Илья Гордон

Песня на заре

1

Павел проснулся, едва забрезжила заря. Спросонок не сразу сообразил, сон ли это, или он действительно наяву услышал песню. Кругом было тихо. За стеной, в соседней комнате, тикали ходики, в палисаднике шуршала листва деревьев. Прошло мгновение — и мелодия послышалась снова, на этот раз явственнее и звучнее.

«Кто это так задушевно поет?» — подумал Павел.

Он вскочил с постели, подошел к окну и вгляделся в предрассветный сумрак. На темном небе пробивались первые сизо-голубые просветы. На востоке, у самого горизонта, разливались фиолетово-красные лучи — всходило солнце. Где-то поблизости пропел петух. Через минуту ему откликнулся другой, за ним третий, и снова стало тихо — так тихо, как бывает только перед рассветом.

Павел отошел от окна и лег. И тут он снопа услышал песню. Переливчато-звонким голосом девушка выводила:

Ой, не світи, місяченьку,

Не світи нікому,

Тільки світи миленькому,

Як іде до дому.

Девушка оборвала песню, примолкла, словно прислушиваясь, и тут же запела опять, но уже что-то другое. Песня птицей взмывала в предрассветную тишь, то поднималась высоко-высоко, то резко снижалась, уносясь в легкий утренний туман. Павел слушал, напрягая слух, боясь упустить хоть одно слово.

«Так пела знаменитая Оксана Петрусенко», — подумал он. Павел так увлекся, что не заметил, как тихо, осторожно вошла мать.

Прасковья Лукьяновна обычно по утрам, поставив самовар, забегала на минутку в комнату, где спал Павел, — поглядеть на фотографии сыновей, словно птенцы из гнезда разлетевшихся во все стороны. Сколько раз вглядывалась она раньше и в фотографию Павла, когда от него подолгу не бывало писем. Случится ей задержаться на ферме — она спешит сюда и начинает по пальцам высчитывать, сколько месяцев, недель и дней осталось еще служить Павлу. А сейчас вот уже несколько дней он дома, а ей все не верится, что это правда.

Лукьяниха подошла поближе к кровати сына, словно желая убедиться, действительно ли это он спит здесь, в комнате, — и вдруг заметила, что Павел лежит с открытыми глазами.

— Что не спишь, сынок? Еще совсем рано.

— Который час, мама?

— А ты что, вставать собрался? Рано еще. Люди еще на работу не вышли. Вот только Зоя пробежала…

— Какая Зоя? — с любопытством спросил Павел.

— Зоя Гурко. Она теперь семеноводческим участком руководит. Славная девушка… Ты слышал, наверное, как она гут заливалась? Прежде никогда утром мимо нашего двора не ходила. Встает она всегда с петухами…

Павлу не хотелось признаться, что пение-то и разбудило его. Но мать по его глазам, по едва заметной улыбке догадалась: разговор о Зое ему приятен.

— Что тут говорить! Девушка хоть куда. Порядочная, проворная, в работе — огонь! — продолжала она расхваливать Зою, чувствуя, что доставляет этим сыну удовольствие. Упомянула и о ее чудесном голосе, и о том, какие красивые песни поет девушка, и об отце Зои — известном на всю округу весельчаке и музыканте.

Лукьяниха присела и стала рассказывать историю Зоиной семьи.

Предки девушки поселились в этих местах уже больше ста лет назад. Зоиного прадеда Бера односельчане прозвали «Трубой». Говорят, когда он начинал петь — стекла в доме начинали звенеть. Бер сам слагал свои песни, сам придумывал мотивы, сам и исполнял их. Его шутки, прибаутки и песни помогали ему развлекать людей, да и хлебом кормили. А когда в округе не ожидалось никаких свадеб или праздников, Бер складывал в мешок немудреный инструмент — молоток, ножницы да паяльник — и отправлялся по деревням и помещичьим усадьбам: крыть железом крыши, чинить ведра и чайники, самовары лудить.

Однажды он нанялся перекрыть крышу к одному помещику. День был погожий, летний, и у Бера, как говорится, душа взыграла. Он запел, да так запел, с таким чувством, что его голос покорил всех, а пировавшие у помещика гости только рты разинули.

Хозяин выбежал из дому.

— Кто это там поет? — бросился он к толпившимся у крыльца слугам.

— Кровельщик, барин, — ответил один из батраков.

— Какой кровельщик?

— Да вон на крыше.

— Ты что, смеяться надо мной вздумал, болван? — рассердился помещик. — Чтобы голь-дрань и так пела?!

— Истинный бог, барин, он поет, — закрестился батрак. — Да посмотрите сами…

Посмотрел барин — действительно кровельщик поет. Хмыкнул.

— Ну, коли так, пусть он слезает с крыши, да поживее, — приказал он.

Не успел Бер переступить порог барского дома, как помещица взвизгнула:

— Зачем ты привел сюда этого оборванца?

— Это и есть певец, — сказал хозяин. — Эй, ты, как тебя там, — пой! Спой моим гостям, покажи свое искусство!

Бер запел во всю мощь своего богатырского голоса, так, что стекла зазвенели.

— Да у него сам черт в глотке сидит, — удивленно проговорил кто-то.

Хозяин пригласил Бера к столу, налил ему чарочку, вторую… третью… Дали и закусить. Бер совсем разошелся: он пел песню за песней, сыпал шутками, прибаутками.

К концу хозяин пришел в такой восторг, что схватил скрипку, привезенную некогда из-за границы, и размашистым жестом протянул Беру. На, мол, знай мою натуру!

Стоило скрипке попасть в руки Бера, и она так чудесно заговорила, такие чарующие звуки полились из-под смычка, что у гостей перехватило дыхание. Как только музыкант пытался отложить смычок, чтобы отдохнуть немного, со всех сторон раздавались возгласы:

— Бис!.. Бис!..

И кровельщик играл мелодию за мелодией, песню за песней.

— Теперь ты будешь играть в моем доме каждый праздник, — заявил хозяин.

Вскоре после этого происшествия в родных краях Бера начались крестьянские волнения. Надо было как-то притушить гнев народа, отвлечь его внимание от подлинных виновников всех его горестей. И царское правительство прибегло к испытанному способу… Царь издал указ: выселить из деревень всех евреев.

Люди вынуждены были оставить насиженные, обжитые места, отправиться куда-то в чужие края, на голод и смерть.

А в доме помещика, где чинил крышу Бер, в это время готовились к большому празднику: дочь замуж выдавали. Бросились искать музыканта — а его нет. Его выслали вместе со всеми евреями, жившими в деревнях.

Раздобыв у станового все нужные бумаги, помещик велел седлать быстрых коней и послал нарочных выручать своего певца и балагура. Всадники догнали плот, на котором находились изгнанники, остановили его. Но Бер наотрез отказался вернуться в имение.

Его уговаривали добром, угрожали — ничего не вышло! Бер твердо решил разделить общую участь.

Помещичьи слуги пытались связать музыканта, увести силой, избили его до полусмерти. Но все было напрасно. Израненный, окровавленный Бер вместе с остальными изгнанниками пришел на новое место, предназначенное им для поселения.

Пустынное это было место. Голая, дикая степь, где осенью заунывно выли холодные ветры, а зимой бушевали метели. Не было тут ни домов, ни какого другого пристанища для людей и скота. Выкопали на скорую руку землянки и стали жить.

Прошло несколько дней. Проходили мимо крестьяне из соседнего села. И вдруг из-под земли донеслась до них пленительная мелодия. Это было так неожиданно и удивительно, что люди словно оцепенели.

— Господи боже, что же это за звуки небесные? Наверно, ни одна птица так петь не может… Уж не дьявольское ли это наваждение? — говорили вокруг.

А когда Бер со скрипкой в руках выглянул из землянки, люди обступили его со всех сторон и начали просить:

— Сыграй еще, добрый человек, сыграй еще!

И Бер играл и пел.

В благодарность мужики из окрестных сел начали приносить пришельцам хлеб, картошку и всякую другую еду. Хватало и Беру и кое-кому из соседей.

Прошли годы. Изгнанники построили себе дома и начали обживаться на степных просторах. Когда, в глубокой старости, Бер скончался, скрипка перешла по наследству сперва к его сыну Исааку, затем к его внуку Якову. К песням Бера прибавились новые — созданные его потомками.

Осенью и зимой, когда Исаак и Яков были свободны от полевых работ, они; по примеру Бера, ходили по деревням — подрабатывали. Где на просторах России не нужны ведра и кастрюли, где не дырявятся крыши, где, наконец, не бывает свадеб да гулянок? Во все окрестные деревни поспевали отец с сыном, то с молотком да ножницами, то со скрипкой. Стучат, бывало, молотками по жести да перекликаются песнями, как птицы лесные. А иногда Исаак брал в руки скрипку, аккомпанировал, а Яков пел. Голос его то поднимался высоко-высоко, то гремел, как майский гром. Песни лились из его сердца, словно вода из родника.

Куда бы ни приходили жестянщики, в деревне сразу становилось весело, как на свадьбе. Начинались песни, пляски, вихрь хороводов…

Девушки души не чаяли в черноглазом красавце Яшке, а он, казалось, не замечал этого. Постукивал себе молотком по жести да распевал песни.

Но вот однажды приметил Яков в толпе белокурую девушку с толстой косой до пояса, в вышитой украинской кофточке. Взглянула девушка исподтишка на молодого певца, встретилась с ним глазами — и застенчивая улыбка осветила ее румяное, чуть позолоченное солнцем лицо. У Яшки так и екнуло сердце. Больше уж он с этой девушки глаз не спускал, боялся потерять ее из виду, и все пел и пел. Никогда еще его голос не звучал так вдохновенно, как в этот вечер.

Стемнело. Разбежались по домам голосистые девчата, распрощались с Яковом парни. И не заметил музыкант, когда исчезла эта девушка. Долго искал он ее в темноте, да так и не нашел. Решил: «Завтра все село обойду, а разыщу во что бы то ни стало!»

Но наутро отец увел Яшку в другое село. Оттуда пошли в третье, четвертое… Много новых людей повидали, много хороших девушек встретилось им в пути, но забыть ту девушку Яшка никак не мог. И когда, через некоторое время, они снова вернулись в то же село, Яков с трудом дождался вечера. Еще не вышли на вечернюю гулянку парни и девушки, а он уже прохаживался по улице. И наконец увидел ее в толпе молодежи. Играла гармонь, было шумно и весело.

На этот раз Яков уже ни на минуту не спускал глаз с девушки. Когда окончилось гулянье, он пошел ее провожать.

С тех пор, как только удавалось вырваться из дому, Яков пешком отправлялся в это село, не пугали его ни метель, ни непогода — ничто не казалось трудным, лишь бы поглядеть на нее, словом перемолвиться. И с каждой повой встречей становились они всё ближе, роднее друг другу.

Но когда Яков заявил родным, что собирается жениться, разразился скандал. Отец пришел в бешенство, а мать расплакалась:

— Да ты что же, не мог найти себе ровню? Кто она такая? Что ты о ней знаешь?.. Никогда еще такого у нас в роду не было — чтобы не на нашей жениться… А что люди скажут?.. Пожалей старую больную мать, дитятко мое, не делай этого!

Не помогли ни угрозы отца, ни слезы матери. Однажды он привел в родительский дом молодую жену.

Мотря, как говорится, сразу пришлась ко двору. К отцу и матери Якова она с первого дня относилась почтительно, ухаживала за ними, заботилась, как о своих родителях. И старики, к собственному удивлению, очень скоро привязались к Мотре, полюбили ее. А когда сноха вдобавок понемногу начала говорить по-еврейски и даже научилась петь вместе с мужем и тестем еврейские народные песни, тут уж родители чуть не молиться на нее стали. Мать так и говорила, что о лучшей снохе она и не мечтала.

Дружно, весело жила семья. Большой радостью молодых было рождение дочки — Зои.

А через несколько месяцев началась война. В один из первых дней, захватив с собой неизменную свою спутницу — скрипку, ушел на фронт Яков. Только одно письмо успела получить от него Мотря. А потом в эти края пришли фашисты. Мотря эвакуировалась за Волгу. Как только освободили родное село, она вернулась туда, но никого из близких уже не застала. Отца ее, колхозного кузнеца, такого же балагура и музыканта, как покойный тесть, повесили немцы. Мать умерла.

Мотря устроила ребенка в детский сад, а сама пошла работать в колхоз. Черной тучей налетело новое горе: пришло извещение о том, что муж ее, Яков Гурко, пал смертью храбрых на поле боя.

А через несколько дней пришла на ее имя посылка. Скорбной песней звучали строки вложенного в нее письма:

«Погиб в бою любимец части, наш запевала Яков Гурко. Мы похоронили его на опушке леса, под могучим дубом, склонили над его гробом наши боевые знамена. Пусть птицы поют над его могилой так же душевно, как пел он на наших коротких солдатских привалах. Пусть играет для него ветер в ветвях деревьев, как играл он для нас на неразлучной своей скрипке.

Перед последним боем Яков говорил товарищам: «Если погибну, перешлите скрипку моей дочери. Пусть она, когда подрастет, научится играть на ней, пусть вспоминает меня вместе с матерью».

Выполняем просьбу нашего боевого друга и посылаем вам его скрипку».

Мотря выполнила завещание мужа. Зоя была еще совсем маленькой, когда мать впервые дала ей скрипку. Маленькие детские пальчики неуверенно блуждали по струнам, не могли удержать смычок. Постепенно ручонки становились смелее, увереннее. Она унаследовала талант отца и скоро научилась играть на скрипке. Учил ее директор школы, Никита Иванович.

Шло время. Зоя закончила школу и начала работать в бригаде семеноводов.

2

Еще прошлой весной командир части прислал письмо Прасковье Лукьяновне, в котором благодарил ее за хорошее воспитание сына. Она ответила командиру и просила отпустить Павла хоть на недельку в отпуск.

Уже зацвели вишни. Прасковья Лукьяновна ходила по саду, не думала, не гадала… открылась калитка, и на тебе — Павел! На одной руке шинель, в другой чемодан.

Не успела накрыть стол, как в дом вошла Зоя. Павел только умылся и надевал гимнастерку с двумя узкими желтыми нашивками на погонах. Зоя удивленно взглянула на него.

— Никто и не знает, что у вас, Прасковья Лукьяновна, гость… С приездом!

Павел продолжал держать поднятую руку с расческой. Неужели это Зоя, черноглазая дочка Мотри?

Зоя, в сиренево-голубоватом костюме, в туфлях на высоких каблуках, с шелковой косынкой на плечах, выглядела совсем не такой, какой он ее знал прежде. Словно нездешней, случайно попавшей в это село, в этот дом.

Он запомнил ее глаза, чуть удлиненные, как черные сливы, омытые ночным дождем и сверкающие на солнце.

— Едете? — спросила мать.

— Едем. Нас машина ждет. Хотела попросить у вас чемоданчик.

— Чего ж, возьми, Зоечка. Возьми, родная…

Мать вынесла аккуратный небольшой чемоданчик.

Лукьяниха (так звали Прасковыо Лукьяновну в селе) в ту минуту впервые увидела, что дочка Мотри не такая, как другие девчата. И ходит и одевается не так, как все. Зорким материнским взглядом она приметила, что Зоя приглянулась ее сыну. Павел пошел проводить ее до ворот, а когда вернулся, спросил*.

— Куда они поехали?

— На смотр самодеятельности. Через два дня вернутся, — словно желая успокоить сына, сказала Лукьяниха.

Два вечера подряд Павел наведывался в клуб, надеясь услышать об успехах на смотре. Даже спросил уборщицу клуба — Степановну: мол, как там дела у наших артистов.

— А чего им… Поют, танцуют. Грамоту привезут. Каждый год так, — махнула она рукой.

Лишь в воскресенье утром вернулась Зоя из Городища, районного центра.

Вечером на площадке возле клуба были танцы.

Артисты клубной самодеятельности, не сговариваясь, пришли на танцы в национальных костюмах, в которых выступали на смотре, в Городище. Еще упоенные успехом, одурманенные весной, запахами цветущих садов, они были возбуждены, смех их слышался в самых дальних уголках села.

Взошла луна. Все как-то притихли, словно очарованные этим лунным вечером. Некоторые парами ушли к реке прогуляться, а другие сидели на скамейках и мечтательно молчали. Зоя в группе девушек медленно шла по Школьной улице. Возле школы девушки присели на сложенные бревна, и вскоре оттуда, из-под развесистой акации, донеслось:

Чого вода каламутна?

Чи не хвыля збила…

Чого ж я така смутна,

Чи не мати била?

Весь вечер Павел следил за Зоей, слышал ее смех, но ни разу ему не удалось потанцевать с ней. Идя домой мимо школы, он невольно ускорил шаг. Его окрикнула Иринка, подружка Зои:

— Товарищ младший сержант, куда вы так торопитесь? Неужели срок увольнительной кончился?

Девушки не поддержали шутку. Однако Павел повернул к акациям. Немного позже он проводил Зою домой. Провожанье затянулось далеко за полночь. Дважды они выходили к реке, кружили по тихим улочкам, мимо спящих садов. Павел рассказывал о Ленинграде (его часть находилась неподалеку от города), о военных порядках. Зоя молчала. Иногда поворачивала к нему голову, и тогда Павел видел ее глаза, темные, как южная ночь, вопрошающие и немного печальные.

Утром Павел уезжал, кончился его отпуск. Вчера вечером он нарочно не попрощался с девушкой, надеясь сделать это утром: ему хотелось еще раз повидать Зою и сказать ей то, о чем он не решился сказать на прогулке. И упустил из виду, что утром он нигде не встретит ее, что на рассвете Зоя уйдет в колхозный сад окапывать яблони.

Так Павел и уехал, не простившись с ней… В поезде, лежа на второй полке, он, подложив руки под голову, не раз представлял себе Зою… Вот она в украинском наряде стоит, прислонившись спиной к тополю, на берегу реки. Освещенная луной, как бы не слушая его, Зоя о чем-то думает. А вот они бредут по тихой улице к ее дому. И когда поздней ночью наконец подошли к Зоиной калитке, они увидели: во дворе стоит дядя Зои — Гирш Исаакович, в белой нижней рубахе, высокий, грузный. Зоя торопливо бросила: «Спокойней ночи» — и ушла.

— Когда уезжаешь? — спросил Павла Гирш Исаакович.

— Завтра утром.

Гирш (так его запросто звали в селе, хотя он был парторгом колхоза) кашлянул, помолчал и протянул руку с широченной ладонью:

— Служи, Павел, и дальше, как положено. Желаю добра. Пиши.

Вспомнив Гирша, Павел усмехнулся: такого неразговорчивого человека он еще не встречал.

Первое время Павел часто писал Зое душевные письма, но не отсылал их.

Писал и Гиршу, справлялся, как идут дела в колхозе, в районе. Гирш лишь один раз ответил очень коротко и выписал в адрес Павла районную газету, которая довольно часто помещала информацию о делах и жизни в колхозе имени Ватутина.

Надев гимнастерку, форменную фуражку, Павел вышел на улицу, согретую мягким осенним солнцем.

Шагая по главной сельской улице, он нарочито беспечно посвистывал и время от времени украдкой бросал взгляды то направо, то налево, как бы высматривая кого-то.

Мимо тянулись сады и плетни, над которыми, как и сотни лет назад, торчали шапки подсолнухов с венчиками желтых лепестков, а впереди, на бугре за выгоном, виднелись белые приземистые здания новой фермы — ее начали строить год назад, когда он приезжал в отпуск.

Порывами налетал прохладный ветерок, и вместе с редкими деревьями в палисадниках качались их протянувшиеся через всю улицу тени.

«Пора уже народу с работы возвращаться», — подумал Павел.

Но на улице было безлюдно, только изредка мелькнет где-нибудь во дворе черная, русая, а то и белая головенка мальчишки и тут же скроется.

Возле колхозного клуба Павел остановился. Но, увидев, что на прибитом к забору щите нет никакой афиши или объявления, двинулся дальше.

Ему припомнилось, как подростком он рисовал плакаты для клуба и получал за это контрамарки для входа в кино или на вечер.

По вечерам, бывало, в клубе все кишмя кишело. До полуночи не смолкали песни, не переставала играть гармошка. Пол трещал от пляски. Здесь выступал хор, драмкружок ставил пьесы. В синих широких шароварах, подпоясанных красным кушаком, пела Зоя и бойко отплясывала гопак.

Теперь в клубе тихо и безлюдно. На дверях висит замок.

Павел собрался уже повернуть домой, как вдруг невдалеке послышался шум и вскоре из ближнего переулка показалось несколько девушек. Громко перекликаясь, они прошли мимо клуба. Павел подошел к ним, поздоровался.

— С работы, девчата? — спросил он.

— С работы, — отозвалась невысокая черноглазая девушка с необычайно подвижным лицом. Это была закадычная Зоина подруга Настя Додонова.

— Поздно, поздно, — отозвался Павел.

— А вы бы нам помогли, мы бы раньше пришли, — задорно выпалила Иринка Михеева.

— Что ж, можем и помочь, коли сами не справляетесь, — в тон ей отозвался Павел.

— Что проку от вашей помощи? — насмешливо заметила Иринка. — Знаем мы вашего брата: вернется из армии, недельку-другую поиграет на гармошке, а потом, глядишь, и уехал неизвестно куда.

— Как так — уехал? Мало, что ли, демобилизованных работает в колхозе? А Иван Богашев? А Митька Сорокин? А Васька Хромов? — Павел назвал еще несколько имен.

— Так это же всё женатые! — меняя тон, серьезно заговорила Иринка. — А холостяки только и глядят, как бы вырваться из колхоза. Да мы и сами не прочь улететь отсюда.

— За женихами? Почему же не улетаете?

— Крылья еще не выросли.

— А как вырастут, улетите? — спросил Павел.

— Может, и улетим, — отозвалась Иринка.

— Что ж, может, оно и почетнее служить в городе в няньках, — насмешливо заметил Павел, — чем быть в колхозе дояркой!

— Видать, почетнее, — ответила Иринка и вместе с девчатами ушла.

Павел еще раз подошел к клубу. Дверь уже была открыта. В фойе Павел увидел сторожиху-уборщицу. Она уже вымыла пол в зрительном зале и отжимала тряпку.

— Здравствуй, здравствуй… Слышала, совсем приехал. Лукьяниха, наверное, рада. Хороший у тебя батько был. А ты похож на брата своего, на Алексея… Погиб он, как и мой Алеша. Гниют их кости неизвестно где.

Степановна говорила по-русски, то и дели вставляя в свою речь украинские слова.

Дубовка — украинское село. Но за речкой Булькой, протекавшей между рощей и выгоном, уже была Россия. В селе говорили и по-русски и по-украински. Испокон веков русские и украинцы помогали в беде друг другу, радовались общим радостям.

Степановна хотя и родилась в богомольной семье, но теперь перестала верить в бога. Овдовев, она начала работать в клубе, полюбила кино и частенько один и тот же фильм смотрела два-три раза. Трудилась добросовестно, заботилась о чистоте, часто мыла полы, ревностно следила за печами, берегла клубное имущество. Это был верный, незаменимый страж культурного центра Дубовки, хотя и с агрессивным характером.

В свое время и Павлу пришлось познакомиться с ее характером.

Как-то, спасаясь от мальчишек, с которыми играл «лапту, он влетел в клуб в грязных сапогах и побежал к сцене по вымытой части пола. Степановна, тогда еще совсем крепкая и проворная, быстро настигла его и в назидание отхлестала мокрой тряпкой.

И сейчас она тоже мыла пол. Павел поглядел на свои начищенные сапоги, но все же не решился ступить дальше и остался у входа в зрительный зал.

— Проходи, проходи… Может, вспомнил, как я тебя когда-то отхлестала тряпкой?

Павел покраснел: не забыла старая, — и остался на месте.

Степановна рассказала, что фильма сегодня не будет, «картину крутить некому» — механик уехал в область на совещание. А танцы, наверное, будут. Как соберется молодежь вечером, так и танцует.

Придет ли Зоя вечером на танцы? Чего бы проще — зайти к Гиршу домой: мол, вернулся в село кандидатом в члены партии, надо поговорить о будущей работе. Возможно, к Гиршу зайдет Зоя, их дома рядом.

Но именно поэтому Павел не решался пойти к парторгу. Ему казалось, что Гирш Исаакович поймет, почему он столь поспешно явился к нему. И потом, как его встретит Зоя?

Попрощавшись с уборщицей, Павел ушел домой, хотел почитать немного, но какая-то сила тянула его за порог. И он снова вышел на улицу.

Смеркалось. Рабочий день кончился, но на улице почему-то никого не было видно.

«Может, в правлении какое-нибудь совещание», — подумал Павел.

Но в правлении он никого не застал, только счетовод уныло щелкал костяшками счетов. Снова очутившись на улице, Павел прошел несколько шагов и вдруг увидел на другой стороне улицы девушку.

«Она, — подсказало ему лихорадочно забившееся сердце. — Неужели не заметила? Или притворилась?» — подумал Павел.

