Игорь Середенко

Исповедь

Стоял плотный непроницаемый туман. Сквозь узкие тюремные оконца свет едва пробирался внутрь мрачных помещений тускло освещая холодные каменные стены. Внутреннее освещение коридоров было слабым, всего несколько бледных лампочек на этаже. Казалось, что облака тумана проникли внутрь тюремных помещений, наполняя мрачные лабиринты коридоров легкой пеленой и сыростью.

Тяжело шаркая и изредка побрякивая связкой ключей, медленно шли коридорами двое тюремщиков. Один был молод, другой — не старый еще человек. Они проходили мимо темных и мрачных одиночных камер первого этажа правого корпуса.

— Вот здесь, в дальней слева, — произнес хриплым голосом не старый еще тюремщик, — содержатся приговоренные к смерти. Ты запоминай Гари.

— Все ясно Джек, — ответил молодой тюремщик, — А можно посмотреть на приговоренного к смерти?

— Да чего на него смотреть. Там лишь один и то…

— Что, что? Он что-то говорит? Ты пробовал разговаривать с ним?

— Что за дурь. Мы здесь не для этого работаем Гари. Понял?

— Да, да. — Гари кивнул головой. — Но интересно…

— Ничего интересного. Скоро его расстреляют, вот и все. И судьба его остановится, и он перейдет в иной мир.

— Интересно: в ад или рай?

— Здесь все лишь в ад отправляются, другой дороги нет для таких. Невинных не держат здесь, в этом отделении. Это все смертники. И участь этого такая же.

— Ты сам участвовал, или быть может, видел, как казнят этих смертников?

— Что-то ты много болтаешь. — Заметил угрюмо Джек. — Если хочешь остаться на этой работе, то не болтай лишнего, особенно с расстрельными.

— Расстрельные?

— Да, это я так их называю.

— Интересно, а этого, что в дальней камере, за что казнят? — поинтересовался Гари.

— Да, вроде как жену задушил. Она иностранка. Да, точно, голову скрутил, мерзавец. Гореть такому в аду синим пламенем. — Джек сплюнул на пол, подходя к темной камере. — Вот здесь, эта погань нечеловеческая сидит.

— Бог ты мой, за что же он ее так? — поинтересовался Гари, всматриваясь во мрак наполняющий камеру.

— Дело не в этом. Я слышал, что мальчик у них годовалый остался. — Джек потер затылок и добавил. — Теперь сирота.

— Да, печально. Отца казнят, а мать… убита отцом, — последнее слово юноша произнес тихо. — Что-то у меня мурашки прокатились волной по коже. Как-то не по себе мне здесь. Идемте отсюда.

— Да, пожалуй. Недолго этой твари осталось. Там в глубине, — он указал вниз пальцем, — его уже заждались. Следователь приходил недавно. Я слышал, что вроде как, ему три дня осталось.

— Хорошо бы поглядеть на него.

— Ничего особенного. Да там в камере и света то нет, — произнес Джек звеня связкой ключей, перекладывая ее из руки в руку.

— Как так, нет? — удивился Гари.

— А зачем на этих паразитов электроэнергию расходовать. Пусть в темноте сидят. Каются за свои грехи, что при жизни натворили.

Они проходили мимо винтовой лестницы уходящей куда-то вниз скрытой одеялом мрака.

— А эта, куда ведет? — вновь поинтересовался юноша.

— Эта? Там, под первым этажом, есть еще камеры.

— Кого же там держат? Там, наверное, намного хуже преступники? И когда приходит их черед, то переводят их сюда к расстрельным, да? — дал себе волю пофантазировать Гари.

— Да, нет же, — отвечал ему сухим голосом Джек. — Что ты ерунду порешь. Там внизу собирались держать особо опасных… Это стало быть при старом еще директоре тюрьмы. А новый-то директор хочет перевести тех, кого должны казнить вниз в подвальные камеры, «пусть сидят ниже всех», — говорил он, а тех, что сейчас внизу на их место, то есть на первый этаж.

— Но кто же там сейчас находится? — недоумевал юноша.

— Этот, говорят, священника убил, или виновен в том, что он умер. Я точно не знаю. Сейчас еще суд идет над ним. Несколько дней подряд, повторный назначали. Наверное, сложное дело, — он поднял газовую лампу над винтовой лестницей, что бы осветить ее. — Ладно, так и быть, идем вниз, покажу тебе, — и они медленно стали спускаться по крутой винтовой лестнице. — Я недавно спускался вниз. Там сидят те, чья участь еще не решена.

— То есть, что значит, не решена: или в ад, или в рай? А сейчас они находятся на перепутье, стало быть, — спросил Гари.

— Ну, как бы тебе объяснить, — вздохнул Джек, наполняя легкие свежей сыростью подземелья, — здесь содержатся те, кого приговорили к смерти, но потом возникли какие-то новые обстоятельства в их делах, которые могут повлиять на их дальнейшую судьбу. Сейчас там находится лишь один такой заключенный и над ним проводится повторный суд. Быть может, его переведут после суда на верхние этажи и дадут срок заключения, а возможно, новые обстоятельства не окажутся значительными и судьи посчитают его приговорить…

— К расстрелу, — продолжил Гари.

— Верно. А быть может, хотя это редко случается, его и вовсе выпустят на свободу. Невинных — мы не держим. Как суд решит, так тому и быть, — заключил Джек.

— Разве такое возможно? — удивленно вопрошал юноша. — Какая радость его тогда ждет, представляю. За час до смерти, ему сообщают, что он свободен, — пофантазировал Гари.

— Я тут за сорок лет службы разного повидал, — он тяжело вздохнул, пытаясь освободить свои легкие от запаха сырости и гнили, наполняющей коридор подземелья. — Ну вот, видишь, тут тоже темно, и тебе не удастся увидеть лицо этого заключенного. Сегодня не везет тебе.

— Тоже экономят энергию? — удивленно вопрошал Гари.

— Нет, — резко ответил ему Джек. — Вряд ли. Скорее всего, тут перегорела лампочка. Надо электрику сообщить. Вот видишь, здесь в коридоре тоже мигает.

— Это из-за сырости и тумана, наверное. Он сегодня какой-то особенно густой что ли. — Тихо промолвил Гари.

— Это верно, сыровато здесь как-то. Ну, посмотрел? Пойдем наверх. Здесь ты уже все видел. Теперь займемся осмотром верхних этажей, второго и третьего.

— Разве я там тоже буду охранять?

— Сегодня нет. У нас есть для этого сменщики. Всю тюрьму мы делим по сменам. Ты сегодня только знакомишься с предстоящей работой. Так начальство велело. Мы люди маленькие, кого скажут, того и станем охранять…

Тюремщики шаркающим шагом в тяжелых сапогах тяжело поднимались по ступенькам винтовой лестницы, унося с собой тени падающие от их силуэтов. Тем временем мигающая и издающая треск лампочка погасла, погрузив подземелье в черную непроницаемую мглу.

В темной сырой камере подземелья, сидя на каменном полу, находился заключенный, облокотившись спиной к холодной стене, и спал. Его не пугал холод, проникающий внутрь камеры вместе с сыростью, он смотрел сон, и его лицо иногда дико искажала, судорожно сокращенная мышца. Какая-то очередная волна холода прошлась по его спине, приводящая его тело в судорожное подергивание. Что-то разбудило его. Он медленно приоткрыл глаза, затем почесал затылок и провел рукой по щетинистому подбородку.

— Издохнешь здесь, пока эти, наверху, что-то решат. — грубым и сонным голосом произнес заключенный обращаясь ни к кому.

