Илья Гордон

Вначале их было двое…

Ранним утром Аншл Коцин отправился в райком на совещание. Как всегда в таких случаях, он был чисто выбрит, новый темно-коричневый костюм полувоенного покроя отлично сидел на его широкоплечей, статной фигуре и придавал ему солидный и вместе с тем молодцеватый вид. На груди Аншла красовались колодки военных и полученных за трудовые заслуги медалей. Для пущей важности он нацепил и значки разных выставок, в которых принимал участие. Новенький, только что купленный «газик» мчался как бешеный мимо сжатых полей, тянувшихся вдоль дороги, что вела в районный центр. Пусть люди полюбуются, каков председатель колхоза, известного по всей округе и даже за ее пределами! Недаром же Аншлу завидуют. Ну и пусть завидуют! Он вспомнил, как в прошлую поездку, когда его «газик» остановился во дворе райкома, какой-то дядька восхищенно покрутил головой и завистливо выдохнул:

— Вот воротила так воротила! Шутка ли, что вытворяет! Диву даешься, да и только!

На зеленую озимь, поднявшуюся на косогоре, который, начиная с Унтеркеновской балки, тянулся вдоль дороги, с хриплым карканьем опустилась хлопотливая стая ворон. Аншл высунулся из «газика» и, пытаясь спугнуть подбирающих семена птиц, заорал во весь голос:

— Тю! Тю! Тю!

Но нахальные вороны лениво поднялись к небу, а потом снова стали опускаться на манящий зеленью косогор. Тогда Аншл яростно засигналил. Перепуганные надрывным воем сирены, птицы взмыли в воздух и начали было разлетаться во все стороны, но вскоре вернулись и, снова покружившись над недавно засеянным полем, бесстрашно опустились на зеленеющие всходы.

— Смотри, как быстро поднимаются хлеба — красота! — крикнул Аншл шоферу, молодому крепышу со смешно вздернутым красным носом.

Тот, не замедляя бешеного хода машины, согласно закивал головой — вижу, мол.

Каждый раз, когда Коцин ездил в райком, он с особым, пристальным вниманием присматривался к полям, мимо которых сейчас неслась его машина. В этих местах он родился и вырос. Даже после войны, когда его избрали председателем соседнего колхоза «Маяк» и он там окончательно поселился, долго еще тянуло его сюда, к этим просторам, где ему были знакомы каждый кустик, каждая травинка.

Вот и сейчас он остановил машину около ярко зеленеющих озимых. Не поленился Аншл и пройтись по полю, осмотреть, пощупать, достаточно ли глубоко и равномерно оно вспахано, нет ли огрехов.

— Да тут, видно, не пахали землю, а царапали — то-то всходы такие чахоточные! — с недоброй усмешкой сказал Аншл шоферу. — До нашей озими им далеко.

Действительно, заросшие за годы войны бурьяном поля его земляков оживали значительно медленней, чем поля колхоза «Маяк».

В годы фашистской оккупации, спасаясь от голодной смерти, там осели рабочие соседних городов. Им удалось частично сохранить сельскохозяйственный инвентарь, по мере сил они обработали землю и спасли от разрушения немало домов. Вернувшись из эвакуации, жители «Маяка» получили от них инвентарь, годные для жилья дома. Поля были уже засеяны. Вот почему именно этот колхоз так быстро встал на ноги, первые успехи создали ему добрую славу, и его стали ставить в пример другим. Раскрывая страницы районных газет, колхозники не без зависти читали набранные крупным шрифтом призывы: «Равняйтесь по «Маяку»!», «Берите пример с «Маяка»!», «Учитесь у «Маяка»!»

Когда в районный центр приезжала какая-нибудь делегация или корреспондент областной, а то и центральной газеты, руководители района сразу же отправляли их в «Маяк».

— Там есть на что посмотреть и о чем написать, — говорили они гостям.

И Аншл Коцин всегда готов был к их приезду. Он заботился о том, чтобы фасады домов в «Маяке» всегда были чисто выбелены, а наличники окон и дверей украшены затейливой резьбой. В палисадниках пестрели цветы, росли кусты акации, шелестели в ветреную погоду невысокие липы и клены. Арка у въезда в колхоз освещалась по ночам электричеством, вверху ярко пылало алое полотнище с радушным приглашением: «Добро пожаловать!», а по бокам трепетали на ветру небольшие флаги.

Не раз, проезжая мимо тех мест, где прошло его детство и отгремела юность, Аншл при виде забитых сорняками полей горько думал о своих земляках:

«Вот бедняги, мучаются, из сил выбиваются, а на ноги встать не могут!»

Правда, в душе Аншл при этом испытывал некоторое самодовольство: у него-то в «Маяке» все по-иному. А все же земляки остаются земляками, и на обратном пути из райцентра он каждый раз заезжал в колхоз «Надежда» узнать, как идут дела у бывших его односельчан.

— Подсобить вам, может, чем-нибудь? — не раз с видом благодетеля предлагал он им. — Мы уже, в добрый час сказать, со своей работой управились.

Но каждый раз находился среди старых его земляков занозистый дядька, который, целя не в бровь, а в глаз, резал ему правду-матку:

— Дали бы нам столько машин, сколько вашему «Маяку», — и мы бы не ударили в грязь лицом. Подумаешь — герои!

И тут с Аншла сразу же слетало все его благодушие.

— Надо раньше заслужить такое отношение, какое заслужили мы, а потом уже предъявлять претензии, — чванливо говорил он тем, кому только что снисходительно предлагал свою помощь.

И все же, как ни трудно было колхозу «Надежда» оправиться после военной разрухи и как ни хотелось Аншлу убедиться в преимуществах своего хозяйствования в колхозе «Маяк», — все же ему с каждым разом становилось яснее, что и надеждинцы, как говорится, не лыком шиты: на еще недавно унылых, запущенных полях колхоза все большие и большие массивы покрывались веселой зеленью озимых, все выше и гуще к концу лета поднимались на них колосья хлебов, все больше и больше скота паслось на пастбищах; из развалин вставали новые дома, поднимались силосные башни, риги и другие строения.

И смутное, двойственное чувство овладевало душою Аншла Коцина: его радовало возрождение дорогих его сердцу мест и вместе с тем беспокоили эти пока еще робкие успехи соседнего колхоза — как бы они не отодвинули его, Аншла, колхоз на второй план.

Вот почему ему и хотелось и не хотелось сегодня повернуть машину по знакомому проселку к родным местам, посмотреть, что там делается, и заодно пригласить надеждинского председателя прокатиться вместе с ним в «газике» на районное совещание.

«Пусть земляки посмотрят на мою машину», — подумал Аншл, но, взглянув на ручные часы, спохватился: час не ранний, как бы не опоздать в райком, да и надеждинцы, наверно, давно уже в пути на своей тихоходной лошадке.

— Поезжай прямо в район, да поскорей, — приказал он шоферу.

Не прошло и часу, как «газик» Аншла подкатил к одноэтажному кирпичному дому, в котором помещался райком. Пять-шесть председателей окрестных колхозов вели на крыльце оживленную беседу. По отдельным донесшимся до Аншла словам он понял, что совещание еще не началось, и велел шоферу въехать на просторный двор райкома, где уже стояли двуколки и грузовички ранее прибывших.

«Много народу съехалось», — подумал Аншл. и ему до смерти захотелось, чтобы появление его «газика» не прошло незамеченным, чтобы и те, что увлеченно беседовали на крыльце, и те, что толпились во дворе, встретили как подобает председателя такого выдающегося колхоза, хозяина «Маяка». И музыкой прозвучали для него слова какого-то крепкого, приземистого человека лет сорока:

— Эге, высоко летает сокол, поди угонись за ним! Шутка ли, что выкомаривает. Да разве он поедет на двуколке или в кузове грузовика, как мы, грешные? Ясное дело — такой колхоз! Карман широкий, хватит в нем монеты не на одну машину.

То-то приятно было Аншлу слушать эти завистливые речи о зажиточности его колхоза — видать, ценят, признают.

Перебросившись несколькими словами с шофером, Аншл направился было к дому, как вдруг заметил неподалеку во дворе парторга колхоза «Надежда» Нохима Шалита — невысокого мужчину средних лет с узким лицом, на котором живыми огоньками сверкали небольшие зоркие глаза. Парторг возился около неказистой двуколки: чистил свои запылившиеся в дороге юфтевые сапоги и черный костюм.

— Давно ли прибыли? — обратился к нему Коцин. — Я хотел завернуть в «Надежду» и захватить вас с председателем.

Ему явно не терпелось похвастаться своим «газиком».

— Только-только приехал, — отозвался парторг, продолжая энергично отряхиваться и сбивать пыль с пиджака.

— А где же ваш председатель? — спросил Аншл.

— Прихворнул малость.

— Значит, ты один притащился на этой двуколке. Жаль, что не с кем отослать ее домой. А то хоть на обратном пути я доставил бы тебя на своей машине — мне ведь так или этак ехать мимо.

— Ничего, и на двуколке доеду неплохо, — равнодушно отозвался Шалит.

— Ну, зачем тебе трястись на своей лошаденке? — завел было Аншл ту же песню, стараясь обратить внимание земляка на свою нарядную машину. Но Шалит, как будто не желая доставить Коцину такого удовольствия, упорно не хотел замечать ни его маневров, ни блестевшего свежим лаком «газика» и не сказал о машине ни слова разочарованному хозяину.

Когда они вышли на улицу и приблизились к крыльцу, приехавшие начали уже, толкаясь и напирая друг на друга, входить в помещение райкома. Коцин с Шалитом одновременно протолкнулись в просторный зал заседания, где Шалит нашел себе скромное место в последних рядах стульев, а Коцин по своему обыкновению стал протискиваться вперед, поближе к президиуму, чтобы сесть на виду у руководства. С большим трудом протолкался он к первым рядам, но свободных мест там уже не было, а уйти оттуда ему не хотелось. Вот он и топтался нерешительно на месте, пока знакомый дежурный не подал ему через боковую дверь табуретку. Только тогда он сел, примостившись к одному из первых рядов.

Секретарь райкома Дмитрий Емельянович Шулимов, высокий большеголовый человек, массивную фигуру которого плотно облегала коричневая гимнастерка, посовещался о чем-то с сидевшими в президиуме членами бюро райкома. Один из них, крепкий, приземистый мужчина со скуластым лицом и черными проницательными глазами, краткой вступительной речью открыл совещание и предоставил слово для доклада Шулимову.

Секретарь райкома не спеша поднялся с места, слегка нагнул лобастую, до блеска выбритую голову, прищурил большие серые глаза и начал говорить. Его густой, хорошо гармонировавший с внушительной фигурой бас гулко раздавался в обширном зале райкома. Говорил он, что называется, с огоньком и размахивал при этом сжатой в кулак левой рукой, как бы припечатывая каждое слово. А слово Шулимов любил приперченное, усмешливое, а иной раз и колючее, вызывавшее у слушателей приглушенный одобрительный смех.

Все время, пока Шулимов говорил, Аншл сидел не шелохнувшись, не сводя заискивающего взора с оратора, боясь упустить хоть одно слово, ну точь-в-точь как ребенок, который ждет не дождется, чтоб его похвалили. Когда секретарь упомянул о колхозе «Маяк». Аншл даже привстал немного и как бы всем существом своим потянулся к оратору. Его лицо так и засветилось, засияло от радости, когда Шулимов торжественно заявил:

— Как всегда, на передовой линии огня в битве за высокий урожай в нашем районе неколебимо стоит колхоз «Маяк».

Передохнув, секретарь райкома начал говорить и о других колхозах, которые, как он по-военному выразился, «идут в ногу», не отстают.

А Нохим Шалит, как всегда на совещаниях райкома, сидел понурив голову и думал: хорошо было бы, если б Шулимов не вспомнил о колхозе «Надежда». Добрым словом он его не помянет — так не лучше ли, если совсем промолчит о нем. По крайней мере, до сих пор не было ни одного совещания, на котором не ругали бы надеждинцев.

«Так уж, видно, здесь повелось, — печально думал парторг. — А что, собственно, они хотят от «Надежды»? У нас, кажется, не хуже, чем у других, а вот поди же — никто не замечает ни наших усилий, ни наших успехов. Долбят и долбят одно и то же — плохо да плохо. Хоть бы раз словечком хорошим обмолвились, хоть бы раз поощрили, ободрили! А ведь наш колхоз преодолел такие трудности, на него обрушились такие напасти: и град два раза побивал высокие хлеба, тогда как в соседних колхозах и колоска не тронул; и суслики пожирали значительную часть урожая. И все же колхоз выстоял, перебился, мужественно боролся — и пополнил потери. Так почему же, почему такое поношение? Справедливо ли это?»

Нохим Шалит ушел в свои невеселые думы и упустил момент, когда секретарь начал говорить о колхозе «Надежда». Очнулся Шалит уже тогда, когда Шулимов подытоживал сказанное об этом отстающем хозяйстве.

— Да, — говорил он, — пока это только надежда: мы надеялись, мы еще пытаемся надеяться, но скоро, кажется, потеряем всякую надежду на то, что в колхозе, носящем такое хорошее имя, когда-нибудь установится мало-мальский порядок. Товарищи из этого колхоза не понимают или не хотят понять, что это из-за них район стоит на девятом месте в области.

Шалит поднялся было, чтобы как-нибудь защититься от этих нападок, но, увидев, что Шулимов продолжает говорить, опять сел.

— Подумать только — на девятом! Позор! — донеслись до его слуха негодующие слова секретаря.

Нохим Шалит первым из старожилов вернулся после войны в колхоз «Надежда». Когда его после тяжелого ранения демобилизовали, он задумался: куда ему деваться? Где его семья? Кого он застанет в родных местах? Кого он застанет из тех, с кем он вырос и с кем проработал столько лет? «Те, что эвакуировались, — думал он, — едва ли успели вернуться в свои дома, а те, что остались на месте, давно, видать, погибли».

И все же неодолимо тянуло домой, и Нохим двинулся в путь-дорогу. В привычном с детства запахе родной земли он ощутил дыхание родного дома. Запах этот не забывал он ни на минуту, как всю жизнь не забывает человек запаха теплого, ржаного, выпеченного материнскими руками хлеба. И Нохим пьянел, жадно, всем существом впитывая в себя влажную прохладу чернозема и хмельные ароматы чабреца, сурепки, осота, пырея. Но к этой радости примешивалась и щемящая грусть. Приближаясь к родным местам, он видел невозделанные, поросшие бурьяном поля, безлюдные села. Напрасно прошли по этим полям вёсны с шумными половодьями, с весело бормочущими щедрыми ливнями; напрасно плодоносящее чрево матери-земли питало буйными соками деревья и травы, — никого не радовало это чудо возрожденной природы. Облетали цветы, не порадовав яркими красками человека, и без пользы для людей наливались медовой сладостью плоды в покинутых хозяевами фруктовых садах.

Из поезда он вышел на маленьком знакомом полустанке. До «Надежды» оставалось каких-нибудь десять километров, но дорога от полустанка до колхоза заросла высокой густой травой, и не видно было тут ни следов человеческих ног или конских копыт, ни колеи, проложенной телегой или автомобилем. Боясь потерять хоть одну минуту, Шалит торопливо зашагал с походным мешком за спиной прямо по заросшему полю к родному дому. Нет, он не сам шел, его словно по воздуху несла вперед какая-то необоримая сила.

Скорей бы узнать все о семье, о близких, о земляках, о судьбе родного колхоза. От стремительной ходьбы ему стало жарко, но, обливаясь потом, он продолжал двигаться не останавливаясь, не сбавляя шага. Незаметно для себя он прошел большую часть пути до знакомого, возвышающегося над степной равниной кургана. Отсюда до дома было уже совсем близко.

В детстве ему казалось, что за этим курганом небо опускается на землю, что там кончается белый свет. Не раз малышом он бегал сюда посмотреть на «конец света», пока однажды, взобравшись на макушку кургана, не убедился, как велик, беспределен мир, нет ему ни конца, ни края. А теперь он шел в обратном направлении, и от кургана повеяло родным домом, перед глазами замелькали картины давно минувшего детства. Где же она, та дорога, по которой он бегал сюда ребенком? Где та дорога, по которой он ушел на войну уже крепким, возмужавшим, готовым грудью защитить свою родину? Где? Нет ее, заросла она, затерялась в чаще густых, диких трав. А была, была дорога — она пролегала где-то здесь, где он шагает сейчас по густой, до пояса, траве. Знать, давно уже человеческая нога не топтала ее, знать, ни одной живой души не осталось в дорогой его сердцу «Надежде». «Да, видать, что так», — горестно подумал Шалит, вслушиваясь в небывалую в этих местах тишину: ни звонкий петушиный крик, ни тревожный лай собак не нарушали молчания этих заброшенных полей. Такая мертвая тишина, вспомнил Нохим, стояла иной раз на передовой, когда, притаившись, ждешь, бывало, — вот-вот появятся перед тобой цепи противника. Но для него война кончилась, он отвоевался. Он идет домой. Ох, только бы застать в живых жену, детей, обнять их, прижать к истосковавшемуся сердцу!

Откуда-то навстречу ему с приглушенным жужжаньем прилетела пчела и села на желтый цветок сурепки.

«Откуда ты летишь? Не от моего ли дома? — подумал Нохим. — Эх, милая, покружишься ты над этими цветами, возьмешь взяток и вернешься в свой улей. А я? А мой дом? Ох, не пуст ли он, не разлетелись ли его обитатели? Да и живы ли они? Куда, одинокий, я денусь, если их здесь нет?»

И чем ближе подходил Нохим к родному дому, тем сильней одолевали его безотрадные мысли, тем страшней становилось ему. А что, если он один остался в живых из всего поселка? Тогда зачем идти туда? Куда торопиться? Не повернуть ли в соседнюю деревню, не узнать ли там сначала хоть что-нибудь о своих, о близких? Но как же не взглянуть своими глазами на то, что сталось с родным домом, когда он уже так близко — рукой подать! И тут ему вспомнилось: прежде, когда он, бывало, возвращался с полустанка домой, уже от кургана видел силосные башни, красную черепичную крышу школы, резко выделявшуюся на фоне блеклоголубого неба, да еще артезианский колодец, вырытый неподалеку от фермы. А теперь ничего, ничего не видно! Неужели все стерто с лица земли?

Пытаясь определить, где он находится, Нохим внимательно огляделся вокруг. По одиночным уцелевшим деревьям (вот памятная ему с детства старая развесистая груша) он понял, что идет по колхозному саду. А слева от сада, вспомнил Нохим, начинался поселок. Да, да, это так: вот над бурьяном, над высокими травами виднеются трубы уцелевших домов да макушки деревьев в заглохших палисадниках. Но куда идти? Где же его, Нохима Шалита, дом? Как узнать его, как до него добраться, когда главная улица поселка, эта прежде так хорошо укатанная проезжая дорога с пешеходными тропинками по сторонам, заросла буйными травами и почти слилась с наступавшей со всех сторон на поселок дикой степью?

Нохим прислушался к голосу памяти и пошел по направлению к маячившей вдалеке молочной ферме. По дороге он свернул на какой-то двор, посреди которого виднелась сплошь заросшая лебедой и конским щавелем горка строительного мусора. У этой горки валялись какие-то черепки и грязные полусгнившие тряпки. В углу двора стоял обвалившийся, заплесневелый колодец, да на том месте, где, как видно, когда-то был разбит палисадник, возвышались над густой травой два-три деревца. Нет, это не тут, подумал Нохим. Охваченный лихорадочным нетерпением разыскать родное жилье, он выбежал из развалившихся ворот туда, где прежде проходила главная улица поселка, и стал заходить в каждый двор, пристально вглядываясь во все, что могло бы помочь ему определить, кто жил в том или ином доме. И в каждом дворе жалобно глядели на Шалита черными провалами окон разрушенные дома без крыш, без дверей, полусгнившие, замшелые. Так, то медленно и понуро, то стремительно, подгоняемый вдруг ожившей надеждой, бродил и бродил Нохим среди руин.

