в приличном клубе с приличными людьми — Варькой и сыном колбасного короля Москвы, меня приглашали танцевать знаменитые музыканты, певцы… И вдруг является Иван Дмитриевич и чуть ли не под конвоем увозит меня! Ты что себе позволяешь?!

— Света, зачем тебе сын колбасного короля? У тебя ведь есть парень.

— Которого ты загнала в места не столь отдаленные? Ну попробуй, сделай что-то против Степана Багрянова! Кишка тонка, поняла?! Тебя живо поставят на место!

— А как же Малышев?

— Не твое дело!

Воронина тяжело вздохнула, махнула рукой: мол, иди к себе, ложись спать.

— Я специально буду встречаться со Степаном, чтобы ты заткнулась, поняла?! — неистовствовала Светлана. — Назло тебе — буду! И попробуй только помешать мне, дура!

На самом деле она не хотела встречаться с Багряновым и намеревалась уйти из клуба, но… Когда тебе приказывают это сделать, давая понять, что ты не имеешь права решать, как себя вести, куда ходить, поневоле хочется поступать наперекор!

А Саня… Да он поймет ее, знает же, какая страшная стерва ее мамаша. Со Степаном она будет встречаться только назло ей. И даже интересно стало, а как же она будет бороться с этим? Степан ведь не Саня, за ним и большие деньги, и солидные адвокаты, и пресса. Пусть только попробует тронуть!

С этими мыслями она и отправилась в свою комнату, даже мыться не стала на ночь, к чему приучена была с детства. Сбросила джинсы, свитер, постелила простыню, достала подушку и ватное одеяло и завалилась на диван.

И долго не могла уснуть, думая: что же дальше-то делать? Да, она любит Саню, но быть с ним не позволит злобная мамаша, мало того, что засадила ее парня на три года, так еще и следит за ней, посылает своих холуев, чтобы привезли домой. Да, она не любит Степана, но его мамаша тронуть не посмеет, и значит, она может жить как хочет. Особенно учитывая возможности Степана.

Но она не любит его! Более того, он ей совершенно не интересен! А представить в постели рядом с собой просто противно! Зато это свобода от злобной, сумасшедшей мамаши. До сегодняшнего дня думала, что она только на Саню была зла, но появление Хлопова в клубе означало, что за ней повсеместно следят. Пока никуда не ходила — все нормально, как только согласилась посетить престижный клуб — вот он, полковник Хлопов! Немедленно домой! Это же кошмар какой-то… Просто невозможно жить, чувствуя ее всевидящее око! Владимир Сергеевич ничего не может противопоставить ей, Саня — тем более. Ну так, может, Степа что-то сделает?

«Саня… Ну почему тебя нет рядом? Так же невозможно жить, все не то… Саня!.. Кажется, я тебя теряю… Я не хочу этого, я… но что тут можно сделать?

Что? Что?!»

Глава 20

— Ну? — Диван низко наклонился над лежащим на своей кровати Малышевым, говорил шепотом.

Понятно почему. В палате появились двое новых пациентов, пострадавших в драке, вспыхнувшей накануне вечером. Досталось им крепко — головы забинтованы, у Ильяса сломана рука, у Бочкарика — нога. Губы Дивана уже были почти нормальные, правда, сломанные ребра, как это ни странно звучит, выручали, иначе давно бы уж вытурили из «больнички». А Диван хотел выйти отсюда не в зону, а на волю и уже второй день талдычил об этом Малышеву.

— Не знаю, — так же шепотом ответил Малышев.

— А кто знает, слышь? Ночью отсюда проще выбраться, охраны нет, только дежурный лепила, дверь запирают, да мне это пара пустяков.

— А дальше?

— Я ж тебе толковал — кусачки прихватил с собой. Изолированные. Есть тут мертвая зона, я все просчитал. Только нужно момент выждать, когда охранник на вышке отвернется. Я подсажу тебя, быстро перережешь «колючку», ты спортсмен, залезешь на стену, меня втянешь — и ходу!

— Дальше?

— У меня тут есть хата, пересидим пару-тройку дней, а потом кореш отвезет нас в Москву. Ты же рвешься туда, так?

— На хрена мне это нужно, Диван? Я полсрока оттарабаню, а там и досрочку могут оформить.

— Перебьешься, понял? Попал в карцер — какое тут «примерное поведение»? И не надейся.

Малышев и сам это знал. Он не хотел бежать, понимал, чем это обернется, но… С каждым днем все больше и больше не верил Светлане. Как ни пытался сконцентрировать свои мысли на чем-то другом — не получалось. Колбасные короли на «БМВ», другие мужики раз в неделю, эти как минимум предлагают бары, кабаки и заморские страны… Не выдержит она, не выдержит! Чем дольше они в разлуке, тем реже она вспоминает о нем, еще полгода, год — и все. Зачем ей ждать возвращения зэка, если кругом столько соблазнов, красивая девчонка с такой солидной мамашей имеет право выбрать и красавца, и богача. Вот только он не имеет права смириться с этим, сидеть за колючей проволокой и чувствовать, как Светланку охмуряет какой-то козел! Бездействие, беспомощность — самое страшное, что может чувствовать мужик.

На «досрочку» и вправду надеяться не приходилось, учитывая, кто был его противником. Уж мамаша Светланки этого точно не допустит. И уже не раз мелькала в голове мысль — сбежит, накажет козла, который ухлестывает за его девчонкой, докажет ей, что любит, ради нее совершил это, и, может быть, она оценит его поступок. Пусть срок добавят, будет ждать.

Разум говорил — это абсолютная глупость, ничего он этим не добьется, только усугубит свое положение. Но хотелось, очень хотелось увидеть Светланку в Москве, понять, как она относится ко всем этим козлам, если холодно — так просто послать коленкой под зад провожатого и провести с ней ночь где-нибудь на даче, а потом… Она поймет, на что он способен ради нее. И точно будет ждать его.

Или не будет? Прибавят еще пару лет, за это время найдет богатого козла, укроется в резервации для олигархов, куда и не пройти без пропуска… Он все равно убьет падлу, без Светланки жизнь кончена, а толку-то? Она найдет себе потом другого. Это ж как наркота, попробовала — и все, пропала баба…

Но здесь-то он почему оказался? Не иначе прокурорша какую-то провокацию задумала. Из холодного карцера — да в теплую «больничку», такое и с авторитетами не часто случается. Что-то задумала… Для чего? Понятно, для чего. Срок ему увеличить, они на это мастера, прокурорские.

Получается, в любом случае он получит еще один срок, и значит…

Лучше бежать, так хоть увидит Светланку, поймет, как она там, на воле, живет без него. А все остальное… Да гори оно синим пламенем! Выживет в зоне, а когда вернется — пусть не обижаются. А может, успокоится и простит, но сейчас он и пяти минут не мог прожить, чтобы не думать о ней. Прямо горело в груди…

— Малыш, а ты как тут оказался? — спросил Ильяс.

— Сердечный приступ, — сказал Малышев, — чуть не помер.

— Да? А я видел, как ты «качался» утром…

— Это лечебная гимнастика по системе йогов, восстанавливаюсь помаленьку. У тебя все нормально, Ильяс?

— Да ништяк, но курить охота — жуть. Слушай, не верь этому провокатору, Малыш. Он гнилой чувак.

— А ты кто такой? — зашипел Диван. — Заткнись лучше, понял? А то я тебя заткну. Выйдешь отсюда в деревянном бушлате!

— Кишка тонка, Диван. Бадя правильно все сделал. А я добавлю. Малыш, верь своей телке, и все дела. Если не верить — тут сдвинуться можно запросто. Это я тебе говорю, три года уже оттрубил, а жене своей, Зариме, верю. Так и живу.

— Спасибо тебе, Ильяс. Сигарет нет, но я постараюсь достать, — сказал Малышев.

— Да плюнь ты на этого татарина, — зашипел на ухо Диван. — Он женатый, у них там все по-другому! А тебе нужно в Москву, поверь мне, красивые телки в Москве не тоскуют на балконе по вечерам. В татарской деревне — может быть, а в Москве — нет, уж я-то знаю про это! Там все к их услугам, и накачанных говнюков — навалом!

Он верил Ильясу, но, как ни странно, верил и Дивану. Если Вадим предлагал Светлане выступать в его стриптиз-шоу, то что думать о других крутых мужиках, которые рыскают по Москве в поисках классных телок? Рано или поздно найдут…

А Светланка сама сказала — сын колбасного короля вяжется. Ну, еще месяц потерпит, ну два, а потом пойдет с ним куда-то…

Он зажмурился, скрипнул зубами.

— Я подумаю, Диван.

— А чё тут думать, Малыш?

— Отвали. Вечером после ужина расскажи мне все в деталях, а пока отвали.

— Понял, Малыш, все понял.

В палату вошла медсестра:

— Больной Малышев, на процедуры!

Мылышев напрягся. Началось?

Весь день пошел насмарку! Она уже не думала о вчерашнем покушении, но вся Генпрокуратура напоминала ей об этом. И не в плане следственных действий — даже незнакомые сотрудники приходили, чтобы поздравить с тем, что уцелела после третьего серьезного покушения. Сам Генеральный явился в ее кабинет, ободрил, сказал, что все силы задействованы в поисках киллеров и уже есть результаты. Обнаружили машину, автомат, из которого велся огонь, прежнего хозяина машины. Составлены фотороботы преступников, идет активный поиск. Покушение на сотрудника Генпрокуратуры такого ранга — это плевок в сторону всей Генпрокуратуры, такое не прощается.

Но это еще не все. Президент прислал телеграмму, в которой выражал восхищение ее мужеством и преданностью делу, он представил ее к ордену Мужества третьей степени.

Она точно знала, что покушение — дел рук сообщников Мурада, да и следователи, которые занимались вчерашним преступлением, были убеждены в том же. Работали по всем адресам Мурада зло, яростно и уже имели косвенные улики его причастности ко вчерашнему происшествию. Это хорошо, но… водителя Тимку ведь уже не вернуть. Хороший был парень, жена у него осталась, дочка… Звонила жене, пыталась ободрить, но та плакала навзрыд и проклинала тот день, когда Тимофей пошел работать в Генпрокуратуру. Ее можно было понять…

Кто бы ее саму понял! После вчерашнего разговора с дочерью полночи уснуть не могла. Вдруг поняла, что родная дочь стала чужим человеком и, наверное, не очень огорчилась бы, если б ее убили. Это было куда страшнее, чем внезапно вспыхнувшие фары машины в темном дворе! Там все было понятно — впереди враг, и нужно как-то уцелеть, а с дочерью… Какой же она враг? Но чужой человек в доме — это еще хуже. И с чем же она осталась? Вернее, с кем?

Одна…

Вчера не смогла зайти к Малышеву, но сегодня обязательно нужно было это сделать. Он должен рассказать, что же заставило его сына избить хозяин фирмы и двух телохранителей. Вот так, и двух телохранителей, а с виду обычная дворовая шпана. Только теперь она стала задумываться над этим. Ибо поняла: решит эту проблему, исправит свою ошибку — сможет вернуть себе дочь.

В вестибюле остановилась у портрета Тимофея с черной ленточкой и двумя гвоздиками на полочке, поклонилась, потом перекрестилась и пошла к выходу. Во дворе ее ждала другая «Волга» с другим водителем, Геннадием, и телохранителем, Виктором, который уселся рядом с ней на заднее сиденье, сжимая в руках автомат. Так приказал Генеральный. На хитрости не было времени, пришлось ехать прямо к дому Малышева, она не звонила ему, надеялась, что застанет дома.

Во дворе Виктор выскочил из машины, огляделся, потом открыл дверцу. Она вышла из машины, Виктор, прикрывая ее, проводил в подъезд. Оставил ненадолго, пробежал по лестнице до верхнего этажа, вернулся и проводил ее до двери квартиры Малышева.

— Любовь Георгиевна? — серьезно спросил Малышев, открыв дверь. — Не ждал, но — проходите.

— Все в порядке, Любовь Георгиевна? — спросил телохранитель.

— Да, Виктор, спасибо. Я… я дома.

— Всего доброго, Любовь Георгиевна.

Виктор побежал вниз, а Воронина вошла в квартиру. Малышев запер за ней дверь, сказал, пожимая плечами:

— По правде сказать, не ждал вас.

— Я не вовремя? У вас тут женщина? — резко спросила она.

— Нет, но… Хотите, я вам скажу гадость?

— Не надо, Владимир Сергеевич, я в последнее время такого натерпелась…

— Я все-таки скажу. Любовь Георгиевна, как это ни странно, я очень переживал за вас. Хотел позвонить, даже — прийти к вам, чтобы как-то помочь, словами, разумеется, но не решился.

Воронина машинально улыбнулась:

— Какая же это гадость, Владимир Сергеевич?

— Ну… вы считаете меня и моего сына…

— Да перестаньте, прошу вас. Я считаю вас… Знаете, после того, что вы мне поведали, вы мне кажетесь очень порядочным и умным человеком. Только вам нужно пить поменьше.

— Учту на будущее. Но вы проходите, проходите на кухню, излюбленное место советской, пардон, российской интеллигенции. Вы тоже так думаете или нет?

— А как вы считаете? Мы ГКЧП или прохвоста Чубайса обсуждали в парадных залах?

— Мы тоже не в парадных залах… Я рад, что наши мнения на сей предмет совпадают.

Воронина прошла на кухню, села на диванчик.

— Есть хотите?

— Если дадите, я сегодня даже не обедала, такой суетный день выдался…

— Обязательно дам, как ни странно, я ждал вас и приготовил… чахохбили с лобио, грузинская кухня.

— Грузинская? Ну да, грузинская… А почему вы ждали меня, Владимир Сергеевич?

— Да черт его знает… Я как-то хотел помочь вам, психологически, но не смог, подумал, а вдруг… И оно так и получилось, вы пришли.

Малышев положил на тарелку сильно перченую фасоль, добавил не менее перченую курицу, тушенную в томатном соусе, поставил тарелку перед Ворониной. Себе положил то же самое, сел на стул напротив Ворониной.

— Владимир Сергеевич, я пришла сказать вам, что ваш сын, Александр, переведен в лазарет колонии.

Он уставился на нее внимательными серыми глазами, требуя объяснений.

— Да вы не беспокойтесь, это моя инициатива, у парня все в порядке. Он был в карцере, это ужасно, и я попросила начальника колонии… В лазарете хорошие условия.

— Ничего серьезного?

— Нет, конечно, нет, он там отдыхает после карцера.

— А за что попал в карцер?

— Ну… за все хорошее. Во время работы, они там работают, что-то делают… изготовляют, пытался на станке отрубить руку другому заключенному… за то, что тот нехорошо отозвался о его девушке.

— Узнаю Сашку! А девушка не ваша ли дочь, Любовь Георгиевна?

— Моя, Владимир Сергеевич, моя. — Она налегала на чахохбили и лобио, морщась и качая головой. — Вкусно, но… очень много перца. Нет ли у вас чего-нибудь…

— Есть, — сказал Малышев. — Извините, тут положено красное вино, да у меня только водка.

— Давайте водку.

Малышев достал из навесного шкафчика бутылку, две рюмки, наполнил их, одну придвинул Ворониной, она тут же отхлебнула глоток, с облегчением вздохнула.

— Почему вы перевели его в больницу?

— Владимир Сергеевич, я думаю, мы пересмотрим дело вашего сына. Уж извините, что так поздно пришла к этому выводу. Но вы должны мне помочь. Я хочу знать причину, по которой ваш сын напал на своего хозяина.

— Он не его хозяин.

— Да, разумеется.

— Любовь Георгиевна, неужели так трудно было понять эту причину? Сашка мой не дурак, не неврастеник. Он знал, что делал.

— Я думала об этом…

— Вы тогда не думали об этом, вам главное было — есть причина, по которой моего парня можно засадить, так ведь?

— Так, Владимир Сергеевич. Оставим это, я виновата и хочу исправить свою ошибку.

— Ну что ж… Я обещал Сашке, что никому не скажу об этом, но вам теперь, думаю, можно. На его магазин было совершено нападение. Сашку вырубили, испортили много шуб. Ущерб существенный, и Полевик потребовал в качестве компенсации привести к нему девушку Сашки. Он ее видел у магазина, когда она встречала Сашку…

— Она встречала его?

— Да. Видел и… захотел. Просто захотел, иного слова я не могу подобрать, о любви тут и речи быть не может. Воспользовавшись несчастным случаем, решил удовлетворить свое желание. Богатые люди не очень церемонятся с подобными вопросами. «Приведи ее и оставь на ночь, и я прощу тебе большие деньги».

— Он имел в виду Светлану? — спросила Воронина, залпом осушив свою рюмку.

Малышев по новой наполнил ее.