Эхо его последнего слова пронеслось по камере и гулко вышло, миновав решетку двери, где-то растворяясь в коридоре повторившись несколько раз. Он мрачно огляделся по сторонам, и хотел было закрыть глаза, что бы окунуться в мир грез сладостного сна, но его пристальный взгляд остановился на какой-то едва заметной тени. Какой-то сгусток темного пятна, едва уловимого во мраке, им было замечено у противоположной стены камеры. Он попытался вспомнить: было ли это пятно вчера ночью, но, так и не вспомнил. «Был свет, горела лампочка, но пятна не было. Да, точно, не было», — думал он. — «Но тогда, что же это может быть? Игра тени и света. Стоп. Какого еще к черту света? Ведь лампочка погасла еще вчера». — Вспомнил заключенный.

— Кто здесь? — хрипловатым и неуверенным голосом проговорил заключенный, для большей своей уверенности.

В ответ его слов — тишина, лишь легкое эхо наполнило камеру и коридор, отразившись от темной стены. «Наверное, мне показалось», — успокаивал он себя. Он закрыл глаза и поудобнее примостился, опираясь спиной к каменной стене. Но заснуть он, как раньше не мог. Что-то мешало ему расслабиться и погрузиться в сон. Заключенный начал все чаще задаваться этим мучающим его вопросом. Его мозг судорожно искал причину. Что это может быть? И вот, как будто какая-то догадка проскочила мимо его мозга, не задев его, и вновь затерялась где-то во мраке безумных мыслей. Он тяжело выдохнул полной грудью и попытался ни о чем не думать, что бы ни одна мысль не потревожила его разум. Когда он начал наконец-то погружаться в сон, вдруг его разбудил какой-то резкий и мгновенный скрежет металла. Его тело невольно вздрогнуло, глаза внезапно открылись от удивления и какого-то едва уловимого ветерка страха. Он с ужасом огляделся по сторонам, невольно останавливая взгляд на сгустке тени. Лампочка в коридоре вновь выбросила, шипя несколько искр и тускло засветилась, отбрасывая тени. По камере поползли решетчатые тени. Странный сырой запах какой-то гниющей плесени резко ударил в ноздри заключенного, наполняя его легкие сыростью и холодом зловонной гнили. Он еще раз потер затылок, затем провел ладонью по щетинистому подбородку и щекам, пытаясь несколько согреться, сколько прийти в себя от безумных холодных и мрачных мыслей переполняющих его дрожащее и оцепеневшее сознание. Едва уловимый шелест привлек вновь его внимание, разбудив сонный разум, и вернув к реальности его окаменелый от холода мозг. Только сейчас он начал задавать себе вопрос: почему здесь так жутко холодно? И чтобы окончательно развеять страхи и сомнения, и немного согреться, он решил вновь нарушить тишину.

— Кто здесь? — тихим и не уверенным голосом спросил заключенный. Затем он повторил свой вопрос, в котором появились более уверенные нотки голоса. Он невольно покосился в сторону темного пятна.

— Это я, — холодно прозвучал голос. Но, почему-то голос этот не отразился эхом, а сразу же затих внутри камеры.

Заключенный покрылся холодным потом, при появлении этих слов. Он твердо знал и помнил, что он, до того, как заснуть, был один в камере. «Наверное, когда я спал, эти уроды подбросили мне кого-то», — думал заключенный. «А ведь не имеют права. Ведь суд еще не завершен. Я должен находится один». Он уже намеревался вступить в ругань с новым сокамерником, как вдруг его осенила новая мысль. «Что, если этот парень подослан специально, что бы выяснить все обо мне, а быть может и хуже…».

— Что, тебя тоже подозревают в чем-то? — резким голосом спросил заключенный.

— Все люди грешны, и я тоже, — равнодушно прозвучал не отражая эха голос.

— Ну, это и к лучшему, что мы вместе. Будет с кем поболтать напоследок. О наших грешных душах подумать перед смертью.

— В чем же твой грех?

— Хочешь узнать? Это не секрет, сейчас проходит слушание моего дела, повторное. Появились некоторые новые сведения. Мой адвокат сообщил мне, что я скоро выйду на свободу. Он постарается снять с меня все обвинения. «Новые обстоятельства в деле», — так он сказал.

— Что же это за обстоятельства? — спросил голос, звучащий более тверже, словно камень, брошенный в стоячую воду рассекая воздух, но по-прежнему без звуковых отражений.

— Ну, что ж слушай мою историю, надеюсь, что и ты мне ответишь тем же. — И заключенный, прислонившись спиной к холодной стене, начал свое повествование.

«Вокруг меня, прижавшись к белым стенам офиса, находились пятнадцать человек. Это были какие-то чиновники, в основном клерки, банкиры, в общим банковские воротилы, акулы капитала. Я их с детства ненавижу. Удавятся из-за цента, и все взвешивают через деньги. Мой отец ушел из жизни, покончив с собой из-за таких как они. Он взял кредит и не смог расплатится. И, чтобы оставить честное имя, ушел в иной мир, оставив меня с матерью. Я повторил судьбу своего отца, оказавшись в таких же условиях, как мой бедный отец когда-то. Я потерял работу. Меня сократили и выбросили на улицу, как какую-то ненужную вещь. Скоты! У них вместо мозга компьютер, а вместо сердца — сейф, доверху набитый деньгами. Я хотел найти новую работу, но у меня не вышло, говорят, в стране безработица, и я не один, кто оказался в таких тяжелых условиях. Кроме того, я не англичанин, а на иностранцев они смотрят по-другому. Я взял небольшой кредит на покупку машины, но потеряв работу, быстро растратил деньги и не найдя иных средств и работы, был вынужден вновь взять кредит, но мне отказали. Ты представляешь, эти чистюли… в дорогих костюмах и белых рубашках… Грязные свиньи, они мне отказали, да еще и пригрозили тюремным сроком, так как у меня более ничего не было, кроме моей свободы. Подонки! Я хотел создать семью, стать полноценным гражданином, любящим отцом и мужем… Но, не имея ни цента — я никому не нужен. Тогда я решился на последний отчаянный поступок. Судьба прижала меня к стене, и я решил вырваться из ее жестких объятий. Я решил что-то круто предпринять в этой жизни, что меня будет отличать от всех остальных смирившихся со своей участью покорной овечки. Я не хотел заканчивать свою жизнь так же, как мой бедный отец когда-то. Я решил поменяться ролями с моими палачами, толкающими меня на безумие — в объятия смерти. У меня не было иного выхода. За оставшиеся деньги я раздобыл на черном рынке орудие мести, оно словно волшебная палочка могло влиять на холодные умы этих банковских кретинов, лишь его они слушали, уважали и ему подчинялись. И вот, я оказался среди этих чистюль, надменно смотрящих на меня с чопорным взглядом, в накрахмаленных пиджаках с аккуратно наглаженными воротниками и одетых в дорогих и модных магазинах. Это было противостояние чопорности и ненависти. Кто окажется более стойкий духом. Правда, теперь у меня были преимущества, но не я их выбирал, они вынудили меня к этому шагу. Я смотрел с ненавистью на эти сытые и беззаботные морды окружающие меня со всех сторон. Только теперь их взгляды были направлены на меня снизу. Их лица уже не отражали холодного и неприступного чопорного взгляда, когда я просил, умолял их отсрочить мой кредит, теперь с них спал занавес лицемерия и холодного спокойствия, их лица искривила маска ужаса и безысходности, как когда-то одолевала меня, поглощая всю мою волю и мысли. Я был их врагом, именно это я прочел в их глазах. Они жутко призирали и ненавидели меня. Но все же, мое сердце было переполнено, в тот роковой день, радостью. Потому что я смог преодолеть покорность и слабость, которую они мне внушали, и запугать их. Да, они меня боялись. И боялись так сильно, что это было заметно по их реакциям. Пришел судный день для этих подонков, «за все нужно платить», — я мог бы ответить их же словами. Особенно это было заметно, когда я сломал одному из них нос, и он украсил багровыми красками белый мраморный пол их преуспевающего банка, который был для таких, как я адом безысходности и пустоты. После того, что они сделали со мной, я решил сделать то же самое с ними. Я разбил голову какого-то лысого толстяка и он тяжело рухнул своим неуклюжим и толстым животом вниз, разложившись на полу, добавив немного красного очарования на слегка уже окрашенный его компаньоном белое полотно мрамора. Они оба были живы, и никто пака сильно не пострадал, разве что их сознание помутилось и черствые души забегали в предвкушении худшего ища лазейку куда бы спрятаться от возмездия. Я был холоден и угрюм, возможно, жесток в обращении с этими свиньями. Но, не они ли вынудили меня к такому обращению? Они были демонами скрывающимися за черными пиджаками и белыми накрахмаленными рубашками. Да, они были смертельно напуганы. Впервые за свою беззаботную жизнь, не знающую оков бедности и унижений, их жирные, откормленные и цветущие тела дрожали. Но не от холода, в банке было тепло, а от страха за свою ничтожную жизнь. Впервые они почувствовали себя запертыми в клетке, а над своими шеями занесенный меч справедливости за свои порочные грехи.