— Не мой! Не тут!.. Не мой!.. — восклицал он.

Но вот он очутился в сильно заросшем палисаднике и тут почувствовал вдруг, как две ветки какого-то дерева легли ему на плечи. Так ложатся на плечи любимого после долгой и трудной разлуки обессилевшие от счастья женские руки. Нохим вздрогнул и невольно отшатнулся. Но осыпанное темно-красными вишнями дерево, еще теснее сомкнув свои ветви, зашелестело под внезапным порывом ветра. И в этом тихом шелесте Шалиту послышалась приветная, ласковая речь:

«Здравствуй, хозяин, это я, твоя вишенка, которую ты посадил и вырастил. Я ждала тебя, расцветала весной, приносила сочные плоды. Ждала тебя все эти годы. Но зря созревали мои вишни — только птицы клевали их, а то и падали они на землю, никому не нужные, и сгнивали. И вот я дождалась — ты пришел. Угостись же ими, хозяин, утоли жажду!»

Прямо перед собой Нохим увидел дом с перекошенными стенами и наполовину сорванной крышей, но с чудом уцелевшими хмурыми окнами, которые, как ему показалось, вот-вот заплачут то ли от горького сознания своей заброшенности, то ли от радости долгожданной и все же негаданной встречи.

— Это здесь, здесь, — озарило Нохима, и со сдавленным криком он вырвался из добрых объятий дерева и, бросившись к двери, дернул ее к себе изо всех сил. Дверь распахнулась со скрежетом и скрипом, будто вторя горькому воплю Шалита.

Равнодушно смотрели на Шалита холодные, немые степы. Но глаза его, обшарив все углы пустой, запущенной комнаты, все спрашивали, требовательно и настойчиво спрашивали:

«Где Хава? Где мои дети? Где Шлеймеле, Баселе?»

Вот-вот, казалось ему, выбегут они из какого-нибудь не замеченного им угла, бросятся ему на шею и зазвенят такими милыми, такими дорогими его сердцу голосами: па-па… па…

Но молчали стены, молчали балки, стояла застоявшаяся годами тишина. За распахнувшейся настежь дверью молчали деревья и травы. Нохим выбежал из пустого, заброшенного дома. Над разрушенным поселком огромным шатром высилось то же небо, что и в былые дни, когда его детишки, прыгая от радости, встречали его у порога, и так же, как тогда, сияло солнце, пели птицы, а вокруг была такая глушь, такая горькая, сиротливая заброшенность…

И вдруг ему послышался какой-то шорох… Может быть, почудилось?.. Нет, вот опять… Откуда-то выскочила серая, совсем одичавшая худая кошка. «Киц… киц… киценю… — позвал Нохим. — Мурка… Мур… Да это же наша Мурка. Киц… киценю…» Как-никак живое существо, с ней будет веселее… Он поделится с ней последним куском хлеба — пусть только она будет рядом, еще одна живая душа… «Киц… киц…» Нохим рванулся к кошке, хотел поймать, но та стремительно взметнулась на крышу дома, с крыши перескочила на дерево, нырнула оттуда в густую траву у его подножья и исчезла. Шалит вернулся было в полуразрушенный дом, но долго там оставаться не смог, нестерпимо ныло сердце, одна и та же мысль буравила мозг: жена, дети — что с ними сталось?

Смертельно измученный долгой дорогой и сраженный горестным разочарованием, он решил все же добраться до ближайшего села — авось там узнает хоть что-нибудь о судьбе своих близких и всего поселка. Он надел на плечи вещевой мешок, закрыл за собою дверь родного дома и опять двинулся в путь. Внезапно Нохим услышал чьи-то шаги и встал как вкопанный, вслушиваясь в малейший шорох. Шалит не ошибся — по густой траве в десяти — пятнадцати шагах от него шел человек.

— Товарищ… Браток… — разорвал он радостным воплем нависшую над развалинами тишину и бросился догонять прохожего…

Игнат Журбенко пришел в этот поселок недели на две раньше Шалита. Еще на фронте от солдата, прибывшего с пополнением из тех мест, откуда он, Журбенко, был родом, он узнал, что фашисты уничтожили его семью, а дом сожгли. Вскоре после того, как он узнал об этом, Журбенко был тяжело ранен и понял, что в строй уже не вернется. Тут-то, еще на госпитальной койке, Журбенко стал задумываться о своей дальнейшей судьбе. Возвращаться в родные места, на пепелище, ему не хотелось, и он решил пока отправиться к своему дальнему родственнику, жившему в тех же местах, где находился колхоз «Надежда». «Поживу у него, — думал он, — а там видно будет». Но ни родственника, ни его семьи он не нашел на старом месте. И вот, блуждая по окрестностям и не зная, куда двинуться дальше, наткнулся он в какой-то лощине на худую корову, брошенную, как видно, немцами в панике стремительного отступления. Завидев человека, корова подняла голову и хрипло замычала. Журбенко подошел к ней, погладил по крупу, по животу и потянул за сухой, затвердевший сосок.

«Видно, беспризорная», — подумал Журбенко.

Он решил отвести корову в ближайший поселок, напоить, а там, глядишь, и хозяин ее объявится.

Но первым поселком, который встретился ему по пути, оказалась покинутая жителями «Надежда». Идти дальше он не мог — сильно разболелась раненая нога, которую он разбередил во время долгого пути. Журбенко решил остаться в заброшенном поселке и устроиться как-нибудь в одном из пустовавших домов, пока не заживет нога и он не сможет двинуться дальше. Другого выхода у него не было.

…Услыхав человеческий голос в дремучей, как бы первозданной тишине оставленного жителями поселка, Журбенко вздрогнул и оглянулся.

— Товарищ… Браток. — все звал прерывистый от волнения голос. — Откуда ты? Куда путь держишь?

Журбенко остановился. Тяжело дыша, к нему подошел Шалит.

— Да оттуда же, откуда и ты, надо полагать, с фронта… Ты здешний? — услышал он спокойный вопрос.

— Здешний… Глянь, что стало с моим родным поселком, — и Шалит удрученно показал на разрушенные, полуобвалившиеся дома.

— Да-а-а, — покачал головой Журбенко. — Не скажешь ли, куда девались все жители?

— Не знаю — то ли погибли, то ли куда эвакуировались, кто может знать? Вернулся вот домой после ранения и видишь, что нашел… А ты как сюда попал? — спросил его Шалит. — Есть ли тут кто-нибудь еще?

— Никого нет, товарищ, как есть никого, один я.

Шалит вынул из кармана вышитый кисет, полученный им в посылочке, одной из тех, какие тысячами отправлялись в те годы из тыла для фронтовиков, оторвал от измятого полулиста газетной бумаги кусочек и высыпал из кисета оставшуюся от махорки пыль, которой едва хватило на небольшую цигарку. Чиркнув огнивом о кремень, Шалит высек искру и закурил, но, увидев, какими жадными глазами смотрит встречный на цигарку, перестал затягиваться горьким дымом и спросил:

— Куришь?

— Смерть как хочется, — сознался тот, — да где возьмешь табаку, ни крошки нет. Вот уж месяц, как всякую дрянь курю — солому, листья, мох, черт те что… Я думал — ты угостишь.

— Маловато я вытряс из кисета, — ответил Шалит. — Ну да ничего, поделимся.

И он передал Журбенко начатую цигарку. Тот с жадностью затянулся и, медленно выпустив дым, со вздохом вернул цигарку Шалиту. Нохим затянулся в последний раз и опять отдал окурок товарищу. Журбенко припал к цигарке, сосал ее и не мог оторваться. Огонь стал обжигать ему губы, а Журбенко все не мог заставить себя выплюнуть драгоценный окурок…

— Дня три совсем не курил, — сказал он, как бы оправдываясь.

— Я по себе знаю, как трудно без курева, — примолвил Шалит. — Сколько раз в окопах, когда, бывало, вовремя не доставят махорку, мы вот так же раскуривали одну цигарку на двоих, а то и на троих — даже на пятерых случалось.

— Спасибо тебе, браток, — поблагодарил Журбенко. — Отвел душу.

Дружно выкуренная цигарка сблизила недавних фронтовиков, обоим начало казаться, что они давно уже знают друг друга. Они присели на небольшие кочки, скрытые кое-где в высокой траве, и стали беседовать, рассказывая друг другу все, чем была заполнена их жизнь до этого часа, когда так неожиданно скрестились их нелегкие дороги в этих глухих, заброшенных местах. Каждый говорил о своих родных и близких, каждый, не таясь, открывал другому свою растревоженную душу.

— Где ты думаешь поселиться? — спросил Шалит у Журбенко. — Оставайся тут. Куда ты потащишься с больной ногой?

— Посмотрю, — неопределенно ответил Журбенко.

— Люди, я думаю, постепенно начнут возвращаться домой. Мы будем восстанавливать колхоз, а ты нам поможешь, — продолжал уговаривать Шалит. — Конечно, первое время всем нам придется не сладко, ну, да не привыкать стать: на фронте еще не такое видали.

Журбенко молчал. Он, видимо, напряженно обдумывал что-то.

— Я какую-то корову привел сюда, — вдруг как бы невзначай обронил он, — не знаю, то ли немцы бросили, то ли отбилась от дому и хозяин ее ищет и не доищется.

— Корова?! — вскинулся Шалит. — А она доится? Ведь корова — это, почитай, половина хозяйства: она молоко дает, да и в плуг ее, на худой конец, впрячь можно.

— Молока у нее нет, — ответил Журбенко, — ну да я уже начал ее раздаивать.

— Ты, я вижу, мужик хозяйственный, — одобрительно отозвался Шалит.

— А как же иначе? Я только дотронулся до вымени — и сразу увидел, что корова давненько блуждает без призора.

— Интересно… А где же ты ее держишь? — спросил Шалит.

— Пойдем, посмотришь на нее, — и Журбенко повел нового друга на край поселка.

Вскоре они очутились на каком-то дворе и по узкой — видно, недавно проложенной в густой траве — тропинке подошли к полуразрушенному дому с черной полусгнившей соломенной крышей. Шагах в десяти от него Шалит увидел сарайчик. К этому сарайчику и повел его Журбенко. Там, зарывшись мордой в охапку свежей травы, стояла бурая, с белой отметиной на лбу корова и с аппетитом жевала сочную зелень.

— Наша! Наша Красотка! — вне себя от радости вскричал Шалит и со всех ног ринулся к корове.

Он обнимал ее за шею, прижимался к ней, ласкал, заглядывал в большие влажные глаза животного, называл бывшую кормилицу своей семьи самыми нежными словами, какие только мог придумать:

— Любушка моя! Дорогуша! Ну, рассказывай, рассказывай все, что знаешь, родная моя, — что с твоей хозяюшкой, что с детишками? Где они? Что с ними сталось? Ты ведь наша, родная, мы выкормили, вырастили тебя. Кто еще остался здесь, кроме тебя?

Не убеги от него одичавшая кошка — и ее бы ласкал Шалит, и ей смотрел бы в глаза и, как в бреду, нашептывал бы бессвязные, полубезумные слова.

У Шалита сперло дыхание, из глаз полились слезы. Ему казалось, что и корова плачет вместе с ним, что вот-вот она заревет глухо и страшно, как ревет преданное человеку животное, когда в дом вошла беда. Почти в беспамятстве он выбежал из сарая, нарвал ворох самой сочной, самой ароматной травы, бросился к корове и стал кормить ее прямо из рук.

— Ешь, ешь, моя любушка, — ласково приговаривал он, и корова, прислушавшись к его голосу, вдруг повернула к нему голову, словно узнав хозяина.

Нохим, оглаживая со всех сторон свою любимицу, нащупал сосок и по-хозяйски потянул за него.

— Все-таки корова дает малость молока? — обратился он к Журбенко.

— Я ведь сказал тебе, что раздаиваю корову, — отозвался тот.

— Ну, теперь она с каждым днем будет тебе давать все больше и больше. А чем ты сам кормишься?

— Да вот посадил тут кто-то немного картошки. Я и рою. В соседнем селе говорят, что тут хозяйничал какой-то немец-колонист. Он, видать, собирался обосноваться на этой земле, да смылся вместе со своими сородичами, когда те удирали отсюда.

— Так-так. Значит, он позаботился, чтобы ты имел на первых порах, чем пропитаться. Ну, а ты хоть поблагодарил его?

— Всех их отблагодарим, да так, чтобы второй раз не повадно было хозяйничать на нашей земле.

Они вышли из сарая и походили немного по двору.

— Зайди — перекусишь и отдохнешь с дороги, — пригласил Журбенко Нохима.

— Спасибо, я еще поброжу, — отказался Шалит: ему хотелось найти в покинутом поселке, на опустевших дворах, в заброшенных, обветшавших домах хоть какие-нибудь следы того, что тут произошло.

Нохим часто останавливался тут и там, натыкаясь то на какую-нибудь полусгнившую тряпку, то на полуистлевший детский чулочек или башмачок.

«А вдруг, — думал он, — эта тряпка — клочок рубашонки моей Баселе? А этот ботиночек — не из той ли пары, которую я купил моему Шлеймеле, когда ездил в соседний город?»

Повсюду Шалит видел глубокие канавы и воронки: очевидно, здесь были окопы. Но теперь они заросли травой и кустами, над ними носились птицы, а на дне и по склонам цвели цветы. И все было тихо и мирно. Будто никогда не проносилась тут с диким гулом и грохотом страшная в своей беспощадности смерть.

Шалит переночевал в доме, где нашел себе приют Журбенко, и наутро, поднявшись чуть свет, ушел из поселка. Он хотел побродить по окрестным селам — авось узнает что-нибудь о своей семье и о судьбе жителей родного поселка. Вернулся, усталый и подавленный, поздно вечером, когда ночные тени уже начали окутывать пустые дома темным покровом.

А через два-три дня в заброшенный поселок пришел невысокий однорукий человек в потертой шинели. Он остановился неподалеку от обжитого Шалитом и Журбенко дома и крикнул во весь голос:

— Эй, кто тут есть живой? Покажись — я принес письмо! Письмо!

Шалит подбежал к пришедшему, и тот подал ему сложенное треугольником письмецо, которое он только что извлек из висевшей па боку сумки.

«Передать кому-нибудь», — было написано вместо адресата под названием поселка. Дрожащими руками Шалит вскрыл письмо и прочел:

«Умоляю того, кто получит это письмо, сообщить мне (далее следовал номер фронтовой части), уцелела ли моя семья. Зелик Шиндл».

А еще через несколько дней почтальон появился сноса и снова принес сложенное треугольником фронтовое письмо такого же содержания. Только подпись была другая. И потом так и посыпались тревожные, тоскливые письма с запросами: «Жив ли мой отец? Живы ли мать, жена, дети, братья, сестры, свояки?»

Но что мог ответить на эти полные смятения письма Шалит? Он уже знал, что всех оставшихся на месте жителей поселка фашисты выгнали в поле и заживо похоронили в тянувшейся неподалеку балке. Как написать солдату о гибели его близких, — а вдруг кому-нибудь из его родных посчастливилось вырваться из когтей, казалось бы, неминуемой смерти?

Осень пришла неожиданно. Стала желтеть трава в степи. Завывал ветер, рвал с деревьев зеленое убранство, гнал пыль по степным просторам. Озоруя, ветер подхватывал пожелтевшие листья или кустики перекати-поля и уносил их в неоглядную даль. В редеющей траве яснее обозначились тропинки, протоптанные Шалитом и Журбенко от дома к хлеву, в котором стояла корова, и дальше — в окрестные дома. И по этим-то дорожкам, как птица несет в свое гнездо то прутик, то соломку, носили они в обжитой угол все, что попадалось под руку в покинутых жителями хозяйствах: заржавевший гвоздь, подкову, гайку или шкворень от дышла, а то и сошник от сеялки или ось от двуколки.

— Все пригодится, будем еще хозяйствовать, — каждый раз приговаривал Шалит.

— А как же иначе? Конечно, будем и, может быть, не хуже прежнего, а то и получше, — поддакивал ему Журбенко, — нас уже двое, у нас есть корова, небольшое хозяйство; вот уже, глядишь, и маленький колхоз.

— Плохо только, что людей у нас не прибавляется, — жаловался Шалит.

— Будут и люди, — утешал его Журбенко, — обязательно будут.

Но Шалит и сам в глубине души верил, что уцелевшие старожилы поселка понемногу станут возвращаться в оставленные ими родные дома…

А пока что, говорил он себе, надо хоть как-нибудь обеспечить себя хлебом. Но как? На ком пахать и чем засеять поле?

Оборванный, измученный и высохший, словно после тяжелой болезни, появился в один из погожих осенних дней на околице поселка старожил этих мест Аба Лойтер — высокий, сухопарый старик с изжелта-серой бородой. Он согнулся под тяжелым мешком и двумя узлами, перекинутыми через тощие плечи. За ним, ковыляя на усталых, натруженных долгой дорогой ногах, как и Аба нагруженная тяжелым, непосильным для нее мешком, шла его жена Вихна. В одной руке она несла еще и сверток, в другой, словно заветную реликвию, держала клетчатую шаль, которую муж подарил ей еще ко дню свадьбы. А на большом расстоянии от обоих, опираясь на здоровенный костыль, брел хромой сын их Лейзерка.

Не успел еще Аба подойти к Шалиту, а Вихна уже заныла плачущим голосом на мотив какой-то печальной молитвы:

— Горе мое горькое! Что за пустыня кругом! Что за кладбище! От нашего дома остались одни развалины! Ради бога, пожалейте меня, люди добрые, скажите скорее, кто остался в живых. Жива ли сестра моя Элька? Может быть, вы знаете, где она? Где мои свояки? А где мои соседи Аврам Курц и Неся?.. Может, о них что-нибудь слышали? Так скажите поскорей! Скажите мне, дорогие, кого пощадил здесь черный ангел смерти?

Аба опустил на землю тяжелую ношу, вытер тыльной стороной затекшей руки градом катившийся со лба пот и тоже, как видно, хотел о чем-то спросить у Шалита. Но Вихна все говорила и говорила, и Абе не удавалось вставить ни единого слова в ее причитания.

— Горе-то какое! Куда я попала? Пустыня! Развалины! До чего дожили! Беднее любого нищего стали! Рубахи целой и той на плечах нет! Найдется ли нам, горьким, хоть угол, где голову приклонить?.. А посмотрите на нашего Лейзерке — калекой на всю жизнь остался! На одной ноге приковылял, несчастный, к своему несчастному дому!..

Дотащившись до места, где Шалит и Аба собирались приступить к обстоятельной беседе, Вихна оборвала сзои заунывные жалобы, рывком сбросила со спины тяжеленный мешок и не присела, а рухнула на него смертельно усталым телом.

— Ты один тут? Один? — нарушил внезапно наступившую тишину Аба, обращаясь к Шалиту.

— Вот с этим товарищем, — ответил Шалит, указав на подошедшего к ним Журбенко. — Он тоже один остался, один из всей семьи…

— Один, — подхватив услышанное слово, вновь заголосила Вихна. — Один… Дерево без сучков, без веток. Один — без жены, без деток…

— Да, да, — и Шалит заговорил по-украински, чтобы его понял Журбенко, — значит, нас теперь четверо, а товарищ мой пятым…

Он хотел еще что-то добавить, но тут Вихна, застывшая было на короткое время в безнадежном молчании, опять начала причитать:

— Где, где найти мне слова, чтобы выплакать все безутешные жалобы о гибели невинных, о гибели всех убитых проклятыми разбойниками? Где, где взять мне реки слез, чтоб выплакать все наше горе?..