— А вы думаете — кого?

— Понятно… И значит, ваш сын набил ему морду, услышав такое предложение?

— Да.

— Все понятно… — Воронина снова опорожнила свою рюмку, и снова она наполнилась.

Лобио было чертовски вкусным, да и чахохбили тоже, куски курицы прямо-таки таяли во рту, вызывая желание запить их… И она запивала. А потом вдруг заплакала — громко, навзрыд. После гибели мужа это случилось с ней первый раз, но в этой квартире, с этим мужчиной можно было себе позволить, она это инстинктивно чувствовала.

— Любовь Георгиевна… — всполошился Малышев.

Она сама наполнила свою рюмку, выпила.

— Выходит, я защищала подонка, который домогался моей дочери… только на ночь? И осудила парня, который набил ему морду? Какая же я дрянь…

О том, что сама организовала налет на салон мехов, не говорила, это было бы уж слишком… Но и без того слезы душили ее, плакала и истерично кричала, какая она дура. Снова наливала себе водки, давясь, выпивала, и снова плакала…

— Любовь Георгиевна… Люба, перестань психовать! — сказал Малышев. — Ты была в плену своих предрассудков. Ну пожалуйста, успокойся. Мы вместе разберемся с этими делами.

— Но я посадила парня, который защищал мою дочь, как настоящий мужчина! Как я могла?!

— Ты не дура… Знаешь, ты умница, что все же поняла свою ошибку, не каждый на это способен.

— Володя… я дура! Я возненавидела твоего сына, а он оказался таким… как мой покойный муж! Только Игорь мог себе позволить такое, но он был мент, уважаемый, а Саша был никем и тем не менее… Он сделал то, что… Да кто же еще может сделать такое?

Она плакала, растирая ладонями слезы по лицу, а Малышев бережно обнимал ее за плечи.

— Люба, ты замечательный человек, очень честный и чистый, и вообще…

— Нет, Володя, нет! Ты ошибаешься! Я дрянь, которая помешала ребятам жить счастливо… А что — вообще?

— Ты красивая женщина, Люба.

— Ты думаешь? Ох, я такая пьяная, Володя… Не могу показаться на глаза Светке, она и так меня ненавидит… Она вчера, после того как в меня стреляли… даже говорить со мной не стала, Володя-а-а…

— Успокойся, Люба, я по меньшей мере твой друг.

— А по большей?

— Как сама решишь, пойдем, уложу тебя на Сашкиной кровати, отдохнешь немного, а потом провожу тебя домой. Со Светкой сам поговорю.

— Я совсем черствая, да, Володя? Я сухарь?

— Нет, Люба, нет. Ты красивая женщина, просто… все так сложилось. Мы же люди, мы все ошибаемся, бывает.

— Я твоего сына загнала в зону… И ты не презираешь меня за это?

— Ты загнала, ты и вытащишь.

— Да, Володя, я это сделаю.

— Пойдем, Люба, ты устала, тебе нужно отдохнуть.

— Куда, Володя?

Малышев обнял ее за плечи, повел в комнату сына, посадил в кресло, быстро бросил на диван, подушку, уложил Воронину, накрыл одеялом.

— Поспи, Люба, — сказал он.

— Ой, ты за мной так поухаживал… и накормил… и напоил… — пробормотала Воронина.

— Все нормально, Люба, ложись и спи, — сказал он и вышел из комнаты.

В своей комнате сел за стол, включил компьютер, улыбнулся. Приятно было называть сурового прокурора просто Любой. Не потому, что боялся ее, а потому, что она была очень красивой женщиной, только забыла об этом. Сашку, его любимого сына, единственную надежду и опору в жизни, посадила — ошиблась, поняла это, раскаялась. Она так же одинока, как и он, даже после покушения дочь не стала с ней говорить… Бедная Люба, ей нужно помочь.

На экране монитора высветился текст начала очередной статьи о партии. Ни черта им не светит на выборах, но первая статья очень понравилась, ждут очередную. Ладно, он сделает, лишь бы деньги платили. Оно, конечно, творческая проституция, но кто из творческих людей не проституировал в определенный период своей биографии? Пусть покажется и бросит камень в его адрес.

Да только нет таких.

Глава 21

Смутная тревога весь день не покидала Светлану. Старалась внимательно слушать лекции, конспектировать, но когда в перерыве просматривала конспект, ничего понять не могла — обрывки фраз, никак не связанные между собой. И вспомнить, о чем говорилось на лекции, тоже не могла.

Что-то случилось, в этом вся беда, но что именно, как ни пыталась, не могла понять. Хлопов каким-то образом разыскал ее в ночном клубе и срочно увез домой. Такого никогда не было. Мать с лейкопластырем на лбу какую-то ахинею несла… Впрочем, почему ахинею? Она говорила, что не нужно встречаться с другими парнями, у нее ведь есть Саня. Не ахинея, а… прямо-таки бред какой-то! А это не одно и то же? Ее мать, которая считала Саню конченым бандитом и слышать ничего не хотела о нем, которая загнала его в зону, вдруг намекает, что нужно его ждать?!

Да и вообще вела себя как-то странно…

Кажется, нужно было поговорить с ней, серьезно поговорить, попросить как-то помочь Сане, да уж больно разозлило ее неожиданное свидание с Хлоповым.

Багрянов в институт не пришел, по правде сказать, она обрадовалась этому. Надеялась, что увлекся Варей, вот и ладно. Подруги-то они с первого класса, да когда стала встречаться с Саней, Варя не на шутку обиделась и не разговаривала с ней до тех пор, когда Малышев не попал за решетку. Она ведь тоже хотела встречаться с ним. Кажется, Степан Варьке действительно понравился, ну и ладно.

Хотя… вряд ли Багрянов серьезно отнесся к подруге, вчера он был с ней просто вежлив, не более того. И снисходительно усмехался, когда она чересчур бурно восторгалась интерьером ночного клуба и его посетителями.

Еле дождалась, когда кончатся лекции, и помчалась домой с твердым намерением серьезно поговорить с матерью. У своего подъезда столкнулась с соседом с нижнего этажа Славкой Носковым, он был на три года старше ее, уже отслужил в армии и теперь работал водителем-дальнобойщиком.

— Привет, Светка, ну как там Любовь Георгиевна? — спросил Носков.

— Как обычно. А почему ты спрашиваешь?

— Ну ты даешь, девушка! Ничего не знаешь, что ли?

— Нет… — растерянно сказала Светлана, качнув головой.

— И телик не смотришь?

— Иногда смотрю… Хватит придуриваться, Носков! Ты скажешь, в чем дело или нет?!

— Твою мать вчера чуть не убили, прямо тут, во дворе! «Волгу» продырявили из автоматов, прямо-таки изуродовали машину, водителя убили, а Любовь Георгиевну не достали. Я первый выскочил, вон там, — он показал рукой, — у окна лежал парень, весь в крови, а она была рядом. Я фонарь прихватил, посветил на тачку — прямо-таки сито из нее сделали.

Светлана растерянно развела руками, не зная, что сказать. Утром шла в институт — ничего не заметила подозрительного, наверное, дворники убрали осколки и смыли кровь. А вчера вечером… Хлопов высадил ее из машины у самого подъезда, куда она и направилась, не глядя по сторонам.

— Я задержалась в институте, а она… ничего…

— Да по всем телеканалам это талдычат сегодня. Я всех этих ментов и прокуроров не уважаю, честно говоря, но Любовь Георгиевна — особ статья. Ее даже бандюки уважают. Как она уцелела — понять не могу, тачка была сплошное решето. Когда я выскочил во двор, увидел убитого водителя, молодой парень, так прямо не по себе стало, а она ничего, только бледная была. Но держалась, молодец тетка.

— Сам ты «тетка»! — сердито сказала Светлана и побежала домой.

Чувствовала себя явно не в своей тарелке. Вошла в квартиру, торопливо сбросила полусапожки и куртку, побежала в свою комнату, села на диван, обхватила голову ладонями.

Вдруг все стало ясно — мать вчера чуть не убили, понятное дело, примчались менты и Хлопов, конечно же. А где дочь, которая давно должна быть дома? И мать приказала Хлопову найти дочку и доставить домой. Что она думала в это время — понятно. Хлопов, наверное, позвонил родителям Варьки или приехал к ним, и они сказали, где их дочь и с кем.

А она приехала и накинулась на мать с упреками… Это жестоко и даже подло, конечно же, подло! Но мать не одернула ее, не сказала о том, что случилось, не попросила ни словом, ни жестом пожалеть ее, хотя бы посочувствовать… Более того, сказала, что есть парень, которого нужно ждать…

Господи, да что ж это такое творится-то?!

А если бы мать убили? Ведь должны были убить, Славка же сказал — машина в решето превратилась. Как бы она жила дальше? Одна в этом огромном, суетном городе… Не совсем одна, Владимир Сергеевич был бы рядом, но мать — это мать, какой бы странной она ни казалась. Была такой чуткой, ласковой, заботливой… когда папа был жив… Может, прозрела после покушения? Снова стала такой, какой была когда-то, не зря же говорила, что она должна ждать Саню, не прямо так, но — так! А она сидела в ночном клубе и пила шампанское, когда машину матери расстреливали из автоматов бандиты. Страшно… Дико!

Поначалу Светлана решила пойти к Владимиру Сергеевичу, он умный человек, может, посоветует что-то дельное. Потом отказалась от этой мысли. Все-таки это их личное, семейное дело, лично и решать его следует. Мать, наверное, скоро вернется с работы, нужно какой-то ужин приготовить. Да и самой поесть не мешало бы. Но в холодильнике было пусто. Светлана взяла деньги из ящика гардероба в комнате матери и пошла в магазин за продуктами.

Возиться с готовкой не было настроения, но и есть котлеты фабричного приготовления или куриные окорочка не хотелось. Выход был прост — парная курица на гриле. И несложно, и вкусно, особенно если нашпиговать ее чесноком. А на гарнир гречка, ее следовало отварить, а потом растопить в сковородке сало, добавить лук и слегка поджарить гречку со шкварками. Тоже очень вкусно получается. Хоть и не собиралась возиться с готовкой, а час потратила на нее. За это время узнала из телевизионных новостей, что мать ее — одна из самых компетентных сотрудниц Генпрокуратуры, которой доверяли все генеральные прокуроры, потому что в политических пристрастиях не была замечена, просто делала свою работу и добивалась серьезных успехов.

— Вахид, ваше мнение о прокуроре Ворониной?

— Знаете, она посадила меня в девяносто шестом, пять лет получил, да. Злой был, как собака, а потом понял — она права. Вышел через три года, совсем другой бизнес стал делать, честный. Я скажу так: Воронина — единственный человек в органах, которого уважаю, понимаешь? Она честный человек, таких больше нету.

А вот и сама мать на экране кухонного телевизора.

— Любовь Георгиевна, вы знаете, кто организовал покушение на вас?

— Знаю, но не скажу.

— Что вы сейчас испытываете?

— То же самое, что вдова моего водителя, замечательного парня. Желание найти и уничтожить подонков.

— Вам было страшно?

— Нет. Мне было досадно и больно, что погиб молодой, красивый парень, отец малолетней девочки… Очень больно.

— У вас не было при себе оружия, а теперь?

— Теперь оно есть, и я буду стрелять без предупреждения.

— Президент прислал вам телеграмму…

— Я благодарна ему за внимание. Скажу больше — слава Богу, что в России наконец-то есть настоящий руководитель. По-моему, впервые за всю нашу историю — нормальный, энергичный, умный, понимающий… извините, мужик. Его внимание дорогого стоит.

Мать на экране и мать дома — не одно и то же. В восемь вечера Светлана поужинала в одиночестве, так и не дождавшись возвращения матери. Съела кусок курицы с гречкой, налила в чашку чаю и сидела на кухне, глядя на экран телевизора. Уже волноваться начала. Где это она пропадает?

В начале десятого позвонил Багрянов:

— Света, я тут услышал про твою мать…

— Только сейчас услышал?

— Извини, весь день был на заводах отца, входил в курс дела. Так получилось… Как ты сама?

Светлана была рада этому звонку, хоть с кем-то можно поговорить, уж больно тяжко было сидеть и ждать мать, которая почему-то не торопилась домой.

— Сижу тут одна, жду, когда мать вернется.

— Хочешь, я приеду к тебе?

— Ну… не знаю даже.

— Шампанское возьму. Свет, понимаешь, я хочу поговорить с твоей матерью. Почему она считает меня бандитом и посылает всяких там полковников за тобой? Со мной ты в полной безопасности, если надо, телохранители будут ходить по пятам. А она как-то странно ко мне относится…

— Да ее-то нет дома.

— Ну вот вместе и подождем. Ты не против?

— Ладно, приезжай. Но только…

— Да я все понимаю, Света. Лечу.

Светлана сидела на кухне и тоскливо усмехалась. Зачем ей нужен здесь Багрянов, и сама не могла понять. А с другой стороны — ну нет же никого рядом, совсем никого! От этого ожидания с ума сойти можно! Варька тоже, наверное, слышала про покушение на мать, но не позвонила, зараза! Опять обиделась, что и этот парень, Багрянов, не положил на нее глаз. А она-то при чем тут? Но разве можно объяснить поведение завистливой подруги обычной человеческой логикой? Да ни в коей мере!

В десять неожиданно позвонил Владимир Сергеевич:

— Света, мама просила тебе передать, что задержится, у нее там какое-то срочное дело, может быть, вернется только утром.

— Владимир Сергеевич, а почему она вам это сказала? С каких это пор мать общается со мной через вас? — обиженно крикнула в трубку Светлана.

— Светочка, этого я не знаю, но могу тебе сказать, что мы общались в последнее время… и я понял, что твоя мать хороший человек.

— Вот так вдруг — пообщались и поняли? Владимир Сергеевич, может, скажете, в чем тут дело?

— Я еще и новости по телевизору смотрю. Света, она просила меня передать тебе, что задержится, я это и делаю.

— До утра?

— Точно не знаю.

— Владимир Сергеевич, я хотела прийти к вам, поговорить как раз о моей матери.

— Только не сегодня. Я плотно работаю над очередной статьей, завтра — пожалуйста, приходи в любое время, знаешь, что я всегда рад тебя видеть.

Вот и Владимир Сергеевич стал вести себя очень странно. Оказывается, он теперь уважает ее мать. Только она, родная дочь, выглядит истинной дурой, потому что героиня всех новостей, ее родная мамаша, предпочитает общаться с дочерью через посредников!

Как это они могли все разом свихнуться? Или она сама ничего не понимает?

* * *

Степан Багрянов протянул ей пластиковый пакет:

— Я взял хороший коньяк, настоящий армянский, десятилетней выдержки, самый клевый, и шоколад к нему, разный. Ты же любишь шоколад?

— Не очень.

— А вчера попросила…

— Спасибо, Степа, иди на кухню. Мамаша так и не появилась, наверное, и не появится, у нее какое-то важное дело.

— Так это замечательно! — обрадовался Багрянов.

Чего ж не радоваться, когда он в квартире Светки, да с коньяком, а мамаши дома нет?

Багрянов прошествовал на кухню, там поставил на стол бутылку коньяку, выложил десятка полтора шоколадных плиток и батончиков. Светлана принесла из комнаты два хрустальных бокала, которые Багрянов тут же и наполнил.

— Ты проводил вчера Варьку?

— Ну конечно. Довез до подъезда.

— И как она тебе?

— Да никак. Твоя подруга, и все дела.

— Но она же симпатичная девушка.

Багрянов подумал, что с удовольствием трахнул бы симпатичную девушку Варю, если бы она не была подругой Светланы. Потом ведь расскажет об этом, и прощай все, что с таким трудом было завоевано. Нет уж, лучше потерпит, ну а если очень приспичит, знает, где без проблем снять напряжение можно.

— Симпатичная, но не ты. Выпьем за тебя, Света. — Багрянов поднял свой бокал.

Они чокнулись, Светлана сделала глоток и поставила бокал на стол, а Багрянов выпил до дна.

— Что ты делал на заводах своего отца? Много у него заводов? — спросила она.

— Света, выпей до дна, а то как-то несерьезно получается. Я приехал к тебе в гости и пью сам.

— Думаешь, надо?

— Почему нет? Я три тыщи отдал за бутылку, для тебя ничего не жалко, да и шоколадок смотри сколько всяких приволок. И не думай, что он вроде как наш, сейчас это самое то, если настоящий.

Коньяк и вправду был отличный — мягкий, ароматный, но выпить сразу весь бокал она отказалась.

— Я понемножку, буду растягивать удовольствие. Слушай, а это здорово — глоток коньяка и кусочек шоколадки. Ну так сколько заводов у твоего отца?

— В Москве два и в Красногорске один. На всех побывал, даже в Красногорск ездили.

