Баранская Наталья Владимировна

День поминовения

КАНУН

Цветы и венки

Москва — солнечная, радостная, весенняя. Только прошел Первомай, еще не снято праздничное убранство: красные цветы, красные звезды, красные полотнища со словами призывов, белыми и золотыми буквами, портреты, гирлянды. Все это играет на ветру под солнцем. Ожидается, близок уже второй праздник, День Победы, и не просто День Победы, а двадцатипятилетие со дня окончания Великой Отечественной войны — 9 мая 1970 года.

На вокзалах столицы все больше людей с цветами и венками, они отправляются к местам боев, на могилы погибших. Идут, идут по перронам люди, плывут, плывут венки и цветы. Чем ближе знаменательный День, тем гуще цветочный поток. Венки из веток туи, красной гвоздики и белых нарциссов, венки из бумажных пестрых цветов, металлические венки, позванивающие тонкими пальмовыми ветками и листьями лавра, и живые цветы, цветы, больше всего весенние — красные тюльпаны, белые и желтые нарциссы.

Приближается торжественный день, радостный и печальный, день избавления и день поминовения — праздник и траур вместе.

Много лет прошло, прежде чем этот день стал днем памяти, и не просто памяти, а обрядом памяти — Днем поминовения. Скорбь по умершим была отмечена минутой молчания, а затем появилась могила, куда можно принести свою печаль, свои цветы, если ты не знаешь, где могила близкого тебе человека. Неизвестный солдат — может, твой, может, мой сын, брат или муж,— равно всем родной и близкий. До этих минут общей памяти, всеобщего горя каждый нес свой траур в одиночку, и плакали в одиночку, по ночам.

Навещать девятого мая могилы погибших, приносить им венки, цветы стало обычаем, получило в народе название — “возложение”. Возложение венков на могилы воинов: родных, друзей, товарищей-однополчан.

На лентах, пока спрятанных, чтобы сберечь хрупкую краску, надписи золотом и серебром:

“Буду помнить тебя всегда”,

“Мужественным воинам, отстоявшим наш город”,

“Братьям-товарищам от оставшихся в живых”,

“Любимой нашей маме от детей и внуков”.

День возложения венков, день памяти, день поминовения.

Никто не забыт, ничто не забыто.

Медленное торжественное шествие. Идут женщины, идут ветераны — седые головы, ордена и медали на груди, едут к местам знакомым и уже неузнаваемым смертных боев, где они чудом уцелели. Живые едут к мертвым.

Мелькают в толпе и юные лица — веселые, быстроглазые, им все любопытно, они здесь впервые. Внуки едут к дедам.

Среди множества поездов, уходящих в эти дни из столицы на юг, запад, северо-запад, отходит и наш. Он идет к западным краям страны, к местам боев, к солдатским могилам. И неважно, куда именно и через какие станции идет. С ним едут женщины,— вдовы едут на могилы мужей. Для них этот поезд, и он будет идти столько времени, сколько нужно, чтобы они могли —

вспоминать,

рассказывать,

говорить о войне, о смерти,

плакать об утраченном, радоваться тому, что у них есть.

Мужчина с микрофоном в руках, корреспондент радио, подходит к небольшой группе женщин. Возможно, готовит репортаж о Дне Победы.

— Скажите, пожалуйста, о себе несколько слов: кто вы? Куда едете? Ваше имя?

— Мария Николаевна Пылаева. Еду на могилу к мужу. Я реставратор старинных книг. Да, еще работаю. Провожают внуки, оба школьники, в десятом. Нет, не близнецы — один от сына, другой от дочери.

— Матушкина, Аксинья Кузьминична. Тоже на могилку, к мужу, да-да. Колхозница, крестьянка я. Мы орловские. А как же, провожают, вон стоят: дочь — знатный пивовар, зять — механик, а парень — мой внук, идет в армию. Остальные в Орле. Работаю, пока силы есть.

— Фогель Лора Яковлевна. Литературный работник, редактор, а в прошлом журналист. Провожают? Нет, зачем. Ах нет, простите,— провожают. Дочь. Вон стоит худенькая женщина. Еду к могилам, хотя не знаю...