Аба с Вихной бродили по пустырям, в которые превратились осиротевшие дворы покинутого поселка. Как погорельцы ищут на пожарище остатки своего имущества, искали они в мусоре и пыли, среди разросшихся буйных трав — не завалялось ли где-нибудь что-то такое, что могло бы пригодиться им в хозяйстве. А ведь хозяйство приходилось налаживать, что называется, на пустом месте. Но, кроме полусгнившего тряпья да черепков разбитой посуды, они ничего не находили.

Зато Аба с Вихной всюду натыкались на следы хлопотливого хозяйничанья Шалита и Журбенко. Вот заботливо перевязанные ветви яблонь, перебитые осколком или пулей в дни войны, а то и просто сломанные ударами лютого степного ветра.

— Да, деревья-то цвести будут, а тех, кто их посадил, давно уже нет в живых, — печально вздохнула Вихна.

А чуть подальше землю неровно избороздили зубья поломанной бороны, которую нашли и протащили куда-то первые поселенцы возрождающегося к жизни поселка.

— Куда это они всё сносят? — спросила Вихна у мужа.

— В колхозный двор — инвентарь, видно, собирают, — ответил Аба.

Как-то раз, собрав немного угля около ветхой, но уцелевшей кузницы, Аба разжег горн, очистил от ржавчины два валявшихся тут же тяжелых молота и стал со своим сыном Лейзеркой у наковальни. Услышав звон металла, стонущего под тяжелыми ударами молотов, Шалит выбежал на улицу. Веселей стало на душе от этого звона — Шалиту вспомнилось, как в былые годы весною и осенью в кузнице раздавался этот звон, как стучали молоты по раскаленному железу, и как слаженно работали кузнецы. И тут Шалит увидел невдалеке дымок, серой змейкой разворачивающий свои кольца в блеклом небе.

— Это кузница дымит, — сообразил он и заспешил туда. Он увидел Абу с сыном: потные и раскрасневшиеся, с тяжелыми молотами в руках, они колдовали над раскаленным добела лемехом.

— А я как раз и хотел тебе сказать, что надо бы… — начал Шалит, глядя Абе в глаза, в которых, отражаясь, плясало пламя горна.

Но Аба не дал ему досказать.

— А разве я и сам не знаю, что надо пахать? — почти обиженно прервал он Шалита. — Неужели мне надо было напоминать об этом?

— Да, пахать, сколько только сможем, надо вспахать и засеять, а не то зимой зубы придется класть па полку, понимаешь?

Шалит, Журбенко и Аба с женой решили начать пахоту. Мужчины впряглись вместе с коровой, а Вихна шла за плугом, придерживая его за ручку, чтобы лемех не уходил из борозды. Но одичавшая земля затвердела. Едва плуг успевал вспороть землю, как тут же выскакивал и начинал скользить по густой траве. Корова еле-еле брела, и Шалит, Аба и Журбенко, помогая ей, очень скоро выбились из последних сил. Измучившись, они успели один раз обойти намеченный к распашке клин, как вдруг на дороге появилась автомашина. Проезжие, видимо, куда-то спешили, но, завидев такую диковинную упряжку, остановились. Из машины вышел высокий, статный мужчина в офицерском кителе без погон, с висящей на боку кожаной полевой сумкой.

Журбенко первым подошел к нему и поздоровался:

— Здравия желаю!

— Это и есть вся ваша тягловая сила? — поздоровавшись, начал расспрашивать его приезжий.

— А что делать? Нужно, так будешь, как говорится, и носом землю пахать. Видите корову — одна из всего нашего стада чудом уцелела… Ну и приходится ей плуг за собой тянуть, когда она сама-то, бедняжка, еле ноги таскает. А нам, таким-то вот героям, впору заменить целый трактор, — обрадовалась Вихна возможности попричитать.

— Да, много вы с такой тягловой силой не напашете, — сочувственно закивал прибывший.

— А что же нам делать? — подхватила Вихна. — Кто за нас вспашет озимый клин? Был бы колхоз — другое дело.

— А почему вы не обратились за помощью в район или к соседним колхозам? — спросил незнакомец.

— Да мы недавно сюда приехали, не успели еще как следует оглядеться, что кругом делается, — отозвался Шалит.

— Так вы, значит, для себя решили этот клин вспахать? — поинтересовался прибывший.

— То есть как это — для себя? — удивленно посмотрел на него Шалит. — Что мы, единоличники, что ли? Не век же у нас не будет колхоза. Приедут еще люди, вернутся на родные места; глянь — а мы им хлеба приготовили, будет чем засеять и продержаться до будущего урожая.

— А кроме вас четверых, никого больше нет в поселке?

— Как видите — из без малого трехсот семейств пока налицо половина одного семейства, — тут Шалит показал на Абу и Вихну, — да еще четверть семейства — это я; о том, что сталось с моей женой и двумя детьми, пока ничего не известно. Да вот еще товарищ Журбенко. Он не здешний, но семья его погибла, вот он и остался у нас жить.

— Люди еще вернутся, — сказал прибывший, — надо серьезно подумать, как вспахать побольше земли. А уж семенами мы вас обеспечим.

Он вынул пачку папирос и предложил мужчинам закурить. Шалит и Журбенко, не чинясь, сразу же взяли по штуке и, жадно затянувшись, начали о чем-то советоваться с таким простым в обращении новым знакомым. Аба же стоял в стороне и в раздумье почесывал затылок. Взять папиросу или не взять? — колебался он. Собственно говоря, он уже отвык от курева, но соблазн был слишком велик, и старик не устоял.

— Позвольте и мне, дорогой товарищ, папироской побаловаться, — обратился он к прибывшему. — Вы, как видно, начальник. Разрешите узнать, какой пост занимаете?

— Я секретарь районного комитета партии Шулимов. Коммунисты среди вас есть?

— Двое, — отозвался Шалит, — я и товарищ Журбенко.

— Два коммуниста — это уже сила, — оживившись, сказал Шулимов. — Случалось ведь на войне, что несколько человек удерживали позиции целого батальона. Так и тут: вас небольшая горстка, а работать придется за целый колхоз… На первых порах будет, конечно, нелегко… Ну да ничего — районные организации вас поддержат. А там, глядишь, станут постепенно возвращаться жители поселка из тех, что успели выехать отсюда, — вот новые силы и вольются в ваш колхоз. Это вы правильно сделали, что сразу же вышли в поле — сейчас каждый день на вес золота.

Секретарь распрощался со всеми и пошел к машине. Но перед тем, как садиться, обернулся и добавил:

— Еду сейчас в колхоз «Дружба». Надеюсь, что мне удастся с ними договориться, и они запашут вам два-три гектара. Семян достанем, а как только представится возможность, пришлем и трактор.

В одиночку и семьями начали возвращаться в поселок старожилы — оборванные, измученные нуждой и лишениями скитальческой жизни вдали от родных мест. У пожилых мужчин за эти годы головы и бороды подернулись тусклой, сероватой сединой. Одеты они были, что называется, с бору да сосенки — одни в солдатских пилотках и ветхих рубашках и брюках, другие — в выцветших фуражках и опоясанных веревками шинелях. Женщины по преимуществу носили старые, вытертые ватники, на которых яркими пятнами выделялись заплаты. На ногах — разношенные и разбитые солдатские ботинки да обмотки вместо чулок. Понемногу потянулись к родным местам и фронтовики — раненые и демобилизованные солдаты. В отдаленных уголках родины, куда их забросила война, не переставали они тосковать по родным местам. Какое над степью синее небо, вспоминали они, и какие по нему плывут белоснежные облака! Порой сизые тучи проливают на поля благодатные ливни. А какое солнце озаряет степь, оно заставляет наливаться восковой зрелостью золотые хлеба. Не раз, прислушиваясь к звонкому щебету птиц, вернувшихся весной в старые гнезда, они печально спрашивали себя:

— Когда же придет и наша весна, когда и мы вернемся в свои гнезда?

И не один раз мысленно обращались солдаты к перелетной стае:

— Летите, птахи, в наши степные края, передайте привет нашему поселку.

И вот наконец мечта их осуществилась, они потянулись в родные места.

Вместе с другими солдатами вернулся домой и Мотл Коткис, приземистый, крепкий человек с большой, как тыква, головой и с темно-желтыми, густыми казацкими усами. В ставшем за долгую дорогу легким солдатском мешке перекатывались всего несколько сухариков да десяток-другой кусков сахару — все, что осталось от сухого пайка, выданного старшиной на дорогу отвоевавшемуся солдату. За голенище кирзового сапога засунута деревянная ложка, на плечи накинута видавшая виды шинель, на голове — изрядно выцветшая пилотка.

Увидев пестрый ковер цветов и буйные травы на колхозном лугу, Коткис подумал:

«Сколько меду могли бы собрать тут пчелы!»

Еще на фронте, лежа в окопах, Мотл смотрел, бывало, на полевые цветы у края траншеи и вспоминал осиротевших пчел, которых оставил дома:

«Кто знает, что с ними теперь сталось без присмотра и заботы?»

Сквозь вой мин и грохот взрывов Мотлу хотелось хоть раз услышать гудение пчелы, которое напоминало бы ему о мирных днях, о родном поселке… Но нет, даже в часы затишья не милое сердцу жужжанье пчелы, а посвист шальной пули да шорох осыпающейся со стенки окопа земли доносились до слуха солдата. И вот сейчас, по пути к родным местам, он шарил жадным взором по степи — не обнаружит ли хоть каких-нибудь следов бывшей колхозной пасеки? Но, как назло, ни одна пчела не радовала бывалого пчеловода хлопотливым гудением, одни кузнечики стрекотали вокруг да щебетали и свистели птицы. И только на полпути от полустанка к поселку, неподалеку от Гейковки, Мотл впервые увидел своих любимиц: пчелы, жужжа, перелетали с цветка на цветок, и он побежал за ними:

— Скажите, милые, не мои ли вы?

Пчелы унеслись туда, где виднелись крайние дома Гейковки, и, следуя за ними, Мотл обнаружил то, о чем так долго мечтал, что так страстно хотел увидеть: на околице села, в небольшом лесочке стояло несколько ульев. На одном из них было написано еврейскими буквами: «Шолом», на остальных сохранились только следы названий, но по кое-где уцелевшим отдельным буквам Мотл легко воспроизвел знакомые ему слова: «Труженик», «Ударник».

— Откуда у вас эти ульи? — обратился он к седобородому пасечнику, который дремал на пеньке, опустив седую голову на морщинистые руки, сложенные на ручке березовой палки.

— А мы их из еврейского колхоза «Надежда» сюда перевезли, — ответил, очнувшись от забытья, старик. — Фашисты хотели увезти их с собой в Германию, так мы потихоньку прибрали ульи, пока не вернутся хозяева.

Не чуя под собой ног от радости, Мотл зашагал в родной поселок и, как ни тяжко стало на душе при виде разрухи и запустения, как ни больно сжимала сердце тревога о судьбе близких, — первые слова, которые он выпалил Шалиту, были о пчелах:

— В Гейковке я нашел три улья — наши ульи, даже надписи на них сохранились, по-еврейски выведены.

Шалит тут же позвал Журбенко и поспешил его порадовать этой вестью.

— Вот здорово, что ульи нашлись: есть у нас корова, есть три улья, а там, глядишь, будут и пять и шесть — настоящая пасека.

Журбенко даже руки потирал от удовольствия.

— Пчелы дадут нам коров и лошадей; всё, что хотите, дадут нам пчелы, — взволнованно вторил сияющий от радости Шалит. — Ты же настоящий клад нашел, — обратился он к улыбающемуся Коткису. — Помнишь, как пчелы перед самой войной нас выручили, выручат и теперь…

Меж уцелевших фруктовых деревьев стоят три улья, и вокруг них, наводя на мысль о журчанье весенних ручьев, неумолчно жужжат пчелы.

На давно заброшенных, заросших сорняками полях, будоража дремлющую тишину, тарахтит трактор. И, как бы перекликаясь с ним, звенят в кузнице молоты. Там, около наковальни, с зари и до зари по-прежнему колдует Аба с сыном.

Вернувшиеся из эвакуации и с фронтов жители поселка целыми днями ремонтируют свои полуразрушенные дома, строгают, тешут, стучат, выделывают из глины кирпич.

На заглохшем винограднике возятся женщины, хотят, чтобы вновь стали плодоносить немногие уцелевшие лозы.

А о Шалите с Журбенко и говорить нечего: со дня их первой встречи, даже по ночам не зная покоя, провернули они множество дел, всегда куда-то стремящиеся, всегда взволнованные, всегда вместе, два солдата, одна душа, одно сердце, две руки одного тела — и поди узнай, кто из них правая, кто левая. Ни шагу друг без друга, ни малейшего начинания не посоветовавшись. Так и прозвали их на еврейский лад двойным именем Шалит-Журбенко, и когда называли это имя, никто не знал, о ком из них идет речь.

Никто из тех, что вернулись в поселок, не выглядел таким чистеньким, так опрятно, даже нарядно одетым, как Аншл Коцин. Китель превосходно сидел на его статной фигуре, и солидный коричневый цвет этого кителя оттеняла белоснежная полоска аккуратно подшитого воротничка. На груди Аншла сверкали три медали. В начищенных до блеска хромовых сапогах отражались яркие лучи майского солнца.

— Глянь-ка, кого я вижу! — не своим голосом закричал изумленный Шалит, узнав в прибывшем франте старого знакомого. — Жених, да и только. Хоть вези иод венец — самый настоящий жених! Ты как будто не с войны пришел, а со свадьбы!

— А что? — самодовольно улыбнулся Аншл. — Я нигде не пропаду.

— Да разве такой герой пропадет? — отозвался с необычной для него усмешкой Шалит.

Он-то хорошо знал Аншла, знал, что это порядочный проныра.

Репейник — дали Аншлу прозвище земляки и втихомолку, за глаза шутили: такой вырастет и там, где его и не сажали.

Не было собрания, на котором бы он не выскочил с крикливой речью, и речь эта почти всегда заканчивалась так:

— Разрешите мне заверить райком партии и руководство нашего колхоза, что поставленные перед нами задачи будут выполнены с честью, досрочно.

Не успеет в поселок приехать кто-нибудь из района, как Аншл уже тут как тут: вертится около него, старается услужить, обхаживает и, глядишь, через час-другой уже обращается к нему на «ты», как старый друг-приятель.

До войны Коцин считался активистом, из кожи лез, стараясь выделиться, отличиться, быть на виду, выбиться в руководители.

И теперь, вернувшись домой, он был уверен, что, увидев на его кителе три блестящие медали, земляки достойно оценят его заслуги и он станет в поселке влиятельным и уважаемым человеком.

Но запустение, которое он застал в цветущем до войны поселке, так испугало его, что он готов был бежать куда глаза глядят от этой разрухи.

— Видел ты когда-нибудь разбитую воинскую часть? — вразумлял его Шалит. — Вначале, чуть только кончится бой, тебе кажется, что всему конец, что все пропало, что ты один остался на белом свете. Но вот появляются откуда-то люди — сначала один, потом второй, третий, пятый, а там, не успеешь оглянуться, и возродилась часть, словно восстала из пепла. Так и с нашим колхозом. Когда я пришел сюда, я был один-одинешенек, мне казалось, что никого не осталось в живых из всего поселка, кроме меня, и что пустыня эта так навсегда и останется пустыней. Ан нет, начали понемногу появляться люди — кто из эвакуации, кто с фронта, демобилизованный по ранению. На душе у меня уже стало немного веселей. А теперь, ты только посмотри: на полях опять тарахтят тракторы, опять зреют яблони, груши, сливы; послушай, как жужжат пчелы на пасеке. Конечно, нам еще тяжело: сколько крови пролилось, сколько людей погибло, кто их нам заменит?

— Там, где людей мало, бери уменьем, — щегольнул Аншл слегка измененным изречением Суворова, стараясь показать, что и он кое-чему научился на фронте.

— Правильно, дорогой товарищ, правильно, — обрадованно подхватил Шалит. — Неужели мы разучились работать? Ведь до сих пор ни разу не было случая, чтобы мы ударили лицом в грязь.

— Да и на войне мы тоже не подкачали, — выпятил Аншл украшенную начищенными медалями грудь.

— Ты прав, — согласно кивнул головой Шалит. — А ты слыхал, у нас в поселке появился новый товарищ, очень хороший человек и хороший работник — бывший председатель колхоза Журбенко? С первого дня, как я вернулся домой, мы с ним живем и работаем вместе… Недавно мы его выбрали председателем колхоза.

— А ты разве не справился бы? Справлялся же до войны. И потом, откуда он сюда заявился и когда это ты успел хорошо узнать его, что так расхваливаешь?

— Одну-единственную неделю поработать с человеком с утра до ночи, есть с ним из одного котелка, делиться последним куском хлеба и спать на одних нарах — стоит большего, чем год, а то и два простого знакомства.

— Работа чужака почему-то заметнее, — недовольно сказал, явно раздосадованный этим захваливанием пришлого человека, Коцин. — Я уверен, что мы до войны работали не хуже твоего нового дружка. Да и впредь будем справляться не хуже, а то и лучше его. Подумаешь!..

Шалит понял, что Коцину не по душе его сердечные слова о Журбенко, что и явился-то Коцин в поселок с явным расчетом стать председателем колхоза если не сейчас, то в скором времени, и что на подчиненное положение тут он не согласится. Ну, а раз председатель уже выбран, что ему здесь делать? И все же колхозу люди нужны, очень нужны люди, и Шалит, положив руки на плечи Коцина, начал его убеждать:

— Да ты пойми, ты же сам сказал, что мы своим уменьем должны покрыть тяжелый урон, который нам причинила война.

— Ну и что? — недовольно буркнул Коцин и как-то безнадежно махнул рукой.

Два-три дня он еще околачивался в поселке, а потом исчез. Вскоре прошел слух, что Коцин поселился в соседнем колхозе. Шалит был вне себя: как мог Аншл позволить себе так поступить, да и еще в такое время, когда дорог каждый работник… Разве в «Надежде» не нашлось бы для него подходящей работы? И чего, собственно говоря, ему здесь не хватало? Шалит попробовал было при встрече объясниться с ним, уговорить вернуться, но ничего из этого не вышло: Коцин окончательно перебрался в соседний колхоз «Маяк», и доброе имя, которое этот колхоз успел к тому времени заслужить, принесло добрую славу и вскоре избранному на пост председателя Аншлу Коцину.

Журбенко с Шалитом жили в маленькой комнате полуразвалившегося дома, где они заночевали в день первой своей встречи.

— Давай перейдем жить в мой дом, — не раз пробовал Шалит уговорить Журбенко, но тот решительно отказывался:

— Мне и тут хорошо… Что мне нужно дома — переночевать, и только… Мой дом там, где люди — в поле, на ферме, в риге.

— Разве ты птица? — возражал ему Шалит. — Да и птице, если хочешь знать, нужно гнездо.

— Птица в гнезде выводит птенцов, там ее потомство, ее семья, что ли, а моя семья — весь колхоз, люди, вот я и стараюсь быть всегда там, где они, — упорно стоял на своем Журбенко.

И хотя Шалит побелил в своем доме стены, помыл двери и окна и везде убрал так, как убирала когда-то перед праздником его Хава, — переселиться туда без Журбенко он не решался — слишком мучительно было бы, с каждым днем теряя остатки надежды, ждать возвращения близких там, где о них напоминала каждая мелочь. Даже теперь, когда он жил в стороне и лишь по временам, выбрав свободную минуту, чистил и прибирал свой дом, перед ним неотступно вставали картины прошлого, и часто ему казалось, что вот-вот заскрипит дверь, вбегут детишки и раздадутся их звонкие, радостные голоса: па-па! па… А то чудится ему, что детские ручки нежно прикасаются к его взмокшей от пота шее и усталому лицу. Даже и ночью непрестанно преследовали его эти воспоминания и видения, и бедняга места себе не находил.