— Зачем?

— Отец решил, что параллельно с теорией нужно и практического опыта набираться, и назначил меня помощником менеджера. Ну и для начала просто показал производство, чтобы я хоть какое-то понятие имел. А потом познакомил с менеджером, у которого я числюсь теперь помощником. Прикинь — парню лет двадцать пять, чуть постарше нас с тобой, а уже менеджер. В общем, нормальный парень, не стал грузить меня всякими инструкциями, кое-что объяснил на пальцах, я понял. Буду раз в неделю заходить к нему на пару часов, смотреть, как он заключает сделки, просчитывает вероятную прибыль, составляет бизнес-план. Может, и помогу в чем-то.

— Значит, ты не помощник, а ученик.

— Отец сказал — это вроде как подмастерье у сапожника. Он же и помощник, и ученик. Отец так и приказал менеджеру, Виталику, — обращайся с ним, то есть со мной, как с подмастерьем. Поручай любую черную работу, он за это деньги получает.

— Суровый у тебя папаша. И большая зарплата у помощника менеджера?

— Пятьсот долларов в месяц.

— А у менеджера?

— Двадцать процентов от прибыли.

— Двадцать процентов… это сколько?

— По-разному бывает. Заключит сделку на миллион прибыли в год — двести тыщ его. Баксов, понятное дело.

Светлана усмехнулась:

— Но тебе он платит негусто, Степа.

— А зачем больше? Все это и так мое. На следующий год сам стану менеджером, под присмотром Виталика, а пока что буду смотреть и впитывать.

Багрянов говорил неторопливо, обстоятельно, наблюдая за бокалом девушки, из которого она отхлебывала коньяк, заедая шоколадом. Понимал, что это даже лучше, чем если бы она выпила залпом. На вкус-то он мягкий, как ликер, только не сладкий, а крепость — дай Боже!

— Выпьем за нас, Света? — сказал Багрянов, поднимая свой бокал.

— Что ты имеешь в виду? — кокетливо спросила Светлана.

— Сама знаешь. Бабки у меня есть, сделаю для тебя все, что захочешь. Выходи за меня замуж, и все дела. Отец и тебя возьмет помощником менеджера на пятьсот баксов пока что, делать особо ничего не надо, и от учебы не отрывает. А когда дипломы получим, солидные должности гарантированы, и опыт уже будет. Станешь бизнес-леди, все лучшее в Москве и мире — к твоим услугам.

Багрянов наполнил ее бокал, Светлана чокнулась с ним и отпила солидный глоток. Что-то подобное она и раньше себе представляла и — не хотела. А теперь что же… Помечтать не вредно, тем более что Саня вряд ли сможет предложить ей такое.

Багрянов тоже сделал только глоток, поставил бокал на стол, судорожно облизнул и без того влажные губы, придвинулся к Светлане, обнял ее.

— Света…

— Что, Степа?

— Света… ты такая… самая лучшая!

Он впился губами в ее губы, она хотела оттолкнуть его, но не смогла. Коньяк, все эти проблемы… Господи, как же она устала от них! А Багрянов жадно целовал ее и суетливо расстегивал молнию на ее джинсах, расстегнул, приспустил их и широко раскрытыми глазами уставился на ее голубые трусики.

Светлана зажмурила глаза и вдруг подумала — интересно было бы проверить, что она почувствует с этим толстяком, ведь, кроме Сани, у нее не было других мужчин. Может, если выключить свет, это не так уж отвратительно?

— Ты такая красивая, Света… — пробормотал он, просунув пальцы под резинку трусиков и стаскивая их вниз.

А она ужаснулась своим мыслям, ибо это было не просто отвратительно, а мерзко — чувствовать его липкие пальцы на своем теле! Что же такое она делает? А тут еще перед мысленным взором возникли грустные глаза Сани, какими он смотрел на нее во время их последнего свидания! Она резко отстранилась, схватилась рукой за резинку трусиков, потянула их вверх.

— Нет, Степа, нет!

— Почему, Света? Почему нет? Я сделаю все, что ты хочешь, только скажи, у меня есть бабки…

— Нет, я сказала! Ты понял?!

В ее голосе было столько злости, что Багрянов машинально отстранился, опасаясь, что она ударит его.

— Да, но почему?

Багрянов с тяжелым вздохом выпрямился на диванчике, потом взял свой бокал, залпом осушил его, налил себе еще. Светлана торопливо натянула джинсы, застегнула молнию.

— Потому, что мать в любую минуту может вернуться домой. Представляешь, что она подумает?

Багрянов поперхнулся, закашлялся.

— Ты же… сказала… что она сегодня… не вернется? — сквозь мучительный кашель выговорил он.

— Я сказала, что задержится, ты неправильно понял. И вообще, Степа, ты приехал, чтобы напоить меня и трахнуть, да?

— Да что ты, Света! Я просто… просто не могу на тебя спокойно смотреть, ты же такая красивая, обалдеть можно.

Светлана довольно усмехнулась. Приятно было видеть его смущение, чувствовать себя победительницей. Сказала — и он тут же отвязался! Она хлебнула коньяка, отправила в рот очередной квадратик горького шоколада — хорошо!

— Тебе пора домой, Степа. Провожать не стану, доберешься. Спасибо за коньяк и шоколад, — решительно сказала она.

— Ты уверена, что мамаша вернется?

— Я не хочу подвергать тебя опасности, понял?

— Ну да… какие дела? Я все понял, — согласно кивнул Багрянов.

Малышев протяжно застонал, хрипло крикнул: «Света!» — и проснулся, рывком сел на скрипучей железной кровати, глядя по сторонам широко раскрытыми глазами.

— Я помогу тебе, Света, — скрипнув зубами, сказал он и спрыгнул с кровати. — Я буду с тобой рядом, я буду…

Диван тоже проснулся, недоуменно смотрел, как Малышев, в трусах и майке, шагает к двери, а потом побежал следом, обнял кореша за плечи, торопливо забормотал:

— Санек, ты чё? Кончай придуриваться, ты увидишь ее, скоро увидишь, но не сейчас. Не в трусах же…

Малышев оттолкнул его, тряхнул головой, увидел, что стоит в темной палате у двери, мрачно усмехнулся и вернулся в койку.

— Гони ты этого козла, Малыш, — сказал Ильяс, тоже проснулся. — Если будешь думать плохо о ней — свихнешься.

— Сам ты козел! — крикнул Диван.

— Погоди, выйдем — я из тебя настоящий диван сделаю!

— Заткнитесь, — сказал Малышев, скрипнув зубами.

Вытянулся на скрипучей железной кровати, закрыл глаза. Он видел ее, видел во сне, но сейчас никак не мог представить себе свою Светланку. Как будто хочет включить телевизор, а тот сломался.

Глава 22

Она открыла глаза и ужаснулась — чужая комната, чужой диван, лежит на нем, укрытая одеялом, голова на подушке, но простыни нет… Боже правый, где это она?

И тут же вспомнила — квартира Малышева, ужин, водка, горькое осознание несуразной глупости, которую она совершила, слезы, снова водка… Хоть и закусывала, а все равно быстро опьянела, весь день на нервах, а вечером оказалось, что сбылись ее самые худшие предположения. И лежала сейчас, в юбке и колготках, на чужом диване… Да оно и хорошо, что в юбке и колготках…

Ну и что теперь делать? Уйти потихоньку домой? Но это будет совсем уж позорное бегство. Она торопливо ощупала себя — все в порядке. Этот Малышев очень порядочный мужчина, не воспользовался ее временной слабостью, отвел в комнату сына, уложил на диван, укрыл одеялом…

Да она и не сомневалась в этом. Потому, наверное, и расслабилась впервые за последние десять лет, позволила себе то, чего даже в своей комнате, одна, не могла позволить.

Он не только порядочный, но еще и умный, заботливый, да и симпатичный мужчина. Пьет, правда, много, но после того, что ему довелось пережить, кто же упрекнет его в этом? Упрекать, презирать легко, попробуй сам выдержать такой удар! Вот так, да, именно так.

Интересно, а как он относится к ней на самом деле? Кажется, говорил, что очень волновался после покушения, да, точно говорил. И они… были уже на ты, она называла его Володей… А он ее — Любой.

Только Хлопов мог позволить себе такое, а больше никто. Но черт побери, приятно было слышать, когда тебе говорит симпатичный мужчина просто Люба.

А что же дальше-то делать? Днем — ясно, а сейчас, ночью, или дело к утру идет? Лежать как дура на чужом диване и ждать рассвета, чтобы уйти достойно, или… Она мысленно обратилась к покойному мужу: «Игорь, тебя давно уже нет, а я устала от одиночества. Жизнь-то проходит, а что я вижу? Преступники, бандиты, говнюки всякие. Вернешься домой — а там Светка, которая и поговорить с матерью не желает… Я, конечно, виновата перед ней, я исправлюсь, ну а сейчас? Тебя же нет, Игорь…»

И показалось, что Игорь ответил ей. Он сказал, что был жестким и резким, а она — мягкой и ласковой красавицей, поэтому у них была прекрасная семья. А теперь она стала жесткой и резкой генеральшей, а мужик… не мягкий, но добрый и заботливый, интеллигентный — именно такой ей и нужен. Он с иронией отнесется к ее жесткости, промолчит, услышав резкое суждение, и она сама поймет, что была не права. Игорь не возражал против того, чтобы она жила с этим мужчиной.

Это была не мистика. Она нередко говорила с покойным мужем о мужчинах, которые появлялись в ее жизни. Игорь всегда был против. То ли и вправду покойный муж подсказывал, то ли она сама чисто психологически просчитывала варианты, но, думая, что говорит с покойным мужем, она понимала — с этим мужчиной ей не светит семейное счастье. Что бы там ни было, но как-то Игорь помогал ей. Никогда бы не осмелилась сказать об этом вслух, но в глубине души верила — помогал.

И вот теперь он одобрял ее решение. Осталось только решиться… А если Малышев не поймет ее? Это мягко сказано — не поймет. Что тогда?

Да то, что было, и останется.

И тут впервые за много лет она вдруг подумала, что выглядит, мягко говоря, непрезентабельно. По-русски — неподарочно. Костюм помятый, лицо, наверное, тоже, зубы на ночь не чистила, значит, перегаром несет… Не помылась вечером… Хоть бы духи какие были в сумочке, так духов она не признавала, считала, что главное — чистота тела. Теперь вот ни чистоты, ни духов… Что поделаешь?

Она встала с дивана, пошла в соседнюю комнату, благо квартира была такая же, как и ее, ориентировалась в темноте довольно уверенно. Вошла, подошла к дивану, на котором спал Малышев, остановилась. Глаза немного привыкли к темноте, она видела его спокойное лицо, слышала его мерное дыхание и… не знала, что делать. Тронула за плечо. Малышев открыл глаза:

— Люба? Ты нормально себя чувствуешь?

— Да, Володя. — Она присела на кровать, положила руку ему на грудь. — Я проснулась и подумала…

Он торопливо вскочил, сел на постели, а она испуганно отдернула руку.

— Может, чего-то надо, Люба?

— Я просто пришла к тебе.

— Зачем?

— Ты идиот, Володя! — раздраженно сказала она. — Зачем женщина приходит к мужчине?! Все, хватит, я ухожу домой!

Она решительно встала с дивана.

— Нет-нет-нет, Люба! — сказал Малышев, успел схватить ее за руку и усадить на диван.

— Да что — нет? Я подумала, что между нами… Извини, ошиблась.

— Нет, ты не ошиблась, просто… Ну пожалуйста, пойми меня, я… все же это не так просто, понимаешь. Я не мог даже надеяться.

— Что же ты за мужик, Володя? Мне что, самой все нужно решать, да?

— Это говорит генерал в юбке, — с улыбкой сказал Малышев. — Товарищ генерал, иди ты к черту! А женщина пусть останется, она красивая и очень мне нравится.

Он притянул к себе Воронину, прижался губами к ее губам. Они были сухими и жесткими. Но Малышев так неистово целовал их, что вдруг эти губы расцвели красивым страстным цветком, настолько страстным, что он даже удивился. А тело генеральши под серым костюмом — юбка помята, жакет тоже — вдруг превратилось в красивое женское тело, отзывчивое на ласки, гибкое и чуткое к любому прикосновению, страстно изгибающееся. К черту эту юбку, этот жакет… Она тоже так думала.

Через пять минут они оба застонали и замерли на постели.

— Я не сказала Светке, что… не приду домой…

— Я позвонил ей, сказал, что ты на задании.

— Какой ты умница, Володя…

— Извини, все так быстро произошло… У меня давно не было женщины…

— Я успела… У меня уже десять лет… Я не помылась и зубы не почистила, наверное, это ужасно…

— Я ничего такого не заметил, это было прекрасно.

— Правда? Не ври.

— Не вру. Света очень похожа на тебя, только ты…

— Мужик в юбке?

— Да нет, просто… нужно быть женщиной, и все. Я тебя отведу в косметический салон, у меня же гонорары приличные…

— Только попробуй — убью! — Она толкнула его локтем в бок. — Я сама знаю, что к чему, только не хотела…

— А теперь?

— Хочу. Ох, я же не предохранялась…

— Ну, родишь мне девочку.

— У меня уже есть девочка, я хочу парня.

— А у меня уже есть парень, хочу девочку, похожую на тебя.

— Перебьешься! Кого хочу, того и рожу.

Малышев засмеялся, она, глядя на него, тоже захихикала. Потом обняла его крепко, прижалась всем своим горячим телом, сказала-выдохнула:

— Володя, ты хоть понимаешь, что случилось?

— Вернее, с кем случилось, ты хочешь сказать? Теперь шаг вправо, шаг влево, прыжок вверх — выстрелят без предупреждения?

— Нет. Я десять лет не давала повода никому…

— Люба, ты мне очень нравишься, именно как женщина, а не как доблестный прокурор.

— Правда, Володя? Знаешь, я уже никому и ничему не верю.

— Правда, Люба. На часах половина пятого, мы еще можем… Но вначале помчались в ванную, чтобы у тебя не было никаких комплексов?

— Вот прямо так и помчались? Голыми?

— Нет, можешь костюм надеть и в нем помыться. Что-то в этом есть авангардистское.

А ведь Игорь говорил ей именно об этом. Или она подсознательно чувствовала, но не могла признаться, что это ее соображения? Она шлепнула ладонью по его груди, встала с постели и направилась к двери.

— Стой! — закричал Малышев.

Она остановилась, обернулась.

— Какая же ты красивая, Люба… — с восхищением сказал он.

Она довольно усмехнулась:

— Потому, что темно. Ты идешь, Володя?

— Я теперь думаю, не следует ли мне надеть костюм, дабы не смущать красавицу своими убогими мышцами…

— Идиот! А ну-ка бегом!

— Слушаюсь, товарищ генерал!

Часы показывали половину десятого. Воронина в хорошо выглаженном костюме сидела на кухне, пила кофе.

Полчаса назад она проснулась, так не хотелось выбираться из-под одеяла, так сладки были воспоминания этой ночи — и душ в ванной, и потом… Если бы Володя предложил, осталась бы весь день в этой теплой, уютной постели, рядом с ним. Но его уже не было, и она, завернувшись в одеяло, пошла на кухню. А там увидела свою юбку и жакет, выглаженные, висящие на спинке кухонного диванчика, и ужаснулась.

— Володя… ты погладил?! Но ведь это женское дело!

— Дура ты, Любка, — добродушно сказал Малышев. — Нет женских или мужских дел, вернее, есть, но в другой области, а в быту — нет. Я проснулся раньше, я могу это сделать, я сделал.

— Но гладить… мою юбку…

— Извини, что посмел это сделать. Наверное, было бы лучше, если б я проснулся и лежал в ожидании завтрака, который обязана приготовить моя любимая женщина, а еще погладить свою юбку, привести себя в порядок…

— Ты сумасшедший, — сказала она, целуя его в губы. — Просто фантастика, а не мужик.

Пока принимала душ, он сделал омлет и кофе сварил.

— Володя, сейчас мы должны встретиться с Андреем Вадимовичем Бородинским, помнишь такого?

— Да, он был адвокатом Сашки.

— Он подал апелляцию в Мосгорсуд, но они еще не приступали к слушанию.

— Твои старания?

— В Мосгорсуде и других, более важных, дел навалом. И вообще, не дави мне на психику, я ведь покаялась, теперь срочно буду исправлять ошибки.

— А что должен сделать Бородинский?

— Ничего. Я просто объясню ему свою позицию. И попрошу, чтобы дело рассмотрели немедленно. Завтра или хотя бы послезавтра!

— Но… что изменится?