— Нонна Романовна Корнева, врач, хирург. Еду на могилу мужа, военврача. Вот эти двое — сын и дочь, а внуки остались дома.

— Казанцева я, Федосья Никитична. Сына еду проведывать. Могилку указали школьники, спасибо им. Кто я? Да теперя — никто. Бабушка и бабушка. Из крестьян мы, алтайские. Зять провожает, добрый человек.

— Ганна, Анна Петровна. Фамилия Махоткина, а по первому мужу — Коваль. Иван Коваль. Мы з Великих Сорочинцив. Теперь я полтавская, роблю на трикотажке. К Ивану еду, а где он, не знаю. Искать еду. Никто не провожает.

— Лизавета Тимофеевна, фамилия Пичужина. Еду к мужу, сомневаюсь, доберусь ли. Далеко. Мы звенигородские. Дочери вон стоят — Тина и Липочка, а мальчик — это Алевтины сынок. Работаю помаленьку, я — швея-надомница.

— Всех ли я представил? Нет. Простите, куда же вы? Вижу глубокий траур, все черное. Красные гвоздики в руках. Что ж, не будем беспокоить.

На этом я с вами прощаюсь — доброго пути!

Не ждите здесь описания путешествия и мест, где похоронены мужья этих женщин. По местам боев везде и всюду могилы воинов — именные, безымянные, одиночные и братские, а есть и поля-могилы, где трактора все еще поднимают человеческие останки.

Человеческими костями усеяла война нашу землю.

Поезд пойдет медленно, и, пока он идет, женщины будут вспоминать пережитое в военные годы, и не только войну, но и то светлое и радостное, что война у них отняла. Вспомнят прощание, скитания свои, утрату и горе. Вспоминать несчастия, конечно, нелегко, но надо. Зачем? Как — “зачем”? Чтобы люди знали и кровь войны и ее слезы. Знали, что значит “пережить войну”. Рассказывать о тех страшных годах надо, чтобы дети наши и дети детей, каждое новое поколение почувствовали, что значит война, чем была эта война, самая страшная из всех бывших войн. И чтобы дети из далекой заокеанской страны могли понять: русские войны не хотят. Не могут хотеть.

Поезд дает гудок. Семеро женщин, нет, их восемь, садятся в вагон. Они еще не знакомы, они чужие, но чем-то уже и родные: пережитым, ожидаемым. Поезд трогается мягко, бережно.

А те, кто провожал наших путешественниц, пусть остаются дома. Они будут ожидать матерей, бабушек, а те будут знать, что из трудного своего путешествия вернутся домой, где их ждут тепло, участие и заботы, заботы, наполняющие всю жизнь.

Поезд незаметно набирает скорость. Проводницы, беленькая и черненькая, размещают цветы и венки в отделении, где влажно и прохладно, где растения не завянут. Хотят ли пассажиры чаю? Только что заварен — ароматный, крепкий. Кроме чаю, говорят девушки, есть соки плодов и ягод, настои целебных трав, собранных знающими людьми — ведунами и ведуньями, травниками в разных краях нашей родины — на лесных светлых полянах, в темных еловых лесах, меж папоротников и хвощей, на солнечных склонах холмов и сопок, в глухих таежных чащобах. Напитки эти успокаивают, исцеляют, дарят легкий и светлый сон, оживляют память.

Женщины удивляются, переспрашивают, но говорят: целебные напитки потом, позже, а сейчас, пожалуйста, чаю.

Аксинья Кузьминична захлопоталась, помогая проводницам разместить цветы и венки, потом подняла свой венок из бумажных роз наверх, разрумянилась, жарко стало, сняла платок, черный с алыми узорами, и села напротив Марии Николаевны, положив руки на колени — рабочие руки с широкими натруженными кистями, припухшими венами. Лицо миловидное, ясное. “В молодости была красива”,— думает Мария Николаевна, глядя на соседку.

Аксинья Кузьминична улыбается и говорит:

— Смолоду я была кра-а-сивая, ой какая.