И только беспрерывный ежедневный труд, тревоги и заботы отвлекали Шалита от гнетущих мыслей. Да еще утешение приносили ему минуты, когда он приводил в порядок свой осиротевший дом: то найдет где-нибудь старый горшок, выскребет из него засохшую грязь, вымоет, высушит на плетне и поставит на шесток вверх дном — так же, как делала это Хава; то соорудит полочку для тарелок из найденной во дворе дощечки; то среди тряпок на чердаке разыщет старую занавеску, выстирает ее, выгладит и повесит на обращенное к улице окно; а то, наткнувшись на фотокарточку жены, сотрет с нее пыль, вставит в рамку и повесит на стену рядом с вырезанными из старых газет картинками. Да и чего только не делал он, чтобы вычистить, прибрать, украсить свое жилище.

А вдруг вернутся его близкие, надо же достойно встретить их. Но нет, не возвращались они…

Как-то раз вечером, когда Шалит дольше обычного задержался в своем доме, он, выйдя на крыльцо отдохнуть, увидел проходящую мимо виноградарку Шейндл Креминер. В первый же час возвращения из эвакуации, когда она не успела еще переступить порог своего полуразвалившегося дома, Шалит прибежал к ней и забросал вопросами. Не знает ли она, что сталось с его семьей? Не встречала ли она Хаву и детишек? Не слыхала ли о них что-нибудь от других?

Взволнованная этими вопросами, которые пробудили в ней воспоминания о пережитом, Шейндл, побледнев, ответила:

— Тогда не понять было, где небо и где земля — все перемешалось; где теперь найдешь человека, который знал бы, кто мертвый остался лежать на дороге, кто утонул, когда бомбили наш мост, кто попал в лапы разбойников и кто невредимым прошел через все несчастья и страхи?

Словно окаменев сидел тогда Нохим рядом с Шейндл на завалинке ее дома и слушал эти горькие слова. Придя немного в себя, он опять стал спрашивать: а может быть, все-таки позже, уже в эвакуации, она слышала что-нибудь о его близких, может быть, она знает, где их надо искать, — найти бы хоть какой-нибудь след, хотя малейшую зацепку.

Дрожащим голосом задавая свои вопросы, высказывая сокровенные свои надежды, Шалит имел очень удрученный вид. В его запавших глазах застыла такая глубокая тоска, что Шейндл совсем расстроилась и решила хоть немного отвлечь его от тяжелых мыслей. Она вслух начала вспоминать их далекую беззаботную молодость, их прозвеневшие весенним половодьем комсомольские годы. И на краткий миг сверкнул было огонек в глазах Шалита, но сразу же погас, и видно было, что его продолжают мучить те же неотвязные думы.

Сейчас, проходя мимо его дома, Шейндл вспомнила их первую после ее возвращения горькую беседу и, увидев его на крыльце, спросила:

— Что ты тут делаешь?

Шалит вздрогнул при звуках женского голоса, нарушивших вечернюю тишину.

— Кто это? — почти испуганно воскликнул он.

— Я это, я, — сказала Шейндл, поднявшись на крыльцо и входя вместе с хозяином в комнату. — Что ты все возишься тут?

— Да вот готовлюсь: жду, когда вернутся мои — жена, детишки, — с затаенным вздохом ответил Шалит.

Шейндл поняла, что чем больше он трудится здесь, приводя в порядок дом, где прошла его счастливая семейная жизнь, тем больше верит в возвращение близких.

— Тебе хоть есть кого ждать, — горько сказала она, присаживаясь на уцелевшую от прежних времен старую кушетку. — А вот моему Зелику никогда уже не вернуться — похоронную прислали. Да и дочка моя, что сложила свои косточки в эвакуации, тоже не поднимется из сырой земли. Так кого же — скажи мне, Нохим, — высматривать мне с крылечка моей хибары? Кого мне ждать?

Нохим и Шейндл дружили еще с ранней юности. Они учились вместе, в одном классе, нередко вместе готовили уроки, вместе вступали в комсомол. Шейндл вспомнила, как однажды пришла в школу в красной шерстяной кофточке, с красной лентой в косичках. Вспомнила, как Нохим, стоя в переполненном школьниками коридоре, с восхищением смотрел на нее. Когда их взгляды встретились, Шейндл покраснела и опустила глаза. Хотела поднять их, да застыдилась. Весь этот памятный день Нохим старался быть в школе рядом с нею и, выбрав минуту, когда они остались одни, набрался храбрости, подошел и погладил ее маленькую, крепкую руку. Шейндл почувствовала, как затрепетало ее сердце, как чудесная теплота разлилась по всему ее телу, но Шалит тут же отдернул руку, как будто сделал что-то недозволенное, нехорошее.

С этого дня их стало тянуть друг к другу, хотя со стороны это было совсем не заметно: наоборот, казалось, что они поссорились. Лишь изредка стыдливо бросали они друг на друга мимолетные взгляды. Шейндл начала больше следить за собою, проявлять первые признаки полудетского кокетства: по нескольку раз в день где-нибудь в уголке, когда она думала, что ее никто не видит, причесывала перед осколком зеркала свои черные волосы, смачивала и выравнивала брови, покусывала и облизывала губы, чтобы они алели еще ярче. Дружба их продолжалась, пока они не окончили школу.

Но, как это нередко бывает, пути их понемногу разошлись: Нохим начал встречаться с Хавой, а за Шейндл стал неотступно ходить их общий приятель Зелик. Но, хотя они все больше отдалялись друг от друга, первый юношески влюбленный взгляд, который Шалит бросил на девушку в начале их дружбы, вошел в сердце Шейндл и надолго согрел его. И сейчас, глядя на его осунувшееся, заросшее темной щетиной лицо, Шейндл вспомнила шустрого, черноглазого паренька, который так нежно смотрел на нее в дни отрочества.

С полчаса сидели они в чисто прибранной комнате, взглядывая друг на друга и перебрасываясь отрывистыми словами.

Вдруг Шейндл, словно что-то вспомнив, встала. Вслед за ней поднялся и Шалит и сделал невольное движение к двери, будто желая преградить ей дорогу.

— Разве ты уже собираешься уходить? — спросил он.

— Да, нужно домой идти, я ведь забежала только на минутку, — еще больше заторопилась Шейндл.

— Куда тебе спешить? Посиди еще немного, — стал упрашивать ее Шалит.

— Нет, не могу, в другой раз, — решительно отказалась Шейндл и стремительно вышла.

Прошло больше года. Жизнь в поселке все еще была нелегкой, Шейндл с первого же дня приезда сюда работала на винограднике. Ей удалось добиться кое-каких успехов, но все же восстановлено было не так уж много. Пришлось снова поднять перевал[1] и посадить новые лозы, а это требовало немало труда и средств.

Шалит время от времени появлялся на винограднике, наспех расспрашивал о работе и тут же исчезал. Как Шейндл ни хотелось узнать, не получил ли он вестей о жене и детях, ей это не удавалось: расспрашивать его на работе было неудобно, а еще раз зайти к нему домой она, боясь пересудов, не решалась.

Уже явно запахло осенью. Высоко в бледно-голубом небе с прощальным криком пролетали журавли, дикие гуси и утки и другие перелетные птицы. Днем и ночью, навевая тоску на сиротливую душу Шейндл, заунывно выли ветры. Сколько бы она днем ни трудилась, наступал долгий вечер, и она не знала, как убить время, куда себя девать.

И вот однажды, истомленная нелегким трудом и до мозга костей прохваченная осенней стужей, в старом вытертом ватнике возвращалась она домой. Когда Шейндл проходила мимо дома Шалита, тот как раз возился у себя во дворе, сгребая в кучу собранный на топливо сухой хворост.

Издали завидев на улице Шейндл, он вышел ей навстречу.

— Куда спешишь? — остановил он ее у своего дома.

— А куда мне спешить — домой, конечно, — ответила Шейндл, отводя глаза, и Шалиту показалось, что она чем-то обижена, сердится на него.

— Как твои дела? — дружелюбно продолжал он расспрашивать, стараясь рассеять ее невеселое настроение.

— Какие у меня дела? Ты их знаешь, пожалуй, не хуже меня, — все так же хмуро отозвалась Шейндл.

— А я к тебе на днях заходил, только не застал дома, — как бы боясь, что Шейндл станет упрекать его за невнимательное к ней отношение, сказал Шалит.

— Когда же это было? Не вспомнишь ли? — насмешливо прищурясь и давая понять, что не очень-то верит ему, спросила Шейндл. — Если бы ты действительно хотел меня видеть, зашел бы, когда я дома бываю.

— А почему ты думаешь, что я не хочу тебя видеть?

— Не знаю — почему, — пожала плечами Шейндл, — но думаю.

— Напрасно, совсем напрасно, — ласково сказал Шалит, легонько взяв Шейндл за руку. — Зайди ко мне, посидим, побеседуем — все теплее на душе будет.

— Не могу, домой спешу.

— Ну, заходи же, не заставляй себя упрашивать, — умасливал ее Шалит.

— Да я ведь прямо с работы, не умылась даже, — продолжала упорствовать Шейндл.

— Так ведь я тебя не на свадьбу зову, — не отставал Шалит. — И у меня дома найдется вода, найдется и чистое полотенце — сумеешь и здесь за милую душу умыться. Зайдем.

Нохим взял ее за руку и повел в дом. Шейндл опытным взглядом хозяйственной женщины сразу заметила, что стены, которые в ее прошлое посещение были скособочены, кое-как укреплены подпорками и, казалось, вот-вот обвалятся, — сейчас переложены наново и даже оштукатурены. Окна, в которых были выбиты стекла, аккуратно заделаны фанерой. Когда Нохим открыл наружную дверь, ей бросились в глаза сверкающие в вечернем полумраке свежевыбеленные стены. Последние лучи заходящего солнца холодно сияли отраженным розоватым светом на двух уцелевших, чисто вымытых стеклах окна. Неплотно пригнанные, стекла звенели под ударами ветра, и солнечные зайчики плясали по стенам, останавливаясь в минуты затишья на вставленной в рамку фотокарточке, с которой улыбалась, как живая, Хава.

«Сейчас он опять заговорит о ней, — с бессознательной ревностью подумала Шейндл. — Ему просто-напросто не с кем отвести душу — вот он и затащил меня сюда».

Между тем Нохим быстро затопил печь, поставил парить картошку и кипятить воду для чая. Потом подал Шейндл большой ковш воды и с грубоватой лаской в голосе велел ей снять ватник и умыться. От студеной, только что вытащенной из колодца воды обветренное лицо Шейндл покраснело, стало походить на вымытое р предрассветной росе яблоко. Она распустила и причесала растрепавшиеся на ветру черные волосы, связав их в невысокий узел на затылке, и присела на старенькую кушетку, которая приютила ее и в прошлый раз. Плечом она прислонилась к ватнику, сброшенному перед умыванием на спинку кушетки.

От тепла, которое излучала печка, Шейндл разморило. Только тут она по-настоящему почувствовала, как прозябла за долгие часы работы на холодном осеннем ветру. Сейчас она согрелась, приятное тепло разлилось по всему телу, но полностью отдаться во власть этого невыразимо сладкого ощущения Шейндл не могла: ей не давала покоя мысль, что вот Нохим возится по хозяйству, а она, женщина, так устала, что не в силах ему помочь. Отдохнув немного, она попыталась стряхнуть с себя одолевавшую ее истому, но почувствовала вдруг, что Шалит — рядом с ней на кушетке, что он положил ей руку на голову и гладит ее волосы и что в следующее мгновение его рука соскользнула с ее головы на обнаженную шею. При свете пламени Шалиту видно было, что ее покрасневшее от умыванья лицо еще больше раскраснелось и в черных глазах заиграли огоньки. Она, застеснявшись, повела головой, как бы желая сбросить его руку и высвободиться, но Шалит еще ближе придвинулся к ней и, крепко обняв второй рукой за плечи, притянул к себе.

— Перестань, не надо! — попыталась вырваться из его объятий Шейндл. — Перестань же, говорят, а не то уйду, сейчас же уйду.

— Не уйдешь! — тяжело дыша, сказал Нохим.

Через открытую дверцу печка излучала трепетный, пляшущий свет. Вот он переметнулся с разрумянившегося лица Шейндл на стену. Из полутьмы выступила фотография Хавы. Шалиту показалось, что жена одобрительно смотрит на него…

Уже все оставшиеся в живых жители поселка вернулись домой, а от семьи Шалита все не было и не было вестей.

Шейндл время от времени встречалась с Нохимом, изредка даже заходила к нему, помогала ему немного по хозяйству, изливала иной раз перед ним тоскующую душу — и опять они расходились. Как и прежде, Шейндл жила в полуразвалившемся доме со своими двоюродными сестрами, тоже потерявшими своих близких и чудом уцелевшими от гибели.

Шалит все чаще стал задумываться над своей судьбой. До каких же это пор можно ходить к самому себе в гости, до каких пор можно убегать от своих же стен, где все мерещатся ему призраки близких? И вот он решил, как это ему ни было тяжело, вернуться в свой дом. Трудно, очень трудно было привыкать к обступившей его в пустых стенах тишине, которая давила, угнетала, душила, ни днем, ни ночью не знал он ни минуты покоя. Возвращаясь поздно вечером домой после долгого и нелегкого трудового дня, Шалит знал, что никто не ждет его, никто не приготовил ему поесть, знал, что ему не с кем перемолвиться хотя бы словом в опустевшем доме. Пока он поджидал семью, жил надеждами, надежды эти подбадривали его, придавали ему сил, чтобы жить и трудиться изо дня в день, внушали ему мысли о лучшем будущем. Но теперь, когда эти надежды рухнули и стало ясно, что ему ждать некого, Шалит, поразмыслив, попросил Шейндл перебраться к нему. В глубине души, сама себе в этом не признаваясь, Шейндл давно уже ждала этого предложения, но сомневалась — сумеет ли она заменить Шалиту погибшую жену: ведь он все время готовился к встрече с женой, ему всегда было приятно говорить о Хаве — какая она была умница, какая расторопная и умелая хозяйка, как чисто прибирала комнаты, как вкусно готовила. И если, думала Шейндл, она выйдет за Шалита, не станет ли он сравнивать ее с покойной женой? Ведь недаром он так часто говорит о ней — знать, не забыл семью, знать, кровоточит его сердце. Да, это так, но раны заживают, а иной раз люди даже забывают, что их когда-то терзала невыносимая боль.

Сейчас они словно два обломка, их надо точно пригнать друг к другу, и они срастутся, обязательно срастутся. В этом Шейндл была уверена. Да и то сказать: с ранней юности их тянуло друг к другу. И вот искра, еще в то далекое время запавшая в ее сердце, вновь начала тлеть, чтобы разгореться вскоре ровным надежным огнем.

Заходя время от времени к Нохиму, Шейндл все чаще и чаще и все с большей теплотой и заботой спрашивала его, что он ел, не голоден ли, не нужно ли ему выстирать рубаху или заплату положить. Она убирала дом, снова и снова протирала до блеска уцелевшие в окнах стекла и однажды даже вымыла Шалиту голову, налив в таз нагретой на печке воды.

В отвыкшем от женской заботы доме повеяло теплотой и уютом. В полумраке запущенных сеней Шейндл наладила ночник, который, правда, вначале немного коптел и дымил.

— Зачем тебе огонь? — спросил как-то Нохим возившуюся в сенях с. коптилкой Шейндл и увлек ее в комнату.

— Да темно же, хоть глаз выколи, — ответила Шейндл. — Давай я тебе пуговицу к рубашке пришью, видишь — оторвалась.

— Да пусть ее, в другой раз. — Нохим притянул ее к себе поближе, и не успела Шейндл опомниться, как очутилась в его объятиях.

Так они и сидели, прижавшись друг к другу. Под окном выл и свистел бесприютный осенний ветер, то стихая на несколько минут, то снова начиная выть с удесятеренной силой.

— Теперь, видно, снега ждать надо, — сказала Шейндл.

— Да, зима не за горами, — рассеянно ответил Нохим.

И от сознания, что скоро наступит зима с ее трескучими морозами, вдвойне уютно стало Шейндл сидеть у жарко натопленной печи, рядом с Нохимом. В печке, излучая жар, багровели разгоревшиеся дрова; блики света плясали на выбеленной стене; Нохим наклонился к Шейндл, будто хотел поведать одной ей какую-то сокровенную тайну. Но вместо этого, как жаждущий путник к живительному роднику, припал к пунцовым губам Шейндл, и ей стало жарко от вдруг нахлынувшего на сердце чувства…

Так, под тоскливое завывание осеннего ветра, и заснули они рядом. Сквозь сон Шейндл чувствовала, как все тесней прижимается к ней Нохим, как он все жарче целует ее в губы. Но вот он задремал и начал что-то бормотать спросонья — видно, вспомнил Хаву — и вдруг умолк, захваченный врасплох благодетельным глубоким сном.

Но ненадолго пришло забвение к Шалиту: не прошло и двух-трех часов, как неистовый, нагоняющий страх вопль разбудил насмерть перепуганную Шейндл:

— Ой, дети мои, дети! Пустите меня к ним, пустите!

— Что с тобой, Нохим? Что тебе приснилось? — обняла его Шейндл. — Успокойся.

Но с его губ все громче, все исступленней срывались крики ужаса:

— О, мои дети, мои дети! Что вы, изверги, делаете, зачем бьете в барабаны? Зачем веселитесь, когда в этой яме живыми засыпаны мои дети?

Шейндл поняла, что Шалиту снится смерть детей, которых фашисты закапывали живыми в то время, как оркестры громко играли, стараясь заглушить их вопли.

— Нохим, это только снится тебе, — ласково успокаивала его Шейндл.

Шейндл всеми силами старалась наладить совместную жизнь с Нохимом. Она была ему предана всей душой. И Нохим крепко привязался к ней. Но забыть Хаву с детьми он не мог.

— Да ты пойми, — внушала ему Шейндл, — я ведь тоже потеряла мужа и ребенка, а вот стараюсь же не говорить о своем несчастье, чтобы не бередить раны, да и тебе не отравлять жизнь своим горем.

— Ты права, Шейндл, — отвечал ей Нохим, — но что делать, если мне почти каждую ночь снятся мои дети?

В душе Шейндл жила надежда родить Нохиму ребенка. Он полюбит ребенка, и тогда ему легче будет забыть о своем горе. Но прошел год, а Шейндл не беременела.

«Неужели не суждено мне больше испытать это счастье? Неужели я не могу больше стать матерью? Неужели я не могу принести Нохиму радость отцовства?» — с горечью говорила себе женщина.

Надежды Шейндл сменились мучительными разочарованиями. Нохим никак не мог забыть погибших, ласки и заботы Шейндл не приносили ему забвенья, и это порождало тоску, неудовлетворенность, дурное настроение, обиды. Шейндл стало невмоготу жить с Нохимом, и она вернулась в свою ветхую хибару, к двоюродным сестрам.

И только теперь, после ее ухода, Нохим понял, как ему необходима Шейндл, как на каждом шагу чувствуется ее отсутствие. Он привык к ней, привязался, привык изливать свое горе перед ней, выслушивать ее утешения в часы угнетавшей его тоски по ушедшим. Опять стало пусто в доме, ушли из него тепло и уют, которые принесли умелые и проворные руки хозяйки. Не хватало Нохиму женской заботы и нежности, к которым он привык за последние годы. С неделю только прожил он в своем доме, все еще не теряя надежды на возвращение Шейндл, а потом не выдержал одиночества и вернулся к Журбенко. В повседневной работе, в напряжении всех сил в дни страды старался Шалит забыть и свое горе, и тоску по Шейндл. Колхозное хозяйство требовало всего внимания, всего времени.

Нужно было как можно скорее починить уцелевший инвентарь, докупить кое-что, вовремя вспахать и посеять. А сколько, помимо этого, неотложных нужд, забот и трудов? Не зря Шалит и Журбенко ломали голову, думая, как бы получше повести им сложное колхозное хозяйство.