Он пустился ее догонять, но, видно, такой уж неудачный день выдался для Павла сегодня. Девушка была не одна: рядом с ней шел неизвестно откуда взявшийся парень. Они скрылись в ближайшем дворе.

А в родительском доме светил огонек. Павел представил себе, как вернувшаяся с работы мать хлопочет у печки, готовит для него что-нибудь повкуснее или стелет ему постель помягче. И, пройдясь еще раз-другой по знакомой с детских лет улице, Павел вернулся домой, вконец расстроенный неудачей.

Лукьяниха, издали заслышав шаги, — она давно уже прислушивалась, не идет ли сынок, — широко открыла двери. Весь вечер она ждала Павла, дом без сына казался ей пустым. Куда ни повернется, куда ни пойдет — всюду не хватает его, Павла. Увидев его наконец, мать так и просияла.

— Нагулялся, сынок? — спросила она, ласково улыбаясь.

Не успел Павел раздеться, а ужин уже стоял на столе.

— Садись, Павлуша, поешь, — сказала Лукьяниха. И пока Павел ел, она не сводила с него любящих глаз, как будто смакуя каждую ложку наваристых щей, которые он ел. Едва Павел съел полтарелки, мать уже кинулась подливать ему, но сын вдруг встал, подошел к окну и стал смотреть на улицу.

— Что ты так плохо поел? — тревожно спросила Лукьяниха.

— Больше не хочется, мама.

— Далеко ли ходил, сынок?

— Да нет, побродил немного по улице, да и домой.

— Уж не ждешь ли кого?

— Кого мне ждать? Смотрю, не пройдет ли кто-нибудь из знакомых.

Но Лукьяниха чутьем догадывалась, что сын неспроста подошел к окну, что он кого-то искал сегодня, и с добрым лукавством опытного человека не спросила прямо, а начала издалека:

— Да у нас теперь и погулять-то не с кем. Ну, кто из молодых тут остался? Гришка Воробьев, Настя Додонова… Раз-два — и обчелся…

Павел ждал, что вот-вот она назовет ту, которую он, может быть сам себе в этом не признаваясь, искал весь вечер. И напрасно ждал Павел, чтобы мать возобновила прерванный разговор. Весь остаток вечера она говорила совсем о другом.

3

Проснувшись на другой день и позавтракав, Павел отправился на колхозный двор. Там он увидел председателя колхоза Акима Федоровича Касатенко, который осматривал инвентарь: стройными рядами стояли под навесом плуги, сеялки и жатки. Во всем ощущалась внимательная, заботливая рука хозяина. Аким Федорович стоял склонясь над одной из сеялок, озабоченно осматривая сошники. Попыхивая папиросой, он вытащил из кармана платок и тщательно протер очки. Водрузив их снова на нос, председатель, глядя поверх них, стал отмечать что-то в раскрытом блокноте.

Павел невольно улыбнулся: протирал-протирал очки Аким Федорович, а поди ты — через них и не смотрит. Вот чудак человек!

В эту минуту председатель заметил Павла и сделал шаг в его сторону.

— С приездом, Павел Прохорович. Насовсем к нам?

Тон Касатенко был доброжелательный, и то, что он величал его по имени-отчеству, заставило парня крепко пожать руку Акиму Федоровичу и сказать:

— Пока что уезжать не собираюсь.

— Дел у нас много, и хороших. Чему научился в армии?

— Механик-водитель, знаю моторы.

Касатенко развел руками: мол, чего еще желать.

— Приходи в правление, поговорим. Комсомолец?

— Кандидат в члены партии.

— Ну! — воскликнул Аким Федорович. — Тогда повстречайся с Гиршем… Товарищем Гурко. А хозяйство паше осмотрел?

— Не успел еще, Аким Федорович, — ответил Павел.

— А мы понемногу вперед двигаемся, в гору идем. А когда в гору идешь, то иной раз и плечо подставить надо. Вот только с рабочей силой плохо, людей не хватает. Как только кто выберется из колхоза, говори «прости-прощай». И не вспомнит о вскормившем его родном селе. Ты только глянь, что у нас творится — чуть кончат школу, сломя голову за справкой летят: так, мол, и так, в техникум хочу, на курсы, а кто и на завод в мастера метит… Подумай сам, Павлуша… Кабы еще на агронома учились, оно бы куда ни шло, а то ведь навсегда с колхозной жизнью порывают!.. Вот взять хотя бы Сережу Хлюпина. Радовался я, глядя на него… От земли, думал, его клещами не оторвешь. Парень как будто совсем на курсы трактористов собирался, а он, стервец эдакий, взял и смотался отсюда… Говорят, в городе кондуктором работает… А Федя Лаптев — подумай только — истопником устроился… А Лидка Рязанова, сестра твоего друга Ивана, который в армии служит, — ведь что, непутевая, предпочла колхозу? В бане служит, номерки собирает, полы моет, а иной раз, глядишь, и спину кому-нибудь потрет… Одним словом, разъезжаются кто куда… А землю кто обрабатывать будет? Ну, скажи на милость, — с расстановкой говорил председатель, в такт каждому слову стуча пальцами по столу, — кто народу хлеб даст, кто будет страну кормить?

Председатель даже покраснел от волнения. Помолчав немного, он снова заговорил:

— Ну кто у нас из молодежи есть еще? Настя Додонова, Гришка Воробьев, да еще вот Зоя Гурко… На нее я большие надежды возлагал, да и она, чую, что-то замышляет.

Павел насторожился. Из-за нее, собственно, он и собирался здесь задержаться. Если бы не она, он тотчас же уехал бы к армейскому товарищу на Урал — договорились устроиться вместе на какой-нибудь завод.

Откуда-то появился парторг.

— Знаешь его? — спросил Касатенко Павла.

— Кто Гирша Исааковича не знает, — добродушно улыбаясь, пожал руку парторгу Павел.

— О чем вы тут толкуете? — поинтересовался Гирш Исаакович.

— Да вот, рассказываю о наших делах, жалуюсь, что молодежь нас покидает.

— Ничего, еще вернутся, проситься к нам станут, — уверенно сказал парторг и увел Касатенко в правление.

Павел решил зайти к парторгу поговорить насчет работы. Еще вчера он заметил, что здание правления достроили, появился большой зал для заседаний. Он разыскал комнату партбюро, но парторга там не оказалось. Тогда он отправился на ферму, на колхозный двор, но и там его тоже не застал. К обеду он вернулся домой, сел у стола и, подперев голову рукой, начал читать газету. Лукьянихе очень хотелось узнать, встретился ли он с Зоей. Она дала ему поесть и заговорила о девушке. Павел положил газету.

— Наши, наверное, в область поедут… На фестиваль. Славится наша самодеятельность. У них стоящий руководитель, учитель по физкультуре, он и клубом заведует… Недавно «Наталку Полтавку» ставили. Зоя Наталку играла… Настоящая артистка. Тут приезжал представитель из области, с неделю жил в нашей хате, фамилия его Соболевский, он в музыкальном училище преподает. Разговорчивый такой… Все Зою хвалил. У нее, говорит, такой голос, какой был у Оксаны Петрусенко.

Павла задело, что его сравнение еще раньше пришло в голову какому-то Соболевскому, Он хотел спросить, молод ли этот Соболевский, но мать опередила его:

— Еще молодой… Присудил нашим на фестиваль ехать. Только у них подходящих костюмов нету. Касатенко на новые денег не дает. А Гирш молчит, неизвестно, какого он мнения, его на заседании правления не было.

Павел понял — мать не зря рассказала о Соболевском, и, как был, в майке, вышел во двор. Холодное сентябрьское небо, предвещая ненастье, низко нависло над крышами домов, яблони уже не радовали темно-зеленой густой листвой. С реки и выгона тянул сырой ветерок. По улице, громыхая, проплыл тягач с прицепом.

«Что это за Соболевский?» — думал Павел.

Лукьяниха не сказала Павлу, что Соболевский приезжал в село второй раз и его тогда видели с Зоей в клубе, они сидели рядом. И домой Соболевский возвращался поздно, гулял где-то, и, наверное, не один.

4

Гирш Гурко, парторг колхоза, в тридцатых годах по комсомольскому призыву отправился в Донбасс. Ему это было под стать — парень он был здоровенный, с воловьей шеей, чуть опущенной головой и добрыми голубыми глазами.

Гирш, старший сын Ицхока — Исаака Гурко — с десяти лет жил в Харькове, у бездетного брата Моисея, начальника цеха ХПЗ. Проработав в шахте более двух лет, Гирш поступил в машиностроительный техникум, окончил его и работал потом на военном заводе.

В начале войны помощником мастера он уже вместе с заводом выехал на Урал. Летом 1946 года навестил к Дубовке вдову брата, Мотрю, и маленькую племянницу Зою. Видя, как трудно живется Мотре, хотел взять Зою к себе (у него не было детей), но Матрена Григорьевна отказалась отпустить дочку.

Гирш ничего не сказал и вернулся на Урал, где навсегда остался эвакуированный туда завод. Здесь взял расчет и через полтора месяца приехал в Дубовку, купил осиротевший дом (хозяин его — учитель — погиб на войне, жена его и дети покинули Дубовку), сам перестроил его, настлал новые полы, пристроил веранду, вырыл артезианский колодец, развел сад. Все это он сделал постепенно, в течение двух лет. Приехал Гирш Исаакович с женой Еленой, работавшей на уральском заводе счетоводом склада готовой продукции.

Устроившись с жильем, Гирш уже глубокой осенью поехал в райком посоветоваться с секретарем о колхозных делах. Секретарь одобрил намерение коммуниста Гурко купить для колхоза два трактора. Гирш отправился в городищенскую МТС и по доверенности, выданной правлением колхоза, купил два старых трактора ХТЗ, списанных со счета. Затем привез из Харькова (друзья помогли) запасные части к ним.

Вместе с подростками, учениками школы, он вернул тракторам жизнь. Один трактор стал работать в колхозном лесу — вывозил срубленные деревья; другой использовали как двигатель у электропилы. Правда, несколько позже МТС пыталась вернуть оба трактора, но райком стал на сторону колхоза.

В Дубовке появился свой строительный материал, доски, бревна… Позже Гирш приладил к двигателю соломорезку — на плохонькой ферме тогда зимой скоту давали «сечку». Колхозные плотники соорудили восемьдесят ульев. С помощью шефов Гирш в течение полутора лет создал ремонтную мастерскую, в ней уже работали три станка. Бывшие подростки-ученики стали ремонтниками. Гирша избрали парторгом. В Дубовку продолжали возвращаться демобилизованные солдаты, офицеры, партийная организация укреплялась.

В 1949 году Гирша Гурко исключили из партии за «антипартийные действия», а в сущности — за отказ передать МТС привезенный из Харькова и капитально отремонтированный им фрезерный станок и генератор. И за то еще, что колхозная мастерская ремонтировала технику соседних колхозов на выгодных для них условиях, создавая тем самым «конкуренцию» МТС, работавшей из рук вон плохо.

После исключения из партии Гирша арестовали. Четыре года он находился в лагере заключенных. Вернулся в Дубовку летом 1953 года. Мастерская почти не работала, трактора износились, их сдали как металлолом. Уцелела лишь пасека.

Председатель правления колхоза, энергичный и хозяйственный Аким Федорович Касатенко, встретил Гирша дружелюбно. До его возвращения Мотря и Елена работали в колхозе, Мотря — телятницей, Елена — счетоводом.

В 1956 году Гирша вновь избрали секретарем партийного бюро колхоза. Мастерские возродились, колхоз приобрел в кредит новейшую технику. Дубовка зажила богаче и привольней…

5

Гирш не спеша, тяжело ступая, идет по селу. Встречные гадают — куда? Его с улыбкой приветствуют, знают — Гирш зря не ходит.

Гурко входит в дом.

— Добрый вечер, — обращается он к хозяйке, которая, увидев Гирша, уже прикладывает кончик головного платка к глазам.

В доме беда (либо умер муж, либо что-то случилось с сыном, дочерью, а то и другая какая-нибудь неприятность). Гирш садится, кладет большие руки на стол, слушает хозяйку, чуть покачивая головой. Спросит о том о сем, помолчит, потом встанет и скажет:

— Бывайте здоровы. Всего хорошего.

Хозяйка знает: Гирш примет все меры, чтобы помочь ей в беде.

Вот Гирш появляется на ферме. Проверил аппараты, насосы, выслушал доярок, животноводов, и если что не ладится у них, спокойно скажет кому следует:

— Надо сделать. Сегодня же.

Слово «завтра» Гирш не признаёт. Он не подменяет председателя правления — отнюдь нет. Обращаясь к тому или иному работнику, он обращается прежде всего к коммунисту или коммунистке. И потому к нему идут по самым различным вопросам. В Дубовке бытует поговорка: «Пиды до Гирша — гирше нэ будэ».

С выпивохами или с совершившими аморальный поступок Гирш поступает по-своему. Явится к виновному домой, сядет, положит руки на стол и покачает головой:

— Говори, что мне с тобой делать?

Нередко эти слова Гирш произносит в присутствии жены провинившегося:

— Пусть жена послушает, тут секретов нету.

Виновник готов бывал провалиться сквозь землю, ибо нагоняй, который он получал от жены после ухода Гирша, страшнее вызова на партбюро, которого ему все равно не миновать.

А то подойдет к нерадивому трактористу или комбайнеру и, как главный механик, а тем более парторг, осмотрит машину. Обнаружив причину простоя машины, Гирш покачает головой и скажет:

— Твой дед и твой батька за волами лучше ухаживали, чем ты за машиной. А она побольше стоит, чем волы.

— Виноват, Гирш Исаакович, недоглядел…

Раньше Гирш выезжал в поле на двуколке, недавно приобрел подержанный мотоцикл с коляской, мощный и выносливый. Как-никак в Гирше сто два килограмма.

6

Прошло три дня после приезда Павла домой, а он еще ни разу не встретил Зою. Он слышал — Зоя часто бывает в агролаборатории по делам семеноводческого участка, который она возглавляет.

Что ж, он может зайти в лабораторию, никто его ни в чем не заподозрит: вернулся солдат домой и знакомится с хозяйством, с жизнью села.

Но лаборатория была на замке. Оказывается, правление Есех, кого только можно было, направило в колхозный сад на уборку яблок поздних сортов, их закупил Коопсоюз и строго обозначил срок доставки.

Туда ему не хотелось идти, и он вернулся домой. А вечером он пошел в правление и застал там Зою. Она подготавливала наряды на следующий день. Павел заговаривал то со счетоводом, то с зоотехником, делая вид, что он тоже пришел сюда по делу. Но едва лишь Зоя направилась к выходу, он, прервав разговор, тотчас последовал за ней.

Было уже довольно поздно. Павел пытался заговорить с Зоей, но разговор вначале не клеился. Они перекинулись словом, другим и снова замолчали.

— Ты, говорят, учиться собираешься… Куда решила пойти? — спросил Павел, вспомнив разговор с председателем.

— Кто, я? А кто это тебе, интересно, говорил? — немного смутившись и не глядя на него, ответила Зоя. Она пожала плечами и сделала гримаску. Озаренная бледным светом луны, девушка казалась теперь совсем иной, чем там, в правлении колхоза. Там она была простой, сердечной, а сейчас стала удивительно строгой, недоступной.

Павел взял ее за руку, но Зоя высвободила руку.

«Какая недотрога», — подумал он и вдруг притянул ее к себе и обнял.

Зоя вырвалась из его объятий:

— Не надо… перестань!..

Она бросила на него лукавый взгляд и тут же опустила глаза, точно застыдившись.

— Где это ты была?.. Я искал тебя вчера и сегодня, — сказал Павел, не спуская с нее глаз. Ему хотелось много сказать ей, но он не знал, с чего начать. Зоя не ответила, только опять лукаво взглянула на него.

На синем небосводе светлой линией протянулся Млечный Путь. Звезды перемигивались, переливаясь то фиолетовым, то зеленым светом. Было так тихо, что Зоя — так думалось Павлу, — верно, слышит, как бьется его сердце.

Они подошли к Зоиному дому. Павел крепко пожал ей руку на прощанье.

Домой Павел вернулся радостный. Он лег, но от возбуждения долго не мог уснуть. Ворочался с боку на бок и наконец задремал, а когда проснулся, уже светало. На небосклоне зарделись светлые полосы зари.

«Скоро Зоя проснется, — подумал Павел. — Быть может, с песней пройдет мимо моих окон, чтобы дать мне знать, что она отправляется в поле».

Он напряженно прислушивался. И впрямь издали донеслось пение.

«Что за новую песню поет она сегодня?»

Песня все приближалась, звенела все громче. Сердце Павла застучало: «Она идет сюда».

Но песня стала стихать, отдаляться, и вскоре звуки ее как бы потонули в предутренней прохладе.

Лукьяниха еще не знала, останется ли Павел дома, или уедет в город.

— Пусть сам решит, как ему лучше, — решила она.

После того, как ее старший сын Алеша погиб на войне, а средний, Виктор, женился и остался в Донбассе, Павел был единственным утешением матери. Когда он ушел служить в армию, она почувствовала себя осиротевшей. Каждое письмо от Павлуши делало ее счастливой. А сейчас, когда сын наконец вернулся домой, ей больше не хотелось разлучаться с ним. В глубине души Лукьяниха мечтала о том, чтобы ее Паша поскорее привел в дом молодую сноху, которая стала бы ей родной дочерью. Она начала даже присматриваться к девушкам: которая из них могла бы приглянуться Павлу?

Но вот о Зое как о будущей снохе она никогда не думала. Возможно, еще и потому, что Матрена Григорьевна всегда держалась высокомерно и говорила соседкам, что для ее дочери ровни здесь, в селе, не видит.

Однако вчера, когда Лукьяниха возвращалась с фермы, Матрена Григорьевна остановила ее, поздравила с возвращением сына и начала расспрашивать, остается ли он в колхозе, или уедет куда-нибудь. Внимание Матрены Григорьевны было приятно Лукьянихе. Она поняла: видно, приметила, что Павел начал встречаться с Зоей.

— Павлуша у нас пока что гостем живет. Если бы остался здесь — хорошо было бы. Ну, а ехать соберется — неволить не буду.

На следующий день Лукьяниха опять встретилась с Мотрей. Та приветливо поздоровалась с ней, но о Павле больше не спрашивала.

«Ишь ты! Мой Пашенька, выходит, еще бегать за ее Зоей должен!» — с обидой подумала Лукьяниха.

Дома она увидела на столе письмо, адресованное сыну. Конверт был вскрыт — значит, Павел уже прочел письмо.

«От кого это?» — подумала она.

Лукьяниха вытащила письмо из конверта, развернула и принялась читать.

Письмо огорчило ее. Лукьянихе казалось, что сын может послушать армейского друга и уехать к нему на Урал. Потом подумала: а может, Павлу и надо уехать? На Урале он станет работать на заводе, по вечерам будет учиться. А тут что он будет делать?

Лукьяниха с нетерпением ждала сына. Ей хотелось поговорить с ним, спросить, как он дальше думает жить. Она немного повозилась по хозяйству, потом, не выдержав, вышла к воротам. Может быть, вот-вот подойдет и сын.

Издалека, со стороны Зоиного дома, доносилась песня. Лукьяниха поняла: Павел там, ему, видно, с ней так хорошо, что и уходить не хочется. Она вернулась в дом, но то и дело выглядывала на улицу, прислушивалась к каждому шороху. Попыталась немного вздремнуть — не удалось…

Павел пришел уже после полуночи. Вид у него был довольный, глаза блестели.

— Письмо видел? — спросила Лукьяниха, подавая ему ужин.

— Видел.

— Ну, и что же?

Она тревожно заглянула ему в глаза. Но Павел как будто и не слышал. Он думал о чем-то и улыбался своим мыслям. Выпив стакан молока, он ушел спать.

А Лукьяниха долго еще не спала, прислушивалась к тому, как Павел дышит, как ворочается с боку на бок…

Касатенко возглавлял колхоз имени Ватутина с 1945 года, как только вернулся с фронта, которым командовал генерал Ватутин. В честь его и был переименован колхоз. Жизнь в колхозе налаживалась туго. Но Дубовку выручало ее местоположение, близость к крупным городам — туда вели хорошие дороги.

Аким Федорович прикинул — колхозу помимо другого необходимы денежные накопления, и их могут дать ранние овощи, фрукты, мед.

Он занялся садами, пасеками, сам выезжал на рынок, следил за ценами, поставлял овощи заводским столовым, а взамен колхоз получал от заводов техническую помощь, понемногу крепче становился на ноги.

Касатенко укоряли за страсть к «коммерческим» делам, но Аким Федорович продолжал действовать в том же духе. Кроме того, Касатенко большое внимание уделял колхозным коням. Лошади в колхозе имени Ватутина были — превосходны, отлично работали в хозяйстве, еще не имевшем в те годы тракторов и машин и зависевшем в этом отношении от МТС.

Зерновому хозяйству в колхозе Касатенко уделял внимания гораздо меньше, чем подсобному, и за это его неоднократно критиковали в районе.

Появление Гирша Гурко, приехавшего в колхоз имени Ватутина, Касатенко вначале встретил радушно. Опытный, знающий механик, бывший заводской мастер являлся большим подспорьем в хозяйстве, тем более что колхоз начинал понемногу приобретать сельскохозяйственные машины.

Но вскоре между Касатенко и Гурко начались стычки. Гирш Гурко стал говорить: в первую очередь надо заняться зерновыми культурами, механизировать их обработку.

— Знаешь, сколько стоит каждая машина? — отмахивался от него Касатенко.

— Государство предоставляет кредит, — настаивал Гирш.

— Какой умник! А чем потом оплачивать будешь этот кредит?

— Из доходов, полученных за овощи, фрукты, мед.

— Их даже на один трактор не хватит.

Касатенко хитрил, просто такой уж у него был характер, что ему трудно было расставаться с каждым рублем. Человеком он был честным, рачительным хозяином, но чрезмерно прижимистым. Каждый счет, который ему предстояло оплатить, беспокоил и даже раздражал его.

Первая схватка между Гиршем и Касатенко произошла четыре года назад, когда Гурко, избранный к тому времени секретарем партбюро, поставил на обсуждение вопрос о частичной ежемесячной денежной оплате труда колхозника, имея в виду значительные финансовые накопления артели.

Касатенко возражал против этого, мотивируя отказ отсутствием оборотных средств. Председатель ревизионной комиссии, заведующий мастерской Михеев и член бюро Донченко, бывший комбат, сделали на бюро сообщение об истинном положении дел. Главбуху, члену партии, пришлось подтвердить их справку.

Гирш в двух словах подкрепил докладчиков — он указал на возможность получения высоких доходов от реализации урожая технических культур.

Касатенко вынужден был согласиться с мнением партийного бюро.

В Дубовке стало бытовать слово — получка, заметно повысившая производительность труда. До того, как предложить партбюро обсудить вопрос о денежной оплате труда колхозников, Гирш побывал на Кубани, где ео многих колхозах давно была внедрена подобная система оплаты труда.

Вторая схватка между председателем и парторгом произошла при покупке новых комбайнов. Гирш предлагал купить три, Касатенко — один. Купили два.

И каждый раз, когда правлению необходимо было выносить решения о серьезных денежных расходах, Касатенко с большой неохотой ставил подобные вопросы на обсуждение.

Вот почему он категорически отказался обсуждать просьбу руководителя художественной самодеятельности учителя Красновского о посылке дубовского коллектива на областной смотр и приобретение участникам самодеятельности новых костюмов для выступлений.

— Поездили наши артисты, и хватит. У них уже столько грамот, что вешать негде, — сказал Красновскому Аким Федорович.

7

Павел прошел несколько десятков метров по тенистой аллее сада. В просветах между стволами на небольшой полянке он увидел Зою в короткой юбке, белой блузке и цветной косынке. Она вместе с Иринкой подняла и понесла корзину с яблоками.

Павел ускорил шаг… Навстречу шел Гирш, вытирая пот большим платком..

— Ну, товарищ Роденко! Пришел поглядеть на сад? Пока ты служил, он вон как разросся…

— Нет, я к вам, — неожиданно для себя сказал Павел.

— Тогда пойдем со мной. В мастерских был? А в гараже? Собираемся купить комбайны новой марки. Все-таки в колхозе три тысячи гектаров с лишним…

В кустах напротив садовых ворот стоял мотоцикл Гирша. Гурко усадил Павла в коляску и повез его на молочную ферму — гордость колхоза, а оттуда в мастерские.

В правление пошли пешком. По дороге Гирш говорил Павлу:

— Почти все твои ровесники уехали на новостройки. Но ничего… Обойдемся. Девчата выручают, за руль садятся, любую технику осваивают. Да и людей среднего возраста немало. На российской стороне первоклассную бетонированную магистраль тянут, мы свою дорогу к ней проложим. А где хорошая дорога, там культура растет. Клуб будем перестраивать. Телевизор с широким экраном покупаем, тысячу рублей стоит. Заходи завтра, поговорим, — как всегда, неожиданно заключил Гирш Исаакович и протянул Павлу руку.