Мария Николаевна отвечает улыбкой, соседка ей нравится — простодушная, хлопотливая, видно, душой спокойная.

В ней же самой все было тревожно и неспокойно, потому что она ехала на могилу мужа впервые. Почему так не скоро едет, она не могла объяснить. Она знала, где он похоронен, фронтовые товарищи написали, назвали село, указали место — возле церкви, описали могилу.

До конца войны ехать было невозможно. А потом война кончилась, но ехать было страшно. Боялась, не найдет. Вообще боялась. Написала в село, спрашивала, есть ли кто-нибудь — присмотреть, ухаживать. Ей ответили: церковь разрушена, под обломками теперь вряд ли что найдешь. И она смирилась, успокоилась — ехать не надо.

Себе самой она долго не признавалась, а потом поняла: она боялась могилы. Просто боялась. Ведь могила не весть о смерти, не соболезнования друзей, не рассказы о похоронах, могила — это могила. Ее можно тронуть, к ней можно приникнуть, обнять, зная, что там, в земле, лежит он, что осталось от него.

Ей было стыдно своего страха, своей нерешительности, а время все шло. Вдруг пришло письмо — приглашение от совхоза, от школы приехать к двадцатипятилетию со Дня Победы. Писали, что могила ее мужа Николая Ивановича Пылаева, героически погибшего в боях за село Аланово, найдена, приведена в порядок, поставлены ограда, железный обелиск трудами совхоза и школы, а сначала о Николае Ивановиче разузнал, собрал все сведения комсомолец, молодой лесотехник Геннадий. Он немало потрудился в розысках по следам боевой славы на Брянщине, где шли бои в августе сорок третьего года

Пока Мария Николаевна сидела задумавшись — даже и пальто не сняла,— Аксинья Кузьминична отправилась в соседнее купе взглянуть, как там устроилась “одна старенькая старушка, что зять провожал”, но в дверях столкнулась с высокой худой женщиной. Из-под волос с проседью, стриженых, черно-бурых, горят темные запавшие глаза, большой нос чуть искривлен, в пальцах с острыми длинными ногтями зажата сигарета.

— Нет ли спичек,— голос прокуренный, хрипловатый,— бензин в зажигалке кончился, нельзя закурить.

Спичек в этом купе не было, и худая метнулась через купе, сама она ехала в соседнем.

Аксинья Кузьминична села, вроде забыла, куда собиралась, перебила ей путь эта, с сигареткой. Аксинье Кузьминичне было ясно: ученая женщина. Орловская крестьянка Аксинья давно жила у дочери в Москве, случалось, работала и у людей. А поработав и похозяйничав в чужих домах, вынесла точное представление об ученых женщинах. Считала: все они растрепы и растеряхи. Объясняла это Аксинья Кузьминична тем, что “в голове у них разные ученые мысли”, даже когда руки заняты другим делом; “голова сама по себе, руки сами по себе”. Ученых женщин Аксинья Кузьминична жалела.

Не любила она темных женщин. Темных, как были раньше в деревне, теперь нет, все грамотны. Темными она считала тех, которые не читают. Сама она любила хорошие книжки, особенно детские про зверей. Читала также взрослые, про любовь. Про войну читать не могла, войну она пережила сама. А теперь, когда самая младшая в семье, внучка Анютка, пошла в школу, Аксинья Кузьминична опять взялась за учебу и начала с букваря.

“Кто не любит читать,— думала Аксинья,— тот пустой человек”. Пустых женщин кругом хватало. Сердце у нее лежало к женщинам ученым.

Черная с папироской, сразу видать, ученая, от науки надсадилась, потому и отощала.

А вот эта, напротив, что сидит задумавшись, ладненькая такая, и не скажешь старушка, уж больно аккуратненькая, гляди — в брючках, в свитерке,— эта хоть и заметно, что ученая, но головой еще не ослабла, держится. Только вот сильно запечалилась, по глазам видно, глаза в тоске, значит, сердце страдает и руки опустились, пальто расстегнула, а снять не может, не шевелится...