Весь рабочий персонал я отпустил сразу. Охранники? Да, они были, но ничего поделать не могли. Я перехитрил их тоже. Их лица перекосил дикий испуг, когда они увидели, что скрыто под моей курткой. Я обвязал себя взрывчаткой и в любой момент мог, словно злой волшебник, забрать и их жизни. Но мне не нужны были их жизни, они были всего лишь невольными рабами на службе у тех, чьи души сейчас трепещут при виде моего пистолета и самодельной бомбы. У охранников были семьи и они тогда думали о них. Я решил их отпустить к своим семьям. Какой-то из заложников поднялся и подошел осторожно ко мне, что бы заговорить со мной. Он просил прощения и извинялся, его душа судорожно извивалась пытаясь спастись, а мозг искал выход. Но, получив жесткий и сильный удар дулом пистолета в живот, он согнулся от боли, а когда я со всего размаха впаял ему ногой в его наглую и сытую рожу, он растелился на полу, а затем прижавшись к стене и присоединившись к остальным пятнадцати заложникам, в ужасе за свою никчемную жизнь замолк, залечивая кровавую рану. После того, как охранники и рабочий персонал ушли, я остался наедине с пятнадцатью пар гневно, но с боязнью, смотрящих на меня глаз. Их было много, и мне было тяжело уследить за всеми, ведь я выполнял эту тяжелую и не благодарную миссию один. Потому, я решил отпустить еще троих, вечно ноющих, женщин, и их осталось двенадцать.

— Теперь ублюдки, — начал я, обращаясь к оставшимся, словно их прокурор и палач в одном лице. Они вели себя, словно ягнята перед бойней или своим возникшим из ниоткуда хозяином, молчали и ежились, прижимаясь к стенкам и углам комнаты. — Буду говорить только я. От ныне мое слово имеет голос и решение о вашей участи я оставляю за собой. Все ясно?! — мой голос прозвучал, как приговор для них.

Один из заложников, кучерявый брюнет средних лет невольно сжал губы, сильно прикусив их.

— Ты чего лыбишься? Тебе смешно? — грозно сказал я кучерявому.

— Нет, нет, — извинялся он.

Я навел дуло пистолета ему в морду. И увидел, как он отворачивается, зажмурясь и дрожа от страха. Я опустил пистолет. Мне было жалко смотреть на это подобие человека.

— Если я хоть одно слово услышу или какое-то неловкое движение с вашей стороны — тот отправится в ад. В раю вас не ждут. Я это знаю. Быть может, я вас всех туда сопровожу под траурную и прощальную для вас музыку взрыва.

И я показал всем заложникам наглядно, что находится у меня под курткой. Это произвело большое впечатление, так как тишина резко изменилась. Я начал слышать лишь собственное дыхание и работу тихого кондиционера и люминесцентных ламп. Одного из отпущенных мной ранее заложников я отослал с требованием от полиции, окружившей здание банка, словно пчелы, слетевшиеся при виде медведя пробирающегося к их сотам, что бы они отправили ко мне священника. Я ждал с нетерпением и глядел на безумные лица заложников внимательно следящих за мной после моего неожиданного решения о том, что бы пригласить священника.

— Сейчас к нам придет священник и мы все будем молиться, — начал я им пояснять. — И ваши и мои грехи должны быть прощены и услышаны всевышним создателем рода человеческого. — словно приговор прозвучал мой голос в обращении к заложникам.

Шло время, полицейские не торопились с выполнением моей просьбы или требования. Наконец они учли все обстоятельства и позволили священнику посетить наше скромное собрание. Других требований я не выдвигал, и это, вероятно, мучило напряженные умы полицейских.

Я впустил в нашу скромную обитель священника, и затащил его святейшество в комнату, в которой находились прижимаясь друг к другу, сидя на полу двенадцать заложников во главе со мной — их повелителем и Моисеем их заблудших душ.

— Есть ли у тебя библия? — спросил я священника, глядя ему в глаза и пытаясь прочесть его мысли.

Он ропотно достал из кармана своей черной мантии небольшую черную книжечку. Я хотел выяснить, является ли этот человек действительно духовным лицом или это был переодетый в рясу священника хитрый и коварный полицейский. Я отобрал у него библию, как только он вынул ее, и быстро пролистал ее на предмет поиска в ней спрятанного оружия, затем, обыскав священника, и никаких других предметов не обнаружив, вернул ему библию. От проверки священника я не отказался и потому дал ему задание.

— Открой-ка мне «Пятикнижие Моисея. Левит. Глава девятая, строфа седьмая», и прочитай этим грешным душам и погрязшим в грехах. Они будут очень внимательно тебя слушать. Правда?! — обратился я к заложникам.

Священник быстро отыскал нужные слова, и это меня успокоило (полицейский бы не справился с таким легким для священника делом), и зачитал тонным, слегка встревоженным голосом.

— «И сказал Моисей Аарону: приступи к жертвеннику и соверши жертву твою о грехе и всесожжение твое, и очисти себя и народ, и сделай приношение от народа, и очисти их, как повелел Господь».

Закончив, священник поднял голову и пристально посмотрел на меня безумными глазами, пытаясь найти смысл того, что я этим хотел сказать. Я обнял его за плечи и взял библию в руки. Обратившись к заложникам и повернувшись к ним, высоко подняв библию, я произнес поучительным голосом:

— Вот видите. Мы должны все покаяться, дабы искупить все наши грехи, и господь услышит нас, наши молитвы, и обернется к нам и простит нам наши прегрешения, и очистит наши порочные души от мутных мыслей.

Я в спешке соорудил из офисных столов что-то вроде кафедры для священника и усадил туда его, вручив его библию.

— Теперь мы все будем молиться, дабы наши грехи нам простили. И если господь их услышит и простит, то мы все выйдем отсюда, все до единого целыми и невредимыми, а если нет… — я обернулся к заложникам и сурово посмотрел на их боязливые и обезумевшие лица, готовые выполнить любое мое приказание. — Ну, что ж, вижу, что вы не возражаете, — последнее слово я произнес с ненавистью. — Читайте падре, и да услышит нас господь.