— Показания потерпевшего. Он снимет все свои претензии, я об этом позабочусь. Нет, мы не поедем вместе, ты останешься дома, чтобы не мешать. Я вызову машину с телохранителем, сама все сделаю.

— Но, Люба… я должен быть…

— Я не хочу, Володя, понимаешь?

— Понимаю.

— Что ты понимаешь, черт возьми?!

— Ты не хочешь, чтобы я видел тебя в суровой генеральской ипостаси.

— Да? Правильно. Да и толку от тебя там никакого. Пиши свои «партийные» статьи и жди меня.

— Ты вернешься?

— А ты хочешь этого?

— Да.

Она снова обняла его, прижалась губами к его губам, а потом отстранилась, тихо сказала:

— Как с тобой все просто и понятно, Володя… Я очень хочу поскорее вернуться сюда, правда.

— Я буду ждать тебя, Люба. Не знаю, что смогу написать за это время, скорее всего ничего, но буду ждать.

— Вот ведь как бывает… Воистину не знаешь, где потеряешь, а где найдешь, — тихо сказала Воронина.

Теперь уже он обнял ее, и снова их губы соединились.

Глава 23

Воронина вышла из своей машины и в сопровождении Виктора с автоматом под рукой направилась к двери офиса компании, возглавляемой Игнатом Полевиком.

Охранники почтительно расступились, узнав, что перед ними ведущий сотрудник Генеральной прокуратуры, секретарша испуганно охнула, вскочила с кресла, но тут же села в него. Воронина махнула Виктору, чтобы остался в «предбаннике», решительно толкнула дверь кабинета генерального директора фирмы. Полевик изучал какие-то документы, увидев непрошеную гостью, встал из-за стола, но, поняв, кто к нему пожаловал, тихо опустился в кресло.

Они ни разу не встречались, но Воронина ничуть не сомневалась, что перед ней тот самый Полевик, именно таким она его и представляла себе: лощеный, смазливый говнюк, привыкший к вниманию женщин и не понимающий, как ему можно отказать.

— Я Воронина из Генпрокуратуры. Нужно поговорить с вами, Игнат Васильевич.

— Понял уже… Слушаю вас.

Видел по телевизору вчера, запомнил.

— По делу Александра Малышева.

— Ну а по какому еще делу вы стали бы врываться в мой офис? Что скажете, Любовь Георгиевна?

— Скажу вам, Игнат Васильевич, что послезавтра Мосгорсуд рассмотрит апелляцию адвоката Бородинского на приговор межрайонного суда.

— Ну и что они могут решить?

— Многое, Игнат Васильевич, многое.

Она еле сдерживала себя. Немало повидала на своем веку, с какими только извергами не сталкивала работа, но то были преступники, а этот отвратительный мерзопакостник. Воспользовавшись бедственным положением парня, приказал ему — самому! — привести на ночь его девушку! Как такое возможно? И не просто девушку, а ее родную, единственную дочь!

Знала, что возможно, понимала, что сама во всем виновата. И от этого злость в душе становилась еще сильнее. Она ведь хотела, чтобы парня просто выгнали с работы, чтобы он оказался на мели, а получилось — чуть не опозорила свою собственную дочь, едва не испоганила ей жизнь! Что бы с ней было, если б встречалась не с Александром Малышевым, а с обычным парнем?! Да все, что угодно, могла бы от безысходности руки на себя наложить!

А он сидит в своем офисе, в дорогом костюме, наодеколоненный, руководит фирмой, в то время как Малышев страдает на зоне! Как она ненавидела этого говнюка с фамилией Полевик!

— Я вас не понимаю. Решат — ну и пусть решают, мне-то какое дело?

— Вас это касается самым серьезным образом.

— А конкретно?

— На ваш магазин, где в то время дежурил Малышев, было совершено нападение. Но вы отказались от помощи милиции, сказали, что это просто недоразумение, сами разберетесь. Уголовное дело по факту нападения на магазин не было возбуждено, согласно вашему желанию. Так?

— Так, ну и что?

— На суде вы не сказали об этом и о том, что, воспользовавшись ситуацией, домогались девушки Александра Малышева, за что, собственно, и пострадали. Так?

— Не сказал, мы с ним договорились по-хорошему. Он молчит об этом, я молчу о нападении на магазин и огромных убытках.

— А если бы сказали, судьи бы дали ему максимум год условно, да и то вряд ли. И что же мы имеем? На магазин было совершено нападение, которое вы не стали афишировать. Малышев в этом не виноват, но если не заводить уголовное дело, можно его шантажировать. Не вы ли сами организовали это нападение, а? Чтобы прибрать к рукам девушку Малышева?

— Я? Да ничего подобного! — возмутился Полевик.

Но в глазах его затаился страх. Он прекрасно понимал, с кем разговаривает. Президент прислал ей телеграмму, вся страна возмущена покушением, Генпрокуратура на ушах стоит, разыскивая преступников, и уже кого-то нашли!

— А факты свидетельствуют о другом. В УВД есть данные о нападении на магазин. Малышев поступил очень благородно и по отношению к своей девушке, и по отношению к вам — он ничего не сказал. Пора бы вам отплатить той же монетой.

Бульдозер, да просто танк с полным вооружением против него… Раздавит, сровняет с землей, разорвет на части — и не заметит! Ну и что тут делать?

— Хорошо, Любовь Георгиевна, я виноват, я готов… Что нужно сделать?

— Написать заявление, что не имеете претензий к Малышеву Александру Владимировичу.

— А как я объясню его поведение? Он же избил меня!

— И правильно сделал. Между нами — если бы я раньше узнала об этом, вас бы не просто избили за такие дела! Придумайте что-нибудь. Упали с лестницы, попали в автокатастрофу и решили подставить сотрудника, которого недолюбливали на излишнюю самостоятельность.

— И меня посадят? За то, что организовал…

— Малышев не будет требовать компенсации. А нет заявления — нет и дела.

— Вы гарантируете?

— Я бы посадила вас с большим удовольствием, есть на то причина. Организация нападения на собственный магазин, с тем чтобы принудить девушку к сожительству, — это уже серьезная статья. Ну да черт с вами. Сделаете все, как надо, останетесь на свободе. Гарантирую. Знаете почему? Не хочу позорить имя своей дочери.

Полевик криво усмехнулся. Имя дочери! А имя его жены, если дело приобретет огласку, как будет выглядеть? Да при чем тут имя? Что она ему скажет, когда узнает обо всем этом?!

— Хорошо, я согласен. Прямо сейчас писать заявление?

— Прямо сейчас. Я отвезу его адвокату Бородинскому.

— А что… писать?

— А то и пишите, Игнат Васильевич.

— Но… я просто откажусь от своих претензий, а потом, на суде, если спросят, обосную их. Каким-то образом… придумаю.

— Попробуйте только не придумать!

— Ладно…

Полевик достал из ящика стола листок бумаги, принялся писать. Воронина внимательно смотрела на него. Он размашисто подписался, придвинул листок Ворониной. Она внимательно прочитала его заявление, удовлетворительно кивнула и встала со стула.

— Не пытайтесь перехитрить меня. Я сделаю то, что сказала, слово свое держу. Но если возникнут проблемы — не обижайтесь, Игнат Васильевич.

Полевик согласно кивнул, он и сам прекрасно понимал это. Воронина сунула листок в сумочку и, не прощаясь, пошла к двери.

В машине она позвонила адвокату Бородинскому, тот готов был встретиться с ней прямо сейчас. Вот к нему она и поехала, чего же откладывать важные дела на потом? А более важного дела, чем освободить сына Малышева, для нее сейчас не было. Глядя из окна «Волги» на сырые, угрюмые московские дома, она улыбалась, вспоминая минувшую ночь. И утро. Это ж надо — погладил ее юбку и жакет, и кофе сварил, и завтрак приготовил! И все было так естественно, как бы само собой разумеющееся. Да и правильно! Ей на службу, она устала, а он дома сидит — нормальный расклад. А если ему нужно будет на службу или еще куда идти — она вскочит, погладит ему все, что нужно, и завтрак приготовит! Именно так она и представляла себе семейную жизнь, все делать вместе, нет мужских и женских обязанностей, кто что может, тот и делает!

Правда, она совсем не умела готовить, а Володя в этом деле преуспел, Светка же говорила, да и сама уже знала, что готовит он отлично. Что же, мужик будет стоять у плиты? Да это не обязательно, он может руководить процессом, а она ему помогать станет — картошку почистить, зелень порубить, пусть только командует. Вот и никому не обидно.

А как здорово! И даже самой интересно стало что-то приготовить под руководством Володи. Да и Светка может участвовать в этом, и его сын, когда вернется… И сядут они потом за стол дружной семьей… Это же просто идиллия!

Господи, не дай разрушиться этому союзу! Столько ведь трудностей пережила и пришла к простому и понятному выводу — хорошо готовить под командованием того, с кем… хорошо. Еще вчера днем она, генерал Генпрокуратуры, и подумать не могла об этом. А сегодня… хотелось!

— Андрей Вадимович, я к вам с деловым предложением.

— Во-первых, позвольте выразить мое сочувствие в связи с покушением, и глубокое удовлетворение, что вы не пострадали. Соперник вы, конечно, серьезный, более того — страшный, но я насилие не приемлю ни в какой форме.

Офис на Гоголевском бульваре был более чем скромным: двухкомнатная квартира, в одной комнате был собственно офис с компьютером и базой данных, в другой Бородинский жил с женой и двумя детьми. Он был честным и довольно-таки умным адвокатом, а звезд с неба не хватал и большие гонорары не срывал, как дурак Игнашкин. Потому что не светился на телеэкране, не стоял с тупой ухмылкой в толпе «знатоков», не сидел в качестве эксперта в женских телешоу. Он работал и добивался результата. Если бы Мурад нанял именно его, она бы занервничала.

— Спасибо, Андрей Вадимович. Но я пришла к вам как друг, более того, союзник по делу Малышева.

— Союзник? Извините, Любовь Георгиевна, но дело Малышева затянулось до невозможности. И я подозреваю, что в этом тягучем процессе ваша роль не последняя. Они три раза откладывали слушание, мотивируя тем, что суд перегружен более важными делами.

— Посмотрите вот это. — Воронина протянула ему листок бумаги с показаниями Полевика. — Может, теперь поверите, что мы союзники.

Бородинский взял бумагу, щурясь, прочитал ее, бросил на стол.

— Ну вы всю мою работу свели на нет, уважаемая Любовь Георгиевна. Что ж тут говорить, если состава преступления нет?

— Я говорила с коллегами из Мосгорсуда, послезавтра назначены слушания.

— Может, объясните мне, что же случилось?

— Это останется между нами?

— Разумеется!

— На магазин, который охранял Малышев, был совершен налет. Полевик не стал возбуждать уголовное дело, он потребовал от Малышева в качестве компенсации убытка привести к нему его девушку на ночь.

— Вашу дочь?

— Все-то вы знаете, Андрей Вадимович.

— Знаете, я что-то такое подразумевал, да. Но не могу понять, почему Малышев молчал на суде? Если бы он сказал об этом — избежал бы столь сурового наказания.

— Парень — дворянин в десятом поколении и не хотел позорить имя девушки.

— То есть вашей дочери? Дурак. Поверьте мне — истинный дурак, каким бы дворянином он ни был. Ну а теперь что же… С этой бумагой мне и в суд ходить не надо, все и так понятно. Неинтересно, Любовь Георгиевна. Я-то собирался выиграть это дело в честной схватке.

— В этом деле замешана моя дочь. Андрей Вадимович, вам следует быть аккуратным, готовьтесь к этому.

Бородинский согласно кивнул, внимательно глядя на Воронину.

— Считайте, что это моя просьба. И я ваша должница. Кстати, вы хороший адвокат, Андрей Вадимович, достойный противник, нужно будет — помогу.

— От этого никак не могу отказаться, уважаемая Любовь Георгиевна. Я согласен, буду готовиться к заседанию Мосгорсуда.

Воронина удовлетворенно кивнула. Все сошлось, все она решила правильно. С судьями еще побеседует, но чуть позже.

— Я довольна, что все проблемы решены. Спасибо вам, Андрей Вадимович.

— Да и вам спасибо, Любовь Георгиевна.

— Вы отличный адвокат и достойны лучшей участи.

— Я защищаю людей, которые попали в беду, и о выгоде не думаю.

— Получите солидный процесс и выиграете его. Укрепите свой имидж. Всего вам доброго.

— И вам того же, уважаемая Любовь Георгиевна.

Воронина вышла из квартиры-офиса, вполне довольная собой. Все получалось так, как она и задумала.

Глава 24

И тогда была поздняя осень, холодный ветер срывал с деревьев последние листья, и они ползли, тихо шурша, по асфальту, пока ни упирались в препятствие или лужу, и замирали. Поневоле приходило на ум сравнение со старостью и смертью, ибо летом Москва напоминала дородную красавицу в пышных одеждах аллей и парков, не юную, но еще ого-го какую женщину (это Саня придумал такое сравнение). Но вот прохудилась ее одежда, разлетелась истлевшими клочками по ветру, и обнажилось дряхлое тело столицы — стены домов обшарпаны, увядшие газоны замусорены пивными банками и пластиковыми пакетами… Старуха!

* * *

— Ну вот скажи мне, чудак-человек, а как ты дальше собираешься жить? Весь век в охранниках сидеть? В следующем году тебе восемнадцать стукнет, в армию заберут!

— Я готов. Между прочим, приписан к ВДВ.

— А я не готова!

— Хорошо, тогда поступлю в институт.

— Интересно, в какой же? — ехидно поинтересовалась она. — Уж не в МГУ ли?

— Нет, туда сложновато будет. В какой-нибудь педагогический.

Они сидели в обнимку на лавочке на Гоголевском бульваре, она собралась проводить его до работы, но Саня отказался. После того как услышал ее разговор с Полевиком, не хотел, чтобы она провожала его. Наверное, Полевик зачастит в этот магазин, он мужчина самоуверенный, отказов не терпит, и Саня не хочет конфликтовать с хозяином. Время до начала его ночной смены еще есть, можно и на лавочке посидеть.

— Хочешь стать педагогом?

— Нет, журналистом. У отца есть связи в газетах, на радио и на телевидении тоже. Буду учиться и подрабатывать. Получу диплом, с работой проблем не будет. Может, какой-нибудь звездой стану к тому времени. Шоу на телеканале буду вести. От поклонниц отбоя не будет.

— Я тебе дам поклонниц!

— Ага, испугалась?

— Да ничуть! Ты просто балабол, Саня!

— А я тебе докажу обратное. Представь себе, иду по улице, а вдоль дороги стоят несчастная, брошенная мужем Шарон Стоун, издерганная Деми Мур, на которую Брюс Уиллис не обращает внимания, неудовлетворенная Наоми Кемпбелл, ну что можно ждать от пацана Макалея Калкина? Ким Бессинджер, замученная очередным братом Болдуином, от которого не знает, куда деться. И Король Буке, и Брук Шилдс, и наши всякие там… Стоят и говорят: «Шоумен Малышев, обрати на нас внимание! А ты вся трясешься от страха — вдруг да и обращу? А я важно так говорю: «Успокойтесь, девочки, у меня есть Светланка, она лучше всех вас, вместе взятых».

— Трепло ты, Малышев!

— Почему трепло? Что, я выгляжу хуже Якубовича или какого-то Шендеровича? А остальное докажу на деле.

— Сань, а мне почему-то страшно бывает иногда. Как подумаю — сейчас мы вместе, все хорошо, а что дальше?

— Будет еще лучше. Крепкая российская семья, здоровые дети, прогресс по всем направлениям.

— Ты в это веришь?

Он тяжело вздохнул, крепче обнял ее, поцеловал в щеку. А она теснее прижалась к нему, так и сидели на холодном осеннем ветру и молчали.

— Знаешь, Светланка, это и хорошо, что все у нас так запутанно и неопределенно, — сказал Саня минут через пять. — В смысле конкретных бытовых деталей. Мы все решим, главное — у меня есть ты, и ради тебя я готов на все. Хоть грызть гранит науки, хоть… зарабатывать большие деньги для тебя. Способ я найду, да его и не надо искать.

— Я боюсь тебя потерять, Саня…

— Как ты себе представляешь это?

— Вдруг тебя не станет рядом, и я… не смогу выдержать, вот чего я боюсь, понимаешь?

— Куда же я денусь? Уйду в армию? И ты не дождешься?

— Армия тут ни при чем, что-то другое… Ну вот боюсь, и все, понимаешь?

Он снова поцеловал ее.

— Глупая ты, Светланка… Всегда страшно, если все очень хорошо. Потому что потом возникнут сложности, таков закон жизни. Но мы их переживем, потому что любим друг друга, и все дела.

— Ты думаешь?

— Уверен.

— Ох, Саня, мне бы твою уверенность.