Тут как раз беленькая проводница с чаем:

— Сколько вам стаканов?

— Ой, нам побольше. Будем сейчас чай пить, только я быстренько на старушку взгляну, мать едет сына проведать, старенькая. Сейчас и возвернусь. Три стакана мне ставьте...

“Сына проведать”,— повторила Мария Николаевна. Все они едут “проведывать”. В простом этом слове было утешение. Да и пора утешиться, столько лет прошло. Но сердце было неспокойно, и лечь, закрыть глаза, остаться наедине со своими мыслями не хотелось. Может, на ночь выпить успокаивающее, что предлагали милые девушки-проводницы? Нет, это потом.

Вернется славная соседка, чаю вместе попьем. И Мария Николаевна сняла наконец пальто, достала из сумки пакетик с печеньем и сухариками. Соседка ей нравилась, напоминала кого-то близкого, да, она вспомнила — няню Настю из далекого детства.

Аксинья Кузьминична зашла в соседнее купе. Назвалась, узнала, как зовут соседок: старушку мать, потерявшую на войне двоих сыновей, звали Федосьей Никитичной, другую, “ученую”,— Лорой Яковлевной. Аксинья пригласила старушку чаевничать, Федосья Никитична укладывалась, от чая отказалась. Аксинья позвала Лору, которая покачивалась, глядя в темноту за окном:

— Пойдем, вместе веселее.

В коридоре к ним присоединились еще две женщины, тоже собрались знакомиться с попутчицами.

— Вот гостей к нам веду, вы не против? — обратилась Аксинья Кузьминична к своей соседке.— Присаживайтесь, гостечки дорогие, давайте вместе чайку попьем, сейчас еще попрошу стаканчиков шесть.

Женщины представились друг другу. Нонна Романовна, бодрая, полная, крепкая, с румянцем, короткой стрижкой, с быстрым взглядом, держала за руку худенькую небольшую женщину, видно, оробевшую.

— Лизавета Тимофевна,— прошептала та и подняла глаза, ярко-голубые, такая голубизна — редкость в немолодом возрасте.

Вернулась с проводницей и новой партией чая Аксинья, достала свои припасы — домашнее печенье и пирожки. Женщины устроились на двух диванах, улыбаясь друг другу.

Мария Николаевна, конечно, не была против гостей. Только сейчас она не хотела расспросов и разговоров, до которых так охочи люди в пути. Но разговоров никто не заводил. Все были полны сознанием необычности и значительности своей поездки и скорее хотели отвлечься от грустного, от того, что ждет их впереди, чем об этом говорить. Они собрались вместе, сбились в стайку, им довольно было ощущения тепла, идущего от других, без слов.

Аксинья Кузьминична вспомнила.

— А еще тут с нами одна в вагон садилась... Черная такая, с красными цветами, где ж она?

— Черная? Она уже легла, может, и спит,— ответила Нонна Романовна.

Женщина эта держалась отъединенно, молчаливо. “Женщина в черном”,— назвала ее про себя Мария Николаевна. “Черная женщина”,— говорили другие.

Черным было платье этой женщины, черными чулки и туфли. И большой легкий шарф, окутывавший ее голову и прикрывавший лицо, тоже был черным. Из-под шарфа виднелись бледные щеки и темные, глубоко запавшие глаза. Ни чемодана, ни сумки не было с ней, одни цветы.

Женщины взяли стаканы в подстаканниках, осторожно, по штучке, брали печенье.

— Можно и мы з вами?

В незакрытых дверях появилась черноволосая статная женщина, лицо смуглое, с весенним румянцем, по виду, по говору — южанка, много моложе остальных. Она ехала в одном купе с “черной женщиной”. Ее не посчитали “своей”, ни венка, ни цветов она не везла, да и по возрасту, казалось, не подходила к тем, кто ехал “проведывать”. Лора Яковлевна подвинулась к Аксинье, предлагая вошедшей сесть.