— А, что читать сын мой? — тихо с неуверенностью произнес священник.

— Там же. Глава пятая, стих первый, — медленно понижая голос, произнес я. И священник, как подобает усердно и монотонно начал читать в указанном мной месте.

— «Если кто согрешит тем, что слышал голос проклятия и был свидетелем, или знал, но не объявил, то он понесет на себе грех…

Или если прикоснется к нечистоте человеческой, какая бы то ни была нечистота, от которой оскверняются, и он не знал того, но после узнал, то он виновен…

Если он виновен, в чем-нибудь из них, и исповедается, в чем он согрешил, то пусть принесет Господу за грех свой, которым он согрешил, жертву повинности из мелкого скота, …за грех, и очистит его священник от греха его…

…пусть принесет и священник представит прежде ту, которая за грех, и надломит голову ее от шеи ее, но не отделит;

и покропит кровью сей жертвы за грех на стену жертвенника, а остальную кровь выцедит к подножию жертвенника: это та жертва за грех; …

…и так очистит его священник от греха его, которым он согрешил, и прощено будет ему».

Здесь, на этих словах я остановил чтение священника жестом руки и обернулся к заложникам со словами:

— Ну что, братья, вы согласны снять все наши грехи и в скорбных молитвах обратится к богу?

На мое удивление практически все заложники согласились, а кто не смог произнести согласие вслух по причине травмы, безропотно кивнули головами.

— Вот и чудно. Разве это уже не чудо, что вместе согласны. Тогда братья помолимся во искупление наших грехов.

После прочтения очередной молитвы выбранной священником, я вновь обратил на себя общее внимание аудитории.

— Грехи братья, как я простил вам ваши? — я обернулся вновь лицом к заложникам, и видит бог, что на моих глазах, не сойти мне с этого места, лились потоком слезы и катились они по щекам, словно водопад опускающийся сверху на грешную землю, окропляя ее своими чистыми соленными потоками. Это были настоящие слезы о всепрощении и милости господней, которую великодушно он нам даровал. — Он будет к нам благосклонен. Не он ли нас сотворил, и к нему мы уповаем в молитвах. Так вы все присутствующие согласны простить мне мои грехи?

Я вновь услышал в унисон хоровое пение сладких слов согласия. Эта музыка была мне приятна и радостна более всего.

— А теперь отче, что бы господь услышал мои молитвы и простил мне прегрешения, зачитай-ка «Первую книгу Ездры. Глава десятая». И да простит господь нас и услышит наши молитвы.

Священник быстро пролистал страницы книги, и найдя указанную страницу, продолжил монотонное чтение. Я же отдалился от него к другим братьям, отойдя от кафедры, дабы услышать то, что они слышат, и будут слушать вместе со мной. И вновь монотонный и сухой голос священника нарушил тишину, вливаясь в просторы помещения банка.

— «Когда так молился Ездра и исповедовался, плача и повергаясь пред домом Божиим, стеклось к нему весьма большое собрание… мужчин и женщин… и отвечал Шехания… мы сделали преступление пред Богом нашим, что взяли себе жен иноплеменных из народов земли, но есть еще надежда… заключим теперь завет с Богом нашим, что по совету господина моего и благоговеющих пред заповедями Бога нашего, мы отпустим от себя всех жен и детей, рожденных ими, — и да будет по закону»!

Прочитав эти строки, священник тяжелой рукой вытер пот со лба и сделал глубокий вдох словно ему не хватало воздуха.

— Вот видите, — обратился я к заложникам, — теперь, если вы молились искренне, вы очистили свои грешные души, и я вместе с вами.

Тут ко мне подошел один из заложников, какой-то молодой парень в очках и низким голосом проговорил:

— Если вы нас в чем-то обвиняете, то… мы можем решить вашу материальную проблему…

— Заткнись, — остановил я его, — не искушай меня.

Я поднял пистолет, и парень немедленно отошел к стене и сел на пол. Я подошел к кафедре у которой находился священник. Он выглядел не лучшим образом и постоянно поглаживал горло, словно хотел пить.

— Преподобный я лишь хочу помолиться с вами, дабы бог услышал и мои молитвы. Ведь я уже прощен господом?! — я обернулся к заложникам, — Я прощен?! — в ответ они все хором утвердительно ответили.

— Стало быть, дело за малым, — произнес я и положил пистолет на стол. — Теперь это нам не нужно. Я только помолюсь, братья мои, и тогда отпущу вас всех.

Я снял в доказательство своих слов с себя куртку вместе с бомбой и аккуратно положил это на стол, сам же прошел к кафедре, мной сооруженной, и сел на колени напротив священника.

Когда я рассказывал ему о себе, о детстве, юности, тяжелой и капризной доле своей, то священник внимательно слушал каждое мое слово. Я говорил тихо, так что бы мою исповедь слышно было лишь священнику и господу. Однако, не смотря на мою скромную исповедь лицо священника начало постепенно, от слова к слову, меняться. Эти изменения не могли заметить и заключенные, с ужасом смотрящие испуганными лицами на него. Поначалу его глаза расширились, словно он чего-то боится, мышцы лица судорожно задергались, глаза забегали по сторонам, а затем его лицо приняло маску ужаса. Я еще не видел такой страшной искаженной гримасы. Он глядел на меня, слушал и при этом лихорадочно тряслось его тело. Наконец подошел к концу своей исповеди и встал на ноги, отойдя от кафедры. Священник к концу исповеди выглядел так, словно увидел все человеческие муки и страдания не вмещающиеся в мозг человека. Нам всем казалось, что священник побывал в преисподней ада и видел там пытки уготовленные смертным грешным душам самим сатаной.

Все вскочили со своих мест, их невозможно было удержать, даже оружие здесь было бы бессильно, но все же они остановились и молча лицезрели предсмертные конвульсии священника, стоящего на ногах и пытающегося удержаться за край стола. Священник покачнулся, и крепко сжав пальцы за край стола начал падать назад, увлекая стол и всю сооруженную кафедру за собой. Наконец его безжизненное тело тяжело рухнуло на пол, а сверху обрушился стол. Все молчали, погрузившись в абсолютную тишину. Мой голос первый нарушил могильную мелодию.

— Вы все свободны, — произнес я, словно было объявлено о завершении представления.

Все заложники: банкиры, чиновники, богатые бизнесмены все ринулись к выходу, унося с собой безумные лица; спотыкаясь и падая, толкая друг друга, словно стадо бизонов попавших в западню они мчались в гонке смерти убегая прочь. Мне удалось остановить двоих заложников и передать им пистолет и бомбу, насильно привязав ее к последнему выходящему заложнику в очках, успокоив его тем, что она разряжена.

Спустя некоторое время в банк ворвалась полиция. Я к тому времени разжег небольшой костер, что бы очистить место от присутствия дьявола. Вот так меня они и застали: сидя на коленях у священного огня, напротив холодного трупа священника, я молился.

В дальнейшем, мой адвокат поведал мне о том, что сердце бедного священника не выдержало и разорвалось. Врачи говорят, что он страдал ишемической болезнью миокарда. Для меня главным было то, что он успел перед своей смертью выполнить свой долг священнослужителя и принял последние молитвы и исповеди грешных душ. На суде выяснилось, что мой пистолет вообще не был заряжен, в нем не было патронов, а моя самодельная бомба была не более чем соединением лампочек, коробочек и проводков с батарейками не уступающее елочным украшениям или детским игрушкам».

— Зачем же это все тебе нужно было? — томно, без звуков эха произнес неизвестный из своего темного угла.