Год прошел, и все ее опасения сбылись. Его нет рядом, есть другой, и она… просто не знает, что делать. Вчера еле отбилась от Багрянова, а сегодня днем он был сама любезность, рассказывал, какая у него замечательная дача в Жуковке, как они могут провести там вечер у камина или устроить шашлыки на лужайке перед домом. Ни словом не обмолвился о вчерашней сцене, просто пригласил, она сказала, что подумает.

Вчера она и сама себя не понимала — то позволила ему лапать себя, то вдруг почувствовала отвращение, стыд. А потом, ночью, думала, что ничего особо страшного и не произошло. Сегодня днем Степа не казался ей таким уж отвратительным, нормальный парень, вон Варвара, так сразу впилась в него, да только ничего не получилось. Роскошная дача, камин… шашлык на зеленой лужайке (они там и сейчас зеленые), что в этом плохого? А потом — солидная должность, большие деньги, спокойная, уверенная жизнь…

Она не хотела этого, не стремилась такой ценой обеспечить себе будущее! Но если рядом никого нет — Саня далеко, мать даже о покушении на свою жизнь не говорит и вообще не приходит домой ночью, Владимир Сергеевич занят своими статьями… Никого нет рядом!

Только Багрянов…

И это только начало! Саня еще год будет далеко, потом еще один год и несколько месяцев… И все это время она будет одна, будет размышлять: стоит или не стоит встречаться с парнем, которого в общем-то не любит, но который все время рядом?

Не выдержит. Значит, не стоит и пытаться. Она предаст Саню? Да это он ее предал сам! Избил Полевика, видно, тот что-то сказал не то, а он и распустил свои кулаки! И чего добился? Мамаша только этого и ждала!

А она тут одна сидит… И думает, ехать завтра на дачу к Багрянову или нет. Если не поедет — придется, как и сегодня, тупо сидеть дома в своей комнате, стараясь не встретиться с матерью на кухне. Прямо идиотизм какой-то!

А ведь она может поехать на дачу Багрянова и ничего не позволить ему. Не станет же он ее насиловать? Отлично проведет время, отдохнет, свежим воздухом подышит… Что ж тут плохого? Да и мамаше отомстит за то, что вчера не пришла домой ночевать и даже не позвонила. Теперь она уедет на всю ночь, пусть подергается! Просто поедет в гости…

Но ведь это означает — не просто! Багрянов хочет видеть на даче своего отца не почетную гостью, а любовницу! Рано или поздно он своего добьется. Раз поедет, два поедет, и все…

А Саня?

Звонок в дверь оторвал ее от грустных мыслей. Открывать она не собиралась, напротив, хотела уйти из кухни, чтобы не встречаться с матерью, но не успела. Та вошла в квартиру, что-то сказала мужику, похоже, телохранителю, и прямиком двинулась на кухню.

— Привет, дочка, как дела?

— Нормально.

— У меня есть приятные новости для тебя.

— Приятные?! Да вали ты со своими новостями куда подальше! Достала уже! На тебя покушение было, а ты даже не сказала мне об этом! Тоже мне мамаша!

— А ты помнишь, где была, когда меня пытались убить?

— Не твое дело!

Светлана встала со стула.

— Сидеть! — крикнула Воронина.

Светлана машинально опустилась на стул. Такой свою мать она никогда не видела.

— Ты предала не только свою мать, но своего парня, Сашу Малышева, дура!

— С каких это пор он стал для тебя Сашей? — изумленно спросила Светлана.

— С тех самых, дорогая доченька, когда узнала, почему парень избил Полевика и двух телохранителей. Просто фантастика, что этот парень сумел намять бока трем здоровым мужикам!

— Ну и что… ты узнала?

— Он не только боец, но и очень порядочный парень! В отличие от тебя, дорогая!

Мать говорила так резко, напористо, как никогда раньше. Светлана заплакала.

— Что?.. — всхлипывая, спросила она.

— На магазин, где работал Малышев, было совершено нападение. Чтобы компенсировать убыток, Полевик потребовал от Малышева привести к нему тебя… на одну ночь.

Светлана все поняла. И это странное молчание Сани на суде, и недоумение судьи. А он молчал. «Господи, Саня…»

— Ты сама хотела посадить его! — со слезами в голосе выкрикнула Светлана.

— Хотела. Но я не знала, что там было на самом деле, он же молчал. Я хотела наказать зарвавшегося наглеца, который черной неблагодарностью отплатил хозяину фирмы, принявшему его, молокососа, на работу. Но все оказалось совсем иначе. На днях Мосгорсуд рассмотрит апелляцию адвоката Сашки, его оправдают, я об этом позабочусь.

— Оправдают? И он будет на свободе?

— Да.

— Мама!.. — Светлана, всхлипывая, обняла мать.

Воронина поцеловала ее в щеку и лишь потом смахнула слезу, катившуюся по щеке.

— Мам, я тебе ужин приготовила, хочешь поесть?

— Спасибо, Светочка, спасибо, моя девочка, но это еще не все.

— Не все?..

— Я сейчас ухожу, меня ждет не менее замечательный ужин. Знаешь, кто в этом городе может хорошо готовить?

— Да многие, но если поблизости…

— Именно поблизости!

— Мам, ты с ума сошла? Неужели это Владимир Сергеевич?

— Ну да. Слушай, а пойдем вместе? Он обещал сегодня устроить замечательный ужин!

— Мамка!.. Ты просто… удивительная дура! У тебя с ним что-то было? Ну признайся?

— Я тебе скажу главное — я говорила с твоим покойным папой, как бы странно это ни казалось, и он впервые одобрил мой выбор, сказал, что не возражает.

— А раньше возражал?

— Да, и очень серьезно. А теперь вдруг сказал, что этот мужчина просто создан для меня.

— Ну ты дура, мамка! Могла бы меня спросить, я-то давно не сомневалась в этом, только…

— Мы идем? Володя ждет нас, я предупредила его по мобильнику, что могу заявиться с дочерью, если снова найду ее.

— Нашла, мама, нашла… Господи, я так люблю тебя, ну какая же ты была дура, что твердила: «Саня — бандит, его отец — пьяница!»

Воронина тяжело вздохнула:

— Это верно, дочка, была дурой.

Трудно было даже представить себе, что бы могло подвигнуть ее на такое признание еще пару дней назад? Но теперь, после сладкой ночи в постели Малышева, она сильно изменилась.

Светлана почувствовала это.

— Мам, правда, Саня выйдет на свободу скоро?

— Да, Света, очень скоро. Я все сделала для этого.

— Если ты переберешься жить к Владимиру Сергеевичу…

— То ты останешься в этой квартире.

— Но не одна, мама!

— Разумеется, дочка.

— Ой, мам, как я люблю тебя!

Воронина усмехнулась, думая о чем-то своем, а потом не совсем уверенно спросила:

— Света, а у тебя есть какая-то косметика? Ну там губы подкрасить, ресницы… По правде сказать, я теперь не очень разбираюсь, много всего нового появилось…

— Ну конечно! — радостно ответила Светлана. — Иди в ванную, я возьму косметичку и приду. Сделаю из тебя настоящую красавицу!

— Только, пожалуйста, не очень ярко, неброско, и вообще я не должна выглядеть вульгарной женщиной! — крикнула ей вслед Воронина.

— Мам, ты видела меня хоть раз вульгарно накрашенной?

— Нет, но ты учти мой возраст.

— Обязательно учту!

Воронина вошла в ванную, внимательно посмотрела на свое отражение в зеркале. В общем-то ничего еще, для своего возраста — вполне симпатичная блондинка. Стройная, подтянутая, лишнего жира ни грамма. Только морщинки в уголках глаз и рта портили вид, да седину в волосах неплохо было бы закрасить… И брови привести в порядок, и ногти накрасить… Нет, ногти — это уж слишком. А вот прическу изменить нужно, эта ей совсем не идет. Тяжело вздохнула, ну что ж, у нее есть Светка, всегда может посоветовать, стоит лишь захотеть заняться своей внешностью. Уже хотелось. Потому что у нее есть дочка! Господи, как же это хорошо!

Глава 25

Малышев лежал на кровати, смотрел в потолок и напряженно размышлял, стоит ли делать то, на чем настаивал Диван. Сегодня днем тот расписал предстоящий побег в деталях, получалось вроде бы толково. С его физическими возможностями и с кусачками, которые прихватил с собой Диван, может получиться. А дальше что? Ну увидит Светланку, попрощается с ней… Потом ведь все равно поймают. И тогда уж прокурорша точно уничтожит его.

Но жить и чувствовать, что теряет свою любимую, без которой жизни себе представить невозможно, чувствовать и ничего не делать — это разве лучше? Пусть загнется в зоне строгого режима, да хоть в душе будет жить ощущение, что сделал все возможное.

Ну раз уж так получилось, видимо, не дано жить долго и счастливо. Одному ему такое предначертано? Да нет, понятно, ну и что ж тут огорчаться?

Светланка сама не раз говорила ему, что не выдержит долгой разлуки, не хотела даже, чтобы он в армию уходил, надеялась упросить мать, чтобы та оставила его служить в охране Генпрокуратуры. Он даже слышать об этом не хотел. Во-первых, не следует просить ни о чем ее мать, которая просто враг им, во-вторых, внутренние войска не для него. Два года подождет, и он вернется, и сделает для нее все, что может.

Но то армия, а тут колония, не два, а три года, и вернется не героем-десантником, а бывшим зэком. На работу потом трудно будет устроиться, разве что идти к Вадиму. Но с его делами на свободе долго не протянешь. И нужно ей, красавице студентке, ждать три года такого парня, когда другие…

Каждую неделю… колбасный король… Да они ж не дремлют, падлы! Мало им певичек всяких, звездопопок убогих, на улицах высматривают симпатичных девчонок и пытаются затащить в свои навороченные тачки. Про Берию такое говорят, так он один был такой любитель женщин, а теперь их чертова прорва!

Вспомнилось…

Тихий летний вечер, Светланка сдавала вступительные экзамены в институт, договорились встретиться в девять на Гоголевском бульваре, чтобы мамаша ее злобная не засекла. Он сидел на лавочке и ждал ее. В трех фирмах побывал, но устроиться на работу не смог, даже разговаривать не хотели, когда узнавали, что он вчерашний школьник. А он и не очень-то огорчался. Устроиться расклейщиком объявлений или разносчиком рекламных прокламаций по почтовым ящикам всегда можно было. Фирм в Москве до черта, глядишь, где-то и повезет найти более приличную должность.

Он сидел на бульваре, а она шагала по тротуару, такая красивая и веселая, что невольно залюбовался своей девчонкой. Понял, сдала на «отлично», и уже радовался за нее. Их разделяло метров пятьдесят, и он не хотел кричать, махать рукой или бежать ей навстречу, приятно было просто смотреть, как она идет… идет к нему. Неожиданно рядом со Светланкой затормозил черный «мерс», дверца распахнулась. Светланка покачала головой и пошла дальше, машина покатилась рядом с ней, дверца не закрывалась. Он вскочил со своей скамейки и помчался к ней.

Было еще светло, по тротуару шли люди, но никто и не подумал вступиться за девушку. А из машины уже выбрался лысый амбал, встал на пути Светланки.

— Что вам надо? — испуганно крикнула она.

— Босс хочет потолковать с тобой. Просто потолковать, и все дела. Кончай дуру из себя строить, не с каждой телкой он разговаривает, тебе повезло, крошка.

— Отстаньте от меня!

Он резко остановился рядом с ней:

— Все нормально, Светланка?

— Да вот… привязались какие-то дураки!

— Ты кто такой, корешок? — спросил амбал, злобно прищуриваясь. — Ты куда лезешь?

— Попроси своего босса выйти из машины, встать на колени и попросить прощения у моей девушки, — тихо сказал он.

— Чего-о?! — Похоже, амбал давно уже не слышал ничего подобного.

— Саня, давай лучше уйдем!

Удар ногой в голову отбросил амбала на машину, но он выпрямился, оттолкнувшись от блестящего бока иномарки, встал в боксерскую стойку. Три удара по корпусу заставили на время согнуться и потерять ориентацию. Еще один ногой в голову превратил амбала в ходячее пугало, он еще стоял на ногах, но уже сильно шатался и плохо соображал, откуда грозит опасность. Последний удар свалил его рядом с машиной, которая все еще стояла на месте, видимо, босс не решался бросить своего верного пса.

Он ударил кулаком в тонированное стекло передней дверцы, разбил его.

— Выходи, сука!

— Перестань, Саня! Пошли отсюда! Пожалуйста, я прошу тебя. — Она вцепилась ему в локоть и тянула в сторону.

Он не стал противиться, обнял Светланку, и они зашагали в сторону Нового Арбата.

— Господи… Саня, ну зачем ты… я бы и сама… Да только сказала бы ему, кто моя мамаша, отпустил бы, еще и извинился б…

— А наказание? За все нужно платить, Светланка. Ты сдала экзамен?

— Да. Получила «отлично». А ты, неуч, нашел работу?

— Ищу. Да найду, какие проблемы? У меня есть пятьсот рублей, можем перекусить где-нибудь на Арбате.

— Саня, обещай мне, что больше…

— Нет, Светланка, и не надейся. Тех, кто будет хамить тебе, я буду бить всегда. Долго и жестоко.

— Ну и дурак!

— Наверное…

Потом они пошли есть хот-доги и пить пиво на Арбате. И все было просто замечательно в тот вечер…

Малышев тяжело вздохнул. Многое бы отдал за то, чтобы снова оказаться вечером на Арбате со Светланкой, пусть не летним, а осенним, зимним, каким угодно, лишь бы с ней вдвоем. Так хорошо им было там, смеялись, дурачились, целовались…

Диван задремал на своей кровати, а Ильяс лежал, подняв вверх сломанную руку, и смотрел на Малышева.

— Что, Ильяс? — спросил тот.

— Не делай этого, Малыш. Я все понял, не слушай Дивана, он гнилой чувак.

— Чего я не должен делать?

— Сам знаешь. Дивану некуда деваться, ему тут жизни нет. Бадя — серьезный чувак, из серьезной бригады, он Дивана изничтожит тут. Ему нужно сдергивать, пусть больший срок получить, но в другой зоне. Из-за тебя Бадя раздухарился, Диван это знает, потому и подбивает тебя.

В словах Ильяса была своя правда, видно было, что этот невысокий, жилистый мужик лет сорока искренне переживал за него. Да ведь он не знал истинную причину его замысла, не знал, кто его злейший враг на воле. А попасть сюда прямо из карцера — не странно? Все время приходится думать, что это значит, а ответа нет и нет. И каждая ночь напряженнее дня, а следующий день напряженнее ночи. Так и свихнуться недолго.

— Заткни пасть, татарин хренов! — сказал Диван, он уже проснулся, приподняв голову, уставился на Ильяса.

— Не слушай его, — продолжал Ильяс. — Куда ты пойдешь, пацан, у тебя нет ни корешей надежных, ни хаты.

Все так, как он говорит, понятно, хочет помочь, уберечь глупого пацана от ошибки.

— Да заткнешься ты, сучара, или нет? — заорал Диван.

— Он из-за тебя должен получить второй срок, поэтому хочет тебе организовать то же самое, Малыш.

— Ну ты, падла татарская! Сам изувечил соседа!.. — крикнул Диван.

— Изувечил, он на мою жену плохо смотрел. А ты поганец, Диван, понял, да?

— Спокойно, — сказал Малышев. — Кончайте дергаться, надзиратели припрутся, всем хреново будет.

— Он хочет, чтобы ты оказался в его власти, понимаешь, Малыш? — продолжал Ильяс. — Что ты сможешь на воле? Ничего, он будет дирижировать тобой. А потом подставит тебя при первой возможности.

— Ах ты коз-зел! — заорал Диван, встал с кровати и подошел к Ильясу, вытащив из ботинка кусачки.

— А ну угомонись, Диван! — крикнул Малышев.

Но Дивана уже понесло, видимо, Ильяс попал в самую точку, разозлил кореша не на шутку.

Ильяс успел сесть на кровати, отбил первый удар здоровой рукой, сломанную подставить не решился. Малышев вскочил, бросился к ним, но Диван уже спел ударить второй раз кусачками, попал по голове Ильяса, тот замычал, страшно заскрежетал зубами и повалился на кровать.

Малышев отшвырнул Дивана в сторону. Но тот, падая, бросил кусачки на постель Малышева. В палату ворвались два надзирателя, скрутили обоих. Ильяс что-то мычал, струйка крови стекала из уголка его рта, глаза были закрыты.

— Это он, он ударил его, он приволок кусачки, падла! — истошно вопил Диван, злобно глядя на Малышева.