Моложавая представилась: Ганя, Ганна Петровна, а фамилия... Тут она приостановилась, потом назвала и фамилию — Коваль. Чувствовалось, она неспокойна, не по себе ей как-то. Мария Николаевна поняла: Ганна хочет что-то сказать или спросить, но стесняется. Захотела помочь:

— А вы, Ганна, едете без цветов, без венка?

Та подтвердила: да, без цветов, без венка,— и вдруг заплакала.

— Ой, не знаю, куда еду, зачем еду Вин казав: “Не томысь, не плачь, поезжай, я тебя видпускаю”

Женщин смутили, даже испугали ее слезы. Сейчас слезы у всех стояли близко, всякий миг готовые пролиться.

Аксинья Кузьминична вздохнула прерывисто и спросила прямо:

— Кто тебя отпустил, кто сказал “езжай”?

Ответ всех удивил:

— Да чоловик мой, муж.

— Вы, значит, к отцу едете?

— Нет, к мужу, к Ванько, к первому своему. Иван Коваль. Письмо у меня есть от его товарищей. Написали, в каком бою убит, когда и где тот бой был, место указали. Ну а могила... Может, и не было могилы. Так похожу, почитаю, что на памятниках писано. У нас тоже везде могилы, всюду памятники с надписями, кто захоронен.

Лора Яковлевна оживилась:

— Подумайте только — второй муж отпускает жену к первому...

Аксинья Кузьминична проворчала:

— Второй, первый, отпускает,— оба небось воевали.

Ганне захотелось объяснить, а может, оправдаться перед тем, кто уже не услышит.

— Второй муж у меня хороший. Инвалид, вернулся с фронта без ноги, в конце войны. У меня ж двое ребят было Ванечкиных, сын и дочка, а я совсем растерялась, бабушка Дуня померла...

— Ну и правильно, и хорошо сделала,— прервала ее Нонна Романовна.— Дети его любят?

— Ой как любят, и он их любит.

Ганна обрадовалась, что ее не осуждают. Чувство вины перед Иваном, затихшее, глубоко спрятанное, временами оживало, мучило ее, уж очень скоро она вышла замуж. Но кто скажет “утешилась”, “забыла”? Только чужие так скажут. А сама она знает: не утешилась и не забыла. И замуж за второго пошла без любви, без всякого чувства, тело ее, истомленное горем, голодом, не отзывалось, молчало. Жизнь заставляла искать опоры. Потом привыкла, привязалась, полюбила.

Ганна, может, и рассказала бы этим женщинам и про Ванечку, и про второго своего, и обо всем, что пережила, — они ведь тоже едут к могилам, — но по внезапно наступившей тишине почувствовала: сейчас ни о чем рассказывать нельзя.

— А что, сударушки, подружки мои,— обратилась к соседкам Аксинья Кузьминична,— не прилечь ли нам на свои коечки, спать не спать, а хоть косточки распрямить, воздохнуть маленько?

Пришедшие из соседних купе поднялись, пожелали спокойной ночи и ушли.

Мария Николаевна быстро разделась, забралась под одеяло, повернулась к стенке — не было сил ни говорить, ни слушать.

Последние дни с той минуты, как определилось, что она едет, она хотела думать только о нем, вспоминать его живого, нести его образ в себе,— вот единственное, что поможет ей держаться, выстоять перед могилой, не зарыдать, не упасть.

Аксинья Кузьминична тоже улеглась, вздохнула несколько раз глубоко, со стоном и зашептала:

— ...Не оставь меня, старую, матерь Божия, помоги могилку спроведать. А то лежит мой Федя там непроведанный... Помоги, матушка, доехать-добраться, не захворать, не оплошать.

Мария Николаевна протянула руку к стакану с золотистым настоем неведомых трав. Проводница поставила на столик два стакана, сказала: успокаивает, заснете легче. На подносе она несла много стаканов, должно быть, для всех. Аксинья ответила: “Тогда б нам этого питья, когда головой оземь бились”,— а Мария Николаевна подумала: “Тогда мы ждали сна, забытья, а теперь хотим вспоминать”. И не взяла стакан.

Аксинья Кузьминична дышала тихо, ровно, она спала на спине, и лицо ее, разгладившись, казалось совсем молодым, было спокойным, светлым.