— Как зачем? — удивился заключенный, — я не хотел совершить грех. Я не мог убить всех этих людей, хоть они и были виновны в моей нищете и моих бедах. Я лишь хотел их заставить посмотреть смерти в глаза. Поменяться с ними ролями, поставить их на мое место. Они все виновны в моих страданиях. Такие как они виновны в смерти моего бедного отца. Это они своей алчностью и просчетами выбросили меня на улицу, лишив последней возможности быть на корабле благополучия. Они оставили меня за бортом умирать в пучине нищеты, голода и безысходности. По их вине я потерял работу, оказавшись без средств к существованию, вынужденный просить милостыню у этих жирных свиней, набивающих до отказа свое брюхо. Это они меня толкали к участи моего отца. Но, несмотря на все это, убивать их и брать на себя самый тяжелый грех, я не хотел. Я не хотел брать их жизни, оставляя эту работу на более могущественного владыку, их собственную судьбу. Бог все видит, и каждому воздастся по их заслугам.

— Как же быть на счет священника? — произнес неизвестный заключенный.

— Священник… я… нет, я не знаю, как и почему. В суде сказали, что он был болен… — не внятно и путано произнес, заикаясь, заключенный.

— Это не так, — спокойным и ровным тоном сказал неизвестный заключенный.

— Что? — удивленно и с презрением сказал заключенный, — Да откуда ты знаешь?! — повысив тон, произнес заключенный, — Тебя что, подослали за мной шпионить?!

— Нет, — коротко и холодно ответил голос из темноты противоположной стены. — Меня не подсылали. Но священника убил ты.

— Нет, нет! — завопил встревоженным голосом и слегка напуганным заключенный.

— Этот грех на тебе и тебе ведомо это, — ровным и спокойным тоном произнес голос неизвестного.

— Вранье! — злобно ответил заключенный, — Это все прокурор. Это он хочет невинного за решетку засадить и лишить свободы, он ничем не лучше этих ненасытных тварей банкиров. Он хочет убедить присяжных в моей вине. Но ему это не удастся.

— Значит, стоит доказывать?

— Кто ты такой? Ну-ка покажись, — заключенный привстал и намеревался подойти ближе, что бы разглядеть лицо неизвестного в темном стороне камеры, как вдруг зажглась шипя и искря лампочка в камере, но тут же угасла вмиг, погрузив все в ночной мрак. Этого мига было достаточно, что бы заключенным смог разглядеть бело-розовое лицо незнакомца.

Заключенный мгновенно отшатнулся к стене, сильно ударившись об нее, и тяжело опустился на пол.

— Этого не может быть, — медленно и отчетливо по словам произнес тяжело дыша заключенный. — Ты же умер. Я сам видел. Но, но… не может этого быть. Патрик Стивенс мертв. Я слышал собственными ушами…

— Я чувствую, что ты узнал меня, — произнес голос священника Патрика Стивенса.

— Но, но… — по-прежнему заикаясь, произнес заключенный и по его спине пробежал волной холодок, — если ты жив, то…

— То почему я в суде не рассказал всю правду? — докончил фразу священник вместо заключенного.

— Именно так. Там, в банке, перед кафедрой я исповедовался лишь вам отче, и никто не мог слышать моих слов. Но, теперь ты наверняка все рассказал прокуратуре… но как же тайна исповеди?

— Не волнуйся, я никому ничего не рассказал, и храню эту тайну в себе.

Словно тысячи демонов отпустили заключенного на свободу, переставая его терзать сомнениями и догадками, и он тяжело вздохнул.

— Но, зачем… если ты не умер, и исповедь будет сохранена, то зачем тогда… — он вновь терялся в догадках.

— Зачем я пришел к тебе? — вновь священник опередил заключенного.

— Да, я хочу знать. Отвечай, — приказным, но не уверенным тоном произнес заключенным.

— Хорошо, я отвечу. Твоя исповедь не полна, и ты должен завершить молитву, и я помогу тебе в этом. Покайся мне в своих грехах, и я обещаю тебе — господь тебя услышит. Ведь ты чувствуешь, что твоя молитва не полна. Твои страхи гнетут тебя, это написано у тебя на лице, и это я прочел тогда, во время твоей исповеди, в твоей душе.

— Ты не лжешь, — утвердительно произнес заключенный. — Я каюсь господи! Ибо я грешен! Я хочу, что бы ты священник помог мне. Ты действительно можешь?

— Да, но ты должен быть искренен. Расскажи мне всю правду, до конца.

— Там, в банке, во время исповеди моей, меня мог слышать лишь священник. Я специально понизил голос до шепота, что бы никто более кроме нас не мог услышать мои слова. Я надеялся на то, что и уста священника будут молчать. И потому я смело поведал господу о своих грехах, коим сам содрогаюсь и по сей день.

Да я убивал, отнимал жизни других людей. Мне приказывал этот страшный голос, проникший однажды в мой мозг и повелевающий моим телом и сознанием, и держащий в заключении на самом глубоком и мрачном ущелье мою смертную душу, — заключенный резко схватился руками за уши. — Он и сейчас повелевает мне и пытается заставить меня, «молчи» или нет, «убей», вот его слова. Но я не могу. Я уже совершал этот самый страшный грех и не один раз.

Я странствовал по Европе и встречались мне разные семьи. И, как только я замечал, что жены мужей иноплеменные, то есть принадлежали к другой нации, нежели их мужья, то всякий раз появлялся этот жуткий голос. Он заставлял меня, и я хорошенько спланировав по времени и не оставляя никаких следов, кроме холодных трупов со скрученными шеями. Он приказывал убивать и детей, я сопротивлялся этому, но был каждый раз бессилен демонской силе. Я убивал жен и детей, скручивая им шеи, а затем переезжал в другие города и страны…

— Последней твоей жертвой была молодая женщина. Ты помнишь? Там был годовалый мальчик.

— Да, да, конечно помню, я ничего не забываю. Я все помню. Это был мой последний грех. Голос тогда мне говорил, что они все иноверцы, и спят с иноплеменными женами, и их надо окропить кровью, что бы их души очистились. Надо принести их в жертву. Это голос знал, кто из них виновен, я лишь повинуясь, выполнял его указания.

Я дождался удобного случая, и устроился на работу в телефонную компанию. В тот день я взял наряд на ремонт телефонной линии проходящей поблизости от их дома. Дождавшись, когда муж оставит свою семью: молодую жену и годовалого мальчика, одних, я решил действовать. Я услышал вновь голос, приказывающий мне совершить жертвоприношение, словно он знал, когда мне нужно действовать. Я легко проник через окно первого этажа, так как прекрасно разбирался в оконных механизмах и имел все необходимые подручные средства. Я мог открыть любые двери и замки, так как за свою жизнь перепробовал множество рабочих профессий, и везде был лучшим и незаменимым работником.