Как-то ночью Журбенко не спалось, и его осенила идея: а что, если очистить пруд, заполнить его водой и развести хорошую рыбу?

Эта мысль показалась Журбенко такой заманчивой, что он, не в силах вытерпеть до утра, начал будить Шалита:

— Нохим, Нохим, ты спишь?

— А что?

— Знаешь, что мне пришло в голову?

Шалит повернулся на другой бок и снова заснул как убитый, но Журбенко никак не мог успокоиться и через несколько минут опять начал расталкивать его:

— Нохим, как ты думаешь, сколько нам примерно понадобится денег, чтобы очистить пруд?

— Пруд? Какой пруд? — сонно пробормотал Шалит.

— Да наш же, наш пруд. Знаешь, что я задумал? Очистить его и развести в нем рыбу.

— Какую рыбу? Ты, видно, спросонья бормочешь? Приснилась тебе рыба — вот и болтаешь невесть что.

— Нет, нет, ты только послушай, браток, что я надумал! — Журбенко не поленился вскочить с кровати, схватил счеты, которые Шалит, как рачительный хозяин, всегда держал под рукой, и, щелкая косточками, снова пристал к Шалиту с расспросами: — Ну как ты думаешь, во что нам встанет очистить пруд, заполнить его водой и напустить мальков? А сколько доходу принесет нам рыба, когда она расплодится как следует?

Но и на этот раз Журбенко ничего не добился.

— Далась тебе эта рыба! — буркнул Шалит сердито и опять безмятежно захрапел.

Между тем за окнами забрезжил ранний свет. Сквозь уцелевшие стекла окон Журбенко видел, как в сером, предрассветном небе начали гаснуть фиолетово-зеленые звезды. Но петух еще не пропел, не заскрипел колодезный журавель, ни один звук не возвещал наступление нового дня.

— Делать нечего, — решил Журбенко, — раньше чем часа через два от Шалита толку не добьешься. Лягу и я, посплю немного.

Но долго не смыкал он бессонных, усталых глаз, ворочался с боку на бок, пока наконец не заснул, да так крепко, что не слышал, как Шалит поднялся, растопил печь и начал готовить завтрак. Так уже было у них заведено: кто встал первым, должен развести огонь, вскипятить воду и приготовить что-нибудь на скорую руку: суп или просто отварной картофель.

В обжитую Шалитом и Журбенко комнатенку каждое утро набивалось немало народу. Один приходил с просьбой отпустить его на зиму в город — поработать там до весны, чтобы продержаться с семьей; другому нужна помощь; а чаще всего люди приходили потолковать о тех или иных неполадках в работе.

Вот и сейчас, не успел еще Шалит приготовить завтрак, а Журбенко проснуться, как в комнату ввалился запыхавшийся и возбужденный Мотл Коткис. Темные глаза Мотла лихорадочно сверкали, как будто он успел хватить с утра пораньше рюмку-другую доброго вина.

Обросшее густой черной щетиной, огрубевшее на ветру лицо его расплылось в радостной улыбке, лучиками собравшей вокруг глаз множество мелких морщин.

— Ну, Нохим, дорогой мой, — забросал он Шалита бисером ласковых слов, — чай кипятишь? Кипяти, кипяти, мы его теперь с медом будем пить, слышишь ли, Нохим, с медом!

— Как, неужто пчелы уже взяли взяток! — воскликнул Шалит, да так громко, что чуть было не разбудил Журбенко, но тот, поворочавшись немного и не разобрав, в чем дело, тут же опять заснул, наверстывая, как видно, ночное недосыпание.

— Взяли, браток, взяли, изрядный взяток взяли! — Коткис схватил Шалита за руку, будто норовя его обнять на радостях. — Немало месяцев было нам горько на душе. Хватит! Пригубим хоть малость сладенького!

— Нет, мы не можем себе позволить даже попробовать этого меду. Пока хлебом вдосталь не наедаемся, — резко возразил Шалит.

Но Коткис пропустил его слова мимо ушей и, поставив на стол горшочек меду, бросился будить Журбенко:

— Да вставай же, давай попробуем меду, хоть немного, да попробуем.

— Нет, — вмешался Шалит, по-хозяйски прикинув на глаз, сколько меду в горшке. — Тут не меньше килограмма будет, а если продать этот мед, можно купить гвоздей, они нам до зарезу нужны.

— Эх, Нохим, меда ты не хочешь отведать, водки в рот не берешь — для чего же, спрашивается, ты живешь на белом свете? — стал подшучивать над Шали-том Коткис.

— Ложкой меда я сыт не буду, — сурово оборвал его Шалит. — Если дать меду мне и Журбенко, — значит, надо дать всем, а для всех не хватит. Так что об этом и говорить не будем. Пока весь доход от продажи меда вложим в хозяйство, а когда его будет много — тогда и поговорим о раздаче.

— Правильно говорит Шалит, — поддержал парторга проснувшийся наконец Журбенко. — Сколько ты собрал меду?

— Да точно не знаю. Думаю, что с бочонок будет — килограммов двадцать. А уж от одного-то килограмма колхоз авось не обеднеет.

— Нет, обеднеет, — отозвался Шалит. — У нас каждая копейка на счету: гвозди не на что купить!

Журбенко быстро оделся и вышел на улицу. Коткис хотел прошмыгнуть за ним, оставив мед на столе, но не тут-то было.

— Забери его, слышишь, Мотл, сейчас же забери — и никаких разговоров! Пригодится зимою пчелам… — услышал он за спиной повелительный окрик Шалита.

Как-то раз Аншл Коцин, проезжая мимо колхоза «Надежда», остановил машину около виноградника. Молодые лозы, посаженные года два назад на трех гектарах перевала, уже расцвели и обещали дать первый урожай.

— А ведь постепенно здесь разрастется изрядный виноградник. Годика через два-три начнет плодоносить и молодой сад. Глядишь, «Надежда» и в самом деле вырвется вперед, чего доброго и нас заткнет за пояс.

Но Коцин старался не думать об этом: одна только мысль, что какой-нибудь колхоз, помимо «Маяка», может отличиться и занять видное место в районе, была для него словно нож острый.

Вот и теперь, глядя на сад колхоза «Надежда», он подумал: а как бы и в «Маяке» завести сад и виноградник, да такие, чтобы там росли редкостные сорта плодов и винограда и чтобы собирать ему, Коцину, небывалые урожаи, какие и не снились до него нигде и никому.

И, как всегда, мечтая о винограднике в своем колхозе, Аншл вспомнил о Шейндл.

— Неплохо бы переманить ее к нам, — рассуждал он. — Ведь еще до войны, помнится, она прошла курсы виноградарей, уже тогда считалась мастером своего дела и была участницей Всесоюзной сельскохозяйственной выставки. А после войны разве не она восстановила в «Надежде» старый виноградник? Разве не она помогла поднять три гектара земли и посадить там молодые лозы?

Аншл жалел, что раньше не подумал об этом и не предложил Шейндл перейти в «Маяк» до того, как она связала свою судьбу с Шалитом; но в ту пору он еще насмехался над надеждинцами.

— У этих голодранцев, — говаривал он, — неплохой аппетит: еле-еле справляются с планом зерновых, а лезут туда, где им совсем уж не место; далеко летать хотят соколы, а крылья еще не выросли…

На Шейндл он уже давно зарился, но пока она жила с Шалитом, не решался к ней подступиться. Когда же узнал, что Шейндл опять живет одна, ему никак не удавалось выпытать у Шалита, что, собственно говоря, у них произошло.

«Сколько бедняжке еще здесь мучиться? — размышлял он далее. — Пропадет она в этом захудалом колхозе; не сладко ей приходится! Так в чем же дело? Что ее здесь удерживает, особенно теперь, когда она разошлась с Шалитом?»

С этими мыслями вошел Коцин в виноградник, бесшумно, как кот, подкрался к Шейндл и, широко раскинув руки, стремительно обнял ее.

— Ой! — всполошилась испуганная Шейндл, с трудом вырвавшись из объятий Аншла. Смущенная, но решительная, выпрямилась она перед ним: — Это что еще за шутки? Не поищешь ли другого места, куда девать свои длинные руки?

— А разве ты из стекла или глины? Боишься, что поломаю?

— Я не стеклянная и не глиняная и вообще не вещь, которую каждый встречный может хватать лапами, — резко ответила Шейндл дрогнувшим от обиды голосом.

Коцин, как видно, не ожидал такого отпора.

— Что зря кричишь? Могут подумать, что я тебя режу, — начал он успокаивать расходившуюся женщину.

— Ты, видать, не забыл своих старых повадок, — не унималась Шейндл. — И как тебе только не стыдно? Ты ведь председатель колхоза, отец, можно сказать, глава такой большой семьи, а ведешь себя, как последний босяк. Позор, да и только!

Коцину очень польстило, что Шейндл назвала его «отцом».

«Пускай она меня выругала, но зато имя-то какое дала — почетное, высокое. Шутка сказать — «отец»!» — подумал он.

— Да чем же я согрешил перед тобой? — сказал он самым добродушным тоном. — Ну, обнял тебя — так я же и в мыслях не имел чего-нибудь дурного. Мы же вместе выросли, ты мне как сестра.

С этими словами Коцин, уверенный, что тронул Шейндл вкрадчивой речью, подсел к опустившейся на скамью Шейндл. Но только собрался в том же тоне продолжить с ней разговор, как женщина, все еще раздосадованная, снова уколола его упреком:

— Говорить-то ты мастер, да вот делаешь — надо бы хуже, да некуда.

— А что я плохого сделал? Обидел кого-нибудь, обманул? Спроси у моих колхозников — что они тебе обо мне скажут?

— А зачем мне спрашивать? Слыхала, хвалят тебя — значит, заслужил, — уже спокойно ответила Шейндл. — Что ж, у себя в колхозе да на работе ты, быть может, и впрямь неплох, да вот руки свои держать на цепи не умеешь, а надо бы — уж очень они у тебя совкие!

— Ну, хватит, хватит ругаться. Ведь я же к тебе в гости пришел. Поди знай, что ты такая злюка, — видя, что Шейндл настроена миролюбиво, начал подшучивать Аншл.

На обожженном солнцем лице Шейндл расцвела смущенная улыбка.

— И совсем я не злюка, — сказала она, оправляя па себе синее в клеточку платье, которое плотно обтягивало ее невысокую стройную фигуру. Коцин еле удержался, чтобы не обнять ее снова, но, трусливо оглядевшись вокруг, сдержался.

— Все здесь создано твоими руками, — сказал он уважительно. — Была бы у нас такая расторопная и умелая виноградарка, да мы бы ее на руках носили. А тут? Кто тут замечает твою работу, твое уменье, твои успехи?

— А кто должен замечать? — покраснев и став от этого еще миловидней, ответила Шейндл. — Я работаю, и всё тут. Да и не одна я на винограднике: трудятся и другие.

— Что же ты себя не ценишь? — начал поучать ее Аншл. — Не будь ребенком. Мне тебя жаль…

— А чего меня жалеть? — перебила его Шейндл.

— Конечно, будь ты мне чужая, мне было бы все равно, губишь ты себя, надрываясь тут на работе, или нет. Но ведь я тебя знаю с давних пор. Да ты пойми — ты ведь человек, больше того — ты женщина, надо же в конце концов тебе устроить свою жизнь по-настоящему.

Шейндл никак не могла понять, зачем понадобилось Аншлу Коцину заводить с ней такой разговор, и смотрела на него, не скрывая своего недоумения.

— Ты, как видно, свыклась со своей долей, — помолчав немного, вновь начал свои подходы Коцин. — Но, прости за сравнение, и червяк, забравшись в корешок хрена, воображает, что нет ничего на свете слаще. Говорят, что ты опять одна осталась?

— Что такое? — вспыхнула Шейндл. — Откуда ты это взял?

— Слухом земля полнится. Поговаривают, что ты разошлась с Шалитом, — ответил Коцин и замолчал, как бы выжидая, как Шейндл отнесется к его словам.

— Кому какое до этого дело? — неохотно и уклончиво процедила Шейндл.

— Дела-то, конечно, никому до этого нет, — подхватил Коцин и в упор уставился на Шейндл. — Но правду тебе сказать я обязан. А правда в том, что Шалит не перестает думать о своей семье, а ты у него, что называется, седьмая спица в колеснице… На всем белом свете есть только один человек, который по-настоящему думает о тебе, — это я.

— Ты? — расхохоталась Шейндл. — Уж будто тебе не о ком думать, кроме меня?

— Ты что же — о моей жене говоришь, что ли? — досадливо махнув рукой, сказал Коцин. — Я до сих пор молчал о моих чувствах к тебе, не хотел расстраивать твою семейную жизнь с Шалитом, но сейчас, мне кажется, мы можем говорить начистоту.

— О чем? — с притворным недоумением отозвалась Шейндл.

— Ну, прежде всего о твоем переезде в наш колхоз, — несколько неуверенно начал Коцин. — Ты сама понимаешь, что, хоть вы и разошлись, из-за Шалита мне неудобно ездить к тебе. Переезжай, будешь у нас работать, на моих глазах. Посадим виноградник, сначала небольшой, но не такой, как здесь, а образцовый. Самые лучшие, самые редкостные сорта винограда будут у нас, и ты, мастер этого дела, будешь снимать такие урожаи, что люди станут отовсюду съезжаться, чтобы учиться у тебя. Ты станешь знаменитостью — по всему Союзу узнают про нашу Шейндл…

— Прямо как в сказке, — сказала Шейндл, чтобы скрыть свое смущение, и отвернулась. Потом, после недолгого раздумья, она отрицательно качнула головой: — Нет, никуда я отсюда не уеду — не могу: здесь каждый кустик, каждое деревцо, каждая лоза мною посажены, и когда я вижу, как они наливаются соками и растут, мне кажется, что и я с каждым часом набираюсь сил вместе с моими питомцами. А когда виноград созреет, когда люди наготовят вина и будут пить его в дни праздников или на свадьбах, я буду знать, что и я вложила свою долю труда, чтобы люди узнали радость. Л приносить людям радость — да разве есть на свете что-либо более дорогое?

Коцин ни разу до сих пор не видел Шейндл в таком приподнятом настроении, и ему захотелось сказать ей что-либо возвышенное, чтобы не ударить лицом в грязь, да, как назло, ничего такого не приходило на ум. А между тем начали подходить женщины, прикрывавшие на зиму виноградные лозы на соседних участках, и Коцин заторопился, чтобы до их прихода добиться от Шейндл согласия.

— Ну, так что ты мне скажешь? — нетерпеливо спросил он.

— О чем? Я ведь тебе дала понять, что не могу.

— А ты подумай. Может быть, мы с тобой проедемся куда-нибудь, — предложил Коцин, не теряя надежды уломать несговорчивую женщину.

— Куда ехать-то? Да и нельзя — сейчас лозы прикрыть надо, дело не терпит.

— Без тебя прикроют. А куда поехать? Мало ли куда, найдем место, — настаивал Коцин.

— Разве что в район — у меня там дело есть, и я бы поехала, пожалуй, да раньше надо взять разрешение.

— Ну, хорошо, хорошо, — отозвался Коцин.

Они перебросились еще несколькими словами и разошлись.

— Хорошо… хорошо… — повторила несколько раз озадаченная Шейндл, глядя вслед Коцину.

Слух о том, что Шейндл ездила с Коциным в район, дошел и до Шалита. Возможно, что он не придал бы этому значения: мало ли что — Шейндл как будто собиралась к врачу, и Коцин мог случайно прихватить ее по дороге. Но то, что Коцин дважды приезжал к ней на виноградник, внушало Шалиту серьезные опасения.

«А что, если он и впрямь переманит Шейндл к себе? — беспокоился он. — Да нет, не может быть — никуда она отсюда не уедет».

И все же ревнивое чувство не давало ему покоя: как-никак она стала ему, Шалиту, женой, он связал с ней свою жизнь. Они же не поссорились, он ее ничем не обидел — больше того, Шалит был уверен, что не сегодня-завтра Шейндл к нему вернется. И вдруг… Кто бы мог ожидать? Надо поговорить с Шейндл напрямик и не откладывая в долгий ящик.

Шалит пошел на виноградник с твердым намерением все выяснить, но. как назло, ему все не удавалось остаться с Шейндл наедине: женщины будто сговорились не оставлять их одних пи на минуту.

Шалит уже совсем было собрался уходить, но тут увидел, что к винограднику подъезжает «газик» Коцина. Аншл вышел из машины и зашагал ему навстречу. Издали он не узнал Шалита и, очутившись с ним лицом к лицу, немного растерялся.

— Ты что-то стал у нас частым гостем, — со скрытой злобой глядя в упор на Коцина, не без ехидства сказал Шалит.

— Да видишь ли, в чем дело: задумали и мы у себя в колхозе насадить виноградник — вот и езжу к вам, хочу присмотреться, перенять, как говорится, ваш опыт, — стал оправдываться Коцин.

— Ой, Аншл, мне что-то кажется, что ты не о винограднике думаешь, а о виноградарке, — не вытерпев, оборвал его Шалит.

— Виноградарка ваша — молодец: гляди, как делами заворачивает! — начал Коцин расхваливать Шейндл, подливая масла в огонь назревавшей ссоры. — Какой виноградник отгрохала — не виноградник, а целое состояние!

— А тебе завидно? Глаза тебе, что ли, мозолит наш виноградник? — повысил голос Шалит.

— Не понимаю, Нохим, почему ты злишься? Не иначе, как встал сегодня с левой ноги, — опасливо посмотрел на Шалита Коцин.

— А, зубы мне заговорить хочешь! — еще больше распалился тот. — Знакомые штучки!

Ни разу Коцин не видел Шалита таким злым и возбужденным. Учтивость и немного приторную улыбку будто ветром сдуло с лица Аншла, оно стало холодным и жестким, взгляд — настороженным.

— Нохим, что ты, Нохим? — заговорил он как только мог спокойно, но на всякий случай отодвинулся от Шалита, словно опасаясь, что тот на него набросится. «Да разве было в наших разговорах с Шейндл что-либо такое, что она не могла бы сказать Шалиту? — мысленно успокаивал он себя. — Ведь между нами ничего, собственно, не произошло».

И действительно, сколько ни пытался Коцин войти в доверие к Шейндл, она и слушать его не хотела. Напрасно он старался внуйшть ей, что с женой сошелся в свое время совершенно случайно, что она ему давно опротивела, что Шейндл станет ему настоящей женой, что он будет ее лелеять и холить, каждую пылинку с нее сдувать. Шейндл слушала его вполуха, все время думая о своем, и этим сильно-таки выводила Аншла из себя. Да и в район она ездила только по своим делам, и Коцину, хоть он и не терял надежды сломить ее упорство, стало ясно, что с Шалитом она связана прочными узами.

— Не понимаю, Нохим, что ты так кипятишься, — зная, что он ничем, в конце концов, не провинился перед Шалитом, заговорил Коцин обиженным тоном. — Видно, кто-то оговорил меня… Хотят, как видно, нас поссорить… А я, право же, ни в чем не чувствую себя виноватым перед тобой…

Тут он вдруг замолчал, оборвал разговор чуть ли не на полуслове: рядом с ними очутилась Шейндл — то ли она слышала их разговор и хотела вмешаться, то ли подошла к ним случайно, — но ее появление остановило начинавшуюся ссору, и все трое заговорили о винограднике.

Жители, хотя и реже, чем в первые месяцы, всё еще целыми семьями возвращались в поселок из эвакуации. Были среди приезжих и люди из других краев, и люди разных национальностей. Их забросили сюда бури военных лет.