Дома мать сказала:

— Зоечка вчера приходила Иринку будить и запела под ее окном, вроде в шутку, и тебя разбудила.

8

Решив остаться в колхозе, Павел снова отправился к Гурко.

Шагая по улице, он невольно смотрел по сторонам: не покажется ли из какого-нибудь переулка Зоя?

День угасал. Осенний ветерок доносил душистый запах гречихи и скошенного клевера. Проносились грузовики, груженные ящиками яблок, уличная пыль оседала на деревьях палисадников; цветы и кусты в них стали серыми от пыли.

Гирш ждал Павла. Увидев его, обрадовался, протянул руку.

— Прошу вас, Гирш Исаакович, взять меня на партийный учет, — сказал Павел.

— Добро. Севастьян Петрович, припиши к нашей коммунистической роте Павла Роденко, — сказал Гурко техсекретарю. — Мы тут уже думали о тебе… Мы можем направить тебя, Павел Прохорович, в мастерские, ремонтником… Хочешь? И заместителем заведующего. Конечно, пока без дополнительной оплаты… Как стажера. Будешь готовиться в будущем стать заведующим. Иван Матвеевич Михеев, заведующий мастерской, просит смену, все-таки ему шестьдесят три года. Согласен? Только придется учиться. Заочно. Заведующий должен быть инженером.

Павел торопливо шагал по улице. «Мы тут подумали…» Значит, Гирш был уверен, что он останется. Мало того, партбюро надеется, что он способен заменить Михеева. В будущем, конечно. «Придется учиться…» О чем разговор, само собой разумеется.

Невдалеке послышался смех: из переулка на центральную улицу вышли девушки.

— О чем мечтаете, товарищ Роденко? Идете и никого не замечаете.

Опять Иринка… И рядом с ней Зоя. Но у нее глаза не смеются, скорее она удивлена.

— Здравствуйте! — Павел оживился и попытался принять молодцевато-ухарский вид, что ему явно не удалось. — С работы? — спросил он.

— Нет, из театра, — ответила задиристая Иринка.

Девчата рассмеялись. Зоя слегка улыбнулась, продолжая внимательно смотреть на Павла.

— Оперу смотрели, — сказала одна из девушек.

— Я так и думал, — улыбнулся Павел. — Наверное, «Кармен» слушали.

— А зачем ее слушать, когда мы и сами такие… И поем, и танцуем, и на цыганок похожи. Разве не так? — лихо подбоченилась Иринка.

Девчата опять засмеялись. Павел, глядя на Зою, подумал: а ведь она в самом деле похожа на цыганку; он только сейчас заметил в ее волосах алую розу. «Да еще в этой цветастой юбке».

— Между прочим, когда уезжаете? — не унималась Иринка.

— И не собираюсь. Завтра выхожу на работу.

— Вот это дело! Надо бы вам, Павел Прохорович, отметить возвращение в родное село и начало работы в своем колхозе.

— Отметим.

— Где уж вам… Сами организуем встречу. А то мы только и знаем, что провожаем наших хлопцев, большим городам женихов поставляем.

Девушки со смехом стали останавливать озорную Иринку.

— Ничего… Лучших мы себе оставляем, — вдруг сказала Зоя, глядя на Павла.

— Принимаю на свой счет, — неожиданно отозвался он.

Павел присоединился к девушкам и пошел рядом с Зоей. Вскоре они остались одни. Некоторое время шли молча.

— Как вы тут живете? — спросил он наконец Зою.

— И не скучно и не очень весело.

— Я слышал, на фестиваль собираетесь?

— Если правление приоденет нас.

— Неужели правление откажется?

— Касатенко против.

— А Гирш Исаакович?

— Чего-то выжидает.

— Напрасно, по-моему. Говорят. — Павел запнулся: как говорить Зое, «ты» или «вы», — ты замечательно поешь…

Зоя промолчала. Они уже подходили к ее дому. У калитки Зоя остановилась.

— Я пойду переоденусь. Жди меня возле реки…

Сперва Павел метнулся к дому, но спохватился — зачем? Он повернул к берегу, к кладям — шаткому узенькому мостику через Бульку.

Перешел через клади и зашагал по влажной траве выгона… Потом вернулся к мостику, сел. Опять перешел на другую сторону реки. Не заметил, что небо нахмурилось, начался дождик. Зоя, вероятно, не придет.

Зоя появилась внезапно — в плаще с капюшоном, в ладных сапожках с короткими голенищами…

— Не промокнешь? — спросила она.

— Я же солдат.

— Разве что так…

И они побрели, как все влюбленные, не зная куда идут. Слова их заглушал шум листвы прибрежных верб, тополей и берез.

Павел рассказывал о Ленинграде, о концертах в армейском клубе с участием знаменитых певиц и музыкантов, о концертах Архиповой, Вишневской, Борисенко…

Около полуночи они вернулись к калитке Зоиного дома. Дождь перестал. И в этот раз во дворе Зою ждал Гирш Исаакович. Поверх нижней белой рубахи был наброшен пиджак. Гирш никогда не ложился спать, пока Зоя не возвращалась домой.

Павел ликовал. Зоя неразговорчива, как и ее дядя. Зато она сказала золотые слова: «Хорошо, Павел, что ты остался. Я рада».

Есть ему не хотелось. Но чтобы не огорчать мать, он съел кусок пирога с творогом.

«Хорошо, что ты остался. Я рада…» — мысленно повторял он, засыпая.

Утром Павел отправился в ремонтную мастерскую.

«Значит, остался здесь», — обрадованно подумала Лукьяниха. Теперь она не будет чувствовать себя одинокой. Муж ее, Прохор Иванович, умер девятнадцать лет назад… Немцы угнали его строить укрепления, там он и остался. Последний год особенно часто думала она о судьбе Павла. Вернется, женится… На ком? Не откажет ли ему Зоя? В письмах он спрашивал о ней. Но Мотря ставит свою Зою выше других. Сама Мотря, пожившая на Урале в большом городе, и Елена, жена Гирша, — совсем городские. Мотря сейчас работает на молочной ферме, на специальных курсах обучалась.

У ворот затрещал мотоцикл. Лукьяниха подбежала к окошку, увидела Гирша. Торопливо вышла к воротам.

— Павел ушел… На работу…

Гирш усмехнулся, развернул мотоцикл и подкатил к мастерской. Вызвал Павла.

— Доброе утро. Садись.

Они выехали за околицу, к колхозному кирпичному заводику. У замолчавшего двигателя, дававшего энергию водяному насосу и глиносмесителю, возился старичок в выгоревшей шляпе и резиновых сапогах.

— Узнаёшь мастера? — спросил Гирш Павла.

— Как не узнать Афанасия Петровича.

— Мотор отказал… Оставайся здесь и налаживай. И вообще вся техника завода никуда не годится. — Узнаёшь земляка, Афанасий Петрович? — громко спросил Гирш старика, который плохо слышал.

— Не узнаю что-то… Кажется, сынок Прохора, не иначе… Здорово, Павел. С возвращением. В Дубовке остался?

Павел уважительно, обеими руками пожал протянутую руку старого мастера, когда-то знаменитого печника и машиниста локомобилей.

— Разбираешься? — спросил Афанасий Петрович, указывая на двигатель.

— Разбираюсь.

— Тогда покажи свою сноровку.

Павел осмотрел изношенный двигатель, заляпанный перегоревшим маслом. Задумался: с чего начать? Хорошо бы сейчас остаться одному, чтобы вникнуть в причину остановки мотора.

Гирш не уходил, ждал. Присутствие его волновало Павла. Для него Гирш не только парторг, главный механик, но близкий Зое человек, от него в какой-то мере зависит его судьба, счастье. Павел неторопливо снимал детали, изучая состояние каждой, и раскладывал их на грубо сколоченном столе под навесом. Затем принес в мятом ведре чистый бензин и стал снимать с частей двигателя нагар, застывшее масло.

Видя, как уверенно работает Павел, Гирш убедился, что не ошибся в нем. Другой бы начал суетиться, гадать. А этот работает, как часовой мастер. У него дело пойдет.

Когда Павел обернулся, чтобы сказать Гиршу, почему остановился двигатель, Гурко уже катил по дороге в село; увлеченный работой, Павел не слышал, как затарахтел, выезжая с заводского двора, мотоцикл. Теперь усмехнулся Павел.

9

Начав работать в мастерских, Павел удивился и огорчился — так все здесь выглядело неприглядно.

Мастерские разместились в каменном здании бывшего склада, в котором еще до революции местный богатей, прасол Вакулов, хранил скупленные у крестьян сырые кожи, конский волос, овечью шерсть… Многие годы склад стоял без крыши, железо крестьяне употребили на свои хозяйственные нужды.

Создавая мастерские, Гирш покрыл их толью, а несколько позже — шифером. В мастерских расширили проемы окон, навесили большие ворота, расставили станки, зацементировали пол.

Сейчас пол тут покрыт маслянистой грязыо, давно не мытые оконные стекла потускнели, разбитые — заменены фанерой, станки имеют запущенный вид, инструмент разбросан, и сквозь щели ворог дует холодный ветер.

Правда, здесь стоит большая железная печка, но вряд ли она способна обогреть неутепленное помещение. А ведь идет зима.

Во дворе — машины, орудия. Их бросили как попало, что немало огорчало Павла — он привык видеть машины в полном порядке.

Через неделю Павел уже хорошо ознакомился с положением дел в мастерских. Заведующий Михеев, сутулый человек с мохнатыми бровями, подвел Павла к двигателю старого трактора.

— Займись, Павел Прохорович. А вот тебе помощник… Коля Додонов, Настин брат. Хочет стать механиком. Окончил полную среднюю, член бюро комсомольской организации.

Коля — рослый, краснощекий парень с выпуклыми глазами — кивнул головой.

Вскоре Павел убедился, что слесари, токари мастерских — народ работящий, дружный, приветливый. Почти все семейные. Конечно, их тянет поработать в своей усадьбе, для своего дома. Один мастерит щеколду для калитки, другой лудит самовар, третий делает обручи для бочонка…

Гирш сказал им, что Павел Роденко будет работать заместителем заведующего. Рабочие мастерских отнеслись к этому равнодушно: заместитель так заместитель.

Улучив удобный момент, Павел поговорил с Михеевым, обратил его внимание на грязь в мастерских, беспорядок во дворе. Михеев сказал:

— Действуй. А то мы уже привыкли и не замечаем недостатков.

Павел и Коля притащили из столярной доски, отремонтировали въездные ворота.

А через неделю Михеев объявил воскресник по уборке помещения. Пришли, правда, не все.

Сильной струей из пожарного шланга смывали грязь со стен, пола, вставили недостающие стекла, привели в порядок станки.

Приведя в порядок машины, трактористы расставили их в ряд, смыли с них грязь. Делали это охотно — каждый из них в свое время был солдатом.

— По указанию старшины, — усмехались механизаторы, очищая машины от грязи.

Слово «старшина» сразу приклеилось к Павлу.

— Товарищ старшина, а вечерняя поверка будет?

— А наряды вне очереди?

Все участники воскресника добросовестно выполняли указания «старшины», ибо в воскреснике принял участие и Гирш.

Гирш согласился — да, надо соорудить теплое помещение возле мастерских, поставить там хороший умывальник, иметь запас горячей воды, побелить стены.

Накануне воскресника Павел сказал матери:

— Завтра придут гости… из мастерских.

Лукьяниха захлопотала, позвала на помощь соседок. Пришла и Иринкина мать.

В воскресенье вечером к Павлу пришли рабочие мастерских, некоторые с женами. Немного позже явился и Гирш. По-хозяйски сел за стол, окинул взором гостей и пристально посмотрел на Павла — как он выглядит, не много ли выпил. Нет, ничего. Вид достойный.

Гирш выпил две чарки, не спеша, по порядку закусил всем, что стояло на столе, потолкался среди танцевавших гостей и незаметно ушел.

Лукьянихе не нравилось, что Иринка все норовит быть поближе к Павлу, то и дело что-то шепчет ему. И мать ее, Лукерья Григорьевна, не спускает с него глаз.

— Ты бы, Павлуша, зашел к нам поглядеть, как мы живем. Соседи ведь, — сказала она Павлу.

В следующее воскресенье Павел, позавтракав, зашел к Лукерье Григорьевне.

Сразу посыпались жалобы на Гирша, на председателя, на бригадира, на порядки в колхозе, на Мотрю и Елену — «живут, как барыни».

Принаряженная Иринка повертелась в хате и исчезла. И тогда ее мать издалека повела речь о другом. Долго превозносила Зою, даже утерла слезу, вспомнив, что она сирота, и словно ненароком сказала: вероятно, скоро приедет Соболевский, преподаватель музыкального училища.

— Не знаю, жених он Зоин или так… Но Мотря спит и видит, чтоб он стал ее зятем… Хочет, чтобы ее дочка жила в городе.

Когда Павел поднялся, чтобы уйти, внезапно появилась Иринка и вызвалась идти с Павлом в клуб. Так они на виду у всех и прошли по селу.

В клубе демонстрировалась старая кинокомедия «Девушка с характером», и все же зал был переполнен. Павел понял, что ему и Иринке придется смотреть фильм, стоя у стены.

Неожиданно ему подала знак Зоя, подняв два пальца: есть два места. Павел почувствовал себя неловко — пришел в клуб с Иринкой… Зоя же позаботилась и оставила для них места. Значит, ей безразлично, с кем он пришел? Зоино внимание сегодня не радовало его.

Рядом с Зоей сидел — Павел догадался — этот самый… Соболевский, о котором говорила мать Иринки.

Знакомясь с Павлом, Соболевский поднялся — статный, с волнистой шевелюрой, приятными чертами лица, одетый скромно, но со вкусом.

— Борис, — представился он Павлу просто, без тени высокомерия или снисходительности.

Иринка многозначительно посмотрела на Павла: ну что?!

Уселись рядом. Соболевский откровенно оказывал внимание Зое.

Домой возвращались вчетвером. Павел пытался отстать, в чем ему, хохоча без всякого повода, помогала Иринка. Но Зоя, зажав пальцами низ рукава гимнастерки, заставляла Павла идти рядом с собой. Сердце Павла от радости так стучало, что ему казалось, будто этот стук слышит вся улица.

Во дворе Зою ждала на этот раз Матрена Григорьевна. С Соболевским Мотря разговаривала подчеркнуто любезно, пригласив на завтра к обеду. На Павла — едва взглянула.

Павел проводил Соболевского до дому, где тот остановился. Дорогой Борис заговорил о том, что у Зои незаурядные способности, что, может быть, она в будущем станет знаменитой певицей. Завтра он пойдет к Касатенко и будет настаивать — пусть хоть небольшая группа художественной самодеятельности Дубовки отправится на фестиваль в новых костюмах. И просил Павла поддержать его.

В эту ночь не спали четверо: Павел, Борис, Зоя и Иринка.

10

Едва Зоя и Матрена Григорьевна вошли в дом, как Мотря стала упрекать ее. Правда, мягко, осторожно:

— Дочка, и чего к тебе прицепился этот солдат? Может, еще сватать тебя вздумает?! Неужели и тебе суждено всю жизнь грядки копать, коров доить или на счетах щелкать? Не о такой судьбе мечтал твой батько. Даже перед смертью просил, чтобы ты на скрипке играла. А ты забыла, когда ее в руки брала.

Матрена заплакала — она не могла примириться с гибелью Якова, который был ее гордостью.

— Такой славный, образованный человек внимание тебе оказывает, специально из-за тебя в Дубовку приезжает, в город зовет… Подумай, дочка, из какой семьи Борис Владимирович. Отец профессор, мать — директор зубной поликлиники… Неужели ты своего счастья не видишь?

— Вижу, мама… Хорошо вижу.

— Ну? Так зачем же ты сворачиваешь с ясной дороги?

— Я свою дорогу хорошо вижу и сворачивать с нее не собираюсь.

Зоя открыла футляр, достала скрипку и стала играть, желая успокоить мать. Мотря вышла в другую комнату, уткнулась в подушку и заплакала, слушая скрипку Якова. В эту ночь Зоя не спала, все думала и думала…

Павел не раз припоминал потом подробности этого вечера и задавал себе вопрос: зачем приехал Соболевский? Конечно, не для того, чтобы разговаривать с Касатенко о костюмах для фестиваля. Как к нему относится Зоя? Правда, она крепко ухватилась за его рукав. Но Матрена Григорьевна явно стоит на его пути к счастью.

Не спал Борис Соболевский. Зоя Гурко сегодня как-то странно вела себя, не отпускала солдата, он это хорошо видел, хотя она уверяла, что непременно приедет на фестиваль. Если правление не пошлет весь коллектив, то она поедет за свой счет. Неужели поедет только затем, чтобы присутствовать на фестивале?

Всю ночь молодой педагог видел Зоины глаза, мечтательные и немного печальные.

Не спала Иринка. От досады кусала подушку. Зою любят двое. Разве она, Иринка, хуже Зои? Ну зачем ей Павел? Вышла бы за Соболевского, раз собирается стать певицей. Будь у нее такой голос, она бы не раздумывала. А Павел… Тоже чудак. Неужели он не видит, что мать не отдаст за него Зою. И Гирш, наверное, стоит за Бориса. Гирш такой умный, его слушают не только к Дубовке, но во всем Городищенском районе, он всегда добивается своего. Так что…

11

Утром в мастерские явился посыльный и сказал Павлу, что его срочно вызывает Аким Федорович.

Председатель правления имел, как всегда, недовольный вид. Надо было выкупить новые машины, немедленно перечислить за них деньги. И еще командировать на курсы механизаторов трех человек. Все это большие расходы… Вошел Павел.

— Здравствуй, здравствуй… Думаю послать тебя в Городище, в «Сельхозтехнику». Надо принять новые машины. Вот документы. Возьми с собой еще одного слесаря. Зайди в бухгалтерию.

Когда Павел снова вошел в кабинет председателя — подписать доверенность, — Касатенко, как бы между прочим, спросил:

— Скоро на свадьбу приглашать будешь?

— Всему свое время, Аким Федорович.

— Смотри, не пропусти это время. Не всегда та жена ласкова, которая хорошо пела, когда невестой была, — усмехнулся Касатенко.

— Но и та невеста, которая не пела, может быть ласковой женой, — отпарировал Павел и вышел.

Касатенко удивился: ишь какой зубастый этот солдат. Такой еще покажет себя, в особенности если попадет под влияние Гирша.

Позвонил секретарь райкома Горобец, спросил Гирша Исааковича. Касатенко сказал, что Гурко на ферме, лично монтирует новую «елочку».

— Могу передать Гиршу Исааковичу… Что именно?

— Рекомендуем вместе с участниками самодеятельности послать на фестиваль толкового представителя колхоза. Да, кстати, Аким Федорович, правление заказало для артистов новые костюмы?

Хотя Аким Федорович не видел лица секретаря, но ясно представил себе его смеющиеся, с лукавинкой глаза. Касатенко был не так прост, чтобы не догадаться: нет, неспроста позвонил Горобец и словно между прочим спросил о костюмах для участников самодеятельности…

— Какие костюмы? — делая вид, что не понимает, спросил Аким Федорович.

— Неужели участники самодеятельности колхоза имени Ватутина не будут иметь на фестивале надлежащего вида? — вопросом на вопрос ответил Горобец.

— Ладно. Подумаем, — вздохнул Касатенко, покачивая головой.

Аким Федорович не мог знать, что Гирш просил секретаря райкома позвонить председателю правления по поводу поездки дубовских участников самодеятельности на фестиваль. Гурко не захотел ставить Касатенко в трудное положение на заседании партбюро, которое непременно вынесло бы решение: послать участников самодеятельности в область и просить правление колхоза выделить средства на новые костюмы.

Когда Соболевский через час явился к Касатенко, тот, не дослушав его, хмурясь сказал:

— Какой может быть разговор! Костюмы закажем!

Затем, уже мягче, спросил:

— А что… действительно у Зои Гурко такой особенный голос?

— Редкого звучания и силы, — ответил Соболевский.

12

Прошли первые холодные дожди. Листва заметно пожелтела, травы поблекли, по сухим дорогам октябрьский ветер гнал опавшие листья.

Павел «пригнал» из Городища новые машины. Соболевский не покидал Дубовку, готовил художественный коллектив клуба к фестивалю. Мотря то и дело заглядывала на репетиции, как бы желая своим присутствием помочь Зое понять, что за человек Соболевский.

Накануне отъезда в областной центр самодеятельный хор организовал в Дубовке концерт.

Клуб заполнился задолго до начала концерта. Передние места заняли пожилые колхозники. В крошечном фойе гремел самодеятельный духовой оркестр…

Явился и Аким Федорович, официальный, важный. К нему подошел балагур и остряк, почтальон колхоза Тихон Макеев, один из тех, что всегда торчат в сельсовете, в правлении колхоза, в клубе и по любому вопросу имеют свое особое мнение. Высказывают они его несколько шумно, на собраниях сидят в первом ряду и подают реплики.

— Веселая жизнь пошла, Аким Федорович! А клуб наш тесноват стал, — громко сказал Тихон, так, чтобы все слышали. — Попраздновать народу негде.

— Праздновать вы мастера, — отмахнулся Касатенко.

— Верно. И работать умеем. У соседей вон какой клуб.

— У нас свои дела. Соседи за нас план выполнять не станут, — усмехнулся Аким Федорович, желая вызвать одобрение у тех, кто слушал его.

— Культурный отдых не потеха и делу не помеха, — не унимался Тихон, от которого трудно было отвязаться.

— Пора начинать, — тоном хозяина произнес Касатенко и пошел в зал.

Оркестр направился к сцене. Впереди шествовал его дирижер — трубач, бывший полковой музыкант Иннокентий Петрович, широкоплечий, рыжебородый человек. В торжественных случаях он надевает темный пиджак и начищенные до зеркального блеска сапоги.

На пиджаке у него красовались медали «За боевые заслуги», «За трудовую доблесть» и «За оборону Ленинграда». За ним следовал невысокий круглолицый конюх Василь Шевчук, весельчак с казацкими усами, в пиджачной паре и вышитой рубашке, прозванный молодежью «Тарас Бульба»… Он играл на тромбоне.

Несколько смущенные, за ними прошли музыканты-подростки с трубами, валторнами. Замыкал шествие бобыль с рачьими глазами, счетовод сельпо Игнат Иванович с басом-геликоном. На постоянные советы, что ему пора жениться, Игнат односложно отвечал: «Успею».

Оркестр слаженно сыграл марш из «Веселых ребят», и тотчас занавес раздвинулся.

Клубный хор под руководством учителя Красновского запел:

Прошуми, бескрайняя,

Песня урожайная!

Расскажи о наших солнечных делах.

Механизатор Петр Хромченко — баритон — исполнил знаменитый «Рушничок». Третьим номером выступал почтальон. Тихон Афанасьевич церемонно раскланялся со зрителями, приладил балалайку и запел невысоким приятным тенорком:

Вся бригада похвалялась

Трактористом Федором,

А на деле оказался

Федя — первым лодырем.

Частушка была встречена с шумным одобрением. Досталось от почтальона и другим нерадивым.

Наконец Красновский объявил: сейчас выступят участники фестиваля. На сцену вышло восемь певиц, девятая девушка — баянист. Все они были в ярких национальных костюмах, в туфлях на высоких каблуках. В середине группы стояла Зоя.

После хоровой песни вперед вышла Зоя. И хотя эту песню знали все, с малых лет не раз слышали ее по радио, все же когда Зоя запела: «Ой, нэ свиты мисяченьку…» — зал затих, завороженный чудесным голосом девушки.

Затем Зоя спела арию из «Запорожца за Дунаем», романс Данькевича и песенку Наталки Полтавки «Чого вода каламутна».

В заключение на сцене вновь появился почтальон Тихон Макеев с балалайкой:

— Граждане колхозники и уважаемые зрители! Вчера в нашей Дубовке произошел бабий бунт. Самый настоящий. А? Кто не верит, пущай выйдет сюда на сцену и всенародно скажет: не верю. Есть желающие? А между прочим, многие могут подтвердить, что такой бунт произошел. Кто знает — был бунт?

Из зала раздались голоса:

— Был. Сами видели. Еле уняли их.

Это кричали специально подготовленные Тихоном зрители. Многие в зале поверили и спрашивали друг у друга: что за бабий бунт?

— А чего, спросите, требовали бабы, извиняюсь, женщины довольно пожилого возраста? Хотим, говорят, участвовать в вашей самодеятельности. Петь хотим. «Валяйте, говорю им, только без крику и шума». Вот они и пришли. Выпускать их или нет?

Зал загремел — выпускай, Тихон Афанасьевич! Лишь немногие знали, что вышедшие на сцену женщины в старомодных кофтах, платочках и полушалках, в очках — молодые девчата. Остальные недоумевали — откуда такие взялись? Но тут со сцены понеслись озорные частушки. Даже Аким Федорович не удержался и громко смеялся. Всем досталось: и Касатенко, и Гиршу, и завмагом сельпо, и самому Тихону, главпочтальону, как его величали. Частушки сочинял Тихон Афанасьевич, обрабатывал их учитель Красновский.