Мальчик спокойно спал в своей детской кроватке. Но сначала я должен был убить ее, так говорил мне голос. Она должна была услышать от меня голос, его слова и обращение его к ней. Лишь после этой церемонии, я обычно отпускал ее душу на небо, а затем приступал к жертвоприношению ее дитя. Так было и в этот раз. Я нагнулся над младенцем, что бы убедится в том, что он крепко спит. И в этот момент, я услышал позади себя тихие шаги. Я обернулся и увидел, что отворилась дверь в детскую, и на пороге предстала молодая женщина. Она с непониманием смотрела не меня некоторое мгновение, а потом с яростью дикой кошки бросилась на меня, пытаясь защитить свое дитя. Я оглушил ее сильным ударом руки, а затем ее бесчувственное тело оттащил в другую комнату. Это было спальня, и там, я впервые нарушил приказание моего господина. Я убил ее, скрутив голову, без произношения ей слов моего владыки. Мой мозг не слышал повелительного голоса, и я не знал, что мне делать. Я стоял около минуты над ее бездыханным телом. Я стоял в оцепенении. Я перестал думать, мыслить, мной руководили звериные, первобытные инстинкты и, по инерции, я вернулся в детскую комнату, где все и началось, пытаясь услышать голос господина. Но голоса не было. Может быть, всему виной было нарушение традиции, но ведь я не виноват, что голос мне не диктовал слова для моей жертвы, и она умерла раньше положенного срока. По инерции мои руки опускались, приближаясь все ниже и ниже к шее младенца, я ждал его голос. Но его и на этот раз не было. Почему мой повелитель покинул меня в столь сложный момент, когда дело почти подходило к своему завершению? И, когда мои руки почти коснулись его шеи, я вдруг услышал знакомую мне с детства мелодию. Я тут же разжал руки и мигом оглянулся. С безумным страхом в глазах я искал предмет, от которого могла исходить эта мелодия. Справа стояла небольшая тумбочка, и звук по-видимому исходил из нее. Я медленно и осторожно дрожащими руками приоткрыл дверцу в тумбочке, и увидел та стоящую на полке обыкновенную детскую игрушку: маленького плюшевого мишку. По какой-то невероятной причине сработал механизм и игрушка запела. Я судорожно пытался узнать эту мелодию, она была мне очень знакома с детства. Я находился в смятении и рассеянности и потому не знал, что мне делать. На ум пришел мне дикий и безумный вопрос. Что я вообще делаю в этой чужой квартире? Как я оказался здесь, рядом с маленьким годовалым мальчиком? Я словно проснулся от кошмарного сна, постоянно мучавшего меня многие годы. Подобно внезапно очнувшемуся больному от долгой комы, я оказался в неведомой мне обстановке. Я слышал тихое сопение малыша, его чистое дыхание. Здесь было все мне чужое, кроме этой мелодии. Я словно очутился в далеком детстве. И мне показалось, что этим младенцем был я сам. Мелодия проникала в самую глубину моего сознания, вызывая во мне тяжелые воспоминания моего детства. Она проделывала дыру в моем закостенелом мозгу, пытаясь вскрыть наружу мою давнюю память, и открыть передо мной картины моего детства. Мелодия покорила мои движения, я не мог пошевелиться, мои мышцы были спазмированы, мне казалось, что и мое дыхание приостановилось. И наконец, мелодия сжалилась надо мной или докопалась да самых глубоких участков памяти, и я вспомнил. Эту мелодию я слышал в далеком детстве, сорок лет назад, когда мне было столько лет, сколько этому, мирно спящему, младенцу. Эту песенку напевала мне моя мать, успокаивая и усыпляя меня ею.

Я словно проснулся от кошмарного сна, приобретя реальность, и осознал, что я сделал. Не тронув младенца, я выскочил, как обезумевший из окна на темную улицу и скрылся во мраке ночи.

— Тебя остановила эта мелодия, — прозвучал голос священника.

— Верно, так и было. Я и раньше хотел во всем сознаться, но этот голос… он не давал мне этого сделать. Он мне всегда твердил… Он не оставлял меня в покое. — взволнованным голосом произнес заключенный.

— Но ты все же решился на исповедь.

— Да, но для этого мне нужны были эти двенадцать заложников и священник с тем, что бы покаяться.

— Ты рассчитывал на покаяние и на их прощение?

— Но ведь, так и было. Они все двенадцать простили мне все мои грехи. Это правда.

— Ты заменил двенадцать заложников и свидетелей на двенадцать присяжных, а священника — на судью и прокурора?

— Да, верно. Я специально оставил заложников ровно двенадцать, и исповедь моя, была как признание.

— Но ведь они ничего не слышали, и потому не знали об истинных твоих грехах.

— Я боялся появление голоса… Да и вообще, зачем им знать. Разве мы все, живущие на земле, знаем обо всех грехах тех с кем бок обок живем? — произнес заключенный.

— Зачем же ты пошел в церковь и там не покаялся в грехах, зачем надо было брать заложников и силой их собирать? Ты знал меня ранее, так как произнес мое имя.

— Да, я знал тебя. В церкви не было бы двенадцати присяжных, кроме того…

— Они не согласились бы добровольно по своим убеждениям, на искупление твоих грехов, если бы не были заключенными, и им самим не угрожала смерть?

— Люди коварны и жестоки, у них много пороков, словно тяжелых цепей волочащихся за ними. Они бы не стали слушать меня, и вызвали бы полицию.

— Но зачем же ты меня пытался убить? Будь честен со мной до конца, и бог услышит тебя. — произнес священник.

— Я… я, — начал заикаться и сильно волноваться заключенный, — не хотел этого, но он мне постоянно твердил… Я был в твоей церкви, и хотел исповедоваться, но он запретил мне. Тогда я поступил иначе. Я решил обмануть его…

— Решил отобрать жизнь у другого. — заключил священник.

— Этот не позволил бы иначе, и я бы не смог тогда исповедоваться, не совершив это зло. И он согласился на это убийство. Моя исповедь в обмен на жертвоприношение священника.

— Рассказывай, облегчи душу, не дай этому злу, что поселилось внутри тебя, владеть тобой, что бы твоими руками вершить новые преступления, отбирая чью-то жизнь, — произнес священник.

— Хорошо, я все расскажу. Я знал тебя в лицо, так как был ранее в твоей церкви. Я похитил там библию. Она мне нудна была для совершения жертвоприношения. Одну из страниц, последнюю, что ты читал по моему велению, я отравил смертельным порошком. Этот яд способен убить спустя несколько десятков минут, стоит только вдохнуть и дотронуться к нему. Я пропитал эту страницу ядом.

Я знал, что священника пригласят из этой церкви, так как она единственная находилась поблизости от банка. Я так же знал, что ты в этот день находился на службе внутри церкви. Я все рассчитал. Полицейские не стали бы искать, на мое требование, иную церковь и другого священника, так как у них было все под носом, готовое. Если же они подослали не тебя, а какого-то переодетого в рясу полицейского, то я бы заметил бы разницу, и сумел бы отличить священника от полицейского. Полицейский не имеет библии и не знает ее. Те страницы из библии, что я велел найти вначале, были простой проверкой на предмет подлинности человека к духовному лицу. И ты великолепно справился с этим заданием, найдя достаточно быстро требуемую мной главу из библии. Вы все в церкви пользуетесь одинаковыми книгами библии, все они похожи и трудно их отличить друг от друга. Когда ты вошел в банк, то я забрал у тебя библию. А, когда сооружал кафедру используя заложников, то незаметно подменил твою библию на украденною мной ранее. Таким образом, эта отравленная мной страница находилась в книге, что я дал тебе. Твою же библию я спрятал под одеждой. Читая последнюю главу, что я приказал тебе исполнить, ты и был отравлен. Я видел, как ты задыхаешься, как жутко покраснело твое лицо, все думали, что это на тебя так молитвы и грехи наши воздействуют, поэтому были сильно напуганы, но об истинной причине твоего внезапного поведения, знал лишь я.

Этот яд нельзя обнаружить в организме человека, если не предполагать, что человек был отравлен. Он, после своего воздействия на сердце, растворяется на мелкие атомы, которые многие химики не обнаружили бы. Его действие — это разрыв капилляров сердца. Выглядит смерть, как ишемическая болезнь, которой человек на самом деле никогда и не страдал.

Наверное, яд был слабым от времени. Мне он достался от моего отца, он химиком был. Я его не использовал до того самого момента. Раз вы живы, значит, яд ослабел со временем, потерял свое действие. И я рад, что ты жив, и этот грех не лежит на мне.