Колеса стучали мерно, поезд шел мягко, но временами вагон вздрагивал, скрипели тормоза, и вздрагивал венок, лежащий наверху, и цветы шевелились с тихим шелестом, как живые.

Одни женщины спали, видели тревожные сны, другие дремали, сон мешался с явью, третьим не спалось — думали, вспоминали.

Вечерняя заря померкла, но с майского неба еще падает на землю слабый свет. По обеим сторонам дороги стоит лес — тихий, по-вечернему задумчивый. Среди темных елей, чьи верхушки рисуются зубцами на позднем зеленоватом небе, промелькивают серебряными полосами стволы берез. Лес, лес, просека, уходящая в темную даль, и опять лес, лес, лес.

Отстучит поезд, и лес прикроет ночная тишина. Спят птицы, схоронившись на ветках и в гнездах, спит в дуплах и в травянистых ямках мелкое дневное зверье, а ночное пробегает бесшумно под деревьями, принюхиваясь, прислушиваясь в поисках добычи.

Лес спит коротким ночным сном, и тонкий серп месяца висит над узорными вершинами елей...

В ЯСНЫЙ СОЛНЕЧНЫЙ ДЕНЬ

Мария Николаевна

Лето, тепло, солнце, запах сосны. Маша с мужем и детьми на даче его отца, старого Пылаева, в сосновом лесу по Казанской дороге. Поселок из двухэтажных домов, похожих на скворечни, называется Красный бор. Живут в нем люди, мало способные быть домовладельцами,— старые большевики. И дачи, простоявшие немногим более десяти лет, кажутся обветшалыми, а большие участки — заброшенными.

Единственное, что устроено на участке Пылаева,— Машин огородик в три грядки да круглая цветочная клумба. На ней Маша посадила анютины глазки, маргаритки, а также бархатцы и астры. Клумба сделана посреди веселой травянистой лужайки, где седеют последние одуванчики и поднимается душица, полынь и другая трава. А чуть в стороне, к забору, на этой же полянке — грядки с петрушкой, укропом, салатом и луком.

Маша сидит в кресле, соломенном, дачном, на краю лужайки, под единственным здесь лиственным деревом, молоденькой липой, дающей слабую кружевную тень. Рядом в коляске спит убаюканный девятимесячный сын — Митюша. Ночью плохо спал, болел животик, оба не выспались. Маша вяжет кофточку для дочери, теряет петли — дремлется. А Катенька играет на крылечке с куклами, пишет на грифельной доске печатными буквами “мама”, “папа”, просит учениц называть буквы, читать. Кате только что исполнилось семь, в будущем году в школу.

Солнце пригревает сквозь тень, в его луче, пронизавшем ветки дерева, толпятся, дрожат мелкие блесткие мушки. От деревянной стены террасы идет запах сухих нагретых досок. Тишина. Никаких звуков. Только изредка вдалеке гуднет и пройдет электричка. И Маша задремывает в какой-то блаженной расслабленности, в глубоком покое, в котором отдыхают душа и тело. Но вот и стукнула калитка. Маша повернула голову — по дорожке идет Николай. Она не ждала его так рано, уговорила переночевать в городе: вечером был у отца, на сегодня немало дел. Маша смотрит, как он идет от калитки по длинной дорожке, стройный, статный. Однако идет не так, как всегда, какой-то другой шаг, напряженный, рот твердо сжат, темные глаза строги. Обычно он улыбается еще издали, от самой калитки,— ну улыбнись же скорей! Маша поднимается навстречу, удивляясь его суровому виду. Он обнимает ее крепко, очень крепко и тут же отстраняет.

— Маша, началась война, Германия напала на нас.

Маша ахнула и опустилась в кресло. Слезы побежали из глаз. Она всегда плакала так — без всхлипов, рыданий, просто ручьем лились слезы.

Не ожидая вопросов, слов, он сразу сказал, что уходит в ополчение. Мобилизации он пока не подлежит: процесс в легких затих, однако он на учете в туберкулезном диспансере, но что значит “учет”, он здоров, совершенно здоров.