А тот молчал. Не мог он возражать откровенному подонку, вообще не хотел с ним разговаривать. Прибежал дежурный врач, склонился над Ильясом, а Малышева повели снова в карцер, как и Дивана, бетонных клеток на всех хватало в этом богоугодном заведении.

— Я-то тут при чем? Я хотел помешать! — вопил Диван.

Малышев только мрачно усмехался, слушая это. Он уже понял, что все данные будут не в его пользу. С таким-то врагом на воле! Вот теперь понятно, для чего его поместили в лазарет вместе с Диваном. О побеге знало начальство колонии, ждало его, а Дивана использовали как провокатора. Что-то пообещали ему, скорее всего скрыть факт побега и перевести в другой отряд, подальше от Бади, он и согласился. Понятно, как смог пронести с собой кусачки из цеха! Ну а когда предполагаемый начальством побег стал срываться, обычно трусливый Диван дал волю своим чувствам, видимо, знал, что ему эту выходку простят и, быть может, выполнят свое обещание. Жив Ильяс или нет, Малышев не знал. Но чувствовал, что все в этом новом деле будет против него. И свидетели, и судьи…

Вот и понятно стало, для чего его перевели вдруг из карцера в лазарет. Чтобы подставить. И подставили. Подставила…

Да она же все может!

Они остановились на лестничной площадке, посмотрели друг на друга. Воронина сделала глубокий вдох, Светлана переложила пакет с продуктами в другую руку.

— Думаешь, он удивится, увидев нас вместе? — шепотом спросила Светлана.

— Откуда я знаю? — так же шепотом ответила мать. — Я не очень вульгарно выгляжу, Света?

— Ну, мам!.. Тыщу раз уже спрашивала.

— Ладно… Пошли!

Воронина решительно нажала кнопку звонка, отошла в сторону, пропуская вперед дочь.

Малышев открыл дверь, улыбнулся, широким жестом пригласил дам проследовать в квартиру.

— Очень рад, что вы пришли вместе… да… — Он запнулся, внимательно глядя на Воронину.

— Что-нибудь не так, Владимир Сергеевич? — испуганно спросила она.

— Разумеется… то есть я хотел сказать… — Малышев запер дверь, повернулся к Ворониной: — Вы такая красавица, Любовь Георгиевна, прямо-таки фотомодель.

— Я — фотомодель? — Воронина сурово посмотрела на дочь. — Издеваетесь, Владимир Сергеевич?

— Да что вы, Любовь Георгиевна! Великолепно выглядите, честное слово!

— Мам, тебе мужчина говорит комплимент, что в этом странного? Привыкай. И на службе рты разинут, когда увидят тебя такой, можешь не сомневаться.

— Нет, на службу я — нет! — решительно заявила Воронина.

— Действительно, — поддержал ее Малышев, — на службу не надо. Там слишком много мужиков, все будут говорить комплименты, думать, куда бы пригласить такую начальницу, а работать когда же?

Они посмотрели друг другу в глаза и рассмеялись. Светлана фыркнула и пошла на кухню.

— И перестаньте называть друг друга по имени-отчеству, это же глупо, — не оборачиваясь сказала она.

Малышев обнял Воронину, поцеловал в щеку, потом развел руки в стороны, показывая, что слов нет выразить свое восхищение. Она смущенно опустила глаза, сама неловко чмокнула его в щеку. Видели бы сотрудники Генпрокуратуры такой свою суровую Воронину — глазам своим не поверили бы!

Они пошли на кухню, где Светлана уже выложила из пакета продукты — всякие мясные и рыбные нарезки, торт и бутылку водки.

— А вы отлично смотритесь вместе, — сказала Светлана.

— Не говори глупостей! — строго сказала Воронина.

— А почему это глупости? — спросил Малышев.

— Ох, Владимир Сергеевич, натерпитесь вы с этой дамой, — сказала Светлана. — Она же прямо-таки Тарзаниха, от цивильного мира отвыкла, живет в другом мире, где только преступники и только прокуроры и главное — кто кого.

— У Любы очень серьезная работа, и мы должны все помогать ей. Ну какая она Тарзаниха, посмотри сама, Света. Красивая, современная женщина и многого добилась в жизни. Это следует уважать.

— Все, хватит вгонять меня в краску. Я, кажется, проголодалась, ты покормишь нас, Володя?

— Разумеется! Я приготовил для вас…

Он вынул из холодильника миску с салатом «Оливье», попросил Светлану заправить его майонезом, что она и принялась делать, а Малышев достал из духовки противень с цыплятами табака, собственно, это была одна курица, разделенная на две части и зажаренная по всем правилам грузинского кулинарного искусства. Одну половину Малышев разрезал, часть положил Светлане, часть себе, вторую целиком положил на тарелку Ворониной. Светлана понимающе кивнула, добавила салат «Оливье» на тарелки.

— Ой, и с солеными огурчиками, просто классный салат у вас получился, Владимир Сергеевич.

— Ну, старался, зная, что в гости пожалуют две прекрасные дамы.

— Не врите, пожалуйста, цыплят-то всего две порции, значит, ждали только одну даму.

— Света! Веди себя прилично! — возмутилась Воронина.

— Все нормально, Люба, — успокоил ее Малышев. — Света права, ждал только одну даму, но очень рад, что пришли две. Думаю, вторая не останется голодной. Так, Света?

— Так, Владимир Сергеевич. С вами куда проще разговаривать, чем с мамой, но думаю, она тоже скоро пообтешется и станет нормальной.

Воронина хотела было цыкнуть на дочь, чтобы не болтала чего не следует, но сдержала себя. Цыпленок табака был таким ароматным, с поджаристой корочкой, что уже хотелось впиться зубами в сочную, шпигованную чесноком мякоть под ней.

— А мне, значит, двойную порцию? — сказала она.

— Штрафная, — засмеялась Светлана.

Малышев поставил на стол бутылку красного вина.

— Вообще-то под цыпленка положено вино красное, но если вы принесли «Гжелку»… Какие будут предложения?

— Мы будем пить водку, а ребенок вино, — распорядилась Воронина.

— Диктаторша, — сказала Светлана.

— Мама права, Света.

— А что пьет твой сын, Володя?

— Ничего, — ответила за Малышева Светлана. — Саня пьет только соки и йогурт.

— Он спортсмен, ему нужно держать себя в форме, — пояснил Малышев.

Они говорили о нем так, будто тот работал в своем магазине и утром должен был вернуться домой, отметила про себя Воронина. Малышев налил вино в бокал Светланы, наполнил водкой две рюмки, поднял свою.

— За возвращение! — провозгласил он.

Воронина хотела спросить: за возвращение его сына или за возвращение ее самой к нормальной жизни? Не спросила, и за то, и за другое стоило выпить, что она и сделала. А каким вкусным оказался чесночный цыпленок, Господи, давно такого не пробовала! И салат… Это ж надо, какой мужик — и картошка тут вареная, значит, сварил ее сам и нарезал, и мясо, и колбаса, соленые и свежие огурцы, яйца, мелко покрошенные, зелени много, ну просто объедение получилось!

Когда-то давно, муж был еще жив, устраивали что-то похожее, может, и не такое вкусное, но все же ничего. Игорь управлял кулинарным процессом, шашлыки получались замечательными. А она делала салат из овощей… Все-таки мужики лучше умеют готовить, чем бабы, это она давно знала. Не все, правда, и не всегда, но Володя просто молодец.

Они выпили еще по рюмке водки, а Светлана смаковала свое вино. Воронина быстро управилась со своим салатом, положила себе еще и с упоением доедала цыпленка. Хоть и была у нее двойная порция, но исчезала она быстрее, чем у других, — вкусно!

— Мама сказала, Саню скоро освободят. Нужно бы навестить его, Владимир Сергеевич.

— Не нужно, — резко сказала Воронина. — Ты учись и жди. Завтра поедем с Володей в колонию, сама посмотрю, что там и как. Проконтролирую его отправку в Москву на процесс.

— Я тоже хочу!

— Учись, дочка. У тебя главное сейчас — учеба. Лишние сантименты там ни к чему. Вернется домой, все и решите. Мы едем заниматься делом.

— Я полагаюсь на тебя, Люба, — сказал Малышев.

Светлана доела то, что было на тарелке, допила вино и встала из-за стола.

— Пойду, спасибо, Владимир Сергеевич, все было очень вкусно, просто обалденно.

— Я тогда тоже, — сказала Воронина.

— Мам, ну перестань ты демонстрировать свои пещерные инстинкты. У вас получается чудесный ужин, куда ты намылилась?

— Я намылилась? Хорошо сказано… Я куда? Я никуда…

— Я провожу Свету, — сказал Малышев.

— Спасибо, Владимир Сергеевич, сама доберусь. Я вам позвоню, когда приду домой, договорились?

— Непременно позвони! — приказала Воронина.

Они проводили Светлану до лифта и вернулись в квартиру. Остановились в прихожей, Малышев обнял Любу за плечи, она потянулась к нему губами.

— Ох, Володя, от меня ведь чесноком несет…

— От меня тоже.

После долгого, страстного поцелуя она спросила:

— Я сегодня показалась тебе красивой, а раньше? Ты врал мне, да?

— Нет. Ты для меня всегда красивая, а когда и для всего мира красивая, я могу только радоваться этому. Понимаешь?

— Ни черта я не понимаю… Свяжись с вами, журналистами, задурят голову…

Он подхватил Воронину на руки и понес в свою комнату. Именно этого она и хотела.

Глава 26

Бромчик вошел в кабинет, остановился у стола, растерянно моргая белесыми ресницами.

— Ну вы даете, Любовь Георгиевна… — пробормотал он.

— Что вы хотите этим сказать, Павел Григорьевич?

Бромчик растерянно пожал плечами:

— А что тут скажешь? Вы прямо как… кинозвезда. Совсем другой стали, Любовь Георгиевна.

— В чем? — спросила она, делая вид, будто не понимает подчиненного.

— Да во всем. Хотите честно?

— Хочу.

— Были начальником, а теперь просто очень красивая женщина. Конечно, и начальник, но совсем другой. Такому подчиняться — одно удовольствие. Приятно даже.

— А раньше, выходит, было неприятно?

— Нет, раньше подчинялся как начальнику, ну, вы понимаете, а теперь совсем другой компот.

— То есть раньше вы меня женщиной не считали, так следует понимать? — допытывалась Воронина.

После недолгой паузы Бромчик осторожно сказал:

— Так вы же сами этого хотели.

— Спасибо за откровенность, Павел Григорьевич. А теперь к делу. Пожалуйста, оформите мне документы на инспекционную поездку в Дорохинскую колонию. Это раз. Проследите, чтобы документы на препровождение осужденного Малышева были доставлены в колонию вовремя. Я хочу проследить за этапированием его в Москву, завтра будет рассмотрена апелляция адвоката.

— Парня освободят?

— Я надеюсь.

— Любовь Георгиевна, у меня есть предложение по этому поводу. Парнишке предстоит служить в армии, а что, если взять его в наш спецназ? До сих пор не могу забыть морды двух телохранителей, которых он отделал. Такой кадр погоды не испортит.

— Подумаем, Павел Григорьевич, у нас впереди еще суд. Вам там выступать обвинителем.

Бромчик недовольно поморщился.

— Ведите себя естественно, как совесть подсказывает. И все будет нормально.

— Понял, Любовь Георгиевна.

— Свободны, Павел Григорьевич. О документах позаботьтесь немедленно.

Через час Воронина позвонила Малышеву:

— Володя, ты еще дрыхнешь?

— После такой ночи… А что, Люба?

— Сорок минут тебе на сборы, я заеду, двинем во Владимир. И не болтай по телефону лишнего, понял?

— Так точно, товарищ генерал!

Она положила трубку, довольно усмехнулась. Какая это была ночь, Господи! Что они только не вытворяли на его диване, потом в ванной, потом опять на диване! Часа в три только уснули, обнимая друг друга, а утром Володя даже глаза едва открыл, когда она вскочила с дивана.

— Прости, Любаша… я не могу тебе приготовить кофе, — пробормотал он. — Это выше моих сил.

— Я сама тебе приготовлю, Володя! — сказала она, целуя его в щеку.

— Кофе? Нет, не надо, я хочу еще немного поспать, извини, но ты сумасшедшая женщина…

А она чувствовала себя превосходно и в чужой квартире ориентировалась легко и свободно. Впрочем, она уже и не казалась чужой, эта квартира, привыкала потихоньку. Они ведь договорились, что когда Александра освободят, она поселится тут. А ребята будут там. Это просто и понятно — Володе дорога его квартира, а ей все равно где жить. Никаких особых чувств к собственной квартире она давно уже не испытывала — ну место, где она может переночевать, поужинать, если дочка приготовит, — и все.

Светлана позвонила вчера, сказала, что добралась домой нормально, ложится спать. Она там хозяйка, и пусть они вдвоем живут… Да, конечно, пусть. Им, молодым, нужно пространство, чтобы жить вместе, любить друг друга. Это же так прекрасно! Ну вот и ладненько.

Когда вчера шли к дому Володи, Светлана рассказала о том, как однажды Александр побил солидного телохранителя и даже стекло «мерседеса» разбил, требуя, чтобы его наглый хозяин вышел и встал на колени перед ее дочкой. Она еле утащила его от этой машины, хозяин хоть и перепугался, но мог и стрельбу открыть, они же все ненормальные, такие любители женщин.

Это ж надо — требовать такое! Она тотчас же спросила, запомнила ли Светлана номер машины; да, конечно, нет, испугалась до смерти. Но парень-то был каков, а? Молодец!

Чем больше она думала о Малышеве-младшем, тем больше уважала его. Ну все, хватит лишних мыслей. Бромчик сделает нужные документы, они с Володей поедут во Владимир, вернее, в Дорохин, проследят, чтобы Александра немедленно отправили в Москву. А завтра начнется разбирательство. И пусть только бизнесмен Полевик не сдержит своего слова!

Багрянов пришел ко второму часу, не любил рано вставать. Светлана стояла с подругами в коридоре, улыбалась, слушая рассказ рыжей Алевтины. Сегодня дочь прокурорши показалась Багрянову особенно красивой, даже пульс участился, когда представил себе, как привезет ее на дачу! Уж там она никуда не денется. Не замечая, что громко сопит, он подошел к ней, хотел поцеловать в щечку, но Светлана боковым зрением увидела его, резко отстранилась.

— Никогда не подкрадывайся ко мне, Степа! — сердито сказала она.

— Тем более сзади, — добавила Женя, и все засмеялись.

— Ты отлично выгладишь, Света, — сказал Багрянов. — Просто супер!

— Забыл добавить — как всегда, — заметила Алевтина.

— Вот именно, — согласно кивнула Светлана.

— Понятное дело, как всегда, — не стал спорить Багрянов. — Свет, можно тебя на минутку?

— Не успеешь за минутку, — заметила бойкая на язык Женя.

Багрянову уже надоели идиотские шуточки девчонок, и он решительно сказал:

— Не волнуйся, успею!

Дружный хохот заставил его покраснеть.

— Ладно, — сказала Светлана, беря его за руку и отводя подальше от подруг. — Что ты хочешь, Степа?

— Спросить: ты решилась? Надо ж подготовиться, послать Петю купить все, что нужно.

— Решилась, — с улыбкой ответила Светлана.

Багрянов с облегчением вздохнул и тоже улыбнулся:

— Отлично. Слушай, ты и вправду сегодня какая-то… необычная. То ходила вся из себя смурная, дерганая, а сегодня так прямо отпад.

— Приятные новости получила.

— Рад за тебя. Слушай, а ты предупредила мать? Обязательно нужно предупредить, чтобы не волновалась, а то подумает, что тебя похитили. Да и вообще, зачем ее злить понапрасну?

— И не собираюсь, я уже взрослая девушка.

— Нет, Света, не нужно. Я могу зайти к ней вместе с тобой, познакомишь нас, и я скажу, что едем большой компанией отмечать день рождения… Ну хотя бы Женьки Петровской. Нужно, чтобы все было порядочно, честно.

«Боится матери, — подумала Светлана. — Особенно после того, как дядя Ваня вытащил их из ресторана, не хочет никаких осложнений, день рождения придумал, большую компанию, все чинно-благородно». А Саня никого не боялся, просто хотел быть рядом с ней и ради этого на все был готов. Понимал, на что способна мать, если ее разозлить, но даже виду не подавал. Более того, на суде не сказал, почему отлупил Полевика! Не хотел, чтобы о его девчонке плохо думали, и не хотел оправдываться ни перед кем. Знал, что поступил правильно, с тем и молчал. «Ох, Саня, Саня, ну какой же ты… дурак! А сама-то, Господи, сама-то?! Начала сомневаться… Это уже не дурость, а что-то совсем другое».