Успех «бабьего хора» был грандиозным. Неописуемый восторг вызвала манерная кадриль, исполненная под оркестр теми же «бабами».

Домой после концерта возвращались втроем: Зоя, Борис и Павел. Соболевский увлекательно рассказывал о знаменитых певицах, подчеркивая, что дорога к славе лежит через самоотверженный многолетний труд.

Павел шел рядом с Зоей, но чувствовал, что она не станет удерживать его, если он сделает попытку уйти… Зоя даже не оглянулась, когда Павел стал отставать и затем свернул в переулок.

13

На областном фестивале зрителей и жюри поразил голос Зои Гурко. И не только голос, а и приятная внешность, уменье держаться на сцене. Член жюри, педагог и завуч музыкального училища Лариса Викентьевна пригласила Зою к себе домой. Показывала ей фотографии известных певиц и, как бы мимоходом, расспрашивала Зою о ее стремлениях, о мечтах, о семье…

— Я буду с вами откровенна… У вас редкой красоты голос. Но это еще не все. У вас есть артистические способности. Вы пели «Чого вода…», и я видела, слушала простую девушку, душевную, тоскующую… Об этом говорил мне не только голос, но и глаза и весь ваш облик. И, главное, вы не старались петь, чтобы вызвать одобрение тех, кто был в зале. Я слушала вас в трех местах, и каждый раз вы пели по-иному… И необыкновенно хорошо. Не сказать вам этого я не могу… Теперь о самом главном. Голос чувствительнейший инструмент, его легко погубить, потерять, он требует, чтобы ему была посвящена жизнь его обладателя. Жизнь! Замечательных голосов в народе предостаточно, как алмазов в недрах. Вот обнаружен, замечен обладатель красивого, сильного голоса, ему прочат успех, причем большой… И тут на пути, допустим, будущей певицы появляются ловушки. Одна становится на путь легкой славы через эстраду… Начинаются гастрольные поездки, концерты… И конец. Вскоре ее именуют певицей одной песни, одной арии. Иная певица в таком случае готова свалить вину на публику за гаснущий к ней интерес, на завистников, работников концертных организаций… Тщетно. С ее славой покончено. Она не работала, не думала о перспективе… Скажем прямо, певица эта больше занималась практическими делами, чем подлинным искусством… Вам, Зоя, если вы изберете путь в искусство, придется отказаться от многого… Если у вас есть лирическая привязанность, то ему, этому человеку, придется ждать вас. И не один год. Мы готовы принять вас в училище. Но впереди еще консерватория… Слава богу, в нашей стране молодому таланту не нужны меценаты и покровители. Но требуется воля, упорство, целеустремленность самого таланта. Так что решайте, Зоя. Сами. Без советчиков. Пусть даже ими будут любимые и близкие. Никого не слушайте. Только себя, свою мечту. Но решив, не отступайте. Слушайте только тех, кто вам будет говорить — работай, работай, работай.

Зоя почти слово в слово передала матери беседу с Ларисой Викентьевной.

— А я тебе что говорила?! Поезжай, дочка. Этого и твой отец хотел. Он сражался за нашу советскую власть, за свое государство и землю, чтобы ты могла свободно учиться. Так что забудь о Павле… Он тебе не пара, тебе с ним не по дороге.

14

Еще весной колхозу имени Ватутина представилась возможность приобрести в соседнем животноводческом совхозе телят и дойных коров в кредит. Тогда же начато было строительство новой фермы и двух силосных траншей. Наступил конец октября (к счастью, стояли сухие теплые дни), а ферма не готова, не настланы полы в помещениях, не уложены водопроводные трубы, не зацементированы траншеи.

Партийное бюро объявило воскресник. Такое же решение приняло и бюро комсомольской организации. Сбор участников назначили в семь утра.

Матрена Григорьевна, увидев, что Зоя собирается на воскресник, удивилась:

— Чего ты там не видела? Без тебя обойдутся. Ты же скоро уезжаешь.

— Но еще не уехала.

— Кто про тебя что скажет, раз ты покидаешь колхоз.

— Тем более я должна вести себя, как все.

— Тебе же в училище придется на пианино играть, чего же ты будешь свои руки портить.

— Ничего с ними не случится.

Зоя ушла.

Казалось бы, у Зои на душе сейчас должно быть светло, ясно… Перед ней открылась дорога, о которой нельзя не мечтать. Вместе с тем девушку не покидало какое-то тревожное смятение, неуверенность — хватит ли у нее сил, чтобы преодолеть все, о чем так откровенно сказала Лариса Викентьевна. Она не могла решить для себя, влечет ли ее столь далекая слава, сияющая в конце трудного пути — от студентки училища, консерватории до профессиональной певицы?

Не лучше ли остаться в Дубовке, где все так просто? Верно ли, что она не сможет прожить без сцены, без искусства? И как быть с Павлом?

Рядом с ним она чувствует себя так, словно они бредут ранним утром по лесу, им шепчет что-то нежное листва, для них поют птицы, светит солнце… Ведь счастье рядом, полное, безмятежное, — чего же искать, к чему стремиться?

Зоя не раз думала, почему ее не волнуют шумные аплодисменты, похвалы и даже почетная грамота областного фестиваля. Нет, слава ее не манит. Может, поэтому ей не хочется брать в руки скрипку? Хотя это завет отца. Но учиться надо. Может, стать агрономом, зоотехником, врачом? Затем вернуться в родную Дубовку. Или окончить музыкальное училище и впоследствии организовать в своем селе музыкальную школу? Пожалуй, это наилучший путь. Не надо гнаться за призрачной славой.

Об этом она поговорит с Павлом. Павел чуткий, он так всегда понимает ее.

Зоя пришла на ферму, когда там было уже полно людей. Одни подносили кирпич, другие доски, третьи таскали трубы. Павел облицовывал дно и стены траншеи кирпичом, поверх которого будет наложен цемент.

Радиоузел транслировал веселую музыку. Гирш вместе с группой мужчин укладывал трубы и закапывал железные стойки для подвесной системы подачи кормов.

Зоя надела рукавицы и, взяв носилки, начала вместе с Иринкой носить кирпич.

Гирш, увидев племянницу, одобрительно кивнул. «Хорошо сделала, что пришла», — подумал он.

В полдень объявили перерыв… Привезли обед, раздачей занималась Матрена Григорьевна, кулинарка-любительница, ей помогали несколько женщин.

Появился Тихон, балагуря, стал вручать письма, чтобы не тащиться по селу из дома в дом.

Подал письмо и Зое. Павел, который сидел на штабеле досок недалеко от Зои, понял — письмо от Соболевского. Так оно и было. Зоя, не вскрывая письма, спрятала его в карман комбинезона.

— Ну, что вам, Зоя Яковлевна, пишут из областного центра? — громко поинтересовался неугомонный почтальон.

— Областной центр просит вас, Тихон Афанасьевич, не разглашать почтовые тайны, — ответила Зоя.

Почему-то все вдруг приумолкли, как показалось Зое. Она невольно взглянула на белевшую дорогу в Городище, которая пролегла среди зеленого массива озимой пшеницы. Тихий ветерок шуршал над густыми всходами озимых.

Кругом стояла осенняя тишина. Уже не слышно было оживленного щебета птиц, крика грачей.

Зоя прищурилась, сейчас ей особенно трудно было сказать себе: «Все оставлю и уеду». Что может заменить тихую красоту степи, зеленых левад, спокойствие голубой реки, аромат деревьев и трав, ширь лугов и ощущение, что она любима?

Что может сравниться с рассветом в селе, когда сонная листва садов еще покрыта росой? Что может сравниться с прохладной свежестью в их просторном доме? Кто заменит ей любящую мать? Что заменит трогательные заботы Гирша, нежную любовь тетки Елены?

Каждый год в Дубовку приезжают студенты-художники, чтобы зарисовывать крутые скалистые берега реки, на которых торчат глыбы синего «дикого» камня, а на излучинах склонились к реке ветвистые ивы.

Неужели ей так уж надо бросать все это?

Зоя по почерку поняла — письмо от Соболевского. Дома она вскрыла конверт.

Борис настойчиво напоминал — нельзя забывать, что она владеет голосом, который должен служить людям. Ее ждут в музыкальном училище.

Матрена Григорьевна зорко следила за Зоиным лицом, пока она читала письмо. Неужели Зоя оставит без внимания приглашение Соболевского? Зоя «забыла» письмо на столе, зная, что мать непременно прочтет его.

Ей хотелось, чтобы мать снова и снова убеждала ее — надо ехать, бросить все, что привязывает ее здесь, отречься от Павла. Во всяком случае, на несколько лет бросить все это, как говорила Лариса Викентьевна. Но Зоя понимала, что время, и не только время изменит все, ее чувство к Павлу может угаснуть, и страшилась этого.

Возвратившись после фестиваля из области, Зоя невольно увидела Дубовку в другом свете. Даже их дом показался ей каким-то неказистым, неудобным. Зоя умела быть откровенной с собой. И решила быть такой же откровенной с Павлом.

Утром после воскресника Павел уехал в район на семинар механизаторов. Вернулся он через несколько дней каким-то усталым, вялым. Однако вечером нетерпеливо ждал Зою возле клуба, зная, что она придет смотреть новый фильм.

Они опять пошли к кладям через Бульку. Идя рядом с Павлом по тихим сельским переулкам, Зоя твердо решила — не оставлять его. В ее воображении уже успел потускнеть большой город, квартира Ларисы Викентьевны, успели померкнуть огни театров, городских парков. И слова матери казались ей теперь малоубедительными.

— Я получила письмо. Ты знаешь, от кого. Меня могут принять в музыкальное училище. Откровенно скажу, мне не хочется ехать. Я останусь в Дубовке. Как ты думаешь?

Павел расстегнул ворот гимнастерки. Нет сомнения — Зоя говорит от души. Что ответить ей? Он понимал, что ее отъезд из Дубовки — опасная разлука. Если Зоя уедет, ему нельзя оставаться в селе. Говорят, время исцеляет горе, но оно нередко причина его.

И все же имеет ли он право удерживать, убеждать пожертвовать своим даром ради него?

— Тебе нельзя не учиться в музыкальном училище… Подумай сама. Допустим, стало известно, что такой-то парень или девушка может стать великим физиком или математиком. Так вправе ли кто-нибудь уговаривать его оставаться трактористом или сельским учителем? Что сказал бы твой отец? Он и в бой нес свою скрипку, потому что понимал — песня, музыка очень нужна людям даже в бою. Нельзя ради своего счастья забывать о долге.

— Ты считаешь… — не договорила Зоя.

— Да, я считаю…

Зоя редко плакала, но сейчас на глазах ее навернулись слезы. Нет, не слова Павла тронули ее, она почувствовала, что ничто больше не удержит ее в Дубовке, что впереди трудная, неизведанная дорога…

— Тогда и ты переезжай в город, — сказала она.

— Перееду. Но не сразу.

— Обещаешь? Поклянись.

— Клянусь, — и Павел обнял Зою.

Когда Зоя пришла домой, Мотря вскочила с постели, на которую прилегла не раздеваясь, и посмотрела па дочку вопросительным, тревожным взглядом.

— Еду в училище, — тихо сказала Зоя.

— И он поедет в город?

— Нет.

— Ну и слава богу. Он тебе не пара.

Теперь Зоя уткнулась в подушку и дала волю слезам: ее обидели последние слова матери.

15

Заседание правления продолжалось уже больше трех часов. Все устали и откровенно поглядывали на часы.

— Какие еще вопросы имеются? — для проформы спросил Касатенко, запирая ящик стола.

— Имеются заявления… Просьба отправить на учебу, — сказал секретарь.

— Например? — нахмурился Аким Федорович.

— Зоя Гурко подала заявление. И музыкальное училище ходатайствует.

— Может, музыкальное училище приедет сюда и будет вместо нее работать на поле? Еще кто?

— Григорий Воробьев, Николай Додонов.

— Никого не отпустим.

— Надо обсудить заявления, — тихо сказал Гирш.

— А чего обсуждать? Может, ликвидируем семеноводческий участок ради певицы? Нам нужны работники в колхозе, а не артисты.

— Это твое мнение.

— А твое какое?

— Отпустить Зою Гурко.

— Потому что она твоя племянница. Сам ратуешь, чтобы молодежь не уезжала из колхоза, а когда дело дошло до родственницы, ты говоришь — отпустить. Где же твоя принципиальность? А что народ скажет? Таких певиц, как твоя Зоя, в нашем селе сколько угодно. Просто полюбилась приезжему представителю красивая дивчина, вот и тянет ее в город. А будет ли из нее толк — никому не известно. От тебя, товарищ Гурко, я такого не ожидал.

Гирш молчал. Молчали и члены правления, их озадачило выступление Касатенко, его вызывающий тон.

— Пусть выскажутся члены правления, — предложил Гирш.

— Ну, так как, товарищи? — спросил Аким Федорович.

— Я скажу, — отозвался бывший капитан, член правления колхоза, бригадир строительной бригады, Корней Лисицын, родственник Акима Федоровича. — Представим себе, что мы не отпустили Зою Гурко. Как мы будем выглядеть в глазах культурных людей? И, главное, имеем ли мы право не давать ходу талантам? Заменить бригадира семеноводческого участка не так трудно, а воспитание таланта — дело народное.

Разразился спор. Все горячились, кроме Гурко, он сидел молча и только покачивал головой, словно поддакивал каждому оратору.

Но когда члены правления умолкли наконец, слово взял Гирш.

— Акиму Федоровичу показалось, что я ратую за племянницу. Нет, я не ратую. Может быть, лично я не хочу, чтобы она уезжала. Из-за нее я и приехал в Дубовку…

Вопрос о посылке Зои на учебу так и остался нерешенным.

Возвращаясь домой после заседания правления, Аким Федорович выбрал более длинный путь — мимо садов, по берегу реки, чтобы поразмыслить, оценить все, что говорилось на правлении.

«И чего я погорячился, чего так набросился на Гирша? Ах! Я же знаю, что он-то не собирался делать из Зои певицу… И вообще семеноводческий участок можно передать в другие руки, умных, работящих девушек у нас хватает…»

Аким Федорович уже повернул в свой переулок, когда услышал приближающиеся голоса: это были Павел и заведующий ремонтными мастерскими Михеев. Аким Федорович невольно прислушался к тому, что говорил Павлу старик:

— В гражданскую войну со мной вместе служил в Первой Конной щупленький паренек, тихоня, неказистый на вид. Но боевой в деле. Мне не раз приходилось вместе с ним делать налеты на беляков. Раз как-то после многодневного перехода мы сделали короткий привал в лесочке. Не успели стреножить коней и прилечь отдохнуть, как услышали звонкую песню, да такую задушевную, что бойцы затаили дыхание.

«Кто это поет?» — удивились мы и стали оглядываться по сторонам. Как водится, кто-то подтянул певцу, его поддержал другой, третий, и вскоре песня зазвенела на весь лес. Как ни старался наш комиссар выяснить, кто это так хорошо пел, это ему не скоро удалось. Лишь несколько дней спустя он узнал, что пел Сеня Барановский. С того дня его на всех привалах просили петь, и он пел всё новые песни…

«У тебя, братец, настоящий талант! — говорил ему комиссар. — Я решил возбудить ходатайство перед командованием армии, чтобы тебя послали учиться».

«Да разве можно думать об этом сейчас, когда идут такие жестокие бои?» — попробовал возразить молчаливый паренек.

«Не только можно, но и надо об этом думать… Такой талант, как у тебя, надо оберегать… Он еще послужит народу».

И комиссар велел нам окружить особенной заботой Сеню, беречь его как зеницу ока. А тут как раз начались ожесточенные бои. Наш эскадрон попал в окружение. Надо было разведкой установить самое удобное для прорыва место и любой ценой прорваться к своим. Командир стал вызывать охотников.

Сеня настаивал, чтобы его послали в разведку. Но просьбы не помогли. Я сам пошел в разведку вместо него и был тяжело ранен.

Прошло много лет. И вот я приехал однажды в Москву. Пошел с женой на концерт. На сцену вышел артист и запел. У меня что-то оборвалось в груди. Такое знакомое лицо! И голос знакомый. Присматриваюсь — он самый, Сеня. Гляжу в программу — заслуженный артист республики Барановский.

Увлеченные разговором Павел и Михеев медленно прошли мимо переулка, где стоял Аким Федорович. Задумчиво посмотрев им вслед, председатель зашагал к дому.

Наутро Касатенко снова собрал членов правления, и они решили: послать Зою Гурко в музыкальное училище.

Матрена Григорьевна не помнила случая, чтобы в ее доме побывал председатель колхоза. А тут он явился и сказал, что на станцию Зою отвезет его машина. А для провожающих он предоставит грузовик.

— Пиши нам, Зоя, как и что. Учись как следует, не роняй чести колхоза, который носит имя героя нашей родины.

— Буду стараться, — негромко ответила взволнованная девушка.

Она понимала, что Дубовка возлагает на нее особую ответственность, и это немного пугало ее.

Матрена Григорьевна снаряжала Зою, как невесту, вложила в ее чемодан все, что могла приобрести в сельском магазине, вплоть до маленького будильника.

Рано утром к дому Матрены Григорьевны подкатили две машины.

Радость Матрены Григорьевны омрачил Павел: он вошел в дом и по-хозяйски взял чемодан Зои.

Мотря с укоризной посмотрела на дочь, но Зоя сделала вид, что не поняла, о чем беспокоится мать.

Конечно, больше всех суетилась Иринка. Мать Иринки, как бы невзначай, уронила, чтобы слышал Павел:

— Станет известной артисткой и не поглядит в нашу сторону.

Павла кольнули ее слова: глубоко в душе он таил тревогу, что именно так и может случиться.

К Зоиному дому подошли соседи, девчата с семеноводческого участка, участники художественной самодеятельности, старик Михеев, почтальон Тихон.

Заведующий клубом, учитель Красновский, сердечно напутствовал ее:

— Зная ваши способности и ваш настойчивый характер, Зоя, я уверен, что вы достигнете цели. Но никогда не забывайте Дубовку, школу, где вы учились, своих товарищей — словом, всех тех, кто вывел вас на светлую дорогу.

Гирш не поехал на станцию.

— Приеду в город, посмотрю, как ты устроилась. Каждую субботу будем ждать от тебя писем. Счастливого пути!

По-отечески поцеловал Зою, усадил Мотрю и Елену в машину, а сам покатил в другую сторону.

Почтовый поезд стоит три минуты. Мотря и Елена так суетились вокруг Зои, так тараторили, что Павел не смог сказать Зое тех слов, которые он мысленно повторял вчера и сегодня.

Зоя помахала ему рукой уже из окна вагона. Поезд скрылся из виду, а он все еще, озадаченный, стоял на перроне.

Мотря и Елена, баянисты, провожавшие Зою, уехали.

— Я останусь, — сказал Павел шоферу.

Он почувствовал себя одиноким и побрел по велосипедной тропке вдоль железной дороги.

Павлу так и не удалось еще раз поговорить с Зоей. А прощание с ней оказалось неожиданно холодным, девушка как будто чуждалась его в эти последние два Дня.

Холодное ноябрьское солнце, опавшая листва, которую шевелил резкий утренний ветер, усилили безотчетную досаду и недоуменье Павла.

Все получилось далеко не так, как он мечтал.

16

В Дубовку Павел вернулся под вечер; как обычно в воскресный день, улицы были многолюдны, и Павлу казалось, что каждый встречный готов сказать ему:

«Ну что, уехала и даже не попрощалась как следует… Зря расстраиваешься, все равно Мотря не допустит, чтобы ты женился на Зое. Забудь ее».

Возле своей калитки стояла Лукерья, мать Иринки. Павлу не могло прийти в голову, что Лукерья целый день высматривала его, зная, что Лукьяниха, проводив Зою, уехала в больницу к зубному врачу.

Со слов Иринки Лукерья оценила обстановку и решила — настал момент. Иринка подробно рассказала о том, как Мотря оттесняла Павла от Зои, не дала ему и слова сказать ей.

— Артистка ему только ручкой помахала, — смеялась Иринка.

Она давно ревновала подругу, и не только к Павлу. Лукерья пригласила Павла зайти к ним в гости.

Павел зашел. Его стали угощать — налили чарку, другую, третью… И в каждую, казалось, вливали яд, отравлявший его чувство к Зое.

— Мотря когда вернулась со станции, так прямо на улице хвасталась, что ее Зоя вскоре выйдет замуж за этого… Соболевского.

Это была чудовищная ложь. И она легко ранила растревоженное сердце Павла.

Иринка сидела рядом и как бы утешала Павла, а по сути еще больше растравляла его рану. И в нем проснулась ярость. Он встал из-за стола и без фуражки выскочил на улицу, на ходу расстегивая ворот гимнастерки.

Падал первый редкий снежок. Гирш увидел Павла, ломающего забор возле Зоиного дома. Он подошел к Павлу, молча взял его в охапку, посадил в коляску мотоцикла и отвез домой.

Рано утром Гурко пришел к Павлу, сел за стол и положил на него руки. Павел сидел у окна, не подымая глаз, желтый после выпивки. Лукьяниха кончиком головного платка утерла слезу и хотела выйти.

— Оставайтесь, Прасковья Лукьяновна. Никаких секретов тут нет. Может, найдется кислое молоко? — вдруг спросил парторг.

Лукьяниха поставила на стол большой кувшин, новый, с яркой глазурью.

— Славный кувшинчик. Хорошо, что не перевелись мастера такой красивой посуды, — сказал Гирш.

Павел охотно пил молоко, от него не отставал и Гирш.

— А насчет заборов, так я за свою жизнь столько наломал бы их, если посчитать все обиды… Однако поговорим о деле. Понимаешь, мы, по сути дела, не оправдываем ту землю, которой владеем. И людям и государству мы даем слишком мало. Наша земля может дать урожай в пять-шесть раз больший, чем мы снимаем. Колхоз должен стать фабрикой с разными отделениями — зерновым, птичьим, фруктовым и так далее. Должны действовать моторы, моторы и еще раз моторы. А кто ими управлять будет? Хлопцы, которые не знают, как запустить самый простой двигатель?

Бывает, что наши машины скоро выходят из строя, потому что с ними плохо обращаются. И это есть. Но главное — ими просто не умеют управлять.

Доярки ругают «елочки» и «карусели», а почему? Потому что ничего не понимают в технике и часто только портят ее.

Так что нам, как никогда, нужны техники, специалисты. Надеяться только на районные школы механизаторов нельзя. Организуем свою школу при наших мастерских. Я вот… составил список. Все записавшиеся хотят учиться… Обучать будем все: Михеев, ты, я, главный агроном и так далее.

Срок учебы — один год. Конечно, часть из них, окончив школу, уедет в город, но пусть половина останется, и то будет хорошо.

Начальником школы назначим тебя, не освобождая от работы в мастерских. Вон сколько молодежи в Дубовке, как говорится, бьет баклуши, ходит без дела. Разгребать вилами навоз им мешает среднее образование, а к мотору они охотно станут, за руль сядут без разговоров, потому что будут работать мотористами, механиками, электриками.

За то, что мы будем учить их, они, например, будут обязаны работать на строительстве нового клуба. Хорошо?

— Хорошо, — твердо сказал Павел.

— Может, ты считаешь, что это у Гирша такая умная голова, что это он все придумал? Нет, это придумал Горобец, секретарь райкома. И не он придумал. Партия давно указывала: молодежь, изучайте технику. А мы слушали, постановляли и на небо поглядывали — пойдет дождик или нет. Так что приступай, Павел. Поставь дело как следует, чтобы школа работала как хорошие часы. И тебе просто некогда будет ломать чужие заборы. Чувства чувствами, а дело делом. Нечего из себя строить забулдыгу-запорожца. Хотя и Сечь имела хороших мастеров — кузнецов, оружейников, кораблестроителей и даже музыкантов.

Гирш, как всегда, ушел внезапно. Павел надел теплый пиджак и тотчас отправился в мастерские. Шел по улице с высоко поднятой головой, вдыхая морозный, живительный воздух.

17

После нетактичного поведения Касатенко на заседании правления Гирш побеседовал с Акимом Федоровичем с глазу на глаз в кабинете председателя правления. Наступали сумерки, но свет не включали.

— Если бы каждый член нашей артели работал хотя бы в половину своих возможностей, наше хозяйство сразу выросло бы.

— Разве люди плохо работают? — тихо спросил Касатенко.

— Ну что с того, что женщины с тяпками идут на прополку три-четыре километра туда и столько же обратно? Поту, трудов много, а толку мало. Не таких урожаев от нас ждут.

— Это верно. Конечно, нам предлагают — покупайте удобрения, осваивайте технику, а кто на ней работать будет?

— Давай создадим свою школу механизаторов. Примем в нее окончивших среднюю школу.

— А кто их учить будет?

— Ты, я, Павел Роденко, Михеев, Красновский, главный агроном. Учителей найдем. Пусть парень или девушка только понюхают мотор, двигатель, а там они и сами станут вникать во все. Будут свои кадры, надежные. Для них и клуб построим.