Шалит, Журбенко и все старожилы поселка встречали приезжающих с идущим от щедрого сердца гостеприимством. Правление колхоза отдало новоселам пустовавшие дома загубленных фашистами семей, помогло отремонтировать эти дома — выделило на первое время продовольствие. И как только новоселы освоились немного, их распределили по разным бригадам.

На полученный из района кредит колхоз приобрел молодых коров, телок и несколько свиноматок, которые вот-вот должны были опороситься. Журбенко особенно радовался тому, что среди купленного колхозом скота было несколько телок немецкой породы. Любуясь ими, он не переставал с увлечением твердить Шалиту:

— Не пройдет и года, и наши телки станут коровами, да еще какими коровами — всем на удивление! У нас тут скоро будет настоящая молочная ферма: ты еще увидишь, какие стада будут пастись на наших пастбищах! Трудно будет поверить, что совсем недавно у нас была одна-единственная корова!

Как-то раз осенью надеждинцы прочли на первой полосе районной газеты «Ленинский путь» набранную крупным шрифтом статью: «Новые успехи колхоза «Маяк».

— Скажи пожалуйста, какими делами заворачивает этот Коцин, — сказал Журбенко, указывая на статью, — высоко поднялся, ничего не скажешь, орел, да и только!

— Не орел, а жук, — с досадой возразил Шалит. — Ведь и жук в полете шумит, да еще как, почище орла, пожалуй.

Со дня их столкновения на винограднике отношения между Коциным и Шалитом продолжали оставаться холодными. Шалит избегал встреч с Коциным, даже слушать о нем не хотел. И все же доискаться до истинных причин успехов соседа он был не прочь.

«Почему же все-таки так расхваливают его колхоз? Не сошли же с ума те, что возносят его до небес!» — думал Шалит, и эти раздумья толкали его на новую встречу с Коциным, на беседу с ним: а вдруг в самом деле можно у него кое-что перенять!

Коцин почуял эту перемену в настроении Шалита и раза два заехал к нему, словно ничего особенного не случилось, словно между ними не пробежала черпая кошка. Он даже вскользь сказал несколько слов о Шейндл, похвалил ее, как лучшую в районе виноградарку, но растопить холодок, сковывающий их отношения в последнее время, ему все же не удавалось. Коцин, однако, не терял надежды. Снег запорошил поля и дороги, установился первый санный путь, когда он на паре резвых гнедых кобыл, запряженных в щегольские санки, катил, упитанный и самодовольный, мимо еще не полностью восстановленных после войны домов поселка «Надежда». На этот раз он ехал по делу, которое, как ему казалось, должно было заинтересовать Шалита и Журбенко.

Подъехав к дому, в котором они жили, он откинул полость, грузно вывалился из саней и зашагал в белом полушубке, в надвинутой немного набекрень новенькой офицерской ушанке навстречу выходившему на крыльцо Шалиту.

— Ну, как поживаете, дорогие земляки? — спросил он со льстивой улыбкой.

— Трудимся понемногу, — иронически посмотрел на него Шалит. — Что же еще нам остается делать? А о тебе и о твоем колхозе опять шумят газеты, да еще как!

— А разве мы не заслужили? — хитро прищурив левый глаз, спросил Коцин.

— Не знаю, — тоже с хитринкой ответил Шалит. — Раз хвалят — значит, заслужили. Вот, к примеру, про нас ничего не пишут, да и что, собственно говоря, про нас писать?

— Как что? Лукавишь, Шалит, прибедняешься! Разве мало достижений и в вашем колхозе?

Сказал эти неискренние, не от сердца идущие слова Коцин и тут же раскаялся: а вдруг Шалит возомнит о себе невесть что и вправду станет равнять себя с ним, с Коциным?

— До нас, конечно, вам еще далеко, но и совсем отмахнуться от ваших успехов тоже нельзя, — поспешил он добавить.

Ша лита разозлило такое высокомерие зазнавшегося соседа. И, как бы чувствуя это, Коцин опять решил подольститься к вспыхнувшему негодованием хозяину и сделал вид, что он очень интересуется делами надеждинцев.

— Давай прокатимся, я бы не прочь поглядеть на ваше хозяйство.

— Ну, если у тебя есть охота — поедем, — согласился Шалит.

Прежде всего они решили побывать на пасеке, где Коцин по-хозяйски осмотрел ульи, как оборудована пасека для зимовки пчел. Аншл осведомился, сколько меду дали за лето пчелы и почем мед на рынке, — словом, проявил большой интерес к этой отрасли хозяйства.

Затем Шалит с гостем отправились к недавно построенным коровникам.

— Ну, как? — озабоченно спросил Шалит, когда Коцин обошел все помещения.

— Да ничего, неплохо, — процедил сквозь зубы Коцин.

Шалита задел его снисходительный тон: ведь в эти коровники колхоз вложил столько труда — они, можно сказать, были его гордостью.

— Все, что нужно, чтобы скотине было удобно, у нас предусмотрено. Что же тебе еще надо? — спросил Шалит, и в голосе его Аншлу послышалось недоумение и даже обида.

— Я же говорю — «неплохо», — повторил Коцин, как будто бросая Шалиту подачку. — А ты бы посмотрел, какой в «Маяке» уход за коровами, — они у меня живут, как королевы. А вскоре для каждой будет устроена автопоилка — нажмет корова мордой, и вода сразу польется ей прямо в рот.

— Да это совсем как в песне о том, как царь пьет чай, — отозвался Шалит. — Помнишь?

Головку сахару берут

И ямку в ней сверлят, скребут,

И крепкий чай в ту ямку льют,

А там мешай, еще мешай —

И чай готов, и царь пьет чай.

— А ты что думаешь? Моя скотина пьет и ест не хуже, чем царь в этой песне: специальные мельницы перемалывают ей корм, и скотницы чуть ли не прямо в рот его коровам кладут, — продолжал хвастать Коцин. — Да это еще что! Это не все еще. «Маяк» еще покажет себя — везде и во всем.

— А что же? Пусть покажет! Нам будет только приятно, если наш сосед и земляк прославится, можно сказать, на весь Советский Союз, — отозвался Шалит.

В ответ на такие благожелательные слова и Коцину захотелось показать, что он предан своим землякам и готов о них позаботиться.

— Я надеюсь, что мы сумеем помочь вам, — сказал он тоном благотворителя.

— Нет, спасибо, мы и сами как-нибудь справимся: не к чему нам искать помощи у добрых дядюшек, — вскипел Шалит.

— Что это ты вдруг взорвался? — в свою очередь обиделся Коцин. — Я ведь тебе не милостыню предлагаю, а товарищескую помощь. Я здесь свой — столько лет работал с вами. Неужто ты думаешь, что у меня не болит за вас сердце, когда я вижу, что вы никак не можете залечить свои раны?

— Да ведь ты удрал, чтобы не видеть этих ран, ушел туда, где полегче, — не удержался от попрека Шалит.

— А разве мой колхоз пощадили фашисты? Разве его они не разрушили, как и ваш? — возразил задетый за живое Коцин.

Но Шалит только махнул в ответ рукой и, усевшись в сани, попросил Коцина повернуть к дому.

Во дворе Коцин выпряг лошадей, задал им сена и вошел вслед за Шалитом в горницу, где Журбенко за г. ремя их отсутствия успел сварить картошку и вскипятить чай.

— Давай перекусим немного, — пригласил Шалит гостя к столу. — Только разносолов у нас нет, не взыщи.

— Да я не голоден. Спасибо. Вот меду, если бы вы меня угостили, я бы отведал, пожалуй, — полушутя сказал Коцин, пытаясь, однако, перевести разговор на дело, ради которого он, собственно, и приехал.

— А мы и сами давно забыли вкус меда, — развел руками Шалит, — понимаешь…

Коцин почувствовал, что Шалит вот-вот придумает какую-нибудь отговорку и уж наверняка откажет ему в готовой сорваться с языка просьбе. Поэтому он поспешно перебил его и расчетливо перевел разговор на автопоилки, которые он собирается устроить на своей животноводческой ферме. Заговорив об автопоилках, он прозрачно намекнул, что заодно поможет и колхозу «Надежда» механизировать коровники.

— Самое главное — это достать трубы, ну, да их я смог бы достать на заводе, у своих шефов, только… вы сами понимаете…

Тут Коцин замолчал и многозначительно посмотрел на своих собеседников, надеясь, что те сами догадаются, в чем тут загвоздка.

Но Шалит и Журбенко сидели молча, будто язык проглотили, и Коцину волей-неволей пришлось объясниться.

— Хотелось мне отвезти одному начальнику в подарок бочонок меда. Сами понимаете — я ему мед, а он мне трубы, да и другое снаряжение для автопоилок… Заодно и вам достал бы… Я было подался на рынок, да вот незадача — не попадался мне мед, да и только. Как заколдованный. Я и приехал к вам…

— Вот как! — резко перебил Коцина Шалит. — Да если бы у нас были реки меда, мы и тогда бы не дали тебе его!

— > Что так? Подарок — дело обычное! Разве нельзя поднести подарок, купленный за свои трудовые денежки? — начал оправдываться Коцин. — Иначе, понимаешь, ничего не достать… А тут человек расстарается. Почему вам так тяжело стать на ноги? Да все потому, что мало мозгами ворочаете. А без этого ничего не сдвинешь с мертвой точки. Пока вы не сделаете человеку одолжение, и он для вас палец о палец не ударит. Я же здешний, вырос тут, чужих людей я не учил бы уму-разуму, не давал бы им таких хороших советов…

— А вот как раз мы, представь, в таких советах и не нуждаемся, — решительно отрезал Журбенко.

Ошеломленный такой отповедью, Коцин хотел было еще что-то сказать, но не смог: онемел, словно у него язык прилип к гортани.

Однажды поздним вечером Шалит пришел домой донельзя усталый и, к своему изумлению, увидел оживленно беседующую с Журбенко Шейндл.

«Вот так так, — с болью в сердце, ревниво подумал он. — Неужто и Журбенко на нее заглядывается? Но тогда почему она условилась с ним встретиться именно здесь, где может столкнуться со мною? Не иначе, как назло мне, чтобы подчеркнуть свое ко мне безразличие! А Журбенко? Разве так поступают настоящие друзья?»

А впрочем, Шалит никогда не говорил с Журбенко о Шейндл, и тот, быть может, думает, что их совместная с Шейндл жизнь была кратковременным увлечением, пустой забавой, что они давно надоели друг другу и окончательно разошлись. Тогда все становится понятным.

Шейндл, увидев входящего Шалита, стала красной как маков цвет.

— Как поживаешь? — спросила она смущенно.

— Да как всегда. Живем понемногу, работаем, — ответил Шалит.

С минуту он сидел молча, растерявшись, не зная, что ему делать: подойти ли к ней поближе, сказать два-три ласковых слова или держаться отчужденно и холодно. Да и Шейндл не знала, как себя с ним вести: ведь он, собственно, ничем перед ней не провинился — она сама от него ушла.

Молчание становилось напряженным. Шалит чувствовал, что Шейндл хочет ему сказать что-то важное, да не знает, как приступить, с чего начать. Он стал переодеваться и умываться в углу горницы. Чтобы дать гостье оправиться от смущения, Журбенко начал что-то рассказывать, но Шейндл все поглядывала в угол, где возился Шалит. Она, как видно, ждала, чтобы тот подошел к ней. Но Шалит, наскоро перекусив, собрался уходить.

— Куда тебе торопиться? — попытался задержать его Журбенко.

— Дело есть. Да я скоро вернусь, — уже на ходу ответил Шалит.

Тут поднялась и Шейндл и, поспешно протянув Журбенко на прощанье руку, вышла вслед за Шалитом. Тот недалеко ушел и, очевидно, нарочно замедлил шаги, как бы чувствуя, что она хочет его догнать.

— Куда идешь? — с улыбкой спросила она, поравнявшись с Шалитом.

— Да тут неподалеку.

Шейндл бросила быстрый взгляд на пустынную, окутанную покрывалом сумерек улицу, затем оглянулась, как бы желая окончательно убедиться, что никого поблизости нет. Взяв Шалита за руку и склонившись к нему, она шепнула:

— Я хотела тебе сказать кое-что…

— Ну, говори.

Но Шейндл не в силах была вымолвить ни одного слова. Она прильнула к Нохиму словно затем, чтобы он услышал, как громко стучит ее сердце, чтобы он ощутил переполнявшую ее радость…

Когда они проходили мимо дома, в котором недавно жили вместе, Шейндл шепнула, потянув его за рукав:

— Зайдем… домой…

И снова, обняв его, повторила:

— Идем домой, к нам, там скажу.

— Скажи сейчас, здесь!

— У нас будет ребенок… Ты рад?

Шалит остановился как вкопанный и, крепко схватив Шейндл за руки повыше локтей, сказал тихо и горестно:

— Зачем же ты ушла от меня?

Шейндл молчала. Разве могла она сказать Нохиму, что не в силах была слушать, как он кричит во сне по ночам, оплакивая своих детей, разве могла она открыть Нохиму самое сокровенное: как страстно желала она всем сердцем дать ему утешение, забвение в горе и как плакала тайком от него, видя, что все тщетно, что горе беспощадно продолжает терзать его душу.

Зато теперь, когда она родит ему ребенка, — быть может, затянутся глубокие раны его сердца. Ребенок накрепко свяжет их жизни, и она, Шейндл, станет Нохиму настоящей женой, матерью его ребенка.

— Ты доволен? Ты рад? — заглядывая ему в глаза, говорила Шейндл.

— Когда это случится? — отрывисто и будто сурово спросил Нохим, но застилавшие ему глаза слезы говорили о том, что он потрясен до глубины души.

Давно уже собирались Шалит и Журбенко поехать в «Маяк», осмотреть тамошнее хозяйство, да все как-то не удавалось выкроить для этого свободный денек. После горечи неудач и разочарований приходила радость свершений, а там вставали новые задачи, они приносили новые заботы, радости и разочарования. Так прошла осень, за ней зима, отшумела в непрерывной спешке весна, уже и лето на исходе, — глядишь, и год прошел, идет второй, неделя за неделей, месяц за месяцем, а где его найдешь — этот свободный, совсем свободный день?

Весеннее половодье было особенно бурным в этом году, оно прорвало плотину на пруду, залило все прибрежные равнинные луга и все близлежащие балки и овраги. Вслед за дружной весной пришло знойное лето и принесло с собой жару и засуху. Безоблачное, словно раскаленное небо не сулило ни капли дождя. Но через канавки, которые своевременно распорядился выкопать Журбенко, в пруд натекло достаточно талой воды, и этой бурной весной, когда небо как бы раскалывалось на части ослепительными молниями, и напоенная живительными соками, прогретая солнцем земля дрожала от оглушительных раскатов грома, — в пруде начали сновать во все стороны юркие мальки, которые до осени должны были превратиться в настоящих карпов; пчелы с гуденьем, напоминающим шум весеннего паводка, кружились над желтыми цветами сурепки, фиолетовыми венчиками репейника и ослепительно белым или чуть розоватым цветом вишен и слив.

Так, наряду с хлебами на обширных полях, плодами в разраставшихся садах и овощами на огородах, множилось богатство колхоза «Надежда» и на животноводческой ферме, где телки превращались в молодых крепких коров, и коровы приносили племенной приплод; и на пасеке, где наполнялись золотым медом соты; и в пруду, где сверкали спины всплывающих на поверхность воды зеркальных карпов.

Но вот как-то раз в самую, казалось бы, пору расцвета, когда неустанные труды колхозников начали приносить долгожданные плоды, надеждинцы, развернув районную газету, прочитали новую статью, на этот раз посвященную их колхозу.

«Колхоз «Надежда» опять не выполнил плана», — прочитали они с печальным недоумением.

— Да-а-а, пропесочили, пробрали как следует, а за что, собственно, — досадливо говорили одни.

— А что вы думаете? Значит, есть за что, раз всыпали по пятое число, — отвечали другие.

И даже Шалит призадумался, слушая эти толки и пересуды.

— Очень может быть, что они и правы: не надо было мудрить и разбрасываться, распылять свои силы по делам, которых от нас никто не ждал и не требовал. Тогда бы мы, глядишь, спокойно выполнили свой план и никто бы не стал на нас всех собак вешать.

— Ни-ни, ни в коем рази, — как всегда переходя в минуты волнения на родной украинский язык, горячо возразил ему Журбенко. — Ни-ни! Я не против плана, план — святое дело, но план, браток, выполнять можно по-разному: можно, например, написать красивый рапорт, бегать, шуметь на всех перекрестках о своих успехах, а зерна добывать не больше, чем, скажем, есть в запасе у церковной мыши.

— А разве там, где составляют план, не рассчитывали, не думали? Разве там безголовые люди сидят? — печально отозвался вконец обескураженный Шалит. — Нет, ты мне вот что объясни: почему до войны мы одни из первых выполняли план и всюду шла о нас добрая слава? А теперь?..

— Ну, что было до войны в вашем колхозе, я не знаю — меня здесь не было, — спокойно ответил Журбенко. — Я знаю одно: налегая только на зерновые, колхоз не может развиваться как следует. Наряду с этой культурой колхоз должен продвигать вперед и животноводство, и пчеловодство, и садоводство… Да и разводить рыбу тоже не лишнее. Планы нашего района, видать, скопировали с другого, а между тем каждый район имеет свои особенности, и с этим надо — ой как надо! — считаться: не то и просчитаться недолго!

— Ты что, хочешь быть умнее районных руководителей? Так, что ли? — с недоумением уставился Шалит на председателя. — Почему же Коцин без всяких там фокусов-покусов одним из первых выполняет план, и труд в его колхозе идет на пользу людям, приносит им довольство, а мы…

— Не знаю, какие там чудеса у вашего Коцина, — пожал Журбенко плечами.

Шалит и сам знал, что во многом популярность Коцина зависит от шумихи, которую он поднимает вокруг каждого, даже маленького успеха в колхозе «Маяк». И все-таки… Шалит верил печатному слову: оно было для него чуть ли не свято. Вот потому-то и захотелось ему увидеть своими глазами, что же на самом деле представляет собой этот прославленный колхоз, почему в районе не перестают его хвалить? И вот, больше не откладывая, решился он поехать в «Маяк».

Поздним утром Шалит впряг в двуколку небольшую крепенькую кобылку, которую колхоз приобрел на вырученные от продажи меда деньги, почистил свою суконную черную пару, облачился в нее и кликнул Журбенко. Тот уже был готов: на нем, как всегда в те дни, когда он собирался куда-нибудь выехать, были синие брюки с красным кантом и темная «парадная» гимнастерка, на которой сверкали медали «За отвагу» и «За боевые заслуги».

Они сели в двуколку и покатили вначале медленно по пыльной улице, а за околицей все быстрее и быстрее к «Маяку». Солнце немилосердно резало Журбенко глаза, заставляя его отворачиваться и глядеть по сторонам. Он свернул большую цигарку и всю дорогу дымил, погруженный в сосредоточенное раздумье.

— А пропашных культур у них раз-два и обчелся, — вдруг оживившись, повернулся он к Шалиту.

— Над пропашными культурами надо потрудиться, попотеть как следует, — ответил ему тот, — а с многолетними травами поспокойней, попроще: скосил — и с плеч долой.

— Есть такие фокусники, что выделят лучший участок земли, хорошенько обработают его, да еще и отборным зерном засеют, и потом за каждым колоском смотрят. Снимут на этом участке высокий урожай и начинают вовсю шуметь о своих успехах.

— Я и не знал, Игнат, что ты такой умник, — добродушно рассмеялся Шалит. — И откуда ты так хорошо знаешь эти фокусы?

— Чтобы их раскусить, не надо быть большим умником, — не принял шутки Журбенко. — Да что это ты на меня уставился, будто я тебе сказку рассказываю про корову, которая через крышу летает и яйца несет?

Дальше они ехали молча. И вот показались далеко в степи, в туманной дымке первые дома поселка. Чем ближе надеждинцы подъезжали к «Маяку», тем яснее становились видны строения — сначала показалась верхушка силосной башни, за ней черепичные крыши каких-то больших зданий: видимо, это были правление колхоза и клуб.