Но тут же забыла о грустном и весело рассмеялась. Представила, как Степа придет домой и станет объяснять матери, что они едут к нему на дачу на всю ночь… А мать в последнее время прониклась уважением к Саньке, она бы посмотрела на Степу и сказала!.. Уж не стала бы стесняться в выражениях, это точно. Бедный чинноблагородный Степа услышал бы такое, что потом и близко не подошел бы к ней!

— Степа, честно и порядочно будет, если я тебе скажу — ни на какую дачу я с тобой не поеду.

— Ты же сказала, что решилась?

— Именно. Сказать тебе об этом прямо. И не только об этом. У меня есть парень.

— Ну и что? Небось в армии служит? Света, мне наплевать, кто у тебя раньше был, и все такое. Я самым серьезным образом предлагаю тебе… Ну если не веришь — сперва пойдем в ЗАГС, а потом поедем на дачу, и даже можем там поселиться, я найму водилу, будет возить нас в институт.

— Ты ничего не понял, Степа. Я люблю этого парня, и он не в армии служит, а отбывает срок в колонии.

С полминуты Багрянов сосредоточенно сопел, пытаясь понять: как же дочка важной прокурорши могла путаться с уголовником? Не понял.

— Ни хрена себе, — сказал озадаченно. — Значит, уголовник? Теперь я понимаю, почему твоя мать послала в ресторан полковника. Но я ничего… Света, никому не скажу. А мать, когда увидит меня, поймет, что имеет дело с серьезным человеком.

— Эх, Степа, никакой он не уголовник. Классный парень, кстати, Варвара долго со мной не разговаривала, потому что имела серьезные виды на него. Знаешь, за что ему дали срок?

— Да какая разница… — мрачно пробурчал Багрянов.

Начинал понимать, что роскошной вечеринки на даче сегодня не получится, да и вообще… Уголовник!

— А ты послушай. Хозяин фирмы, где он работал, хотел затащить меня в постель. Так Саня набил ему морду, а вдобавок еще и двум телохранителям, они на голову повыше тебя будут, да и в плечах пошире, и дело свое знают. А он их морды в отбивную превратил, понял? За меня.

— Кончай лапшу на уши вешать! — разозлился Багрянов. — Как же ему срок могли дать, если у тебя такая мамаша?

— Она и слышать о нем не хотела, это во-первых, а он ничего не сказал о том, почему избил троих здоровых мужиков, это во-вторых. Но завтра дело будут пересматривать — и его освободят.

Багрянов глубоко вздохнул, мрачно хмыкнул:

— Значит, уголовник тебе дороже, да? А то, что я говорил про твое будущее, не имеет значения?

— Конечно, имеет. Я с удовольствием буду работать в твоей фирме, если пригласишь. Ты симпатичный парень, Степа, давай останемся друзьями?

Она хлопнула его по плечу и пошла к девчонкам, которые внимательно следили за их разговором, слов не слышали и теперь горели желанием узнать, о чем же говорила Светлана со Степой Багряновым.

— Девчонки, имеется вакантное место для поездки со Степой на его дачу в Жуковке. Камин, шашлыки на газоне, если не будет дождя, обеспечены. Кто хочет?

— Давно мечтала побывать в Жуковке, — сказала Женя. — Если без интима — с удовольствием составлю компанию Степе.

— Об этом ты сама его спроси, — с улыбкой сказала Светлана и махнула рукой, подзывая Багрянова: — Степа, иди сюда, я тебе нашла вполне симпатичную пару.

— Только без интима! — сказала Женя.

Багрянов тяжело сопел, переживая неудачу. Столько думал об этом, полночи не спал, представляя, как все у них там будет… И такой облом! Он же почти раздел ее, он видел… Такое разве можно забыть? Усмехнулся, понял, что сегодня лекции не для него. Но все же подошел к девчонкам, сказал, криво усмехаясь:

— С интимом, Женя, и никак иначе. Причем там будет еще одна девушка, если хочешь — поехали.

И внимательно посмотрел на Светлану, как она отреагирует на это? Ведь знает, кто будет «еще одной девушкой» — ее лучшая подруга Варя. Светлана и глазом не повела.

— На такие подвиги меня даже Жуковка не сподвигнет, — ответила Женя.

— Как знаешь, — сказал Багрянов и пошел к выходу.

— Обиделся, — сказала Алевтина.

И все дружно засмеялись. А громче всех Светлана.

Глава 27

«Бойтесь данайцев, дары приносящих», — любил повторять отец. Вот эта присказка и обрела реальные очертания. Из карцера да в «больничку», на кровать с одеялом и простыней. Из мрачной, холодной бетонной клетки — в теплое помещение. С чего бы это? А там Диван с опухшей мордой. Опухоль быстро сошла, могли бы и выпроводить, но ребра сломаны. Так ли это? Вряд ли. Судя по тому, как он наносил удары Ильясу, — в порядке у него были ребра, просто нужен был рядом с ним этот паскудный провокатор. А вернее — нужен был повод, чтобы продлить ему срок. Не получился побег, спасибо Ильясу, получилось другое. И кому какое дело, что на кусачках нет его отпечатков пальцев? Да и откуда они у него могли взяться, если приведен был из карцера? Но что-нибудь придумают, они ж мастера на эти штучки, а он не станет оправдываться. В такой ситуации оправдываться — самого себя не уважать.

Малышев ходил от стены к двери — четыре шага туда, четыре обратно. Холода он не чувствовал, холод был в груди — черная пустота безысходности. Он смотрел на сырые стены отрешенным взглядом и не мог понять: почему в мире так много подлых людей? А с виду все были нормальные. Воронина — большой начальник, явно не дура, но приказала начальнику колонии… Да и тот не дурак, семья у него большая, должен же понимать, что нельзя человека уничтожать ни за что. Про Дивана и говорить нечего, считал его другом, помогал…

А бандит Бадя оказался настоящим, порядочным мужиком. Он, конечно, тупой, но честный. Если считает человека другом — пасть порвет за него любому, что и доказал, избив ночью Дивана. Ильяс и другом-то не был, но понял, что к чему, пытался помочь. Нормальный мужик, да и попал за похожее дело — стукнул ножом козла, который заигрывал по пьяни с его женой. А та, видать, тоже перебрала, кокетку из себя строила, вот Ильяс и не выдержал.

Жив он или нет? Прежде всего хотелось, чтобы выжил, жена мужика раскаялась, ждет не дождется мужа, дети у них. Ну и его судьба, вернее, новый приговор во многом зависит от этого.

Стена — дверь, стена — дверь, пусто и холодно в груди. О Светланке он почти не думал. Решил для себя, что она потеряна раз и навсегда. Теперь недавние планы казались полной чушью — побег, романтическая ночь перед арестом…

Он повзрослел за последнюю ночь лет на десять. Светланка разом вдруг отлетела куда-то в дальние края, где все хорошо, люди нормальные, а если и не очень, так он легко мог поставить их на место. Это было давно, в какой-то другой жизни. В этой все другое. И Светланке в ней просто нет места.

Стена — дверь, стена — дверь… Даже с отцом не хотелось уже встречаться. Он тоже остался в другом мире. Хороший человек, но… ничем не может ему помочь. Значит, нужно самому терпеть, стиснув зубы, терпеть, чтобы потом, когда выйдет на волю, со всеми рассчитаться по полной программе.

Отныне только ради этого он будет жить, бороться за свое существование, терпеть…

Шум за дверью отвлек его на мгновение, Малышев отошел к стене, где вверху было маленькое оконце с решеткой, прижался к ней спиной. Идут предъявлять обвинение? Ну ладно, послушаем. Главное — жив Ильяс или нет.

Дверь открылась, и в клетку уверенно шагнула… Мать Светланки! Вот так новость! Сама приперлась проконтролировать, как продвигается дело, которое она задумала?

— Здравствуй, Александр. Василий Иванович, не могли бы вы оставить нас наедине.

— Помилуйте, Любовь Георгиевна! Этот парень способен на все, что угодно.

— Пожалуйста, я прошу вас — закройте дверь! — жестко приказала Воронина.

Начальник колонии со вздохом выполнил ее приказ. Дверь с лязгом захлопнулась, в карцере остались только они — прокурор и осужденный.

— Тебе привет от Светланы и от отца. Мы приехали вместе с Владимиром Сергеевичем, но его не пустили в карцер, это естественно. Что ты натворил тут? — строго спросила Воронина.

— Ничего, Любовь Георгиевна, — спокойно ответил Малышев.

— Но руководство колонии собирается завести против тебя новое уголовное дело!

— Это их право.

— Александр, я приехала сюда, чтобы перевезти тебя в Москву. Завтра будет рассмотрена апелляция твоего адвоката, есть надежда на твое освобождение. Но теперешняя ситуация…

— Я вам не верю.

— Почему? Это я добилась твоего перевода в лазарет!

— Не сомневался в этом.

— Расскажи, что там случилось. Прошу тебя, это очень важно для принятия решения. Владимир Сергеевич ждет в комнате для свиданий, он очень волнуется.

— Вам я ничего не стану рассказывать. Вы и сами все прекрасно знаете, а отец… мне жаль, что он связался с вами. Наверное, совсем спился… Жаль.

— Александр, как ты можешь?! Черт побери, ты же не враг себе?!

— Я враг вам, потому что люблю Светланку. И вы мне тоже враг. Я не хочу с вами разговаривать. Пусть шьют новое дело, пусть назначают новый срок. Все идет так, как вы и задумали.

Воронина подошла к двери, стукнула в нее, вышла в коридор.

— Я должна поговорить с пострадавшим, — заявила она начальнику. — Немедленно!

— Любовь Георгиевна, это невозможно, он плохо себя чувствует… — сказал Осинин.

— Я сама определю, как он себя чувствует. Вперед, Василий Иванович!

Осинин качнул головой, но вслух не осмелился выразить свое возмущение. Да какое там возмущение — ненависть к ней и зэку, за которого просила! Она выполнила свое обещание, но родственник не добрался до его колонии — был убит при попытке к бегству. Может, она тут и ни при чем, но он во всем винил именно ее. Не позвонила бы со своей просьбой, он бы тоже ни о чем не просил, глядишь, родственник был бы жив. А теперь что ж… Кто-то должен ответить за его гибель! А тут и гадать нечего — тот, о ком она просила, и ответит. И все будет законно, комар носу не подточит. Решил и сделал. Получилось не совсем так, но тоже годится. Не ждал, что она сама тут же примчится, никак не ждал. Откуда только узнала о том, что случилось в лазарете?!

— И подготовьте Малышева к отправке в Москву, — приказала она.

— Не много ли берете на себя, уважаемая Любовь Георгиевна, — недовольно сказал Осинин. — Он в карцере.

Воронина остановилась, в упор посмотрела на начальника колонии:

— С этим будем разбираться, немедленно. А сейчас у вас на столе лежат документы ГУИН. Вас они не убеждают? У меня есть и другие доводы. Местный спецназ готов помочь мне выполнить предписание. К тому же я, как вы могли понять, имею санкцию на полную инспекцию колонии и немедленно встречусь с пострадавшим. Есть еще вопросы?

— Нет. Я готов, так сказать, полностью содействовать… — пробормотал Осинин. — Возможно, мы погорячились с определением степени виновности Малышева.

— Вот это мы и решим.

Спустя десять минут она была уже в больничной палате, присела на койку к осужденному Шамсутдинову.

— Ильяс Вагитович, я Воронина, следователь Генеральной прокуратуры, осуществляю надзор за исполнением наказаний.

— Здравствуйте, гражданин прокурор…

— Расскажите, что было в лазарете, когда на вас совершили нападение?

— Я ничего не помню…

— Ильяс Вагитович, вас сегодня же переведут в другую колонию. Можете не опасаться мести со стороны начальства, это я гарантирую.

— Переведут?

— И я помогу вам с досрочным освобождением. Мне нужны факты.

— Только пусть переведут, ладно? — Ильяс с опаской посмотрел на начальника колонии. — И побыстрей, гражданин прокурор…

— Я обещаю.

— Думай, что болтаешь, Ильяс! — не выдержал Осинин.

— Ну что тут сказать? Диван уговаривал Малыша, то есть Малышева, совершить побег…

Чем дольше он говорил, тем суровее становилось лицо Ворониной, а начальник колонии резко сник. Он уже не вмешивался в разговор и смотрел себе под ноги.

— Я не понимаю вас, Василий Иванович! — жестко сказала Воронина, упершись немигающим взглядом в лицо начальника колонии. — Так против кого же вы собираетесь открыть новое дело и на основании чего?!

— Раньше он молчал, у нас были все предпосылки думать, что удар нанес Малышев… — пробормотал Осинин.

— Я никогда такого не говорил! — возразил Ильяс.

Осинин растерянно развел руками. Потом прижал их к груди, умоляюще посмотрел на Воронину:

— Любовь Георгиевна, простите, тот молчит, и этот молчит, тот здоровый, я и решил…

Ильяс взирал на это с искренним изумлением. Чтобы суровый начальник, царь и бог этой зоны, так извинялся, и перед кем — перед бабой!.. Такого он и представить себе не мог.

— Василий Иванович, я прощаю вас, не стану возбуждать служебного расследования, вы понимаете?

— Спасибо, Любовь Георгиевна, премного вам благодарен.

— Но надеюсь, что истинные виновники этого происшествия понесут заслуженное наказание. Малышева немедленно отправьте в Москву, документы у вас на столе. Шамсутдинова временно препроводите в СИЗО.

Осинин мог бы возразить, но кому? Генералу Генпрокуратуры, которой сам президент прислал телеграмму… Таким людям возражать не стоило, тем более что сам лопухнулся. Все могло быть намного хуже.

Малышев-старший бросился навстречу Ворониной. Он был сильно взволнован.

— Люба, что там за странные дела творятся?

— Все нормально, Володя, — ответила она. — Я решила эту проблему.

— Ты видела Сашку?

— Да. Он был сердит на меня, и я теперь понимаю почему.

— Я это давно понимаю…

— Новые обстоятельства возникли. Все нормально, Володя, поехали домой. Завтра все решится. А сегодня… Я чертовски устала. Правда… Поехали к тебе, ты поможешь мне прийти в себя. Да?

— С удовольствием, Люба. Мне только жаль, что не смог повидаться с Сашкой…

— Завтра повидаешься. Меня он по-прежнему ненавидит.

— Не суди строго, он ведь ничего не знает.

— О наших теперешних отношениях, — уточнила Воронина. — Интересно, как он воспримет их? Я ему стану мачехой… — Она вдруг замерла, внимательно глядя на Малышева. — Я, кажется… опережаю события?

— Ничуть. Станешь мачехой и другом для Сашки, я в этом не сомневаюсь.

— Ладно, там видно будет, отвези меня домой, Володя.

— Поехали, Люба… Странно все это звучит — твоя служебная машина, твой водитель, а я слышу — отвези меня домой…

— Да какая, к черту, разница, чья она, эта машина. Приятно сказать мужчине: «Отвези меня домой». Если бы ты знал, как это приятно!

— Знаю, Любаша, я ведь и сам давно уже не видел рядом с собой женщины, которой нужен просто я, а не мои деньги или известность.

— Такие были отношения с женой, перед тем как она ушла?

— Всегда были такие. Она лишь исполняла свои супружеские обязанности, но близкого человека рядом я не видел и не чувствовал.

— И все же ты огорчился, когда она ушла к бизнесмену.

— Предательство всегда страшно. Тем более… Да ладно, как-нибудь расскажу тебе, если хочешь, но не сейчас.

— Да, Володя, я просто хочу быть рядом с тобой. И учти, я жутко проголодалась.

— Приготовлю тебе что-то вкусное.

— Я не только есть хочу. — Она лукаво посмотрела на него.

— Тогда приготовлю что-то еще вкуснее, — с улыбкой ответил Малышев.

— Пошли к машине. Я с утра чувствовала себя превосходно, а теперь что-то подустала.

— Ты слишком рано умчалась на работу, Люба. Я-то выспался, а вот ты… Ну ладно, дома примешь ванну, поспишь пару часиков, а потом что-нибудь придумаем… вкусное.

Воронина устало усмехнулась:

— Пожалуй, так и сделаем. Все равно день потерян для серьезных дел.

Глава 28

Черная «Волга» мчалась по вечернему шоссе к Москве. Уже стемнело, накрапывал дождь. Машин на трассе Владимир — Москва было немного, дистанция в тридцать — сорок метров была вполне комфортной для водителя.

Воронина дремала на переднем пассажирском сиденье, Малышев устроился на заднем сиденье. Она специально так решила, от охраны отказалась, но водитель все же был пока что чужим человеком, если бы она сидела рядом с Малышевым, запросто могла задремать у него на коленях, а этого не следовало делать, никто не должен знать об их близких отношениях. Пока.