Касатенко спохватился:

— На какие деньги?

— А на те, что в банке.

— А технику на какие выкупать?

— В кредит. Все окупится. И очень скоро. Сейчас мы на фруктах, на ранних овощах, меде выезжаем. А фермы наши даже расходы не оправдывают. Партия давно указывает нам верный путь, а мы приветствуем указания партии и опять ждем, пока нам пришлют механиков, электриков, машинистов. И всё просим — сбавьте план.

Мирно и душевно до поздней ночи беседовали Гурко и Касатенко.

— Да, надо серьезно думать о смене, — заключил Аким Федорович. — Это верно.

Он вынул из сейфа давно хранимые чертежи типового клуба.

— Ладно, Гирш, построим клуб. Я считаю — пусть без роскоши, но просторный, — добавил он.

Вскоре после этой встречи с председателем и состоялся разговор Гирша с Павлом.

18

На городском вокзале Зою неожиданно встретил Борис Соболевский: о дне ее приезда ему сообщила Лариса Викентьевна. Зоя и обрадовалась, и огорчилась — вернее, насторожилась. Борис тоже был удручен — он не надеялся, что Зоя Гурко будет такой сдержанной, официальной, ведь он столько сделал для нее. Зоя встретила его как доброго знакомого.

«Все-таки чувствуется недостаток воспитания», — подумал Соболевский с явной снисходительностью.

Он довез Зою на машине отца до музыкального училища. Увидев Ларису Викентьевну, Зоя засияла, рванулась к ней. Лариса Викентьевна одним взглядом оценила внешний вид Зои, ее скромное осеннее пальто, туфли на микропористой подошве, шерстяной платочек и простоватую сумочку.

Прослушивание Зоиного голоса состоялось в консерватории. На экзамене присутствовал директор консерватории. Об этом позаботилась Лариса Викентьевна. Она села за рояль.

Профессор Гуреев был заметно насторожен, не ошибся ли он, дав Зое лестный отзыв во время фестиваля.

Профессор хотел быть абсолютно объективным, ему предстояло решить — быть ли Зое Гурко студенткой подготовительного отделения консерватории. Он сел в стороне — профессору не хотелось видеть выражение лиц присутствующих здесь педагогов.

Лариса Викентьевна вручила ему листок, на котором было обозначено, что будет исполнено экзаменуемой.

В том, что Зоя обладает природно поставленным голосом удивительной силы и редкой красоты, сомнения не было.

Надо было проверить — заложены ли в ней обязательные качества будущей певицы, поет ли она «от сердца», чувствует ли она, о чем поет.

Зоя запела. Профессор Гуреев сидел с полузакрытыми глазами, но зорко следил за ней, и ему слышалась то тихая печаль украинской девушки Наталки, то страстные призывы и тоска чистой души, он видел просторы украинских степей, залитые лунным светом дремлющие сады, чуял их запахи, а то ему слышалось озорное веселье задорной вдовы или прощание с товарищами идущей на смерть героини-партизанки. Профессор невольно одобрительно улыбнулся: он убедился, что экзаменуемая «не играет», что ее не испортили доморощенные педагоги. И это решило судьбу Зои.

Ее зачислили студенткой двухгодичных подготовительных курсов при консерватории и предоставили место в общежитии.

19

Матрена Григорьевна получила подробное письмо от Зои о том, как она устроилась. В письме было сказано много лестного о Лиде Боженко, ее соседке по комнате.

Павел тоже ждал письма. Еще издали он заметил Тихона у калитки своего дома и убыстрил шаги. Почтальон долго рылся в сумке, словно испытывая терпение Павла, затем подал ему газету и письмо из сельхозинститута, приславшего условия поступления на заочное отделение.

Тихон не уходил. Он знал, какое письмо ждет Павел, и его мучило стариковское искушение сказать: Мотря вот получила письмо от Зои, а ему, Павлу, почему-то нет письма. И вообще Тихон не прочь был покалякать с получателями писем. Конечно, обо всем, что происходит в мире, Тихон имел свое особое мнение.

Пока Павел тут же на улице просматривал письмо из сельхозинститута, Тихон топтался, крякал, заглядывал в сумку и наконец не выдержал:

— Мотря получила письмо. А тебе нету.

— Нет так нет.

Павел спрятал письмо в карман, резко повернулся и вошел в дом.

Письмо из института Павел спрятал, чтобы не дать матери новых поводов для огорчений, ибо Лукерья, мать Иринки, рассказала Лукьянихе, сгустив при этом краски, что Зоя, уезжая, неласково простилась с Павлом.

И надо сказать, Лукерья добилась своего: она заронила в душу Лукьянихи мысль: зачем Павлу журавль в небе, когда рядом красивая, проворная Иринка.

Войдя в дом, Павел сел за стол и внешне спокойно стал читать газету. Он не должен распускаться. Одно дело мечты, надежды, другое — долг и собственное достоинство.

Павел не винил Лукерью, подпоившую его в тот день, укорял только себя: что он за коммунист, если при первом же смятении чувств смалодушничал. Не он ли на комсомольском бюро полка страстно выговаривал однополчанину за то, что, получив неласковое письмо от любимой девушки, тот самовольно отправился в Ленинград, напился и опозорил честь солдата.

А как сам он поступил? Не лучше того солдата. Собственно говоря, что случилось? В чем Зоина вина? Просто ей тогда на станции трудно было совладать с матерью и Еленой…

Вот и сейчас он не получил письма. Всякое можно подумать. Нет, он не станет опускать голову. У него хватает дел… Взять хотя бы курсы механизаторов. Не так все просто, как вначале казалось Гиршу.

Действительно, записалось на курсы довольно много молодежи, но в первый день учебы пришли не все. Помещение мастерских не приспособлено для классных занятий. На первом занятии у разобранного двигателя стоял шум, многим не видно было, как разбирали мотор.

Сейчас занятия перенесли в клуб, один двигатель установили на сцене, за киноэкраном, другой — в комнате для кружков, третья группа занимается в мастерских. Педагоги нашлись среди шоферов, демобилизованных офицеров.

Расписание помог составить директор школы. Но на все нужно время. А ведь он решил стать еще и студентом-заочником.

Вот перед ним лежит обширная программа первого курса.

«А как же другие учатся?» — сказал Павел себе.

Один выход — поменьше спать, не терять драгоценного времени. Павел вновь убеждал себя, что правильно поступил, оставив мечту об Урале, куда его звал однополчанин. Он теперь все чаще начинал думать о своем будущем. Мечты вселяли уверенность, бодрили его.

Не раз он размышлял: через пятнадцать — двадцать лет их Дубовка ничем не будет отличаться от города. Вполне возможно, что тогда горожане будут стремиться в Дубовку. Если тут и через двадцать лет не окажется оперного театра, так скорый электропоезд решит и эту задачу. Уже сейчас любители оперы едут из Рязани в Москву на спектакли и в тот же вечер возвращаются домой. Нет, Дубовку он не оставит. По крайней мере, пока не станет образованным инженером-механиком.

А как же Зоя?

Павел ниже опустил электролампу под круглым абажуром и написал Зое письмо. Писал взволнованно, откровенно.

Утром прочел письмо, оно показалось ему неумным, навязчивым, мелким, обидным для Зои. Не раздумывая, Павел порвал его и сжег.

Днем его вызвали на пункт пастеризации молока — не. работало электроустройство. Мотря деловито ответила на его приветствие и нарочито громко сказала помощнице:

— Какое хорошее письмо пришло от Зои. Тебе привет.

Иринка, встретив Павла, соврала:

— Получила письмо от Зои. Спрашивает, как идет работа с семенами.

— Я тоже получил письмо. Тебе привет, — отпарировал Павел.

Иринка прикусила губы. Недоверчивая усмешка Павла уже слишком наглядно изобличила ее.

Вернувшись домой, Иринка долго плакала, она поняла, что Павел никогда не свяжет свою судьбу с ней. Он готовится поступать в сельхозинститут, по ночам сидит над книгами и почти не заглядывает в клуб, который, очевидно, потерял для него интерес. Да и Гирш как-то сказал:

— Павел Роденко — это будущий крупный специалист. У него железная хватка.

20

Написав матери и Гиршу первое письмо, Зоя решила написать и Павлу. «Дорогой Павел», — начала она и задумалась. О чем писать? О том, как ее встретили, как прослушивали, о Лиде… Но когда прочитала написанное, письмо показалось ей холодным, каким-то официальным, без душевной теплоты.

Такое письмо только огорчит Павла. А других слов она не находила. «Что случилось?» — спрашивала она себя. И не могла ответить. Нарочно перебирала в памяти встречи на берегу реки… Сейчас они казались ей не столь яркими и не так волновали ее, как в те часы.

Письмо к Павлу в тот вечер так и не было написано. Может быть, причиной этому послужило настойчивое напоминание Ларисы Викентьевны:

— Лирическими чувствами надо научиться управлять. Они нередко помогают будущему артисту, но чаще всего уводят в сторону. Не раз придется выбирать — или четырехчасовая работа у рояля, или свидание с другом. Поговорка старая, но верная — искусство требует жертв.

Дубовка лежала под снежным покровом. В эту пору ее украшали белые сады, оживляли высокие, почти прозрачные дымы над крышами, сверкающие снега на окрестных полях.

Жизнь в Дубовке не замирала и зимой. Наоборот, в клубе допоздна горел свет, курсы механизаторов работали вовсю, шло строительство склада для химикатов, навесов для дорогостоящей техники и крытых токов для сушки зерна.

Лес в этой полосе, где расположена Дубовка, — извечная мечта колхозов и совхозов. Его приходится самим заготовлять на севере и доставлять в свой колхоз или совхоз по долгому железнодорожному пути.

Но Дубовке повезло, в двадцати километрах от нее началось строительство крупнейшего сахарного завода. Завод стал контрактовать сев сахарной свеклы, заключать договоры с колхозами.

Гирш, как главный механик, немедленно отправился на строительство и договорился: будущий завод предоставляет колхозу бракованные бетонные опоры — столбы, шифер, панели для складов, навесов и, конечно, некоторые материалы для строительства клуба.

Кроме того, он взял напрокат канавокопатель. За все это колхоз обязался поставлять строителям молоко и овощи.

Правда, возникла опасность — часть обученных на курсах парней уйдут на сахарный завод, которому до зарезу нужны всякие специалисты.

— Посмотрим, — утешал себя Гирш, зная наперед, что завод несомненно поглотит значительную часть выпускников.

— Придется подумать о заработках механизаторов, — сказал Павел.

Касатенко промолчал. Ему, как и раньше, подобные речи были не по душе, и он этого не скрывал. По ночам Аким Федорович вздыхал об ушедших временах, когда у председателя колхоза было значительно меньше забот.

А сейчас… На станцию прибыли химикаты — организуй транспорт, идет ремонт многочисленной техники — заботься о запчастях, наладь обмен семян, думай о необходимых кормах для скота, следи за удоями, привесами, береги кадры, строй клуб, склады, навесы… Подымай зябь, вникай в севооборот, приобретай племенных производителей, запасайся горючим, оказывай содействие индивидуальным застройщикам, торгуй на районном колхозном рынке, обеспечь школу и учителей топливом, сей, убирай, обмолачивай, выполняй поставки и отвечай на многочисленные директивы…

То и дело — подписываешь чеки, ведомости, перечисления… А тут еще Гирш, которому больше всех надо.

Гирш между тем собирался в город — посмотреть, как живет Зоя.

Он хотел видеть ее агрономом, врачом, но не артисткой. Больше всего его пугало, что Зоя станет эстрадной кочующей певицей. Он не верил, что она когда-нибудь станет настоящей артисткой.

Прочитав несколько раз письмо, Гирш решил при удобном случае съездить к Зое вместе с Еленой и Мотрей.

21

Сельскохозяйственный институт в виде исключения решил зачислить Павла в январе на заочное отделение, как демобилизованного солдата.

Над Дубовкой выли свирепые метели. Строительство колхозных объектов временно приостановилось. Павел решил съездить в город: мол, надо приобрести учебные пособия. Но, безусловно, влекло его туда иное…

За все время от Зои пришло лишь одно письмо. Он сто раз перечитал дорогие страницы, и все же они не утешили, не успокоили его.

Павел ответил пространным, на восьми страницах, письмом — рассказал Зое обо всем, что тревожит его. И не получил ответа. Письмо это взяла со столика в вестибюле Лида Боженко, чтобы передать его Зое, вложила в книгу и где-то выронила. Целую неделю Лида мучилась — не знала, как быть. Затем рассказала все Зое.

— От кого? Ты запомнила?

— От П. Роденко, кажется…

Зоя ничего не сказала Лиде, но в душе огорчилась.

Шли дни, и Дубовка все больше отдалялась. Близкими становились Лариса Викентьевна, ее дом, педагоги, которые, к слову, не баловали ее похвалами, — наоборот, требовали от нее больше, чем от других, и не скрывали этого.

Библиотекарь курсов, пожилая женщина в очках, как-то строго заметила Зое:

— Вам, именно вам, нужно много читать. — И подбирала ей книги об искусстве.

Комсорг курсов, будущий скрипач, часто осведомлялся, не устает ли она, и умножал число комсомольских поручений.

А Соболевский… И он не оставлял Зою без внимания. Зое не приходилось думать о билетах на просмотр новых фильмов, на концерты филармонии.

Матрена Григорьевна слала по почте деньги, в которые включены были некоторые суммы от Гирша и Клены. Им хотелось, чтобы их Зоя выглядела не хуже других.

Приехав в город, Павел прямо с вокзала отправился в общежитие курсов. Вахтер — строгая и важная женщина — пристально оглядела Павла, его полупальто, ушанку, ладные сапоги, чемоданчик и, поняв, что парень из села, смягчилась: она сама не так давно жила в деревне, и ей было приятно увидеть парня в сапогах. Ей порядочно осточертели всякие франты, которые нет-нет да и прорываются на третий этаж, в общежитие девушек.

А этот стоит смирный, говорит уважительно.

Вахтер охотно позвонила по внутреннему телефону на третий этаж и пригласила Гурко сойти вниз.

Павел увидел Зою. Она спускалась по широкой лестнице в желтом с черным, не виданном им досель красивом платье. Увидел другую прическу; ему показалось, что и походка Зои стала иной.

Зоя улыбнулась, не убыстряя шага, приблизилась к Павлу и протянула руку.

— Здравствуй. Сегодня приехал?

— Только сейчас.

Зоя взглянула на вахтера.

— Родич приехал? — добродушно усмехнулась сторожиха.

— Да, — сказала Зоя.

— Что ж… Пусть пройдет. Тем более сегодня выходной.

Павел поднялся вслед за Зоей на третий этаж и вошел в ее комнату. Лида была дома. Она радушно встретила Павла и, вспомнив потерянное ею письмо, смутилась и покраснела.

Зоя оживилась, глаза ее потеплели, она подробно расспрашивала о делах в Дубовке, но плохо слушала ответы, следила за Лидой — какое впечатление на нее производит тот, чье письмо она утеряла.

Павел достал из чемодана сверток:

— От моей мамы…

— Спасибо… — сказала Зоя и положила сверток на столик. В свертке было копченое сало, домашняя колбаса и небольшая банка меда.

— Я заварю чай, — предложила Лида и быстро удалилась.

Павел, вздохнув, сказал:

— Я послал тебе большое письмо.

— Знаю. Его потеряли. Я его не читала.

Павел хотел было спросить, почему она ему не написала об этом, но… в комнату без пальто, постучавшись, вошел Соболевский.

— Павел приехал, — просто, без смущения сообщила Зоя.

Соболевский приветливо поздоровался с Павлом и взглянул на часы.

— Мы идем в театр, на дневной спектакль, — сказала Зоя. — Пойдем с нами, Павел. Лида уступит свой билет.

— Нет, не пойду. И вообще, я спешу. До свидания. — Нахмурившись, Павел резко повернулся, снял с вешалки пальто и ушанку, торопливо оделся и, забыв на вешалке шарф, вышел из комнаты, бросив в дверях еще раз: — До свидания.

Зоя поспешила вслед за ним, догнала и, протянув шарф, вскинула брови:

— В чем дело?!

— Ни в чем.

— Вот именно. Как ты смеешь так вести себя?

— Теперь я понимаю, почему ты не ответила на мое письмо. Да и раньше понимал.

— Зачем же было приезжать?

— Я по делу приехал. В сельхозинститут.

— Так и сказал бы. Тем более незачем играть роль дикаря.

— Ясно. Для тебя сейчас люди из Дубовки кажутся дикарями.

— Я на такие обвинения не отвечаю.

— Как же, без пяти минут знаменитая певица.

— До этого еще очень далеко, хотя времени на это потребуется гораздо меньше, чем тебе для того, чтобы стать воспитанным человеком.

— До свидания.

— Всего хорошего.

Лида, шедшая по коридору с горячим чайником в руках, изумилась: Зоя и ее гость резко повернулись каждый в свою сторону и разошлись.

— Что случилось?

— Борис пришел.

— Понятно. Ну и пусть идет.

Лида внутренне обрадовалась, теперь ей уж не так совестно было за потерянное письмо. Войдя в комнату, Зоя обратилась к Соболевскому:

— Борис, вы меня поймете. Я не в состоянии идти в театр. Идите вдвоем.

Соболевский и Лида ушли. Зоя надела пальто и вышла на зимнюю улицу. Сперва направилась по привычному маршруту в консерваторию… Затем вернулась в общежитие.

Да, она неоправданно холодно встретила Павла и наговорила ему обидных слов, назвала дикарем. А он ведь хороший, простой… Человек чистой души. Как ей теперь поступить? Где может сейчас находиться Павел? Может быть, поехал в сельхозинститут? Но сегодня воскресенье. Зоя вернулась в общежитие и позвонила в институт. Ей ответили — сегодня с 16 до 20 часов будет проводиться консультация для студентов-заочников.

В шестнадцать часов Зоя вошла в здание сельхозинститута и у окна приемной увидела Павла — неприступного, оскорбленного.

— Павел, нам нужно поговорить.

Взгляд Павла потеплел, он готов был устремиться к Зое и даже крикнуть — «поглядите, это моя Зоя пришла…». Но тут же опустил голову и сквозь зубы процедил:

— По-моему, нам не о чем говорить.

Зоя несколько секунд постояла, глядя поверх головы Павла на портрет какого-то ученого, и, повернувшись, неторопливо пошла к выходу. Лицо ее пылало.

Дверь закрылась, и Павел остался стоять у окна, задумчивый и огорченный, он уже понял, что вел себя непростительно грубо. Он еще мог догнать Зою, добиться прощения, но упрямство взяло верх: «Не хочу унижаться».

22

Еще до отъезда Павла в город в колхозе имени Ватутина прошло общее собрание членов артели, на котором слушали годовой отчет председателя правления.

Хотя все показатели были удовлетворительными, все же Аким Федорович беспокоился. Правда, в райкоме не возражали против кандидатуры Касатенко — в случае, если члены колхоза вновь изберут его. Все-таки хозяйство колхоза расширялось, укреплялось, становилось более рентабельным.

Но за две недели до собрания Аким Федорович вызвал раздражение у многих членов артели, главным образом у механизаторов.

Бухгалтерия представила председателю ведомости на оплату их труда. Аким Федорович не поверил глазам.

— Интересно, кто такие заработки оплачивать будет? — спросил он главбуха.

— Расчеты сделали правильно. Мы начисляли за полученную колхозом продукцию исходя из прибыли.

— Из прибыли! А вы готовы ее разбазарить! Сократите сумму процентов на тридцать. Ну, на двадцать.

— Сократить невозможно. Люди уже знают, сколько они заработали.

— А вы объясните им — произошла ошибка.

— Этого я делать не стану.

— А я вам указываю.

— Напишите на ведомостях.

Касатенко написал длинную резолюцию, которая начиналась словами: «В интересах укрепления экономики колхоза…»

Механизаторы зашумели, хотя на сторону Касатенко стали садоводы, огородники, работники мастерских: прогрессивная, премиальная система оплаты труда в колхозе имени Ватутина их-то не особенно поощряла.

— Чего им, этим механизаторам, еще надо?! — поддержал Касатенко Тихон. — Понакупили телевизоры, мотоциклы, трюмо, кожаные пальто… Своим бабам всякие капроны. Ишь какие! Панами стали.

Сгоряча Тихон заговорил об этом в доме механизатора Семена Радченко, но ему пришлось спешно ретироваться, и второпях он забыл получить деньги за конверты и марки.

Никогда еще на отчетно-выборное собрание не приходило столько народу, как в этот раз.

Отчетный доклад председателя колхозники выслушали спокойно. Секретарь райкома Горобец внимательно наблюдал за присутствующими. «Как изменился внешний вид сельских жителей!» — думал он. Почти все мужчины в хороших костюмах. Женщины в шелковых платьях. Молодежь вся одета по-городскому.

Наверное, многие из этих молодых людей получили специальное образование и работают трактористами и комбайнерами, знают электромотор, умеют обращаться с химикатами…

Конечно, нередко у них нет еще в должной мере главного — умения беречь машины и правильно ухаживать за ними, потерянную гайку еще нередко заменяет проволока. На фермах кое-где еще грязновато, на колхозных дворах еще частенько лежит всякий хлам. «Но и это вскоре уйдет в прошлое», — рассуждал Горобец.

— Начнем прения, — объявил председатель. — Кто желает слова?

По залу пробежал шепот.

Первой встала работница птичьей фермы.

— Вот у нас два детских сада. А вы поглядите, какая там теснота. Повернуться негде. Еще когда правление постановило построить новые детсады! Вот я побывала на строительстве сахарного завода. Посмотрели бы вы, какие там детские сады и ясли строят! Неужели нашим детям не положено такое счастье, как заводским? Или, может быть, мы уж такие бедные? Разве мы не согласны сами построить сады, своими руками? Почему правление не подумает об этом?

Женщины зашумели, заговорили. В адрес бригадиров посыпались упреки. Оказывается, некоторых членов колхоза бригадиры обходят, не посылают на выгодную работу и, таким образом, лишают их хорошего заработка. Больше всех шумела бойкая и острая на язык Христя.

— А ты уже забыла, что я каждый день палкой стучал в твои окна, приглашал тебя на работу, а ты пряталась от меня, а потом огородами на базар уходила?

— Забыла! А ты хочешь, чтоб я опять пряталась? Хочешь, чтобы опять не выходила на работу?

Теперь смеялись женщины, подзадоривали соседку: «Не сдавайся, Христя!»

С места порывисто вскочил Семен Радченко, размахивая длинными руками подошел к столу.

Он обрушился на председателя, осуждал его за отсутствие делового размаха в работе, за бюрократические замашки.

За ним выступил и Павел.

— Наши мастерские плохо работают. Но это не беспокоит главного механика товарища Гурко. А было время, когда Гирш Исаакович беспокоился и привозил нужные станки и инструмент. Техники, новой, сложной, стало больше, а внимание главного механика к ней убавилось. Председатель правления товарищ Касатенко, скажу откровенно, слишком много времени проводит в своем кабинете. А он обязан ежедневно объезжать поля, фермы, семеноводческий участок, бывать в мастерских, в бригадах, в садах… А не заставлять людей ходить к нему в правление на прием. Нет, отяжелел наш Аким Федорович. Перспективы не видит.

Молодежь поддержала Павла…

Горобец коротко обрисовал пути, по которым колхоз должен идти вперед, отметил несомненные успехи в развитии механизации труда в колхозе. Несмотря на резкую критику деятельности председателя, Касатенко все же опять избрали в правление.

Гирш и Аким Федорович вышли с собрания последними.

Над Дубовкой стояла морозная беззвездная ночь.

— Как ни крути, Гирш Исаакович, а мне пора сдавать свой пост другому, — начал Касатенко.

Гирш молчал. Похоже было, что он согласен с Акимом Федоровичем.

— Такой открытой критики в мой адрес я еще не слыхал. Правильно говорили и указывали, что я не вижу перспективы. Завтра на правлении попрошу освободить меня.

— Что за важность, что тебя сильно критиковали. Подумаешь… И меня не меньше твоего критиковали, хотя это было пе на партийном собрании. Важно, что критиковали по-людски, с душой. По-твоему так выходит — коммуниста покритиковали, а он обиделся и ушел в отставку. Не расстраивайся, Аким. Вот что я тебе скажу. Первое — ты хороший хозяин. Умеешь считать и придержать рубль. Это неплохо. Второе — человек ты честный. Правда, грубоватый, зато зря ничего не обещаешь. А сказал — держишь слово. Третье — тебя, прямо скажу, боятся. Ты не постесняешься и призовешь к порядку любого. Так что дисциплину держишь на высоте. По секрету, именно за это тебя еще раз избрали. Поработаем еще, раз партия доверяет нам.

Было уже очень поздно.

— Ну, как там Зоя? — вдруг спросил Аким Федорович.

— Пишет — хорошо.

— Ага.

И они разошлись по домам.

Утром Аким Федорович подписал платежные ведомости механизаторам.