— Вот и М «аяк» — сказал, повернувшись к Шалиту, Журбенко.

— Да, так оно и есть, — согласился тот.

В конце выгона, который тянулся от хлебных полей до самого поселка, дорога разветвлялась на две — одна вела к молочной ферме, другая пролегала по единственной широкой улице поселка.

Шалит ударил вожжами по крупу лошади, энергично зачмокал, и кобылка побежала крупной рысью, но возле стоявшей посреди поселка арки опять пошла медленней. Тут надеждинцы и остановились.

— «Добро пожаловать», — прочел Журбенко написанные на арке большими буквами слова.

— Видал, как гостей приглашают, — подмигнул Шалит, — честь по чести. Да и то сказать — в «Маяк» все делегации едут.

— А чем мы не делегация, — отозвался Журбенко и не без иронии добавил: — Пускай от бедного, отсталого колхоза, а все же делегация…

Кругом было пусто и тихо. И вдруг откуда-то издали донеслись торжественные звуки трубы и ритмическая дробь барабана. Они свернули в ту сторону, откуда слышалась музыка, и, обогнув большой колхозный двор, выехали на плогцадь перед правлением колхоза. Тут они увидели много людей.

— Где это играют? — стал оглядываться во все стороны Шалит.

— Как будто митингуют, — заметил Журбенко. — Что тут за праздник?

Шалит подъехал поближе и, поставив двуколку у обочины, вместе с Журбенко стал прислушиваться к речи, которую Коцин не говорил, а выкрикивал с трибуны, сбитой из досок, перед кирпичным зданием правления:

— Мы заверяем наших дорогих гостей, что, как и до сих пор, будем стоять в самых первых рядах и ни на шаг не отступим с фронта передового сельского хозяйства Советской страны, пусть живет…

Смуглый длиннолицый паренек в матроске и пионерском галстуке, боясь, видимо, не успеть в нужный момент ударить в барабан, заблаговременно поднял палочки, а, глядя на него, кряжистый, широкоплечий старый трубач с густыми и висячими, как у Тараса Бульбы, усами поднял ко рту свою здоровенную трубу, подав етим знак остальным музыкантам, среди которых было немало пионеров, — и не успел Коцин докричать свою речь, как оркестр грохнул, заглушая его слова. Но Коцину, видимо, казалось, что митинг проходит недостаточно торжественно, и он возглашал всё новые здравицы, заставляя оркестр играть за тушем туш. Наконец ретивый оратор выдохся и умолк. Теперь заговорил приезжий бритоголовый человек с маленькими, глубоко посаженными глазами. Он говорил быстро и горячо, так и сыпал примелькавшимися, стертыми от частого употребления словами.

Митинг закончился, и народ стал расходиться. Но долго еще провожал гостей Коцин, долго и энергично тряс им руки, прощаясь. И только когда гости уехали, Коцин увидел Шалита и Журбенко на стоявшей у обочины двуколке.

— Вот те на! — воскликнул он с наигранной радостью. — Откуда вы взялись? Не иначе как с неба свалились… Жаль, жаль, что опоздали на митинг… Мы, слава богу, гостями не обижены — у нас делегации почти каждый день… Но вы у нас особенные, самые дорогие гости… Где же музыканты? Мы ведь встречаем делегации не как-нибудь — с музыкой. У нас свой оркестр.

Коцин сделал несколько шагов вперед, как будто желая догнать оркестр, но тут же повернулся к Шалиту и Журбенко:

— Почему вы не дали знать о своем приезде? Мы бы вас встретили, как подобает встречать таких почетных гостей… Жаль, жаль, что опоздали. Хоть бы послушали наш оркестр!.. К нам ведь без конца едут делегации, — повторил он свою любимую фразу. — Мы любим гостей — наши двери для всех открыты. Пускай видят, как мы живем, как трудимся. Пускай учатся, — а у нас, вы увидите, есть чему поучиться.

Коцин был слишком занят собой и не заметил, что гости устали и не прочь отдохнуть с дороги. И когда Шалит как бы невзначай спросил, где бы им поставить лошадь и задать ей корму, недогадливому хозяину стало неловко.

— Милости просим, милости просим ко мне, — зачастил он, — будете у меня самыми желанными гостями, умоетесь, перекусите как следует.

— Да ты не беспокойся, спасибо, — попробовал уклониться от приглашения Шалит, — мы спешим, нам бы только лошадь ненадолго пристроить.

Но от Коцина не так-то легко было отделаться.

— Нет уж, вы, пожалуйста, заезжайте ко мне, кровно обидите отказом. Ведь я зову вас, поверьте, от чистого сердца.

Пришлось заехать.

Когда гости пообедали и отдохнули немного, Коцин повел их осматривать хозяйство колхоза.

— С чего начнем? — заискивающе спросил он. — Не заглянем ли мимоходом в клуб? Право же, стоит посмотреть, какой мы клуб отгрохали — настоящий дворец. Могу с гордостью сказать, что далеко не все городские клубы так обставлены. Правда, он стал нам в копеечку!

— В клуб зайдем на обратном пути, — предложил Журбенко, — а сейчас отправимся на молочную ферму.

— Что ж, на ферму так на ферму, — согласился Коцин. — Так даже лучше. Попозже в клубе будут крутить фильм, вы и его заодно посмотрите. Ведь к нам привозят лучшее, что только есть в области: что показывают в областном центре, то и у нас.

Коцин тем охотнее согласился с предложением Журбенко, что ему не терпелось показать гостям асфальтированную дорогу, которую при помощи шефов ему удалось проложить от околицы до самой фермы. И красовавшейся на площади, рядом с правлением колхоза, Доской почета хотелось похвастать Коцину. Да не пришлось. Гости так засыпали его разными вопросами, что он едва успевал отвечать. Севооборот на полях «Маяка», удельный вес пропашных культур в колхозе — вот что главным образом интересовало дотошных гостей.

Коцину не хотелось углубляться в эти темы, и, чтобы отвлечь от них внимание гостей и заодно показать свою ученость, он козырнул цитатой из вычитанной в какой-то брошюре статьи о важности зерновой проблемы. Но надеждинцев не так-то легко было провести.

— О значении зерновых культур, — резко перебил Коцина Журбенко, — и мы кое-что знаем. Мы тоже читаем газеты и малость смыслим в хозяйстве. А что касается пропашных культур, так вы, похоже, вовсе ими не занимаетесь — с ними забот не оберешься, потрудиться над ними надо, а вам неохота… Теперь понятно, почему вы раньше других колхозов план выполняете.

— План мы выполняем раньше других потому, что дело у нас поставлено лучше, — загорячился Коцин. — А что до того, какие культуры сеять надо, нам и думать нечего, за нас думают в районе, а то и повыше, — там лучше нашего знают, что нужнее всего государству.

— Так-то оно так, — вмешался в разговор Шалит, — ко мы можем иногда посоветовать такое, чего в районе, а тем более в области не замечают. А если говорить напрямик, то мы иной раз знаем, как вести хозяйство, получше тех, которые бумажками занимаются, а сами не пашут, ведь хлеб-то растет не на бумаге, а на земле.

Коцин совсем запарился, не зная, что отвечать острым на язык гостям, и облегченно вздохнул, войдя с гостями на просторный двор образцовой фермы. Тут, думал он, гости перестанут копаться в таких делах, которые непонятно почему их так интересуют и в которых он, Коцин, не так уж хорошо разбирается. Тут он наконец сумеет их поразить: вон какое великолепное строение возвел он тут — настоящий дворец!

— Ну, что скажете? — подвел он гостей к высокому кирпичному зданию с множеством окон и ярко разукрашенным фасадом.

Коцин намеренно задержал гостей во дворе; чтобы они могли вдоволь налюбоваться фермой и как следует все оценить: ведь он, Коцин, не скаредничал, щедрой рукой вкладывал средства в это сооружение. Наконец он размашистым жестом широко распахнул ворота:

— Вот это у нас коровник для рекордисток.

Они вошли в коровник, и гости увидели чисто выбеленные стены, просторные, удобные стойла, перегородки, на которых крупными буквами были выведены клички рекордисток и более мелко — их рацион, часы кормления и дойки.

— Ну, что? Как? — ежеминутно спрашивал гостей Коцин. — Культура! А? Ничего не скажешь, не правда ли?

— Гарно! — отозвался Журбенко.

— Гарно? — переспросил Коцин. — И только-то? А позвольте вас спросить, в каком колхозе нашего района, да и не только нашего, найдете вы такие коровники?

— Ну, положим, если поискать, найдутся такие колхозы. Важно не это, важно, во что обошлась такая вот постройка: недешевое, знать, удовольствие!

— А я не любитель строить как-нибудь, тяп да ляп, — кичливо ответил Коцин. — Уж если строить, так строить: чтоб было на что посмотреть!..

— А если средств мало? — перебил его хвастливые разглагольствования Шалит. — И не лучше ли построить два обыкновенных коровника взамен одного такого дворца, поглотившего, думать надо, черт знает какую кучу денег?

— Нет, я противник таких методов. Это бедняцкий подход. А мы, слава богу, давно покончили с нищетой.

— Вовсе это не бедняцкий подход, а хозяйственный, — вмешался в спор Журбенко. — У хорошего хозяина каждая копеечка на счету. Особенно если каждая копеечка — кровная. Мало ли нашим людям надо потрудиться, и тяжко потрудиться, чтобы добыть эту копейку? Так разве можно бросать ее на ветер?

— Да разве это значит бросать на ветер? — вспыхнул Коцин. — Я стремлюсь к тому, чтобы все в моем хозяйстве было образцовым, чтобы у нас было чему поучиться. Не забывайте, что наше хозяйство — это своего рода университет!

— Для этого мы и приехали — поучиться. Но нам нужно ознакомиться не только с вашей образцовой фермой для рекордисток, а и с обычными коровниками, осмотреть не только выборочный клин земли, но и все остальные поля, мы хотели бы поговорить с вашими людьми, — вот тогда-то мы и прослушаем полный курс лекций в вашем университете.

— Милости просим, — уже менее уверенно сказал Коцин, но тут же сорвался на прежний, хвастливый тон и повторил, видно, ставшей привычной фразу: — У нас вы найдете, чему поучиться!

Гости ходили по коровнику, осматривали холеных, упитанных рекордисток, беседовали с доярками и все тшательно записывали.

— А обыкновенные коровы, не рекордистки, у вас есть? — осведомился Журбенко.

— Имеются и обыкновенные, — не очень охотно ответил Коцин.

— Так, может, зайти и на них посмотреть, — предложил Шалит.

— Да там нет ничего интересного, — хмуро отозвался председатель «Маяка».

— А нам вот интересно, и уж если перенимать ваш передовой опыт, так перенимать до конца. Мне бы хотелось, например, сравнить себестоимость литра молока, полученного от рекордистки и от обыкновенной коровы.

— Разница, конечно, есть, — уклончиво ответил Коцин.

Ему явно не хотелось вести гостей в обыкновенные коровники, и он наскоро придумывал разные отговорки: и идти-то далеко, и другие объекты есть, более достойные осмотра. Но гости настояли на своем, и Коцину пришлось-таки повести их в обычные коровники, которые, особенно после великолепия образцового, показались надеждинцам поистине жалкими: окон в них не было, в тесных стойлах было темно и грязно, с первого же взгляда ясно стало, что уход за этими коровами далеко не такой, как за рекордистками.

— А каков удой у ваших коров? — поинтересовался Журбенко.

— Да разный — у рекордисток один, а у простых — другой…

— Так ведь рекордисток-то у вас всего-навсего двенадцать, — перебил Коцина Шалит. — А сколько гектаров занято у вас под образцовый клин?

— А какая разница — сколько? Неважно, сколько гектаров, важно, что на опыте «Маяка» учатся другие колхозы.

— А мы пока ничего поучительного для себя у вас не видели, — отрезал Шалит. — Двенадцать образцовых коров поставили в образцовый коровник, создали для них исключительные условия, выделили им одним обильный рацион — чего ж вы хотите. Да тут и коза даст столько молока, сколько не даст иная корова! А вы шумите! То же самое и с вашим образцовым клином: на семи-восьми гектарах хорошо удобренной и ухоженной земли вы снимаете небывалые урожаи… Ну, а на остальных полях? Да ведь вы и самих себя обманываете, и нас всех!..

Коцин был уверен, что надеждинцы, так же как и остальные гости, бывавшие в «Маяке», будут поражены всеми чудесами, которые он им покажет, и вдруг… вот те на! Да нет, это не что иное, как черная зависть! Не о них же пишут в газетах, а о нем, о Коцине, не их ставят в пример всей округе, а его, Коцина! Вот их зло и берет.

Так думал уязвленный до глубины души Коцин, в упор уставившись на гостей глазами, в которых застыла холодная злоба.

— Так что же вы думаете, что больше всех смыслите в хозяйстве? Вот только что, за несколько минут до вашего приезда, были у нас гости, и они были поражены, понимаете, поражены всем тем, что им довелось у нас увидеть.

— Очень может быть, но это потому, что вы провели их через парадный ход в специально для гостей убранную залу, а то, что у вас кругом творится, вы им так и не показали, — отозвался Журбенко.

— А разве я должен был провести их через черный ход? Вы, быть может, прикажете мне нужники и мусорные ямы людям показывать, — иронически отозвался Коцин. — Э, нет, мы показываем гостям самое лучшее в нашем хозяйстве, чтобы они смогли у нас позаимствовать что-либо полезное, поучительное!

— Ну, что ж, мы не возражаем. Только покажите нам побольше хороших примеров, — примирительно сказал Журбенко, дернув за рукав Шалита: мол, успокойся, будь посдержаннее.

Но Коцин уже разошелся.

— Я же говорил, — кричал он, — что у вас бедняцкий подход к жизни! Увидели такие коровники, какие вам и во сне не снились, асфальтированные дороги, клуб, который не уступит любому городскому, вот вам и стало не по себе — глаза на лоб полезли…

— Глаза у нас на месте, мы только хотим, чтобы у вас было побольше таких коровников, а не один, — с добродушной улыбкой возразил ему Журбенко. — Мы считаем, что ваше хозяйство требует еще немалых средств. А раз так, вы не имеете никакого права тратить на один коровник такую уйму денег.

— Дайте срок, у меня все коровники будут такими! — раскипятился Коцин. «Вот еще, — подумал он, — эти молодцы, как видно, приехали сюда не учиться, а меня учить».

Но как Коцин ни выходил из себя, внешне он еще пытался казаться спокойным и приветливым хозяином. Проходя мимо гаража, он приказал шоферу подъехать к правлению, откуда через несколько минут выехал вместе с гостями осматривать поля. Вернулись они, изрядно устав, поздно вечером. Последние лучи заходящего солнца уже начинали гаснуть, но у края небес еще алела полоска зари, а вечерний воздух был прозрачен и пронизан мягким голубоватым светом. Не глядя на это, Коцин приказал включить электричество, и перед изумленными гостями над входом в клуб ярко засверкала приветственная надпись из искусно сплетенных электрических лампочек: «Привет гостям из братского колхоза!» Очевидно, это было сделано по приказу Коцина, пока они объезжали поля.

— Пожалуйста, — радушно пригласил их Коцин. — Загляните в клуб, посмотрите нашу выставку.

Они вошли в фойе просторного, светлого клуба. Рука на плакате указывала на зал, в котором разместились стенды выставки. На первом же стенде надеждинцы увидели поясной портрет председателя колхоза с четкой надписью под ним: «Аншл Менделевич Коцин — кавалер медалей, награжденный почетной грамотой райисполкома и райземотдела».

Далее шли гораздо более скромные стенды с портретами Героев Труда — полеводов, животноводов, доярок, стенды с фотомонтажами, лозунгами и диаграммами, снопами пшеницы и початками кукурузы.

— Неплохо, — отозвался Шалит, — выставка настоящая. Как тебе удалось все это устроить? Недешево, видать, обошлось?

— А ты что, даром захотел? — не выдержав, огрызнулся Коцин. — Так ведь это же культура, понимаешь ты — куль-ту-ра!

— А ты бы лучше на деньги, которые всадил в эту культуру, построил еще один образцовый коровник, а то и два — куда больше пользы принес бы хозяйству, — рассудительно отозвался Шалит.

— Да ты, кажется, так отстал от жизни, что разучился отличать выставку от хлева, — ядовито прошипел Коцин.

— А зачем нам глазеть на твой портрет на выставке, когда мы с таким же успехом и бесплатно можем любоваться тобой в натуре? — пошутил Шалит и уже серьезно добавил: — Для ваших героев хватит, пожалуй, Доски почета. Ну, а остальные экспонаты каждый может без прикрас увидеть, побродив по твоему колхозу. Так зачем же бросать на эту бесполезную, в конце концов, затею такие средства?

— Да пойми ты, что выставка как зеркало отражает все наши достижения! — совсем уже вышел из себя Коцин. — Вот посмотри, как люди отзываются о ней. Что они — все невежды или круглые дураки? Так, что ли, ты, единственный в районе умник, считаешь?

С этими негодующими словами Коцин подбежал к столику, на котором лежала приготовленная для гостей книга отзывов, и стал лихорадочно ее перелистывать.

— Почитай, почитай, что добрые люди пишут, — развернул он книгу на давно, видно, облюбованной странице и стал с нетерпением ждать, выглядывая из-за плеча склонившегося над книгой Шалита, что тот скажет. Но Шалит молчал.

Так и не дождавшись ни слова, Коцин потянул его за рукав:

— Ну, так что же ты скажешь? Разве плохо отзываются люди о нашей выставке? Есть ведь чему у нас поучиться, не правда ли? Чем же мы не университет?

Белокурая секретарша райкома Маша, с голубыми, детски ясными мечтательными глазами и задорно вздернутым носиком, в этот ранний час была одна в приемной. Она делала вид, что разбирается в поступивших бумагах, а сама внимательно прислушивалась к тому, что делается в кабинете у Шулимова. Судя по громкому голосу и отдельным доносившимся в приемную раздраженным фразам, тот распекал, председателя колхоза «Надежда», первым явившегося в этот день на прием.

— До каких пор вы всё будете экспериментировать, и не выполнять государственный план? — донеслось в приемную.

— По мере сил мы выполняем то, что от нас требуется, — услышала секретарша спокойный, как будто чуть-чуть печальный голос Журбенко. — Но нам обидно, что вы совсем не замечаете наших трудов. Что бы мы ни делали, вам все кажется плохим и ненужным.

На минуту в кабинете стало тихо: как видно, Шулимов был немного озадачен ответом Журбенко. Но вскоре он опять загремел:

— Я спрашиваю, почему вы не выполняете план, а вы увиливаете от прямого ответа!

И опять донесся слегка хрипловатый голос Журбенко:

— Мы вкладываем немало сил и средств в наш сад и виноградник и в другие отрасли хозяйства, которые дадут результаты не сразу, а попозже… Именно поэтому нам и трудно было к сроку выполнить план.

— Все это пустые отговорки, — все еще сердито отозвался Шулимов, — а если даже и так, зачем было затевать такое, на что силенок не хватало и чего от вас, собственно говоря, не требовали.

— Да это-то так, — послышался певучий голос Журбенко, и разговор перешел, очевидно, на другое, стал спокойнее. — Все это пускание пыли в глаза или попросту надувательство, — услышала Маша характерный для Журбенко приглушенный говор. — Вы только присмотритесь как следует и убедитесь сами, что это так. Коцин обманывается сам и всех кругом обманывает. Нет, это не партийный путь, ни в коем случае не партийный.

В тот момент, когда взволнованный Журбенко произносил эти слова, в приемную вошел высокий, хорошо одетый мужчина средних лет. Маше бросились в глаза коротко подстриженные усики на полном лице приезжего.