Я отпустил всех заложников, поменял книги, и сжег ту книгу, страница в которой была отравлена смертельным порошком вместе с какими-то попавшими мне под руку бумагами из стола. Так я скрыл последнюю улику, претворившись обезумевшим для полиции.

Можешь ли ты теперь отпустить мне мои грехи? — спросил заключенный с надеждой в голосе.

— Нет. У тебя есть еще один грех, о котором ты умолчал.

— Какой еще? — удивленным голосом произнес заключенный.

— Ты рассказал мне о последнем преступлении, где ты пожалел ребенка.

— Но, ведь я рассказал тебе об этом?

— Верно, мать мертва. Я говорю о том преступлении, которое еще не произошло, но может по твоей вине произойти.

— Я не понимаю. Что же это, черт возьми, за преступление?

— Отца мальчика, которого ты пожалел, арестовали, и обвинили в преступлении против своей жены, иностранки. Судьи уже приговорили его к высшей мере наказания — смертной казни.

— Я здесь не причем. Нет… нет. Это прокурор. Он безжалостный ко всем. Он дьявол, он готов любого отправить в чистилище…

— Ты виновен…

— Нет, нет… Я лишь хотел, — заключенный схватился за голову, словно она разрывалась на части, и пытался руками ее сдержать и сохранить целой, — что бы меня остановили, а не оправдали. — Он привстал, а затем начал биться головой о каменную стенку, произнося слова в диком и безумном вопле. — Этот голос,… когда он оставит меня в покое?!

Из его головы полилась кровь и его руки окрасились багровым цветом. Он раскрыл широко ладони уставившись безумными глазами на них. Но, из-за темноты видел лишь два темных пятна. Кровь катилась каплями по его щекам, падая на каменный пол.

— Ненавижу кровь… Ты должен мне помочь. Останови меня. Спаси мою душу от этого безумия. Я не выдержу эти муки. Вот он опять… Этот голос. Он вновь приказывает мне согрешить… Ты же священник, мать твою! — заключенный согнулся, словно в конвульсиях, держась руками за голову. — Помоги же мне!

— Хорошо, я помогу. Но для этого ты должен кое-что сделать.

— Что угодно, говори, я на все согласен, лишь бы не слышать его.

— Ты должен написать признание, все то, что ты мне рассказал. — сказал священник.

— Но, как? У меня нет бумаг, — он поднял руки и увидел два темных пятна.

— Ты найдешь способ, — надменно прозвучал голос из темноты.

Холодная испарина появилась на затылке у заключенного и волной прокатилась по спине. Он мрачно глядел на испачканные кровью руки и зловеще посматривал на стену сквозь них. Дрожащими и окровавленными руками он начал выводить на темной каменной стене вслепую по памяти, все имена и фамилии убитых им людей: жен и их детей.

Какой-то зловещий запах трупного тления заполнил холодную камеру. Его окровавленные пальцы касались головы в области свежей раны, а потом, словно перо, выводили буквы, дрожащей рукой по плесени застывшей на холодной каменной и покрытой занавесом мрака стене. Он не видел написанных букв, имен и фамилий, но перед ним отчетливо всплывали лица, чьи имена он выводил на черной каменной бумаге.

Наконец он закончил писать свое признание и тяжело опустился на пол, облокотившись без сил на мрачную стену. Так мрачно и уныло сидел он несколько минут уставившись большими выпуклыми глазами в мрак, а затем, прижав ладони к лицу, дико заорал, словно его голова распадается на две части, и так же неожиданно замолчал.

— Поздно, — вдруг, протяжно и уверенно, произнес он. — Тебе не помешать мне. Ты слаб передо мной. Мне десятки сотен лет, а ты мошка, не стоящая жизни. — неожиданно произнес заключенный не своим голосом. Этот голос не отражался эхом. Заключенный разразился диким нечеловеческим смехом обезумевшего.

— Он мой, и они все тоже! — завопил заключенный чужим голосом.

Он неожиданно поднялся на нетвердые ноги и, развернувшись к стене, начал судорожно тереть по ней, стараясь удалить кровавую запись, сопровождая свои действия словами в безумном голосе:

— «Если он виновен в чем-нибудь, и исповедается, в чем он согрешил, то пусть принесет Господу за грех свой, которым он согрешил, жертву повинности…».

Неожиданно в коридоре зашипела лампочка и, выбросив наружу несколько искр, погасла. В камере стало мрачнее ночи, и лишь тяжелый запах плесени и сырости оставался неизменным и напоминал о подземелье. У противоположной стены появился новый звук, он походил на какой-то странный шелест, словно отделялась одна живая ткань от другой. Заключенный прервал свои действия и обернулся. Его лицо было наполнено неистовым ужасом. От противоположной стены, где находился священник, послышалось какое-то неловкое движение. Шелест переходил в звук напоминающий ломку и хруст костей. Черная мгла от противоположной стены медленно перемещалась в направлении заключенного. Его разбитые и окровавленные руки начали судорожно непроизвольно вздрагивать. Это был обычный человеческий страх перед неизвестностью доведенный до критического ранга — безумия, перед более сильным и могущественным существом. Страх постепенно наполнял тело, как вода сосуд, и подбирался в самые потаенные уголки его обезумевшего мозга. Даже голос, к которому он привык беспрекословно подчиняться и которого боялся, отошел на второй план, заторможенный страхом. Этот страх затмил все его предыдущие страхи.

Существо перемещалось, ломались кости, хрустели, разрываясь и вновь соединяясь, суставы, аморфно перемещались в хаотичном порядке и противоестественно для человека, его конечности, но оно неминуемо приближалось.

Даже все затаенные мысли покинули заключенного перед лицом этого страха. Несмотря на черную мглу, которая окружала его, он все же сумел отличить несколько конечностей этого существа. Оно не шло, как это делает человек, а волокло тяжелые ноги; оно не перемещалось, а ломая свои конечности, переползало и вновь ломало, приближаясь все ближе и ближе, подбираясь к его телу, и забираясь внутрь его мозга.

Оно подобралось уже совсем близко, так, что заключенный мог почувствовать, как исходит от существа холод и пробирается внутрь его тела, словно он опускается в глубокий, холодный и мрачный колодец. И, вдруг, перед ним стало еле заметно вырисовываться, прикрытое вуалью тумана, лицо. Оно освещалось изнутри каким-то фосфоресцирующим бледно-синим светом. Он уже отчетливо увидел и опознал лицо священника. Но на этот раз оно было не розовое, полное жизни, каким мы привыкли видеть здоровых и бодрых людей. Это было лицо холодного, разлагающегося трупа. Глаза священника неожиданно открылись, и на заключенного уставились два черных, пронзительных, непроницаемо черных пятна. Это был взгляд смерти. Чья-то холодная и мокрая рука, передавив вены у запястья, сжалась на заключенном, своей мертвой хваткой. Если бы он мог кричать, парализованным от страха голосом, то его легкие и бронхи просто разорвались бы от последнего дикого нечеловеческого крика его души.

Наутро двое тюремщиков спустились бодрой походкой вниз по ступенькам винтовой лестницы к камере заключенного, принеся ему утренний завтрак. Обе лампочки: в коридоре и в камере исправно работали, разрисовывая узорами причудливые тени на стенах помещений. Туман и мрак рассеялся, исчез зловонный запах плесени и гнили, и камера заполнилась легкой прохладой, которая склонна бывать в подземелье в эту пору.