23

После своего неоправданного грубого поведения в здании сельхозинститута Павел отправился на вокзал пешком и дорогой укорял себя:

«Как же это я так? Ведь Зоя разыскала меня, пришла… А я… от ревности с ума сошел! Эх!»

На вокзале он увидел в киоске «Книгу о вкусной пище» и не раздумывая купил ее для Матрены Григорьевны. Самому вручить подарок Зоиной матери он не решился, послал книгу с мальчишкой.

Мотря спросила мальчика:

— От кого?

— Павел прислал… Лукьянихин.

Книга насторожила Матрену Григорьевну: неужели Зоя все-таки дала слово этому парню, раз он ей подарки присылает?

Когда правлению колхоза понадобилось послать в область человека, Гирш сказал жене:

— Готовьтесь, завтра поедем в город.

Мотря и Елена захлопотали. Напекли пирогов, зажарили цыплят…

Зое не телеграфировали, чтобы не беспокоить ее: поезд приходит в город в шесть утра. Остановились в гостинице. Мотря и Елена привели себя в порядок и отправились в магазины, а Гирш пошел по своим делам.

И только в пять часов вечера они приехали в общежитие.

— Гурко еще не пришла, — заявила дежурная, но в этот момент сзади послышалось:

— Мама!

Приезд Зоиных родных обрадовал Лиду Боженко: она любила поесть, а Зое привезли много вкусных вещей.

Вечером, к большому удовольствию Матрены Григорьевны, появился Соболевский.

Борис пригласил Зоиных родных в гости. Вместе со всеми отправилась к Соболевским и Лида. Мать Бориса, Розалия Александровна, знала, что в Дубовке Борис не раз гостил в доме Гурко, и решила достойно встретить друзей сына.

Семью Гурко принимали радушно. После обеда профессор увел Гирша в свой кабинет и стал расспрашивать о жизни и делах колхоза.

Борис наблюдал — нравится ли его матери Зоя? Он все не решался просить Зою петь, девушка она с характером, может отказаться, не объясняя причины.

Выручил профессор. Вернувшись с Гиршем в столовую, он обратился к Зое:

— Борис много хорошего рассказывал о вас. Смею просить…

За рояль сел Борис. Зоя предложила спеть дуэт вместе с Лидой. Затем вдруг попросила Бориса принести скрипку, и тогда полились звуки народных мелодий, которые когда-то на скрипке исполнял ее отец. Эти мелодии не раз напевала ее мать. Матрена Григорьевна тихо шептала:

— Ах, доню, доню!..

Отложив скрипку, Зоя попросила спеть что-нибудь Лиду. И наконец, запела сама:

Чого ж вода каламутна…

Профессор, словно догадываясь, о чем думает Гирш, сказал ему:

— У Зои большие способности…

Семья Соболевских проводила гостей до самой гостиницы. Матрена Григорьевна в душе торжествовала.

В первые минуты после ухода Соболевских Зоя не могла понять, почему у нее на душе остался неприятный осадок. Соболевские приняли их с искренним радушием. Борис не давал понять, что приглашению родных Зои в его семью придает какое-то особое значение. И все же, когда Зоя вернулась в общежитие, ей стало не по себе.

Она перебирала в памяти все, о чем говорилось у Соболевских. Как будто ничего особенного и не было. В чем же дело?

Наконец поняла: ее пребывание в доме Соболевских носило характер своеобразных смотрин.

— Неужели? — подумала Зоя вслух.

Ну да, так оно и есть. Теперь понятно, почему Розалия Александровна так внимательно разглядывала ее, почему Борис уделял столько внимания ее матери и не жалел похвал Гиршу. Борис, наверное, считает, что он осчастливит Зою, если введет ее в свою семью…

В комнате было темно. Зоя не включала свет, словно боялась, что при свете рассеются ее сомнения, а ей хотелось додумать все до конца.

Вдруг она представила себе Павла, его ясный, серьезный, вопрошающий взгляд.

«Неужели, — казалось, спрашивал Павел, — все, о чем мы говорили с тобой на берегу реки, забыто тобой?»

— Нет! — громко сказала себе Зоя.

Не был спокоен и Павел. Уже в ту минуту, когда Зоя покидала длинный широкий коридор сельскохозяйственного института, он готов был догнать Зою и просить у нее прощения.

Что же удержало его? Ревность? Оскорбленное чувство?

Высокомерным он себя не считал. Воспитывали его комсомол, армия, они были для него хорошей школой.

С того дня, когда Зоя приходила в институт, на его душе лежал камень, Павел укорял себя: при виде Соболевского убежал из общежития, как мальчишка, дурно обошелся с Зоей в институте, когда она разыскала его. А ведь из-за нее, если быть откровенным с собой, он не поехал на Урал, остался в Дубовке. Сумел же он стать выше личного, настоять, чтобы она поехала учиться.

Все эти горькие раздумья не покидали Павла, когда он возвратился в Дубовку. Чтобы рассеять их, Павел написал Зое большое письмо, в котором откровенно рассказал и о своей ревности к Соболевскому, и о том, как глубоко любит ее. В какой-то мере, писал он, виновата и Зоя. Зачем ей этот Соболевский? Чего он ходит к ней?

Прошла неделя, месяц — ответа на письмо не было. Тогда его стала мучить другая мысль: не случилось ли чего-нибудь с Зоей? Правда, в Дубовку не доходило никаких слухов об этом. А может быть, от него что-то скрывают? Конечно, Матрена Григорьевна все знает о дочке. Хотя он и чувствовал неприязненное отношение к нему Зоиной матери, все же решил зайти к ней.

Дом Матрены Гурко стоял в центре села, рядом с домом Гирша. Оба дома приметные, под цветным шифером, огорожены невысоким затейливым забором. В обширном дворе протянулись мощеные дорожки. Сад и огород у Матрены и Гирша были общими.

Едва Павел приблизился к Зоиному дому, как почувствовал запах белой акации. Сирень уже отцвела, но Павлу казалось, что он чувствует и ее запах. Перед домом между ветвистыми яблонями стояла голубая скамья, на которой иногда сиживала с книгой Зоя. Вот у этой калитки с железной задвижкой он прощался с ней, а во дворе Зою всегда ждал беспокойный Гирш в белой рубахе.

Павел открыл калитку. Вокруг дома пестрели цветы, среди них выделялись красные маки. По краю огорода выстроились подсолнухи, вилась вокруг жердочек фасоль. По двору гордо расхаживала индейка с индюшатами.

Гревшийся на солнце потомок степных овчарок, серо-коричневый Серко, увидев Павла, прижал голову к вытянутым лапам и вопросительно посмотрел на знакомого ему пришельца рыжими глазами: мол, зачем пожаловал, уважаемый? Все же он не выдержал и для порядка несколько раз вызывающе тявкнул.

На пороге показалась Матрена Григорьевна; вытирая руки о фартук, она удивленно взглянула на Павла, но все же приветливо улыбнулась.

— Заходи, Павел Прохорович!

Назвав Павла по имени и отчеству, она в какой-то мере придала встрече полуофициальный характер.

Павел вошел в светлую, в три окна, просторную комнату, от которой в равной мере веяло и селом и городом. Зеркальный шкаф, стулья, диван, люстра напоминали о городе. Ковровые дорожки, цветы в кадочках, фотографии в рамочках, гарусные салфетки на телевизоре, запах чабреца и мяты говорили о том, что это сельские жители.

На этажерке на видном месте лежала подаренная им книга «О вкусной пище».

В доме Матрена Григорьевна сменила полуофициальный тон на откровенное радушие. После некоторых общих фраз о дубовских новостях Павлу не терпелось спросить, часто ли Матрена Григорьевна получает от Зои письма.

Со своей стороны, Матрена Григорьевна сейчас по-иному смотрела на Павла, против воли признаваясь себе: «А ведь каким видным, каким самостоятельным, культурным стал этот Павел».

Собственно говоря, она впервые после его возвращения из армии столкнулась с ним так близко.

Зоина мать все увидела: и хорошо сшитый серый костюм, и белую с крахмальным воротничком рубашку, и красивый галстук, и смелый, открытый взгляд. Одним словом, парень хоть куда.

И вообще он стал выделяться в Дубовке. Через три-четыре года станет инженером. Да, такой, как Павел, может далеко пойти. Из Дубовки вышли на большую дорогу многие.

Не давая Павлу приступить к главному, Матрена Григорьевна гостеприимно предложила:

— Пойдем, Павел, у меня как раз вареники с творогом и с вишнями горячие, угощу…

Они перешли в другую комнату, которая служила столовой, хотя тут у стены стояла широкая кровать. Из столовой узкая дверь вела в Зоину комнату: Зоя смотрела оттуда на Павла, портрет ее висел напротив дверей.

— Садись. Садись, Павел. — Матрена Григорьевна поставила на стол расписную мисочку с варениками, рядом поставила сметану и налила в высокую рюмку крепкой наливки.

Павел попробовал отказаться, но услышал:

— Зову не на беду, а на еду.

Налила и себе рюмку и присела напротив Павла.

— Наливка из той шпанки, которую ты не раз в моем саду пробовал, когда еще мальчишкой в школу бегал.

Павел покраснел: Матрена Григорьевна как-то поймала его в саду и отодрала за уши, и он долго после того избегал ее.

— Я, Павел, давно хотела поблагодарить тебя за книгу…

— Это подарок всех наших механизаторов. За вкусные блюда, которыми вы кормите нас во время уборки.

В страдные дни Матрена Григорьевна неизменно превращалась в главную повариху. В эту пору горячая пища доставлялась на поле почти круглосуточно в больших термосах. Уборка, сушка и обмолот зерна шли и ночью.

Павел уже понимал, что с Зоей ничего не случилось, ибо Матрена Григорьевна выглядела веселой и вообще как будто помолодела за последнее время. Ведь ничто так не молодит человека, как радость. Только сейчас он заметил, что Зоя очень похожа на мать: такая же осанка, такие же блестящие волосы, только глаза у Зои, очевидно, отцовские — глубокие, внимательные, немного печальные.

Матрена Григорьевна принесла подаренную ей книгу и перелистала несколько страниц.

— Спасибо. Хорошая книга.

— Зоя вам пишет? — спросил вдруг Павел.

— Пишет, да не часто, — неохотно ответила Матрена Григорьевна. — Готовится ехать в Киев, на конкурс.

Он сразу почувствовал себя чужим, посторонним в этом доме.

Из соседней комнаты послышался громкий бой стенных часов. Павел невольно встал, словно часы напомнили ему, что пора уходить.

«Значит, Зоя не пишет ему», — подумала Матрена Григорьевна, глядя на нежданного гостя.

— Будете писать Зое, передайте привет, — прощаясь, сказал Павел.

— Передам, — равнодушно ответила Матрена Григорьевна.

И хотя она проводила Павла с приветливой улыбкой, тот, очутившись на улице, всей душой ощутил — он зря надеялся на откровенность Матрены Григорьевны.

Павел шел по улице подавленный. Какая-то неуемная сила гнала его вперед, он долго бродил по окраинам Дубовки, стараясь быть подальше от людей.

«Ничего с Зоей не случилось… Просто не хочет писать мне. Выходит, все кончено. Вот почему так весела и приветлива была Матрена Григорьевна. Она все знает», — размышлял Павел.

Он не заметил, как снова очутился на главной улице, сумрачный, неприкаянный.

— Все мечтаешь! — услышал он рядом с собой.

Его нагнала Иринка. Ее пытливые глаза выжидательно уставились на Павла: ничто больше не могло так встревожить его, как разлад с Зоей. Что произошло между ними, она не знала, но что Павел не получает от Зои писем, Иринке было известно. И негаснувшая надежда вновь окрылила ее.

Через несколько дней Иринка явилась в дом Павла, якобы за книгой.

Павел прилег немного отдохнуть и крепко заснул. Лукерья хотела разбудить его — пора было идти в правление, — но не решилась: пусть поспит еще немного.

Во сне Павел шевелил губами, лицо его осеняла, как показалось матери, детская улыбка.

«Ему снится что-то хорошее», — решила она.

В самом деле, Павлу снилась Зоя.

Солнечный день. Он ждет Зою в саду. Она спешит к нему в незнакомом ему голубом с белой горошинкой платье.

«Когда же ты пришлешь письмо?» — спрашивает он.

«Какое письмо? Я тебе не собираюсь писать. Ты…»

Зоя протянула руку, словно хотела оттолкнуть ею от себя… Павел открыл глаза и увидел Иринку, она тронула его лоб.

— Хватит спать! Счастье проспишь! — воскликнула она задорно.

Павел от досады еще минуту не шевелился, но, услышав голос матери, поднялся.

Чтобы начать разговор, он сказал Иринке:

— Вчера на правлении решили послать тебя на курсы. Будешь учиться, как надо обращаться с доильными аппаратами «елочка» и «карусель». Я поддержал твою кандидатуру.

Иринка просияла, внимание Павла льстило ей.

— Спасибо, Павлуша, — кокетливо, сверкая глазами, сказала она, прощаясь с ним.

Девушка стала вертеться вокруг Лукьянихи, расспрашивая ее о здоровье, о домашних делах, не забывая упомянуть о своих успехах.

В модном платье она выглядела сегодня нарядной, была приветливой и оживленной. Ушла от Лукьянихи поздно вечером, так и не дождавшись Павла.

Все же своим посещением Иринка осталась довольна, ибо Лукьяниха ни словом не обмолвилась о Зое. А это уже что-то значило.

Иринка и не догадывалась, что Павел не заметил ни ее нового платья, ни сияющих глаз и даже не помнил, о чем она говорила ему.

24

Перед отъездом на курсы Иринка опять прибежала к Павлу:

— Уезжаю. Послезавтра начало занятий.

— Желаю успеха, — ответил Павел.

— Тебе ничего не надо передать?

— Нет. Ничего.

— Я напишу тебе, как там на курсах.

— Напиши.

— Ответишь?

— Обязательно.

— Тогда напишу, что и как.

У нее на языке все вертелось: «А что передать Зое?», но, видя, что Павел хмурится, не решилась спросить об этом.

Учеба на курсах увлекла Иринку. Автоматизация и механизация процессов производства на фермах, новейшая аппаратура, требовавшая серьезных знаний в смежных областях, заинтересовали ее. Кроме того, она вернется уже не рядовой колхозницей, а техником, специалистом, это должно приблизить ее к Павлу, думала девушка.

На образцовой ферме, где проходили занятия, все выглядело как в научной лаборатории. Молоко из доильных аппаратов поступало в специальные охлаждающие устройства, а затем, после пастеризации — прямо в цистерны, увозившие его в магазины или на разлив в бутылки. Тут же работает небольшой опытный маслозавод.

Иринка была так загружена занятиями теоретическими и практическими, что у нее не оставалось времени написать матери письмо.

Однако она не забывала, что здесь, в городе, находится Зоя. И хотя мать сообщила, что скоро с военной службы должен вернуться Ваня Каштанов, который давно считался ее женихом, Иринка в ответном письме даже не упомянула о нем. О Павле же она думала постоянно. Не раз садилась за стол, чтобы написать ему. Начинала письмо и бросала: написанное ничего не могло сказать Павлу о главном, сказать же прямо о том, что он ей мил, у Иринки не хватало решимости. Она даже не знала, как обратиться к нему. Написала: «Здравствуй, — Павел!» — и зачеркнула. Наконец решилась: «Здравствуй, дорогой Павел! Давно собиралась написать тебе, как обещала, да все некогда… Ученье идет хорошо, здесь я узнала много интересного…»

Потом пошли вопросы о дубовских делах. В конце письма Иринка осмелела и дописала: «Очень тоскую… Не дождусь минуты, когда увидимся. Напиши, скучаешь ли ты… Всегда думающая о тебе Ирина Михеева».

Павел ответил коротеньким шутливым письмом.

Письмо это не охладило Иринку, наоборот, в ее сердце вспыхнул гнев: на пути к ее счастью та же преграда — Зоя, ее бывшая подруга.

Теперь Иринка убеждала себя, что она никогда не любила Зою, и ревностно искала в ее характере и коварство, и высокомерие, и другие дурные качества, убеждала себя в том, что Зоя всегда была ее недругом. Раз так — надо действовать.

Пропустив однажды вечерние занятия, она отправилась к Зое в общежитие.

— Иринка! Чего же ты до сих пор не показывалась? Мама мне писала, что ты на курсах, — обрадовалась Зоя.

Иринка тоже бросилась обнимать Зою и затараторила о курсовых делах:

— Совсем нет времени. Столько предметов и практических занятий…

— Иринка, как ты похорошела, просто красавица, — искренне восхищалась Зоя. — Ну, что тебе пишут из Дубовки?

— Мама ничего особенного не пишет… Павел написал, что скучает… Я уже от него три письма получила… такие смешные… Ха-ха-ха.

Для убедительности она вынула конверт с письмом Павла, однако не выпускала его из рук. Зоя не спросила, о чем пишет Павел, и предложила чаю.

Иринка надеялась, что Зоя все же спросит о Павле, хотя бы упомянет его имя, что ее слова о письмах Павла к ней выведут Зою из равновесия, и теперь недоумевала — то ли Зоя вполне уверена в себе и в чувствах Павла, то ли у них произошел разрыв.

Через две недели Зоя принесла Иринке два свертка.

— Тебе не трудно будет доставить их в Дубовку?

— Кому?

— Вот этот маме, а этот Павлу.

Иринка вспыхнула и не очень любезно промолвила:

— Что ж, могу доставить.

Зою удивил ее тон, и она сказала:

— У тебя, наверное, много своих вещей. Так я отправлю это почтой.

Иринка опомнилась: нет, она не может не взять, это было бы глупо.

— Что ты, Зоечка. Непременно передам, — и забрала у подруги свертки.

Зое не понравилась выходка Иринки, ее задел снисходительный тон. Невольно Зоя вспомнила, с какой многозначительностью Иринка сообщила о переписке с Павлом. Любопытно, чего добивается подруга? Может быть, ее, Зоиной, ссоры с Павлом? Очень похоже на это. Вспомнились какие-то намеки матери, подружек… Впрочем, все это глупости. Не таков Павел. Пусть он своенравный, порой резкий, невыдержанный, но несомненно искренний, верный своему чувству.

Но поведение Иринки заставляет думать, что она потеряла подругу. Что поделаешь? Зоя улыбнулась.

Зоины посылки не давали Иринке покоя. Особенно та, что предназначалась Павлу.

Наверное, в ней есть письмо. Надо прочесть его. Иринка уже хотела вскрыть посылку, но помешали подруги, вернувшиеся в общежитие. Пришлось все вложить в чемодан. Иринка решила, что вскроет Зоину посылку в поезде или дома, до того, как вручит ее Павлу. Но ощупав посылку для Павла, она поняла, что это книги, и несколько успокоилась.

Приехав домой, Иринка еле дождалась вечера, ей хотелось вручить пакет лично Павлу.

Лукьяниха встретила ее как-то особенно приветливо. Сразу усадила за стол, внимательно выслушала рассказ об успехах Иринки на курсах. Посылка лежала на стуле.

— Кто прислал? — спросила Лукьяниха, хотя не сомневалась, что это от Зои.

— Кто же еще может прислать, — усмехнулась Иринка.

— Ну, как она там, певунья наша?

Иринка пожала плечами, стала теребить бахрому скатерти, делая вид, что ей трудно отвечать.

— Ну, как она живет? — повторила вопрос Лукьяниха.

— И не знаю. Три раза приходила к ней и только раз застала. У ней там столько знакомых, кавалеров, — выпалила Иринка.

Лукьяниха в упор посмотрела на гостью. Иринка покраснела. Мать Павла поняла, что Зоина подружка соврала.

— Насчет кавалеров ты зря. Зоя не как другие…

Вошел Павел. Иринка вскочила и протянула Павлу руку.

— С приездом! — весело поздоровался Павел.

— Спасибо. А я тебе посылку привезла. От Зои.

— Спасибо. Это книги.

Павел все же не удержался, развернул сверток и первым делом извлек письмо. Иринка по лицу Павла старалась угадать его содержание и теперь ругала себя, почему заранее не прочитала его.

От Лукьянихи не ускользнуло волнение Иринки, оно неприятно поразило ее. Пока Павел не изменил своего отношения к Зое, всякое посягательство на него Лукьяниха встречала в штыки, хотя чувствовала, что с каждым днем между Зоей и Павлом вырастает пока еще невидимая преграда, стена.

С другой стороны, она считала, что Иринка никак не под стать ее Павлу, будущему инженеру.

Письмо Зои и взволновало, и огорчило Павла. Он не раз перечитал скупые строчки.

«Приходится много читать. Я очень мало знаю о многом, что касается искусства, даже не слышала о некоторых вещах. Отставать от других не хочу и поэтому лишаю себя развлечений, досуга. Всегда помню, что учиться меня послала Дубовка, и я обязана оправдать ее надежды».

В таком духе было написано все письмо. Об их отношениях — ни слова.

В конце стояло: «Привет маме. Твой друг Зоя».

Павла охватило смятенье. Она все еще обижается. Нет, тут дело не в обиде. Может быть, ему следует немедля переехать в город. Ведь в ту ночь на берегу реки Зоя предлагала ему последовать за ней. Он студент института, никто в Дубовке не станет укорять его, не назовет малодушным.

Нет, прежде надо выяснить их отношения.

В конце апреля Касатенко и Гурко выехали на Кубань для ознакомления с опытом прославленных колхозов.

В колхозе «Кубань» Усть-Лабинского района председатель правления в подробной и обстоятельной беседе обосновал успешную практику колхоза, который одним из первых внедрил денежную оплату труда членам артели.

Слушали председателя правления человек тридцать, приехавшие из разных областей.

Беседовали с людьми в поле, на фермах, в бригадах, на птицефабриках.

— Мы с вами находимся в четвертой бригаде, — сказал на второй день председатель.

Гости увидели длинный одноэтажный каменный дом под железной крышей. Перед домом цвели клумбы, вокруг него на жердях вились виноградные лозы. За домом раскинулся яблоневый, хорошо ухоженный сад.

В стороне от дома виднелись столовая и кухня. Под яблонями стояли столы, скамьи. Тут же стоял «титан» — столовая в любое время могла предложить посетителю горячий чай.

Метрах в ста от столовой расположились бригадные мастерские, здесь работали слесари, токари, кузнецы, наладчики, столяры.

Напротив мастерской гости увидели обширную бетонированную площадку и на ней бригадную технику: комбайны, веялки, косилки, прицепной и навесной инвентарь, тракторы.

Дальше, в углу двора, имелся бетонный склад горючего, над ним шумели тополя и акации. Возле склада чисто, не видно мазутных пятен и луж. Тут была еще одна небольшая площадка, на ней регулировались сошники сеялок и прицепные орудия при помощи натянутой бечевки и колышков. Зубья борон и сошники должны походить на зубья хорошей расчески.

— Ну, внешнюю сторону бригады вы запечатлели, — продолжал председатель. — Теперь о главном: допустим, плановики колхоза установили, что бригаде номер четыре надлежит сдать столько-то пшеницы, столько-то овощей, фруктов, винограда и так далее — на сумму, примерно, тридцать тысяч рублей. А бригада номер четыре сдала продукции па сумму тридцать пять тысяч рублей, то есть больше положенного количества пшеницы, овощей. В таком случае эти пять тысяч сверхприбыли остаются в бригаде, правление ими не распоряжается. В бригаде существует совет членов бригады, в него не входят ни бригадир, ни секретарь партбюро. Этот совет распределяет между членами бригады сверхприбыль. Допустим, тракторист заработал за год тысячу рублей. Значит, из общей прибыли ему начисляется, примерно, еще по десять копеек на каждый рубль, то есть еще сто рублей — и к ним процентное количество зерна, овощей, фруктов, меду. Однако совет бригады не всем начисляет премии, совет лишает ее тех, кто прогуливал, не выходил на работу в страдное время, плохо ухаживал за машинами, допускал брак. В руках бригадного совета имеется и еще один вид поощрения. Посмотрите вот на эту упряжку: не правда ли, лошади сытые, ухоженные, повозка в полной исправности, упряжь смазана. Почему? Очень просто. На ремонт упряжи, ковку лошадей в год положено по плану, скажем, двадцать рублей. А ездовой в конце года представил комиссии бригады хорошо откормленных лошадей, в хорошем состоянии повозку, которую он не ремонтировал за счет колхоза весь год. Тогда семьдесят пять процентов с суммы, отпущенной на ремонт, вручается ездовому. То же самое у трактористов. Если в течение года его трактор работал безотказно, ему выплачиваются «ремонтные деньги». В этом случае модница так не ухаживает за своей прической, как наш механизатор за своей машиной. Обратите внимание, по полю движется сеялка. Сеют арбузы. А кто на сеялке? Агроном бригады. У него есть свободное время, вот он и становится сеяльщиком. Почему? Потому что выгодно поработать в поле. Но помимо материальных поощрений у нас действуют и моральные. О них расскажет секретарь партбюро бригады механик Яровой.

К гостям подошел механик Яровой, коренастый человек, бывший танкист.