И на переднем сиденье можно было подремать, а вот когда вернутся в Москву… Она не ляжет спать, просто сядет на диван, включит телевизор, обнимет своего мужчину и так покемарит минут двадцать. А он обнимет ее и будет рядом, вот и все, что нужно ей для того, чтобы восстановить силы. Пусть он будет рядом, и правда ведь, дело не в деньгах и даже не в сексе. Стремление быть рядом с человеком, что-то делать для него — это и есть, наверное, любовь. Не только быть, но и чувствовать, что он тоже рядом всегда, невзирая на всякие проблемы.

А потом позвонит Светке, она прибежит, и они вдвоем будут помогать «шеф-повару» готовить ужин. Картошку чистить или зелень рубить на мелкие кусочки… Это же так просто, банально, буднично, но так прекрасно, ибо это — семья! Наверное, его бывшая жена имеет теперь много денег, может себе позволить всякие фитнесы, дорогие покупки, поездки, но у нее нет главного — семьи. Нет и никогда не будет. Хорошо, что она ушла от Володи, хорошо, что он не простил ее, когда попыталась вернуться. Каждому свое. Теперь у нее есть он, и есть дружная, симпатичная семья. Александр со временем простит ее, и все будет еще лучше. Как соберутся вчетвером, хоть в московской квартире, хоть на даче, как устроят пир! И кто им еще нужен? Впрочем, если придут гости, они не помешают. Пусть завидуют, какая у нее семья!

Назойливый звук мотора отвлек ее от сладких грез, да и от дремоты избавил. Синяя иномарка стремительно догоняла «Волгу». Конечно, может быть, бизнесмен стремился поскорее добраться в Москву, но впереди было немало других иномарок, и все они ехали со скоростью примерно сто километров в час, не приближаясь к передним и не удаляясь от задних машин. А эта решила во что бы то ни стало догнать их… Зачем?

— Гена, прибавь скорость! — приказала она водителю.

Тот выполнил просьбу, иномарка тоже увеличила скорость.

— Что случилось Лю… Любовь Георгиевна? — спросил Малышев. — Какие-то проблемы?

— Возможно. Володя, ляг на сиденье, приоткрой правую дверцу. Быстро, быстро, я сказала!

— Хорошо… — озадаченно пробормотал Малышев. — Но я на такой скорости не могу прыгать из машины.

— Гена, когда догонят, резко тормози носом к кювету и выпрыгивай из машины следом за мной. Понял?

— Вы думаете, Любовь Георгиевна…

— Я чувствую, Гена!

Синяя иномарка поравнялась с ними, из открытого окна машины высунулся ствол автомата. Гена резко затормозил, прижимая «Волгу» к кювету. Автоматная очередь прозвучала очень резко, будто стреляли над ухом, но все пули ушли перед «Волгой».

— Володя, Гена, прыгайте в кювет и затаитесь! — крикнула Воронина и сама выпрыгнула из машины.

Иномарка догнала впереди идущую машину и резко развернулась, свернув к центру шоссе. Длинная автоматная очередь прошила салон «Волги», а потом последовал выстрел из гранатомета. «Волга» подпрыгнула на месте, оранжевое пламя заплясало в салоне машины.

Другие автомобили, мчавшиеся следом за «Волгой», испуганно тормозили, а синяя иномарка, махнув на полосу встречного движения, помчалась обратно к Владимиру, а мгновением позже свернула на проселочную трассу и исчезла из виду.

* * *

Ильяс вышел из палаты в сопровождении надзирателя, не сомневаясь, что его отправят в СИЗО, а оттуда в другую колонию. Но в коридоре его ждал сам начальник Осинин.

— Что, падла, думаешь легко отделаться за свой базар?! — крикнул он.

— Гражданин начальник, я только сказал правду.

— А кто тебя просил говорить ее? Я же предупредил — молчи, и все будет в норме! Я предупредил тебя?!

— Но прокурор хотела знать правду, я не мог…

— Теперь сможешь!

Резкий удар в лицо свалил Ильяса на пол. Осинин с остервенением принялся пинать ногами поверженного.

— Тварь! Думал, эта сучка поможет тебе? Она уже никому не поможет, понял? Встать!

Ильяс с трудом поднялся на ноги.

— Я не понимаю, гражданин начальник…

— Поймешь, тварь ничтожная, скоро все поймешь! Я тебе устрою веселую жизнь, и твоему корешу тоже. В карцер его! К Малышеву, пусть спят вдвоем на одних нарах, как гомики!

В коридоре появились два конвоира с автоматами. Ильяс заложил руки за спину и, с трудом передвигая ногами, пошел вперед. Он ничего не понимал.

Тесная бетонная клетка была никак не предназначена для двоих. Откидные нары еще не выскочили из стены, Ильяс просто сел у двери, дрожа от холода.

— Тебя-то за что? — спросил Малышев.

— А тебя почему не отправили в Москву? Я сам слышал, прокурорша приказала — немедленно.

— Чушь все это, Ильяс.

— Нет, не чушь, Малыш! Я рассказал ей все, как было. Ты бы видел начальника — прямо весь затрясся от страха, стал умолять: мол, ничего не знал, все исправит… А она приказала — меня в СИЗО, потом в другую колонию, чтоб он не доставал, а тебя — в Москву. Она мне обещала досрочку.

— И ты поверил? — усмехнулся Малышев.

— Поверил. Она с ним знаешь как говорила? Как надо, понял? Он готов был на колени перед ней встать, этот собака Осинин. А теперь меня сам ударил и сказал — эта сучка никому уже не поможет.

— Так прямо и сказал про Воронину?

— Так и сказал и ударил. У меня и так голова болит, а он — в карцер. Потому что правду ей сказал. Холодно тут…

Малышев шагнул вперед, назад, нервно сжал кулаки.

— Значит, ты думаешь, она действительно хотела мне помочь? И тебе тоже?

— Понятное дело. Да нормальная баба, я ей поверил на все сто. Башка раскалывается… прямо круги перед глазами… Слушай, Малыш, есть только один способ не выполнить ее приказ, понимаешь, да?

— Грохнули?

— Ну. Она ж сказала, что истинный виновник должен быть наказан. Диван. Как его накажешь? Заложит начальника, он же гнилой. А нет ее — и все получится, как он задумал.

— Считаешь, это Осинин все затеял? А на хрена ему это? — с тревогой спросил Малышев.

Ильяс кивнул, он прислонился спиной к бетонной стене, закрыл глаза. Пот катился по его бледным щекам.

Да, было над чем задуматься. Она действительно велела перевести его, совершенно здорового, в «больничку». А Диван оказался там… понятно почему. Бадя постарался. И тогда начальник решил устроить провокацию. Но зачем? Почему? Что против него имеет начальник?

Воронина впервые назвала его Александром, передала привет от Светланки, такого он и представить себе не мог. И она… приехала вместе с отцом, но его он не увидел, понятное дело, в карцере же сидит, какое уж там свидание! А она пришла. Завтра будут рассматривать апелляцию адвоката, может, и отменят приговор. Он не поверил ей, ничего не сказал, но она все же поговорила с Ильясом, выяснила, что произошло в палате, и приказала… А Осинин совсем озверел, сделал прямо противоположное, значит… Он же не дурак, понимал, что делает! Такое можно совершить, если Ворониной нет в живых. Но ведь отец приехал вместе с ней, значит, и обратно ехали вместе… Отца убили тоже?!

Малышев ходил по тесной бетонной клетке взад-вперед, скрипел зубами, все еще сомневаясь в правоте своих предположений. Но сомнения таяли, как сигаретный дым на спортплощадке, после игры в футбол многие курили…

И вдруг ему стало страшно. Если Воронина хотела помочь ему и ее убили, на что же он может рассчитывать? Уж с ним-то начальник сделает все, что хочет! Он даже нары сегодня не даст им, будут спать стоя, на бетонном полу не очень-то поспишь без матраса и одеяла!

А Ильяс едва держался, того и гляди, потеряет сознание… Вот дура она, эта прокурорша! Как загнать в зону — так запросто, а как вытащить отсюда — хрена с два! Да еще и отца приплела в это дело!

Осинин задержался в своем кабинете. Бутылка виски украшала его стол, подарок родственников его подопечных, таких подарков — полный шкаф у него. Несут, просят… Он кивает в ответ, но ничего не делает, а зачем? Снова несут и просят… Хорошо-то как!

Но сегодня — особ статья. Серьезное дело провернул. Рискованное, мать его, это да. Но нужное. А что оставалось делать, если она уличила его во лжи? Этим прокурорским палец в рот не клади, откусят! Сделает все, что она сказала, — через пару месяцев она сделает его, потому что Диван расколется, даст показания против него, и тогда — кранты! Баба-то настроена серьезно, что с ней делать? Защищаться! После недавнего покушения это будет выглядеть вполне естественно. Там не добили, тут достали. И нет прокурорши Ворониной. А все эти бумаги на отправку Малышева в Москву — на хрен! Спалит в пепельнице, и все дела.

Громкие шаги в коридоре административного корпуса насторожили его. Но сообразить, кто это топочет в его вотчине поздним вечером, он не успел, в кабинет вошли мужики в масках, камуфляже и с автоматами.

— Василий Иванович Осинин? У нас к вам есть несколько серьезных вопросов, — сказал тот, что вошел первым.

Он был без маски, и Осинин знал его — майор спецназа ГУИН.

— Что за дела такие?! — возмутился Осинин. — По какому праву врываетесь…

— По праву сильного, Василий Иванович. Вы подозреваетесь в нарушениях Устава ГУИН, а также в организации покушения на прокурора Воронину.

— Я?! Да вы с ума сошли! Я оказал полное содействие Ворониной, я… ничего перед ней не скрывал! А что, ее убили? Какая беда, просто напасть какая-то… В Москве…

— Она жива, Василий Иванович.

— Жива? Как жива?.. — растерянно пробормотал Осинин.

— Удивлены этим?

— Нет, почему же… я рад, да, именно рад, что наша прокурорша в очередной раз избежала смерти. Все ж мы под Богом ходим, все общаемся с преступными элементами, а это… не шутка.

— Действительно. У вас было предписание отправить заключенного Малышева в Москву, а также устный приказ насчет заключенного Шамсутдинова. Вы исполнили их?

— Пока еще нет, но исполню, сейчас же, немедленно!

— Пойдемте в карцер, Василий Иванович, посмотрим, верны ли наши предположения.

— Я все исполню!

— Вперед! — жестко приказал майор.

Когда железная дверь с противным скрипом отворилась, майор увидел лежащего на бетонном полу Шамсутдинова и стоящего на коленях перед ним Малышева — он поддерживал голову больного товарища.

— Вы что, фашисты?! — закричал Малышев. — Вы что делаете с людьми?! Человеку плохо, его, больного, избил начальник и даже нары не дал! Я стучал в дверь — никто не отвечает! Вы что делаете?!

Майор тяжело вздохнул, бросил на Осинина взгляд, не предвещающий ничего хорошего.

— Малышева отконвоировать в Москву, согласно предписанию, Шамсутдинова — в больницу, немедленно! Осинина — в СИЗО!

Люди в масках вывели Ильяса из камеры. Малышев настороженно смотрел на коренастого человека.

— Гражданин начальник, Воронина жива?

— Да, и отец твой тоже, погиб водитель. Просили передать. Ну, пошли, парень. Говорят, тебя осудили по ошибке, бывает.

— Спасибо, гражданин начальник, — со вздохом облегчения пробормотал Малышев.

Глава 29

— Спасибо, Паша, что приехал быстро, — сказала Воронина Бромчику. — Я чертовски устала. И вся грязная. Пришлось в траве кувыркаться.

— Любовь Георгиевна, я и не надеялся, что назовете меня Пашей. У меня сегодня праздник. Думаю, обязан этим вашему спутнику, если не ошибаюсь, это Владимир Сергеевич Малышев. Владимир Сергеевич, вы как сами?

— Нормально, Павел Григорьевич.

— Не таите на меня зла?

— Ни в коем разе. Вы просто выполняли свой долг… Жаль парня, который сидел за рулем.

— Не то слово, — сказала Воронина. — Теперь вряд ли кто согласится быть моим водителем. Вторая смерть за несколько дней. Паша, я домой, устала чертовски, а ты поезжай в Дорохин, разберись со всеми делами.

— Понял, Любовь Георгиевна. Наши люди уже кое-что сделали, я прослежу за остальным. Садитесь в машину и… Вы наша гордость, простите за высокопарность, но это так.

— Спасибо, Паша. Проследи, чтобы в Дорохине все сделали как надо.

— Нет проблем, Любовь Георгиевна! Я жутко рад, что все обошлось, и вообще рад за вас.

Воронина устало кивнула и пошла к «ауди», что ждала их на обочине. Села за заднее сиденье, Малышев сел рядом. Машина резко рванула вперед, направляясь к Москве.

— Теперь ты понимаешь, Володя, с кем связался, — устало сказала Воронина. — Можешь отказаться, пока не поздно.

— Дура ты, Люба, — сказал Малышев, обнимая ее. — Я рядом с тобой всегда. Запомни это. Я лишний раз убедился, как тяжела твоя служба, и обещаю — помогу, чем могу, всегда.

Она тоже обняла его, прижалась губами к уху, тихо прошептала:

— Ты сказал то, что я хотела услышать. Обещаю, что сделаю все, что ты пожелаешь.

Малышев усмехнулся и тоже прошептал на ухо:

— Никаких «я тебе — ты мне». Будем делать то, что нам самим хочется. Я — заботиться о своей генеральше…

— А я — любить своего мужчину…

— Какая ты красивая, Люба…

— Особенно после того, как вывалялась в грязи кювета…

— Особенно после этого.

— Я хотела Светку позвать, чтобы вместе поужинать, но теперь не хочу. Завтра устроим ужин вчетвером, да, Володя?

— Да, Любаша…

— Страшно было?

— Потом. А когда все это творилось, я подчинялся твоим приказам и думал о тебе. Прыгал, катился в кювет. А потом стало страшно. Я же не супермен.

— И мне было страшно, Володя, и я думала, успел ты выпрыгнуть до взрыва или нет. И так была рада, когда ты подполз ко мне.

— А я лежал в грязи и целовал женщину, которая держала в руке пистолет…

— Приедем домой, первым делом залезем в ванну. Вместе.

— Я не возражаю.

Малышев увидел Светлану, выходящую из дверей университета, махнул рукой. Она улыбнулась и стремительно побежала ему навстречу, обняла, принялась целовать его — в губы, в щеки, в глаза.

— Санька, я так счастлива!

— А уж я как счастлив, Светланка! Поехали ко мне? Я так соскучился по тебе, Светланка!

— Конечно, к тебе, а куда же еще? Будем помогать Владимиру Сергеевичу готовить праздничный ужин. Мать уже, наверное, там.

— Да? А может, поедем тогда к тебе? Понимаешь, я все же боюсь ее.

— У меня будем жить, а сейчас поедем к тебе.

— Ну ладно, как скажешь… — растерянно пробормотал Малышев.

Дверь открыла Воронина, она чувствовала себя явной хозяйкой, решительно махнула рукой в сторону кухни:

— Ну, проходите, молодежь, проходите. Я тоже недавно явилась, помогаю Владимиру Сергеевичу, что-то невероятное он готовит, какую-то говядину по-испански, шпигованную салом. Будем помогать.

— Спасибо вам, Любовь Георгиевна, — пробормотал Малышев.

— Не помни зла, я была виновата… Но теперь мир, Саша? — Воронина протянула ему руку.

Он пожал ее сухую ладонь.

— Как же можно воевать против вас, Любовь Георгиевна?

— Ты все можешь, наслышана про твои подвиги, супермен. Честно скажи — обида есть?

— Нет. Я рад, что у вас с отцом все хорошо. Но и вы тоже суперменша, Любовь Георгиевна. Как вел себя Полевик на втором суде, так это просто анекдот.

— Вел себя так, как и должен вести себя этот говнюк.

— Мама! — запротестовала Светлана. — Между прочим, мы с Саней решили пожениться.

— Я завтра пойду искать работу, — сказал Малышев, — чтобы семью обеспечивать.

— Насчет свадьбы никто не возражает, а насчет работы придется подождать. Пойдешь в армию, — сказала Воронина. — Будешь служить в нашем спецназе, жить в Москве, дома, и какие-то деньги получать. Я уже все решила.

— В спецназе? — удивился Малышев.

— Именно. Ну что, подружимся мы с тобой, Сашка?

— Конечно, Любовь Георгиевна. — Малышев неловко обнял прокуроршу, поцеловал в щеку.

Светлана улыбнулась и радостно захлопала в ладоши.

Content

Наташа Колесникова
Презумпция любви

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29