Бодро войдя в камеру и не услышав ответа на свои слова, они обнаружили к жуткому своему удивлению застывшую статую заключенного, сидящего у стены облокотившись спиной. Джек нетвердым шагом подошел к заключенному и поднял его свешанную на грудь голову и обомлел. На него смотрели обезумевшие от страха и ужаса широко раскрытые глаза холодного трупа. На стене, к которой труп облокачивался, были выведены багровой кровью имена и фамилии каких-то людей. Кроме трупа никого в камере не было.

Один из тюремщиков, которого звали Гари, подошел к стене и присмотрелся к надписи.

— Это же кровь! Настоящая багровая кровь.

— Ничего не трогай, — произнес Джек хриплым голосом, — Ты лучше поспеши за следователем. Он должен это видеть первым. Должно быть, этот бедняга сума сошел, а быть может, он в чем-то признался перед смертью. Интересно… — он поднял руку трупа и заметил в области запястья черно-синюю гематому в виде отпечатка человеческих пальцев, — какой странный синяк у него на руке, будто он боролся сам с собой. Успокой его душу всевышний.

— Странно…, от чего он умер? Что означает это безумное выражение его лица и глаз? Аж мороз по коже прокатился. — Гари заерзал туловищем, пытаясь сбросить с себя неприятные ощущения. — Он словно увидел дьявола перед смертью. Э-хе-хе, — тяжело вздохнул Гари, — должно быть у него при жизни много грехов было.

— С чего ты это взял? — спросил Джек, покусывая губы, его глаза судорожно бегали по надписи на стене.

— Так тяжело не покидают этот мир, если душа небезгрешна.

— Хм, — тяжело выдохнул Джек. — И то верно.

— Странно, — произнес Гари, подходя к противоположной стене.

— О чем ты?

— Здесь лежит какой-то предмет, — Гари нагнулся и поднял небольшой черный предмет. — Это книга Джек, вот она, — он протянул ее напарнику.

— Книга? — удивленно переспросил Джек, взяв ее в руки. — Я не помню, что бы у заключенного была в камере какая либо книга, — он живо перелистал страницы. — Это же библия. Да, в самом деле, обыкновенная библия.

— Довольно таки странно это. Ты не находишь Джек? Заключенный перед смертью читал библию.

— Что же тут странного? — поинтересовался Джек.

— Странно то, что книга лежит у противоположной стены от трупа. — Ответил Гари, еще раз всматриваясь в застывший с протянутой рукой труп.

— Ну, что с того? Ничего необычного… — слегка взволнованным голосом протянул Гари.

— Я готов поклясться, что в камере у заключенного не было никакой книги. А ну-ка рассказывай, иначе нам обоим несдобровать, — немного погодя он продолжил с суровым видом старшего по должности, — Лучше расскажи все сейчас, до того, как этим займется прокуратура. Куда ты ходил этой ночью?

— Ладно, ладно, — голосом виновного проговорил Гари, — от тебя ничего не скроешь.

— А от следователя — и подавно. Тебе здорово может влететь от начальства, ведь суд еще не завершен, а заключенный уже мертв. Понимаешь? — сказал Джек.

— Ну, хорошо, — согласился Гари, — сегодня ночью, когда мы попрощались, и ты пошел спать, я не удержался и отправился к камере смертника, что на первом этаже. Он то и передал мне эту библию. Он сказал, что невиновен, и, что никого не винит в своей участи. Он сам себя обвинил, в том, что часто ссорился со своей женой, да так, что их соседи ничего не упускали из виду. Ему только сынишку маленького жаль, что одного оставляет.

— Я вспомнил, откуда книга появились у этого парня, — промолвил вдруг Джек.

— Откуда? — поинтересовался Гари.

— Ее принес один священник. Да, точно, — словно вспоминая, проговорил Джек, — он тогда подходил к его камере, на первом этаже, что бы исповедовать заключенного перед его казнью. Ведать он то и оставил библию ему, что бы тот помолился.

— Верно, он мне так и сказал, а потом добавил, что будто эта книга помогла ему обрести душевный покой, и теперь, пусть она поможет другому заключенному. Ну, тому, что сидит в подвале, чья участь еще не решена, над которым еще идет суд.

— Черт возьми, Гари, — сурово произнес Джек, — откуда же он узнал о заключенном в подвале, не от тебя ли?

— Да, от меня, — ответил Гари с наивностью школьника, — Я подумал, что если эта библия помогла ему обрести покой, то может она и тому, другому заключенному тоже поможет.

— Как видишь, она ему не сильно-то и помогла, — произнес Джек глядя на склонившийся с протянутой рукой труп. — И, что же дальше?

— Да, ничего особенного. Я взял эту книгу и отнес ее в подвальные помещения. Там в камере было неимоверно темно, и мне как-то стало не по себе почему-то. Я позвал его, но никто не откликнулся, а тут еще эта лампа, что в коридоре, начала мигать, погружая меня в темень. Ну, в общим, я испугался, и швырнул книгу к камере, вот к этой стене получается, там, где она и лежала. Вот и все.

— Да-а, — протяжно вымолвил Джек, голосом старшего по должности, — ну, ты и натворил дров. Он то, — указывая пальцем на труп, — небось и не читал ее. Да и как тут читать, если темень сплошная. Мальчишка ты. — Джек почесал на затылке и продолжил, — Ладно, спасу я тебя, а заодно и себя. Я не снимаю вины с себя, сам виноват, что неопытному работнику доверился и пошел спать, позволив тем самым тебе хозяйничать тут. Эту книгу я заберу, — сказав это, он сунул библию в карман, — Вот так будет лучше. Теперь слушай внимательно, о чем бы тебя ни спрашивал следователь, ты ничего не видел, и никакой книги у заключенных не видывал, и уж тем более не передавал. Все понятно?

— Да, да, разумеется, — с радостью согласился Гари.

— Эту книгу я оставлю в нашем столе, вдруг священник вернется за ней. Если спросят — ты ничего не знаешь. А я скажу, что ее священник оставил, для заключенных. Что касается этого пятна на запястье, то… а, пусть следователи ломают над этим головы. Это не наше дело.

— Может быть, он сам с собой боролся? Так ведут себя психи, когда одна половина мозга противостоит другой. Все тело тогда разделяется на два противоположных лагеря. Вот он сам себе и передавил вены на запястье, борясь с собой, — гадал Гари.

— Может быть, кто знает, — согласился Джек всматриваясь в запястье трупа, — То, что он ненормальный, не нам решать, на то следователь есть, ясно.

— Конечно. Наше дело простое — охранять. А, что это за священник был? С какой паствы? — спросил неожиданно Гари.

— Да, какая тебе разница, священник как священник… — хотя постой… нет, не помню… его имя не то Питер, не то Пат…, вспомнил, его звали Патрик. Да, точно Патрик Стивенс.

— Почему же священник сам не отдал библию этому заключенному? Почему выбрал того, что наверху? Ведь тому все равно помирать, — спросил Гари, немного успокоившись, что ему за ночные похождения ничего не будет.

— Когда священник посетил нашу тюрьму, этого заключенного еще не было, не было выдвинуто и обвинений против него, и вообще даже преступления его тогда еще не было. Возможно, его оправдают, ведь суд еще не завершен, сегодня последнее слушание.

— Да уж, — протянул Гари, — если и оправдают, то теперь посмертно.

Спустя неделю со смерти заключенного в одиночной камере, и после внеочередного заседания суда, возникшего и проведенного в силу появления новых обстоятельств в деле одного из заключенных приговоренного к смертной казни и полностью оправданного позднее, выпустили на свободу отца годовалого мальчика, который был для него единственным родным, близким и горячо любящим человеком во всем мире.

Content

Игорь Середенко
Исповедь