— На этом стенде каждый день счетные работники точно отмечают, сколько вчера заработал каждый член бригады. И всем видно, кто и как работал. Прошу посмотреть на флагшток. В шесть утра мы поднимаем его на глазах всей бригады. А вечером его опускает тот, кто работал хуже других. На днях был такой случай. Тракторист допустил брак во время пахоты, и ему пришлось опустить флаг. Всю ночь этот тракторист перепахивал свой участок. Зато утром он сам поднял флаг. В бригаде работают агитаторы, которых объединяет совет агитаторов колхоза. Один агитатор, допустим, прикреплен к мастерским, другой к механизаторам, третий к огородникам… Если среди его подопечных кто-то проштрафился, то совет агитаторов интересуется: в чем тут дело? И агитатор обязан объяснить причину.

Агитаторы ведут беседы, распределяют пригласительные билеты, литературу, интересуются бытом, неполадками в семье члена бригады, помогают советом и держат тесную связь с парткомом, — заключил секретарь партбюро. — Мы несколько лет подряд обращали главное внимание на экономическую мощь нашего колхоза, мы не строили роскошных стадионов, пользовались старым клубом… Но активно строили детские сады, ясли, дом отдыха, помогали членам колхоза строить дома… И сейчас все это сказалось.

Гости осмотрели фермы, птицефабрики, маслозавод, рыбное хозяйство.

В пять утра Аким Федорович и Гирш Исаакович видели, как на мотоциклах, мотороллерах, велосипедах члены колхоза торопятся к месту работы. Им был дорог каждый час, каждая минута.

В правлении колхоза тихо.

— Все дела решаются в бригадах, — пояснил секретарь парткома, статный человек с университетским значком на лацкане пиджака.

— Все-таки в колхозе «Кубань» имеются порядочные денежные накопления, — с удовлетворением заметив Аким Федорович, когда они возвращались в свой колхоз.

— Кто же против этого возражает? — ответил Гирш.

25

В мае в консерватории стало известно — в Киеве состоится республиканский конкурс студентов и молодежи. В Киев поедет студенческий хор и некоторые солисты — певцы и музыканты.

Еще в раннем детстве в характере Зои определилась одна черта: она, как и дед, не терпела похвал и покровительства. Зоя еще в детстве не переносила, когда ее пытались погладить по голове, поцеловать в щечку. Излишняя похвала вызывала у нее досаду, вспышку гнева.

В Дубовке она с глубокой искренностью объясняла заботы о ней со стороны Бориса благородным желанием открыть дорогу ее дарованию.

Правда, Борис ни разу ни словом, ни жестом не дал ей повода думать иначе.

Но, встречаясь с Борисом в городе, она стала угадывать, что он влюблен в нее, что настанет день, когда он скажет решающее слово. Между тем Зоя не любила его. Порой его подчеркнутая воспитанность, некоторая манерность, поучающий тон вызывали у нее явное раздражение, она видела в этом открытое покровительство, а в нем она не нуждалась.

Ей казалось, что Соболевский в последнее время держит себя как человек, которому она всем обязана.

«Да, мы дружим, но любить его я не собираюсь», — говорила себе Зоя.

И вот накопившееся раздражение прорвалось…

Как-то Соболевский заехал за ней на машине отца, предварительно пригласив Зою на футбольный матч. «Москвич» тихо катил по городской набережной вдоль кленовой аллеи.

Борис с удовлетворением подмечал мимолетные взгляды прохожих, словно говорившие: какая красавица сидит рядом с ним.

У очередного светофора Борис сказал Зое:

— Теперь я уверен, что солисткой на фестивале будете вы… Я говорил с деканом.

— Напрасно. И больше никогда этого не делайте.

— Почему?

— Не терплю покровителей.

— Но я ваш друг.

— Тем более. Прошу вас повернуть к общежитию. Я на матч не поеду, — вдруг резко потребовала она.

— Что с вами, Зоя? Мне не хотелось бы…

— Тогда я вернусь автобусом.

— Вы можете мне объяснить, в чем дело?

— Нет.

Соболевский немного помедлил и, улыбаясь, повернул назад, не подозревая, что его снисходительная улыбка окончательно выведет из себя Зою, оборвет их дружбу.

— Вот тебе и колхозница, — уже иронически усмехнулся он, высадив Зою.

26

Вернувшись с Кубани, Аким Федорович по-иному оценил Дубовку, хозяйство колхоза, свою прежнюю деятельность. Увиденное на Кубани произвело на него сильное впечатление.

Стояла середина мая. «Газик» катил по широкой пыльной улице. Пыль густым слоем уже осела на палисадниках, деревьях, кустах сирени. У здания правления на бревнах и просто на травке сидели люди, чего-то ждали.

«Знают, что нет хозяина, — заметил про себя Касатенко. — «Все вопросы решаются в бригадах», — вспомнил он слова парторга колхоза «Кубань».

Вечером Касатенко собрал бригадиров и их помощников, заведующих фермами, мастерскими и специалистов и подробно рассказал обо всем, что они с Гиршем видели в колхозе «Кубань». Обсуждали, как лучше перестроить работу бригад, что надо сделать в первую очередь.

— Общего собрания созывать не будем. Убеждать людей будем делом. И не сразу, а постепенно…

Нельзя сказать, чтобы все члены колхоза имени Ватутина приняли опыт кубанских колхозов. Лодыри сперва приуныли, а затем стали рассуждать.

— Заводские порядки заводят, всё по гудку. А по уставу я имею право отработать норму трудодней, — говорил Павлу один из работников мастерских.

Как-то ранним утром Аким Федорович поехал в район… Сидя в машине, озабоченно осматривал поля. Вдруг он словно очнулся, что-то встревожило его.

— А ну-ка потише, — сказал Аким Федорович шоферу.

Вдоль железной дороги протянулась широкая полоса сочной травы, и на ней виднелась как будто знакомая фигура. Косарь ловко работал косой — размашисто и плавно. Машина остановилась. Касатенко не ошибся: косил Авдей Охрименко, который только на днях уверял, что его мучает жестокий радикулит. Потому ему и дали легкую работу — он подвозил корма на ферму, где работала его жена.

— Доброе утро, Авдей. Радикулит свой лечишь? — усмехнулся Аким Федорович.

Раздосадованный Авдей опустил косу и побагровел.

— Это я так… Пришел брату помочь…

— Хорошо помогаешь. Вот сколько накосил… Может быть, когда здесь управишься, своему колхозу поможешь? Хотя бы для фермы, на которой твоя жена трудится, накосишь травы. А то снова сел бы на комбайн…

— А зачем ему комбайн, когда у него жена хорошо зарабатывает, брат помогает, — поддержал Акима Федоровича шофер.

Через несколько дней в клубе организован был вечер животноводов. До начала по традиции играл оркестр, на столе президиума лежали заготовленные грамоты, подарки для премирования лучших.

Гирш Исаакович поручил заведующей молочной фермой:

— Обязательно пригласите на вечер Авдея Охрименко.

— Тебя тоже отмечать будут, — сказала Авдею заведующая фермой. — Непременно приходи.

«Как отмечать? — подумал Охрименко. — Не иначе смеются надо мной». Но не пойти он не посмел.

Председательствовал главный зоотехник, но в президиуме сидел и Аким Федорович. После сообщения главного зоотехника Касатенко встал и сказал свое слово от имени правления. Потом спросил:

— Авдей Охрименко здесь?

— Есть! Вот сидит, — раздались голоса.

Касатенко рассказал, как Авдей косил траву для своего брата — железнодорожного обходчика.

— Пускай объяснит людям, почему он лодырничает, — послышались голоса.

Авдей поднялся на сцену. Жена его, сидевшая в заднем ряду, опустила голову.

Зал притих. Все ждали, что скажет этот тридцатидвухлетний розовощекий человек. Гирш, сидевший за столом, сделал движение, словно хотел встать. Взоры обратились к нему, но Гурко, положив руки на стол, повернул голову в сторону Авдея и своим глуховатым голосом произнес:

— Вот… Скажи, Авдей, людям — что с тобой делать? Сам скажи.

Многие, в свое время слышавшие эти слова из уст Гирша, улыбнулись — кто виновато, кто с удовлетворением.

— Правильно, Гирш! Пусть Авдей сам скажет, — послышалось из зала.

Авдей еще пуще покраснел и затоптался на месте.

— Может, на строительство пойдешь… Например, каменщиком? — спросил его Гирш.

— Пойду, — ответил Авдей, не поднимая глаз.

— А на свое место, помощником комбайнера? — спросил Касатенко.

— Пойду.

— Значит, будем считать, что ты уже вылечил свой «радикулит»? Так?

— Так, — выдавил Авдей и, махнув рукой, сошел со сцены под смех всего зала.

День был знойный. Земля дышала хмельным ароматом душистых трав и спелых хлебов.

Почтальон снял с плеча тяжелую сумку, сел на ящик недалеко от вагончика полевого стана и вытер пот с лица.

Легкий ветерок чуть колыхал созревшие хлеба. Вдали, в разливе золотой пшеницы, двигался комбайн. Сделав широкий разворот, он направился к полевому стану.

Старик вынул из футляра очки, вытер стекла полой пиджака, надвинул их на нос и развернул газету.

Матрена, хлопоча на бригадной кухне, еще издали увидела почтальона.

«Далась ему эта газета, — с досадой подумала она, — присосался к ней, как клещ к конской шее».

Наконец она не выдержала и поспешила к Тихону.

— Что, Афанасьевич, есть для меня письмо? — спросила она запыхавшись.

— Кажись, нет. Сейчас посмотрим. — И почтальон стал рыться в сумке.

— Возится, словно рак в сети, — сердилась Матрена Григорьевна.

— Пишет тебе дочка на четырех листочках, а как кончит писать, прибегу сказать, — ответил почтальон в своей обычной манере, но, заметив, что Матрена помрачнела, сочувственно добавил: — Не тужи, Григорьевна, будет тебе письмо от дочки, непременно будет.

— Ладно, не успокаивай. Сама знаю.

К полевому стану приближались два комбайна. Сделав разворот, они остановились, послышались голоса комбайнеров и их помощников.

— Дедушка Тихон! Есть мне письмо? — крикнул кто-то с комбайна.

— А мне?

— А мне?

Вслед за комбайнерами пришла обедать полеводческая бригада Насти Додоновой. Все окружили почтальона.

Тихон Афанасьевич любил эти минуты, когда одни с надеждой, другие с тревогой устремляли на него нетерпеливые взгляды. Письма из сумки дед Тихон вынимал не торопясь, как говорили про него, — тянул жилы. Он точно знал, кто с кем переписывается. От него не были скрыты самые глубокие сердечные тайны. Вглядываясь в обступивших его людей, он по блеску глаз, по яркому румянцу на щеках безошибочно угадывал, у кого радостно замирает сердце в ожидании письма, а у кого грудь ноет от бесполезной надежды. К таким относился и Павел.

В первую очередь Тихон стал извлекать из сумки письма потолще, в конвертах со штампами учреждений.

— Тебе, Артемий, письмо из академии, — сказал он пчеловоду Белокурову.

Вынув второй толстый пакет, он неторопливо прочитал адрес.

— Давай, давай! Это мне с заочных курсов, — подскочил к нему Мишка Воробьев. — Что-то больно редко присылают материал.

— Знаем мы, Мишка, что у тебя на умишке: одним глазом в книжку, а другим на Иришку, — сказал старик.

Кругом захохотали, а Воробьев покраснел.

Почтальон участливо добавил:

— Ну, не робей, воробушка-воробей.

— А тебе… товарищ Настя, — сказал он, повернувшись к Додоновой, — всеобщее «здрасьте». Писем целый ворох, и каждое словно порох.

Позже всех на мотоцикле подъехал к полевому стану Павел. Еще недавно он, бывало, мчался навстречу почтальону, едва тот покажется вблизи стана, а теперь даже не посмотрел в его сторону. Мрачный подошел к рукомойнику. Его давно перестала интересовать раздача писем.

Матрена Григорьевна подошла к длинному, накрытому белой клеенкой столу и принялась разливать борщ в тарелки. Все быстро уселись за стол и дружно застучали ложками.

Сумка деда Тихона все еще была туго набита, и только теперь он по-настоящему начал опорожнять ее: начал раздавать газеты и журналы. Покончив с ними, почтальон сел на табурет и удовлетворенно вздохнул.

— Присаживайтесь, Тихон Афанасьевич, — раздались голоса. — Пообедайте вместе с нами.

— Спасибо!

Павел, обедая, перелистывал поданный ему почтальоном журнал «Огонек». Внезапно он бросил ложку на стол.

— Что с тобой? — удивилась сидевшая рядом Настя Додонова и, скосив глаза на раскрытую страницу, всплеснула руками: — Девоньки! Это же Зоя! Наша Зоя! Глядите, девчата!

Девушки вскочили с мест и сгрудились за спиною Павла, впившись глазами в журнал.

— Матрена Григорьевна, глядите! — громко крикнула Настя, высоко подняв журнал над головой. — Это же наша Зоя! — От волнения Настя забыла, что «наша Зоя» — родная дочь Матрены Григорьевны.

Матрена чуть не уронила поднос. Хорошо, что стоявшая рядом помощница успела подхватить его.

В моменты сильного возбуждения Матрена Григорьевна всегда переходила на родной украинский язык.

— Ой! Голуби мои! Да пустите ж меня поглядеть на мою дочку!

Толпа расступилась. Зоина мать взяла журнал, хотела прочитать надпись под портретом, но буквы запрыгали у нее перед глазами.

— Настенька, прочитай-ка, что тут написано.

Настя, взяв у нее журнал, торжественно прочитала:

— «Лауреат Всеукраинского конкурса Зоя Гурко…»

Когда Матрена Григорьевна, взволнованная и счастливая, осталась одна, к ней подошел Тихон и высказал свое мнение:

— Эге! Теперь понятно, отчего твоя Зоя перестала писать Павлу. Возгордилась, значит. Знай, мол, наших: мы лауреаты!

Матрена Григорьевна ничего не ответила, она не слышала, что сказал почтальон.

На выпускном вечере подготовительного отделения консерватории Зоя добилась заслуженного признания. Особый успех выпал на ее долю после исполнения «коронного» номера — «Ой не світи маяченьку».

В воздушном белом платье Зоя была очень привлекательна. После концерта к ней подошел профессор Гуреев.

— Поздравляю. Отлично. С этого часа вы несомненная студентка консерватории. Будете получать стипендию имени Николая Витальевича Лысенко, дарование которого вы сегодня блистательно прославляли. Вам остается только одно — работать и работать как можно больше. Или, как говорят моряки, — так держать!

— Непременно, Виталий Николаевич.

— Здесь находятся деятели филармонии. Помните, Зоя…

— Понимаю.

Художественный руководитель филармонии после весьма восторженных похвал перешел к делу.

— Предлагаем вам гастроли по столичным городам. С филармониями сотрудничают, как вы знаете, известные оперные певицы…

— Вот когда стану известной, тогда, вероятно, не откажусь. А сейчас… уезжаю в Дубовку.

— На родину?

— Да.

— Ну что ж… Счастливого пути.

Зоя поняла, что корзина великолепных роз, преподнесенных ей, — от Бориса Соболевского.

Вскоре он пришел сам.

— Никогда не забуду, Борис Владимирович, что именно вам я обязана тем, что буду в консерватории. Я никогда и не помышляла об этом. — Зоя протянула Соболевскому руку и еще раз поблагодарила его.

Соболевский настойчиво приглашал Зою в гости, чтобы в семейном кругу отметить успешное окончание подготовительного отделения, но она решительно отказалась.

После экзаменов и всех треволнений, сопутствующих им, к Зое пришло относительное успокоение.

Она ехала домой почтовым поездом, делающим остановки на самых маленьких станциях.

В купе находилась только одна пассажирка, пожилая молчаливая женщина, и Зоя имела возможность думать, вспоминать, мечтать.

А не думать нельзя было. О чем она грезила в Дубовке? В сущности, ни о чем. Даже не стремилась в высшее учебное заведение, хотя Гирш не раз говорил о дальнейшей учебе. Школу закончила не блестяще. Внимание уделяла лишь истории и литературе.

Нежданно появился Соболевский. Да, именно он внушил ей — надо учиться пению, музыке. На этом настаивал и Павел. Прошло всего два года. Все изменилось. Сейчас она ни за что не перестала бы учиться. А ведь как много работала эти два года. Жертвовала всем: отдыхом, развлечениями, театром, жестоко гасила свои сердечные порывы. И всегда ощущала над собой власть Дубовки. Словно видела воочию лица Касатенко, Гирша, Павла, своих подруг и как бы слышала их голоса:

«Смотри, Зоя. Тебя послала учиться Дубовка. Мы тут пашем, сеем, убираем… Так что учись как следует».

Ей написали: когда Дубовка слушала ее голос из Киева, люди говорили: «Это наша Зоя поет».

Чем ближе поезд подходил к станции, тем учащенней билось Зоино сердце… Совсем иной она уезжала отсюда всего два года назад. Да, совсем иной. А сейчас… Ее голос уже слышала вся Украина.

Мелькнула старая водокачка, белое здание станции, клумбы на перроне… Вот мама, тетя Елена… Шофер Касатенко — Леня Голубев… А Гирша нет.

Зоя выскочила из вагона без чемодана. А поезд стоит всего три минуты.

Хорошо, что Леня догадался и побежал в вагон за чемоданом. Вместо «газика» у подъезда стоял бежевый «Москвич».

— Богатеем, — сказала Матрена Григорьевна, — на легковых теперь ездим.

Зоя приехала в Дубовку незадолго до знаменательного дня — Дня урожая. К нему готовились все: клуб, оркестр, пионеры, комсомольцы, пожилые люди, механизаторы.

Гирш это время находился на сахарном заводе и вернулся домой вечером вместе с директором завода Максимом Платоновичем.

В доме Матрены Григорьевны зажгли праздничную люстру. Гирш зашел поглядеть на Зою.

— Приехала наша студентка. Похудела. Выглядишь как настоящая артистка. Вот подарок. Надевай.

Гирш протянул Зое футлярчик с модными золотыми часиками.

— В магазине сахарного завода купил. Премирую за правильное поведение, — пояснил он. И ушел, не дождавшись, пока Зоя раскроет футлярчик.

Гирш в свое время предсказал, что только часть слушателей школы механизаторов останется в Дубовке. Так оно и случилось. Многие ушли на сахарный завод, оснащенный современным оборудованием. Зато в колхозе остались самые надежные парни и девушки, крепко связанные с Дубовкой личным хозяйством, семьей. Среди них было человек пять демобилизованных.

Павел теперь заведовал не только мастерскими, но и гаражом. Это было выражением особого доверия к нему.

Павел Роденко знал: в армии за малейшее упущение при уходе за оружием строго взыскивалось, например, за грязную винтовку или пулемет. Но то была винтовка. А сейчас каждая боевая машина стоит многие тысячи народных денег. Это не раз подчеркивали командиры, наказывая провинившегося.

«А трактор? Комбайн? Электромотор? Дождевальная установка? Почему в колхозе считается нормальным, если тракторист, комбайнер бросает машину, где ему вздумается, оставляет ее грязной, варварски обращается с ней, ломает, портит ее по недосмотру, халатности и не несет никакой ответственности за это?.. За сохранность машины несет ответственность шофер такси, водитель троллейбуса, пилот самолета. А колхозный механизатор?» — размышлял Павел.

«Ведь стоит вовремя заметить разболтавшуюся гайку, шайбу, своевременно закрепить ее — и машина осталась бы в строю», — думал новый заведующий мастерскими и автогаражом.

Павел не терпел нерях: сам весь в мазуте, и машина его выглядит не лучше.

Став заведующим, Павел продолжал работать механиком. Если ферме или полеводам срочно требовался механик, электротехник, Павел нередко шел туда сам.

Всегда в чистом комбинезоне, свежей рубашке, выбритый и подтянутый, он всем своим видом словно говорил: вот каким должен быть современный колхозный механизатор.

Молодые парни стали подражать ему. Но это была только внешняя сторона дела. Требовалось главное — научить людей бережному отношению к машине.

Как-то маленький, шустрый, быстроглазый тракторист Николай Марченко вернулся с поля. По стуку мотора Павел понял — трактор не в порядке. Осмотрев машину, Павел с укором взглянул на тракториста:

— Загубил ты свой трактор. Он, как загнанный конь, смотрит одним глазом на тот свет.

— Сам знаешь, трактор старый, изношенный, — начал оправдываться Марченко.

— Тебе вручили исправную машину, а ты вывел ее из строя, вот мы и отремонтируем трактор за твой счет, — заявил Павел.

— Как за мой счет? Ишь придумал!.. Попробуй только, — возмущался Марченко.

Тракторист поднял шум. Его поддержали некоторые механизаторы. Конфликт разбирался на правлении. Назначили экспертную комиссию, и та представила половинчатое решение, которое больше устраивало Николая Марченко, чем Павла Роденко.

Павел потребовал создать новую комиссию, в которую вошли бы представители «Сельхозтехники». Новое заключение четко гласило — виноват тракторист Марченко.

Вскоре редакция районной газеты получила письмо, в котором заведующего мастерскими П. Роденко обвиняли во всех смертных грехах.

В Дубовку приехал корреспондент газеты.

Председатель правления собрал механизаторов, шоферов и работников мастерских и предложил им обсудить письмо, посланное в редакцию.

Обстановка в мастерских в эти дни была сложной. Некоторое недовольство новым заведующим по временам давало себя знать. Став заведующим, Павел как-то задержался возле слесаря Мишина, чубатого здоровяка, что-то мастерившего из металлических трубок.

— Что это? Поливальный агрегат? — спросил Павел.

— Ага. Сосед попросил.

— Неужели зарплаты не хватает? Или разбогатеть задумал?

— Так я же даром.

—: Ты даром, а за колхозные трубки деньги уплачены. На колхозном дворе тебя ждет, между прочим, жатка, ее надо отремонтировать.

В очередном выпуске колхозный «Радиокрокодил» привел в известной сатирической обработке разговор заведующего мастерскими Павла Роденко и слесаря Мишина.

Тотчас к Павлу домой прибежала жена Мишина, Степанида, звеньевая-свекловод.

— Мы таких героев, как ты, товарищ Роденко, видели… Ишь какой апостол явился. По чистой правде жить хочешь.

Степанида намеренно громко ругалась, чтобы и на улице слышно было. В дом Павла на шум зашли соседи. Павел спокойно сидел за столом, положив на него руки, подражая Гиршу.

— Глядите, добрые люди, — не унималась Степанида, — у него ничего не получилось с Зоей, так он на людей кидаться стал.

Слова ее, словно иглы, кольнули Павла. Он вскочил, хотел резко отчитать звеньевую, но сдержался.

В эту же ночь кто-то ножовкой подпилил в саду Лукьянихи несколько яблонь. Через несколько дней вечером в окно ее дома швырнули металлический болтик, он угодил в телевизор.

Все это случилось за полгода до приезда Зои в Дубовку.

В течение второго года жизни Зои в городе она и Павел не обменялись ни единым письмом. Зоя, естественно, многого не знала. Матрена Григорьевна в своих письмах не упоминала о Павле, его успехах.

Между тем в Дубовке и в округе многое изменилось. Закончилась стройка крупнейшего сахарного завода, на российской стороне пролегла широкая бетонированная дорога. Колхоз имени Ватутина протянул к ней грейдерную дорогу. Еще гуще стали хлеба, пышней сады. Начал работать колхозный маслобойный завод.

Главной фигурой в Дубовке становился человек, управляющий механизмами.

Прошло два дня, как Зоя приехала в Дубовку. Ей захотелось посмотреть, как изменилось за время ее отсутствия родное село, и она медленно пошла по улице.

Чистый голубой купол неба навис над землей. Давно Зоя не видала такого огромного, необъятного и высокого неба. Над синей зубчатой стеной леса стояли два белых облачка. Вскоре они исчезли, растаяли. Воздух насыщен был смешанным запахом яблонь, душистого меда, малины. Тишина… Только изредка в голубом просторе слышится веселое щебетанье, и тотчас же неугомонная птичья стая взмывает высоко вверх.

Из клуба донеслись звуки рояля. Знакомая музыка, легкая, прозрачная, как этот воздух. Чайковский! Сюита «Времена года». Играют, видимо, умелые руки — чувствуется школа, без выучки так не сыграешь. Хотя и дребезжат, хрипят клавиши ненастроенного рояля, а мелодия доходит ясно, четко…

Зоя вошла в клуб. В полумраке зрительного зала она разглядела детские головки. За роялем сидела девочка лет одиннадцати-двенадцати.

— Ты здешняя? — спросила Зоя девочку.

— Я из Москвы. В гости приехала.

— Ты учишься в музыкальной школе? Как тебя зовут?

— Да, в музыкальной. Меня зовут Катя.

— Она всех нас учит, — раздались голоса.

— А меня не учит! — воскликнула бойкая голубоглазая девочка с двумя светлыми косичками. — Я сама научилась.