— Могу ли я видеть секретаря райкома? — спросил он, подойдя к небольшому столу, за которым сидела девушка.

— Секретарь собирается, кажется, куда-то выехать, — ответила та, подняв глаза на нового посетителя. — К тому же он сейчас занят, принимает товарища. Когда тот выйдет, я спрошу — может быть, секретарь сумеет вас принять. А вы по какому вопросу?..

— Мне очень нужно поговорить с ним, и сейчас же… Я из Москвы, корреспондент, — представился приезжий.

Приехав накануне вечером в районный центр, корреспондент прямо из гостиницы направился в редакцию местной газеты — он был почти уверен, что застанет там кого-нибудь из сотрудников и тот подскажет ему, в какой колхоз лучше всего отправиться завтра, чтобы побеседовать там с народом. Но дежурный работник редакции предложил посоветоваться об этом с секретарем райкома.

Не успел журналист закончить свои переговоры с секретаршей, как из кабинета быстрыми шагами вышел взволнованный, красный от возбуждения Журбенко.

— Входите, — кивнула девушка приезжему, и тот, стремительно распахнув дверь, попросил разрешения войти.

Углубленный в какую-то сводку секретарь, не отрываясь от нее, утвердительно кивнул.

— Я вас слушаю, — сказал он, подняв наконец голову.

Корреспондент предъявил ему командировочное удостоверение и представился.

— Так, корреспондент, значит, — сказал Шулимов. — Ну что ж, у нас любят журналистов. В нашем районе, дорогой товарищ, вы найдете хороший материал. Есть о ком написать, кого похвалить. Надо, чтобы о наших людях знали по всей стране. Они заслуживают этого.

— Все это верно, однако корреспонденты далеко не всегда хвалят, бывает иной раз, что и поругивают, — полушутя отозвался корреспондент.

— Что ж, в какой-то мере вы правы, но наш район, мне кажется, от ругани застрахован, не заслужил ее, — возразил Шулимов.

Гость присел, желая, как видно, обстоятельно поговорить с секретарем.

— Ну, так что же вас в основном интересует? — спросил секретарь.

— В первую очередь люди: их каждодневная жизнь, их труды, — ответил журналист.

— Ну, достойных людей найдете у нас с избытком, долго искать не придется. Поезжайте, скажем, в колхоз…

Как всегда в таких случаях, Шулимов думал назвать колхоз «Маяк», но какое-то еще не до конца осознанное им самим побуждение остановило его. А между тем секретарю очень хотелось, чтобы в центральной печати с похвалой отозвались о его районе. Куда же направить корреспондента, если не в «Маяк»?

— Я понимаю, — начал Шулимов издалека, как бы вслух размышляя, — вам хотелось поехать в хороший колхоз, о котором вы могли бы рассказать что-нибудь действительно достойное описания. Есть у нас такой колхоз, есть…

— Я вчера вечером, — перебил секретаря корреспондент, — успел просмотреть в редакции комплект вашей газеты. Там уж очень часто пишут о колхозе «Маяк». Это что, ваш образцовый колхоз?

— Да, можно сказать…

— А разве в других колхозах, — опять перебил собеседника приезжий, — успехов нет?

— Нет, почему же? У нас немало хороших колхозов. Район наш, дорогой товарищ, за последнее время шагнул далеко вперед. Вот взгляните на сводки, — тут Шулимов пододвинул гостю какую-то бумагу, на которой тот мельком успел заметить стройные колонки цифр, — убедитесь.

— Сводки я могу и в газете найти, — отстранил бумагу корреспондент, — мне бы увидеть живых людей, поговорить с ними об их повседневной работе…

— У нас вы увидите богатырей, настоящих богатырей, поезжайте хоть в этот самый «Маяк», — повторил Шулимов то, что десятки раз говорил различным делегациям и корреспондентам газет и журналов.

— Ну, а кроме «Маяка» куда бы вы мне посоветовали поехать? — подавшись вперед, спросил приезжий.

Именно потому, что местная газета так расхваливала «Маяк», ему не хотелось ехать в этот колхоз. В целом ряде статей, посвященных его деятельности, корреспондент не нашел ни одного слова порицания даже по какому-нибудь незначительному поводу. Сплошные дифирамбы! Если дела — так уж обязательно подвиги, если люди — так богатыри. Совсем как в легендах или в былинах. В такие колхозы он уже ездил — все там как-то парадно, в каждом из них ему показывали только праздничную сторону жизни, а ему хотелось бы увидеть жизнь колхоза не прибранной специально к приезду гостей, а такой, какой она является перед непредубежденным взглядом свежего человека в страдные будни.

— Я не сомневаюсь, — сказал приезжий Шулимову, — что «Маяк» и на самом деле хороший, передовой колхоз. Но мне хочется увидеть самый обыкновенный колхоз со всеми его заботами, нуждами и успехами.

— Вам, как я вижу, не очень хочется ехать в наш «Маяк», — с невольной обидой сказал Шулимов. — Вы почему-то предпочитаете видеть у нас такое, что вы смогли бы с тем же успехом встретить в любом районе.

— Ваш «Маяк» и так уже захвалили и прославили свыше всякой меры. А что, если нам с вами подыскать другой колхоз, который заслуживает не меньшего внимания? — предложил корреспондент. — Ведь тысячи их в последние годы набрались сил и, так сказать, расправили орлиные крылья.

— Это-то верно, дорогой товарищ, — возразил задетый за живое секретарь, — да ведь эти тысячи хозяйств поднялись при помощи передового опыта таких исполинов, как наш «Маяк»…

— Э, нет, не только благодаря этому опыту, — почти резко перебил Шулимова приезжий, — это раньше «исполины», как вы их называете, играли роль парадного фасада, что ли, нашей действительности и заслоняли собой отставание десятков других захудалых колхозов. А теперь другое: теперь мы взяли курс на массовый подъем сельского хозяйства и вместо единичных героев с почетом встречаем сотни подлинных творцов новой жизни.

В глубине души Шулимов чувствовал, что гость прав: обо всем этом ежедневно писали газеты, но до сих пор секретарю казалось, что эти совершенно правильные соображения относятся к другим, менее преуспевающим районам, а к его району касательства не имеют. Кроме того, он привык к тому, что корреспонденты прислушиваются к каждому его слову, беспрекословно едут туда, куда он посоветует ехать, а этот…

«Он держится так, будто учить меня хочет. Хорош, видать, фрукт!» — раздраженно подумал секретарь.

Но гость — всегда гость, а тут еще и корреспондент центральной газеты, и Шулимову пришлось смирить свое ущемленное самолюбие и беседовать с приезжим спокойно и по виду доброжелательно.

— Так что же вы предлагаете, дорогой товарищ? — Подумав немного, он решил отложить затянувшийся разговор. — Сегодня должен вернуться из поездки в район один из наших инструкторов. Вот с ним мы и посоветуемся, куда вам направиться. Сумеете вы зайти сюда еще раз, немного попозже?

Корреспондент встал, собираясь уходить, но Шулимов еще немного задержал его, стал расспрашивать о том, как он устроился в гостинице, доволен ли номером, чем он, секретарь, может быть ему полезен.

Шулимов знал, что на заседании бюро обкома, для участия в котором он был срочно вызван, будет разговор о решениях последнего Пленума Центрального Комитета партии.

Секретарь райкома понимал, что на заседании бюро обкома будут обсуждаться причины отставания целого ряда колхозов области, и он тоже должен будет выступить по этому вопросу. А между тем сколько раз он искал выхода из трудного положения, в котором находились отстающие колхозы его района, и всегда заходил в тупик. Только теперь он понял, что все время бродил словно в тумане, был в ослеплении, от которого доныне не может по-настоящему освободиться.

Так и не додумав до конца, с чем он выступит в области, Шулимов собрал кое-какие нужные для заседания материалы и торопливо зашагал домой, чтобы подготовиться к отъезду.

Переступив порог своего дома, он с шумом бросил портфель на стол и сказал жене:

— Собери меня в дорогу, да поскорей, вызван в обком, срочно.

Ольга Никандровна, жена Шулимова, поспешно спустила ноги с дивана, на котором с увлечением читала какую-то книгу, и озабоченно спросила мужа:

— Надолго едешь?

Худое смуглое лицо уже немолодой женщины, на котором морщинки начали прокладывать пока еще малозаметные колеи, стало озабоченным; ее зеленоватые глаза, только что улыбавшиеся навстречу мужу, посуровели. Ольга Никандровна сосредоточенно обдумывала, что надо сделать прежде всего.

— Дня на два, на три, — услышала она спокойный голос мужа, перебиравшего какие-то бумаги.

Она принялась пришивать белоснежный воротничок, подала мужу чистую верхнюю рубашку и еще кое-какие необходимые в дороге мелочи. Затем с минуту постояла, вспомнила, что еще надо дать ему в дорогу, и, наконец тряхнув головой, слегка поправила черные как смоль волосы, кое-где тронутые сединой, и пошла в кухню, чтобы приготовить мужу поесть перед дорогой. И не успел еще Шулимов побриться, как на столе появилась румяная жареная картошка, рядом шипела на сковородке глазунья, стоял кувшин сливок и исходил паром стакан горячего кофе. Но Дмитрий Емельянович спешил, и, сколько ни просила его жена поесть как следует, он стоя, наскоро перекусил, схватил со стола портфель, поцеловал Ольгу Никандровну и заспешил к давно ждавшей его у подъезда машине.

Да и то сказать — пора было Ольге Никандровне привыкнуть к неожиданным отъездам мужа: частенько приходилось ему уезжать в колхозы или совхозы, в обком партии. Мало помнила она дней, когда они обедали за одним столом, говорили о семейных делах. И сейчас перед ее глазами встали картины их совместной, полной тревог и скитаний жизни. Вспомнила она, как вскоре после их женитьбы Дмитрий Емельянович, взволнованный и запыхавшийся, вошел в комнату и уже с порога спросил:

— Меня посылают в политотдел. Поедешь со мной в село?

Им предстояло уехать в страшную глушь, но глушь эта манила Дмитрия Емельяновича. Он чувствовал, что кипят в нем нерастраченные силы, ему хотелось броситься в бой с подстерегающей на каждом шагу опасностью, с кулаками, прячущими в ямах хлеб и с обрезами в руках нападающими из-за угла на коммунистов и комсомольцев. Ему хотелось преодолеть все трудности, которые ждали его там, куда посылала партия. С мыслью о том, что в борьбе он должен выстоять, победить, двинулся Шулимов в путь в те далекие годы. Большевистским словом зажигал он в сердцах бедняков веру в торжество новой жизни.

И вот теперь, после Сентябрьского Пленума ЦК, он снова почувствовал себя мобилизованным…

Уже в пути Шулимов вдруг вспомнил, что договорился встретиться с корреспондентом, но в суматохе забыл о нем.

«Как знать, в какой колхоз попадет корреспондент и что он о нем напишет», — досадуя на свою забывчивость, подумал секретарь. А ведь это не шутка — статья в центральной газете: хороший очерк мог бы создать славу району, да и ему, Шулимову, как руководителю местной партийной организации.

Заседание обкома было напряженным, даже бурным. Шулимову дважды пришлось объяснять членам обкома партии причины отставания ряда колхозов в его районе. Он понимал, что предъявленные к нему, как руководителю районной парторганизации, требования обоснованны, и все же пытался оправдаться ссылками на разные обстоятельства, мешавшие отстающим колхозам встать в один ряд с передовыми. Но даже для него самого оправдания эти звучали малоубедительно.

«Уж не для того ли направили к нам корреспондента, чтобы вскрыть недостатки нашей работы, о которых так много говорили на заседании?» — думал на обратном пути Шулимов и вконец расстроился.

Да и как было ему сохранить спокойствие? Случалось, конечно, и раньше за те годы, которые он проработал в этом районе, что в обкоме давали ему те или иные советы, делали замечания или даже внушения, но до такого разноса, как в этот раз, дело не доходило. Да и не за что было: работал он не покладая рук, помогал колхозам чем только мог, болел за каждую голову скота в колхозном хлеву, за каждый колос на колхозном поле.

Маша давно уже изучила характер Шулимова, и когда тот, вернувшись из области, проходил через приемную, сразу же поняла, что он не в духе. Она встретила секретаря привычной приветственной улыбкой, но тот молча кивнул в ответ, окинул взглядом приемную, будто рассчитывая в ней кого-то найти, а затем быстро вошел в кабинет.

Рабочий день приближался к концу, и Маша аккуратно сложила бумаги, заперла ящик письменного стола, взглянув в зеркальце, попудрилась и совсем было собралась уходить, как вдруг Шулимов, который только что говорил с кем-то по телефону, приоткрыл дверь кабинета и спросил:

— До моего отъезда в обком ко мне заходил корреспондент центральной газеты. Не знаете ли вы, куда он уехал?

— Точно не скажу, — ответила Маша. — Как будто в «Надежду».

— В «Надежду»?!

— Наверняка не знаю, — смутилась Маша, — а только я видела его с Журбенко.

— С Журбенко?! — повторил Шулимов. — Ну, значит, так и есть — поехал в «Надежду». Да что это, все тут с ума посходили, что ли? Неужели не сообразили, куда надо его направить?

— Да вы же никакого распоряжения не оставили, — попыталась объясниться Маша. — А корреспондент как раз и осведомлялся о вас.

— Ну да, я просил его еще раз зайти, но ведь вы знали, что меня срочно вызвали. Почему не напомнили мне о нем? — недовольно заметил Шулимов.

Не зная, что ответить, Маша с виноватым видом молча смотрела на Шулимова.

— Кто из инструкторов сейчас на месте? — спросил он, так и не справившись с раздражением.

— Никого. Все разъехались по району, — тихо ответила Маша.

— Как только кто-нибудь из них появится, сразу же ко мне, — сказал Шулимов резко.

Немного успокоившись, Шулимов стал думать о заседании обкома партии, о выступлении первого секретаря.

Они должны двинуться в стремительное наступление «за изобилие и за счастье народа», как сказал в своей речи первый секретарь обкома. Перед внутренним взором Шулимова встали бескрайние просторы полей с шумящими на ветру хлебами, с рядами склонивших к земле тяжелые золотые головки подсолнухов, с широкими нивами гречихи и льна. Шулимов видел виноградные лозы, гнущиеся под непомерными гроздьями, погреба, в которых рядами стоят крепко сбитые бочки с вином, пасеки с полными золотистого меда ульями, хранилища овощей и ароматных плодов, снятых в колхозном саду. Сколько раз в трескучие морозы, под проливными дождями и в знойные дни засушливого лета поднимался он, Шулимов, вместе с колхозниками района на трудные бои за всеобщее изобилие. И пусть не всегда сопутствовал ему успех, пусть совершал секретарь ошибки, которые оборачивались провалами и поражениями, — совесть его была спокойна: он всю сбою жизнь старался настойчиво и честно выполнять свой долг перед партией и народом.

С того дня, как журналист уехал, побывав в колхозе «Надежда», Шулимов потерял душевный покой. За годы своего пребывания на посту первого секретаря райкома Шулимов не помнил такого случая, чтобы в центральной прессе появился материал о работе какого-нибудь из колхозов его района. И тут на тебе — подвернулся случай, а он, секретарь, оплошал, не позаботился, чтобы корреспондента направили в лучший колхоз. И надо же было случиться такому недоразумению! И досадовать-то не на кого — сам виноват. А впрочем, быть может, и обойдется — говорил же корреспондент, что хочет ознакомиться с повседневной жизнью самого обыкновенного колхоза. А что с него, с рядового колхоза, возьмешь? Так почему же он, Шулимов, должен так беспокоиться? И все же первое время он жадно пробегал страницы центральных газет — не появилась ли статья или хоть заметка о «Надежде»? Но дни проходили за днями, неделя за неделей, но ни слова об этом колхозе Шулимов в газете не находил. Он даже начал понемногу забывать неприятное происшествие и, получив с утренней почтой газеты, не набрасывался уже на них с прежним пылом.

Но вот однажды, когда Шулимов совсем перестал ждать появления статьи московского корреспондента, в его кабинет вбежал взволнованный инструктор и, едва переступив порог, выпалил:

— Ну, что вы скажете о нашей «Надежде»? Какова? — И, увидев недоумевающее лицо секретаря, добавил, не сумев скрыть своего изумления: — Как, вы еще не читали?

Тут пришел черед изумляться Шулимову:

— Что вы говорите? Напечатано? Покажите! — и он порывисто выхватил газету из рук инструктора. — Где же это? — глухо бормотал Шулимов, в то время как глаза его лихорадочно перебегали со страницы на страницу, с заголовка на заголовок, пока, наконец, в середине одного из столбцов второй полосы он не заметил взятого в кавычки слова «Надежда».

Он сосредоточился и начал обстоятельно читать статью. Инструктор, не сводя с Шулимова глаз, следил за впечатлением, которое произведет на секретаря чтение ожидавшейся с таким тревожным нетерпением статьи. Он заметил, что Шулимов покраснел до корней волос, на лбу выступили капельки пота, словно он поднял что-то неимоверно тяжелое.

— Да, — выдохнул наконец Шулимов. — Ну, что скажете?

Пораженный, он недоуменно размышлял.

Ведь все то, о чем пишет корреспондент, он, Шулимов, давно знал, давно видел, в глубине души давно понял. Как же это он не придал всему этому должного значения? Как будто пелена какая-то закрыла его всегда такой пристальный, такой зоркий ко всем явлениям жизни взгляд. Да полно, видел ли он все это своими глазами? Может, он просто слышал легенду о двух раненых солдатах, которые вернулись с фронта в свой край и застали пустыню на том месте, где оставили, уходя, поля, сады, дома, семьи, полную до краев чашу счастливой жизни? Тяжела, невыносимо тяжела была вначале их жизнь среди полного запустения и разрухи. Потом вернулись в родные дома другие жители поселка, помогли соседи, вновь появилась всякая живность, ожили и стали опять плодоносить одичавшие деревья, и там, где было мертвое запустение, опять вырос поселок с полями и пасеками, садами и огородами, виноградниками и прудами, полными рыбы.

— А что бы он написал о «Маяке», — спросил инструктор, — если пришел в такой восторг, побывав в отстающем колхозе?

— Настоящий маяк, оказывается, в «Надежде», — ответил ему Шулимов, — я это давно чувствовал, но окончательно убедился в этом только сейчас. «Маяк», который носит это почетное имя, не принес людям света, способного, озарять подлинный путь вперед. А вот маяк, свет которого все ярче разгорается в «Надежде», показывает народу великую силу честного, самоотверженного человеческого труда!

Перевод автора и М. Лейтина

ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ

Перевод с еврейского

СОВЕТСКИЙ ПИСАТЕЛЬ

МОСКВА

1965

Гордон Илья Зиновьевич

ВНАЧАЛЕ ИХ БЫЛО ДВОЕ…

М., «Советский писатель», 1965 г., 436 стр.

Тем. план выпуска 1965 г. № 574

Редактор А. И. Чеснокова

Художник А. Г. Кравцов

Худож. редактор В. И. Морозов

Техн. редактор М. А. Ульянова

Корректоры С. И. Малкина и И. Ф. Сологуб

Сдано в набор 4/XII 1964 г. Подписано в печать 27/IV 1965 г. А 02759 Бумага 84×108^1/32. Печ. л. 13^5/8 (22,89). Уч. — изд. л. 22,03. Тираж 30 000 экз. Заказ № 2269. Цена 81 коп.

Издательство «Советский писатель», Москва К-9, Б. Гнездниковский пер., 10

Ленинградская типография № 5 Главполиграфпрома Государственного комитета Совета Министров СССР по печати Красная ул., 1/3

Примечания

1

Перевал — глубокая вспашка, при которой нижний слой земли выходит на поверхность, а верхний уходит вглубь.

Content

Илья Гордон
Вначале их было двое…

Примечания