— И по нотам умеешь? — улыбнулась Зоя.

— Конечно! — Девочка схватила первые попавшие под руку ноты и уверенно, плавно, почти без ошибок сыграла вальс «На сопках Маньчжурии».

— Значит, тебя кто-то учил. И ты умеешь играть? — обратилась Зоя к веснушчатой, курносенькой девочке с льняными волосами.

— Умею, только я нот не знаю.

— На каких инструментах еще играете? — спросила Зоя ребят.

— Я на маленькой скрипке. Сам сделал, — ответил белобрысый мальчик.

— А я на гармонике играю, — перебил его другой.

— А я на гитаре…

— А я на дудке.

— А вы, тетенька, тоже умеете играть? — спросил один мальчик.

— Немного умею.

— Сыграйте нам что-нибудь! А то эти девочки, по-моему, плохо играют. Вы, наверно, играете даже пятью пальцами?

— Даже десятью, — рассмеялась Зоя, подняв обе руки. — Хорошо. Сыграю вам.

Зоя сыграла на рояле увертюру к опере «Руслан и Людмила». Дети сидели так тихо, что казалось, будто клуб опустел. Никто не пошевельнулся.

Когда Зоя взяла последний аккорд, один из мальчиков воскликнул:

— Вот это да!

— Спасибо, тетенька, спасибо! — девочки плотно окружили Зою.

— Тетенька, вы к нам приехали? Вы будете нас учить? — спросила белобрысая девочка, игравшая по слуху. — А у нас тоже есть артистка. Только она не играет, а поет. В журнале ее портрет напечатан. Он висит в библиотеке.

— Вы знаете ее? — раздались голоса.

— Знаю, — улыбаясь сказала Зоя.

— А вы нам покажете, как играть по нотам? — спросила девочка.

— Покажу. Завтра и начнем с вами заниматься, ребята!

— Вот хорошо! — обрадовались дети. — Мы вас будем ждать. Только обязательно приходите.

Зоя попрощалась с детьми и ушла.

На следующий день у дверей клуба стояла целая ватага ребят. Не все дети успели увидеть приезжую тетю, которая вчера пообещала заниматься с ними музыкой.

Зоя подошла к ребятам незаметно. Увидев ее, дети обрадовались и вместе с ней вошли в клуб. Усадив их возле рояля, она заметила, что почти у каждого был какой-нибудь инструмент. Все, что было у отца или матери, у брата или сестры, у близкого или дальнего родственника, все, что издавало музыкальные звуки и годами лежало без употребления на дне глубоких сундуков, — было извлечено из пыли забвения и принесено на занятия. Здесь были гитара, балалайка, мандолина, скрипка. Одна девочка показала Зое какой-то диковинный инструмент в новом изящном футляре, на котором золотыми буквами было напечатано: «Окарина». Когда Зоя открыла футляр, в нем оказалась довольно большая, покрытая блестящим черным лаком, глиняная дудочка с несколькими отверстиями, как у флейты. Девочка рассказала, что эту дудочку подарил ее деду один болгарский солдат. Зоя прочла надпись на инструменте: «София, фабрика на Петко Стойков». Попробовала подуть в дудочку — полились тонкие, нежные звуки, почти как у флейты.

— Любопытный инструмент! — сказала Зоя.

— Вы умеете играть на этой дудке? — уставившись голубыми глазами на Зою, полюбопытствовала Наташа.

— Нет, признаться, первый раз ее вижу.

— А на гитаре будете нас учить?

— А на скрипке?

— Это правда, что в музыкальной школе на всех инструментах учат играть? — шепелявой скороговоркой спросил Петя.

— Не на всех, конечно, но на многих учат, — ответила Зоя.

Зоя подошла к доске, которая стояла около рояля. Вначале она написала на доске несколько нот, объяснила их значение и велела записать в тетрадки.

Потом она, аккомпанируя, пропела с ними песню:

У реки, у речки

Ветер носит флаги.

У реки, у речки

Пионерский лагерь.

Это очень хорошо —

Пионерский лагерь.

На следующий день она провела с ними еще одно занятие. С каждым разом все больше ребят приходило на эти занятия. Среди них было немало одаренных детей, с которыми Зое интересно стало заниматься. «Но кто продолжит занятия после моего отъезда?» — подумала Зоя.

Мелькнувшая у Зои мысль — создать в Дубовке сельскую музыкальную школу — становилась реальной благодаря неожиданным обстоятельствам.

Гирш взял ее с собой на сахарный завод: пусть ознакомится с большим современным предприятием. Во время осмотра цехов Зоя познакомилась с заведующей лабораторией, молодой женщиной, и затем с ее отцом-пенсионером, бывшим концертмейстером оперного театра и педагогом музыкальной школы. Мало того, выяснилось, что в заводском поселке живет еще музыкант-вокалист, мать главного инженера.

Зоя побывала в гостях у старых музыкантов, они расспрашивали ее об учебе, успехах, и когда девушка рассказала им о желании создать в Дубовке музыкальную школу, отозвались о ее намерении с похвалой и сами выразили готовность преподавать в ней.

— Я думаю, что занятия должны состояться два раза в неделю, — сказал бывший концертмейстер. — Кстати, об инструментах… Кто их приобретет?

— Я надеюсь на родителей учеников, — ответила Зоя, — и, конечно, на помощь правления колхоза.

Тотчас возник вопрос о помещении. Павел, выслушав Зою, ничего не мог посоветовать.

— Поговори с Гиршем — может быть, он что-нибудь придумает.

Говорить о музыкальной школе с Гиршем Зоя не решалась. Все, что не связано с колхозным производством, он, как ей думалось, относил к вопросам не первостепенного значения.

И когда Зоя, не удержавшись, сказала ему: «В таком колхозе, как наш, не мешало бы открыть музыкальную школу», Гирш промолчал. Тогда она подробно рассказала ему, как дети тянутся к музыке, о своей встрече с ними в клубе.

Гирш, как всегда, продолжал слушать молча, глядя перед собой, затем провел рукой по столу:

— Поговори с Акимом Федоровичем.

«Этого только недоставало», — подумала Зоя. Однако понимала, что без помощи Касатенко не обойтись.

Прошло два дня. Гирш спросил Зою:

— Говорила с Акимом Федоровичем?

— Собираюсь.

— Слишком долго собираешься.

Слова Гирша словно подтолкнули Зою, она тут же пошла в правление, но встретила Акима Федоровича на дороге, он шел домой. Зоя, запинаясь, стараясь идти в ногу с председателем, начала издалека, сказала, что педагоги будут работать на общественных началах, что инструменты приобретут родители, разве только вот рояль придется купить за счет культфонда колхоза.

Зоя заметила, что Аким Федорович свернул почему-то в сторону «изолятора».

Около двух десятков лет назад сельский фельдшер достроил свой дом, который возводился им несколько лет подряд.

Лет пять назад старый фельдшер умер, жена его оставила дом и уехала в город к дочери. Дом и по сей день стоял заколоченным, а в небольшом домике в конце сада, в котором до постройки большого дома жил фельдшер, колхоз устроил изолятор для больных лошадей.

Так к дому фельдшера и приклеилось слово — изолятор. Вот куда, к Зоиному удивлению, направился председатель правления. Зоя знала, что Аким Федорович когда-то служил в кавалерии и остался страстным любителем лошадей, а года два назад по его настоянию правление купило кровного жеребца Шустрого, которого главным образом запрягали в выездные санки…

Дойдя до фельдшерского дома, Аким Федорович спросил Зою:

— Ты бывала в этом доме?

— Бывала. Давно.

— Подходит под музыкальную школу?

— Но он же чужой?

— А станет нашим, колхозным: вдова продает его. Только никаких перестроек делать не будем. Можно побелить, застеклить где надо, и всё.

— Но рядом изолятор… — замялась Зоя.

— Ишь ты… Еще чего захотела. Да он же по другую сторону сада! В общем посмотрим… Если подходит, поставлю вопрос на правлении.

— А насчет рояля?

— Сколько стоит?

Зоя назвала приблизительную цену. Касатенко покачал головой: мол, дороговато.

— Дешевле, чем Шустрый, — осмелела Зоя.

— Ишь какой разумной стала, — нахмурился Аким Федорович. Он явно обиделся и зашагал в сторону своего дома, не оглядываясь на Зою.

«Сама испортила все дело, — отчаивалась Зоя. — И зачем я вспомнила о Шустром?»

Вечером, когда Гирш вернулся домой, Зоя не пошла к нему, боясь услышать о своем нетактичном поступке, но Гирш сам пришел к ним и остановился посреди комнаты. Зоя, сидевшая к нему спиной, не обернулась. Ей было не по себе.

— Купим это самое… пианино, — вдруг услышала она.

Зоя невольно сжалась, словно боясь услышать что-либо другое, а когда вскочила, чтобы поблагодарить Гирша за добрую весть, его уже не было.

В тот же вечер Зоя написала горячее письмо Ларисе Викентьевне, просила ее — может быть, кто-либо из музыкального училища приедет в Дубовку, проконсультирует, как организовать школу. Приглашала в гости и Ларису Викентьевну. Зоя подробно описала фельдшерский дом, который смешно называют «изолятор». Восторженно отозвалась о двух старых музыкантах, пожелавших преподавать в школе. Они живут в четырех километрах от села, за ними будет ездить Павел — в его руках автотранспорт. Одним словом, все складывается хорошо. Дело за сведущим организатором, который помог бы на первых порах.

И вот совсем нежданно в Дубовку приехал Борис Соболевский. Когда Лариса Викентьевна рассказала ему о Зоином письме, он предложил свои услуги. Лариса Викентьевна не стала отговаривать его.

Накануне приезда Соболевского председатель правления узнал от старшего конюха: заболел Шустрый.

Касатенко тотчас позвонил в районный ветеринарный пункт. Оттуда сообщили, что ветфельдшер или врач приедет в Дубовку только завтра утром, сейчас оба выехали в колхозы.

Касатенко послал машину в межрайонную ветеринарную больницу, но посланный вернулся ни с чем — там тоже сказали, что врач приедет только на следующий день.

Аким Федорович дважды заходил посмотреть на Шустрого, осведомлялся у старшего конюха, чем кормили лошадь, и категорически приказал — не применять своих «проверенных средств».

Утром старший конюх вышел на дорогу встречать врача межрайонной ветлечебницы.

Было восемь утра. Накрапывал дождь. К Дубовке мчался «газик», и старший конюх догадался: едет ветврач. Он поднял руку, машина остановилась, и сидящий в машине молодой человек приоткрыл дверцу.

— Здравствуйте. Я вас жду, — сказал конюх.

— Меня? — удивился Соболевский.

— Ну да. Сразу поедем в изолятор.

О том, что будущая музыкальная школа помещается в доме, который называют изолятором, Соболевский мельком слышал от Ларисы Викентьевны, так что слова старшего конюха не удивили его, тем более что о своем приезде он предупредил Зою телеграммой.

Конюх устроился на заднем сиденье, и машина по его указанию остановилась у изолятора, в котором сейчас находился заболевший Шустрый.

Конюх открыл дверь и указал:

— Вот он, наш красавчик Шустрый!

— В самом деле красивая лошадь, — безразлично произнес Борис, полагая, что встречавший его колхозник решил похвастаться конем, и не двигался с места.

— Вторые сутки ничего не ест. Правда, колик не было.

— Чего, говорите, не было? — уточнил Соболевский.

— Колик, говорю.

— Очевидно, надо пригласить ветврача.

Старший конюх подумал, что ослышался.

— Так мы же вызвали…

— И что ветврач сказал?

— Да вот послушаем, что вы скажете.

— Почему я?

— А кто же скажет?

— Ветеринарный врач, например.

Старший конюх уставился на Соболевского. Наконец спросил:

— Вы откуда прибыли?

— Из музыкального училища. Я уже бывал в Дубовке.

— А я решил, что вы и есть ветеринарный…

— Как вы могли это подумать! — рассердился Соболевский.

Шофер машины, здоровенный чубатый парень, так захохотал, что Шустрый вздрогнул и переступил ногами.

В эту минуту подкатила небольшая машина с синим крестом: приехал ветврач в брезентовой куртке и соломенной шляпе. Он молча вошел в изолятор и стал осматривать Шустрого.

Настроение у Бориса Соболевского было испорчено, он чувствовал себя как человек, над которым зло подшутили.

Это чувство не оставляло его и в доме, где ему отвели комнату. Шофер «газика», принадлежавшего райисполкому и доставившего Соболевского в Дубовку, с хохотом рассказывал встречным и поперечным о том, как конюх принял известного музыканта за ветеринара.

Телеграмма Бориса о дне его приезда в Дубовку и огорчила и расстроила Зою. «Что об этом подумает Павел?» — беспокоилась она. Зоя знала, что Соболевский постарается быть полезным будущей дубовской музыкальной школе, и все же, по ее мнению, ему не следовало сюда приезжать.

Огорчение Зои усилило странное равнодушие, с каким ее мать выслушала весть о приезде Соболевского. Еще не зная, чем это объяснить, Зоя уже откровенно досадовала: зачем Лариса Викентьевна обратилась к Борису?

«Сказать Павлу о телеграмме или умолчать?» — раздумывала она.

Узнав о приезде Соболевского, Павел готов был вспыхнуть, но, вспомнив свое поведение в институте, немного помолчал и потом сказал:

— В телеграмме не сказано, каким поездом он едет. А то бы его встретили. Человек он знающий… может помочь.

Матрена Григорьевна пригласила Соболевского столоваться у нее. Борис теперь приходил в Зоин дом завтракать, обедать, ужинать.

Однако, после нелепой истории с конюхом, который принял преподавателя музыки за ветеринарного врача, ореол Соболевского все же поблек в глазах Матрены Григорьевны. Слушая рассказ об этом, она вместе со всеми шутила и смеялась.

— Что ж он, не мог спросить конюха, кто его послал встречать и почему они едут не в правление, а в изолятор? — говорила она.

Ее задело, что Соболевский поставил себя в смешное положение, что теперь в Дубовке долго не забудут «Зоиного жениха, который приезжал лечить Шустрого».

Образ Соболевского еще более померк в ее глазах, когда она заметила, какими глазами он оглядывает ее комнаты, многочисленные фотографии на стенах.

На второй день Матрена Григорьевна поставила Соболевскому ряженку в глиняной мисочке и положила рядом с ней расписную деревянную ложку. Гость вдруг подозрительно осмотрел ложку и, как ему казалось, незаметно для хозяйки вытер ее краем скатерти.

Матрена Григорьевна побагровела от гнева.

Ничего не сказав Зое, она переговорила с соседкой, у которой поместили Соболевского, и та сказала ему:

— Матрена чего-то захворала. Наверно, поедет в больницу… Теперь я вас буду кормить…

Соболевский понял — чем-то он провинился перед Матреной Григорьевной.

Его помощь новой школе свелась к тому, что он прослушал голоса детей, которые хотели поступить в школу, написал примерную программу совместно с двумя старыми педагогами-музыкантами и через неделю уехал из Дубовки.

Все попытки поговорить с Зоей без свидетелей ему не удались.

Уезжая, он досадовал, зачем приезжал в Дубовку, убеждал себя в том, что так лучше — эта колхозница только испортила бы ему жизнь, и очень хорошо, что именно так закончилось его увлечение, пусть даже серьезное…

В селе праздновали День урожая.

В пять утра Зоя поднялась вместе с матерью. Матрена Григорьевна теперь не решалась спрашивать: «А ты куда?», только взглянула на Зою и отвернулась, чувствуя, что власть ее над дочкой кончилась.

Зоя надела широкую цветную юбку и безрукавку, в которых прежде работала в саду, и заторопилась к клубу. Ее заметили еще издали: возле клуба стояли готовые отправиться в путь три разукрашенных грузовика, переполненные участниками дубовской самодеятельности.

— Зоя! Зоя, скорей… К нам! — звонче всех кричала Иринка.

Из кузовов потянулись десятки рук. Зоя буквально влетела в кузов первой машины. Девушки жадно разглядывали ее. И они были в обычном наряде, заранее зная, что их ожидает там, у Балочной рощи.

Все заметили — Зоя изменилась, лицо побледнело и прическа теперь другая стала. И руки вон какие — белые, холеные…

Зою обнимали, заглядывали в глаза.

— Поехали! — крикнул Красновский.

Солнце взошло час назад, однако возле Балочной рощи уже расположился оркестр. Оркестранты на сей раз были в белых рубашках. Оркестр явно пополнился, на утреннем солнце поблескивали новые серебряные трубы. Возле рощи протянулась узкая полянка, вся к полевых цветах, а за ней раскинулось поле созревшей пшеницы.

На краю этого поля стоял новенький комбайн, гордость таганрогских конструкторов и ростсельмашевских мастеров. Другой такой же комбайн был чуть виден на другом конце поля и казался далекой лодкой на обширном озере.

Над ближним комбайном на длинном флагштоке колыхался на ветру красный флаг.

Рядом с оркестром на грузовике с опущенными бортами у небольшого столика, покрытого традиционной красной скатертью, надвинув на глаза кепку, стоял Гирш.

Возле грузовика беседовали Касатенко и директор сахарного завода. За ними выстроилась колхозная техника: тракторы, грузовики, жатки.

Перед машинами во главе с Павлом тянулась длинная шеренга трактористов, механиков, шоферов, электромехаников, прицепщиков. Все они казались сосредоточенными и как будто смущенными, озабоченными.

Александр Красновский взошел на комбайн с флажком в руке. В сотне метров от комбайна — взоры всех были обращены именно туда — стояли пятеро старых колхозников-пенсионеров с косами в руках. Самому молодому из них было не меньше семидесяти пяти лет.

— Подойдут люди, тогда начнем, — тихонько сказал Гиршу Касатенко.

Сойдя вместе с другими с грузовика и осмотревшись, Зоя увидела Павла. Их разделяла узкая травянистая полянка.

Павел чуть исподлобья взглянул на Зою и кивнул ей головой. Зоя приветственно помахала рукой. Девушки, стоявшие за ее спиной, выжидали, что будет дальше. Словно желая рассеять их сомнения, Зоя твердо, будто она выходила на сцену, на виду у всех пересекла полянку и протянула Павлу руку. Павел весело поздоровался:

— Добрый день, Зоя!

Стоявшие рядом с Павлом механизаторы крепко пожимали Зое руку, громко заговорили…

Гирш прервал шумную встречу, поздравил всех с праздником урожая и махнул рукой: «Начинай!» И тотчас хор запел «Урожайную».

Пятеро косарей — бывшие фундаторы колхоза — взмахнули косами и двинулись к комбайну. Как только они докосят до флажка, воткнутого в землю, по полю пойдет комбайн.

Взиг… взиг… взиг… — слышалось в наступившей тишине.

Косари шли вперед важные, гордые…

Комбайнер Леонид Еремеев уже запустил двигатель и напряженно ждал. Вот до флажка осталось пять метров. Три. Два. Иннокентий Петрович поднял трубу… Последний метр… Косари дошли до флажка!

Оркестр заиграл торжественный марш.

И только трубы умолкли, а механизаторы стали заводить машины, как к Гиршу с плачем бросилась женщина. Гурко растерялся, пытался успокоить плачущую… Подбежала другая женщина и, показывая рукой на уходящий комбайн, сказала:

— Леня… Леня… Леонид на комбайне.

Понятно… На комбайне ее сын, Леонид. Три года назад он попал под суд… Старуха тогда прибежала к нему, Гиршу. Правление взяло его на поруки. Теперь он комбайнер…

Через пятнадцать минут полянка опустела. Люди разошлись по своим местам. Уборка хлеба в колхозе имени Ватутина началась. На одной из машин, которая отвозила зерно, уехала на бригадный ток и Зоя Гурко.

После того как Зоя на виду у всех решительно пересекла полянку и осталась в строю трактористов, рядом с Павлом, он повеселел.

Несмотря на горячее время, Павел решил во что бы то ни стало встретиться с Зоей, но Гирш не давал ему покоя ни днем ни ночью. Он требовал, чтобы механизаторы не мчались на поля, когда выйдет из строя трактор или комбайн, а осматривали машины в порядке профилактики во время заправки.

— Потом отдыхать будем. И погуляете, и потанцуете.

— Когда пойдут дожди? — весело спрашивали механизаторы.

— Вот именно.

Все же Павлу удалось сказать Зое:

— Буду ждать тебя у реки.

— Когда?

— Сегодня вечером.

— Приду.

Они встретились уже довольно поздно.

— Хочу поздравить тебя, Зоя… Ты многое успела за эти два года, — сказал Павел, когда они побрели по берегу реки.

— Могу ответить тебе тем же. Больше скажу, — ты, как мне кажется, стал другим.

— Тогда, в институте, я был очень виноват.

— Не будем вспоминать об этом. Я уверена, что такое больше не повторится.

— Не повторится, — улыбнулся Павел. — Скажи мне, почему ты не отвечала на некоторые мои письма?

— Хотела тебя наказать этим. Подозрительность — худший враг дружбы.

Край неба на востоке посветлел. Павел проводил Зою до ее калитки. На сей раз ее не ждали во дворе ни Гирш, ни Матрена Григорьевна.

— Придешь к реке завтра? — спросил Павел.

— Непременно, — улыбнулась Зоя и помахала ему рукой.

Так же, как и два года назад.

Уборка подходила к концу.

Спокойной казалась лишь полная круглая луна, озиравшая рокочущие машины на полях и мчащиеся грузовики по дорогам, перевозившие на элеватор зерно…

Поздно ночью по улице шли два человека: один невысокий, худощавый, другой огромный, чуть сутулый. Казалось, они очень устали, но это была та усталость, которая бодрит, веселит душу и не дает спать.

— Приду, выпью холодную ряженку и лягу, — сказал Аким Федорович.

— А я выпью ряженку и поеду на станцию, провожать Зою, — отозвался Гирш.

— Уже уезжает?

— Вызывают ее. Поедет в Польшу на фестиваль студентов…

— Пусть едет. Теперь и в Польше будут знать, кого вырастила Дубовка. Ну, пожелай ей от меня… Да, Гирш, часа три отдохнем и поедем на семеноводческий… — сказал Аким Федорович, повернув к своему дому.

— Ага! — ответил Гурко.

— Да, ты же ведь на станцию хотел.

— Какая важность. Без меня доедет…

— Значит, так…

Павлу больше не удалось встретиться с Зоей. Она работала на току третьей бригады, где шла очистка зерна близкого ей семеноводческого участка. А вчера Тихон принес Зое телеграмму — необходимо срочно вернуться в консерваторию, предстоит поездка в Польшу.

К утру пошел дождь. Павел решил проводить Зою на станцию.

Едва рассвело, Павел на мотоцикле умчался в Грачевку, к учителю-пенсионеру, который выращивал удивительные сорта роз. Уложив великолепный букет в коляску и прикрыв его припасенной накидкой, он полетел на станцию и опоздал. До отхода поезда оставалось не больше минуты.

Зоя стояла у открытого окна и рассеянно отвечала на озабоченные напутствия Матрены Григорьевны, Елены и Красновского.

Павел добежал до вагона и только успел поднять букет к окну, как поезд тронулся.

— Спасибо, Павел, до свиданья. Напиши мне!.. — крикнула Зоя.

Павлу показалось, что она сказала эти слова холодно, не придавая им особенного значения.

Он остался один. Долго стоял с опущенными плечами, пока поезд не скрылся на далеком повороте. Наконец, вздрогнув, опустился семафор…

И снова, как в тот раз, он побрел по извилистой велосипедной дорожке. Убегающие вдаль рельсы, по которым поезд надолго увез Зою, вызвали в душе Павла смятение. Невольно вспомнились слова матери Иринки: «Станет известной артисткой — и не посмотрит в нашу сторону».

Не хотелось верить, что именно так может случится. Но впереди годы ожидания… Будет ли Зоя верна своему чувству? Не погасит ли его слава?

Он долго бродил по дорожке вдоль линии, стараясь уверить себя, что Зоя никогда не забудет ни Дубовку, ни его.

Перевод М. Эделя

ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ

Перевод с еврейского

СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ

МОСКВА

1965

Гордон Илья Зиновьевич

ВНАЧАЛЕ ИХ БЫЛО ДВОЕ…

М., «Советский писатель», 1965 г., 436 стр.

Тем. план выпуска 1965 г. № 574

Редактор А. И. Чеснокова

Художник А. Г. Кравцов

Худож. редактор В. И. Морозов

Техн. редактор М. А. Ульянова

Корректоры С. И. Малкина и И. Ф. Сологуб

Сдано в набор 4/XII 1964 г. Подписано в печать 27/IV 1965 г. А 02759 Бумага 84×108^1/32. Печ. л. 13^5/8 (22,89). Уч. — изд. л. 22,03. Тираж 30 000 экз. Заказ № 2269. Цена 81 коп.

Издательство «Советский писатель», Москва К-9, Б. Гнездниковский пер., 10

Ленинградская типография № 5 Главполиграфпрома Государственного комитета Совета Министров СССР по печати Красная ул., 1/3

Content

Илья Гордон
Песня на заре

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26