Удивительная была у него вера, что Маша все может выдержать и должна все сразу понять и принять. Обсуждать ничего не надо — он уже подал заявление. Сказал требовательно, жестко:

— Ты ведь не захочешь, чтобы твой муж отсиживался дома?

Нет, чтобы он отсиживался, она не хотела, не могла хотеть,— но ей было трудно сейчас, все было внезапно, все било со страшной силой: война, неожиданное нападение, война — он идет на войну.

Вот так в солнечный летний день сломалась их жизнь.

— Детишек береги, слышишь! Обещай, что уедешь. Поезжай в Казахстан, с отцом. Он вот-вот уедет со своими, может, и уехал. Он вас примет. Нет, ты мне твердо обещай. Скажи: “Обещаю тебе”... Что молчишь? Ну прощаемся, пора. Отпусти... Дай еще поцелую. Прощай! Ладно-ладно, до свидания. До свидания, любимая моя. Ты держись, ты у меня сильная, хотя и тоненькая. Прости меня, я тебя огорчал много. Уезжайте поскорей. Помни: к отцу в Алма-Ату, в Талгар! Мне будет спокойнее, если к отцу...

На ногах у Николая были ботинки, ноги в обмотках казались ужасно тонкими, шинель коротка, пилотка не закрывает остриженную голову. Все ношеное, старое, нового для ополченцев не хватало. Что-то жалкое, беспомощное виделось в нем сейчас и тоскливо отозвалось в Маше. Да, он похож на больного, одетого в больничное, и лицо усталое, осунувшееся, запали щеки. Она боялась за него: в студенческие годы сильно простудился в экспедиции, начался процесс в легких. Сердце у Маши щемило, только бы не заплакать, пока он ее видит. Вот ополченцы двинулись, пошли строем. Женщины заметались, обгоняя друг друга, толкаясь, каждой хотелось догнать, крикнуть прощальное слово, перекричать других. Маша не двигалась — нет, от этой муки она его избавит. Она стояла, и слезы текли по лицу. Потом вытерла слезы, повернулась и пошла. Поезд с ополченцами ушел только через сутки.

Старый Пылаев сказал сыну на прощание:

— Смотри не осрами нашей фамилии.

Николай сжался, но ответил:

— Будь спокоен.

Обиделась, огорчилась до слез Маша, но ничего не сказала. Ей хотелось, чтобы муж забыл слова отца, но знала: не забудет.

Боже мой, боже, что будет с нами, куда деваться, куда ехать, как ехать? Только не с эшелоном! Толпы на Комсомольской площади. С Казанского, Ярославского вокзалов отходят поезда на Восток — в Сибирь, Среднюю Азию, идут часто, но их не хватает, на площади, на асфальте отъезжающие — табор за табором: женщины, дети, узлы, тюки, чемоданы, женщины, младенцы, старики, узлы, чемоданы, тюки. Июльское солнце палит, ребята капризничают, плачут, кто просит пить, кто писать, у того понос, у другого рвота. Летают мухи, тучи мух. Сейчас начнутся болезни, и самая страшная — дизентерия. Нет-нет, так она не повезет детей, и вообще надо посмотреть, можно подождать.

Маша отказалась от плановой эвакуации, от эшелона, осталась на даче. Теплилась надежда: может, и не придется уезжать. Под соснами вырыли траншею. Немец бомбил аккуратно, по часам, ежедневно в одно время, вечером, ночью, утром. Подбирался к заводу — он близко.

Тревожно, прерывисто гудели паровозы. Выли немецкие бомбардировщики. Хлопали зенитки. Потом ухала бомба, вздрагивала земля, дача со скрипом качалась, распахивались дверцы буфета, звенела посуда. В начале тревоги Маша поднимала детей — идти в траншею, но налет кончался быстрее, чем сборы, и траншея отменялась.

Беспокоило, что нет писем из Ленинграда, от матери, которая поселилась там лет десять назад со вторым мужем, военным. В августе пришло одно письмо, посланное в июле. Аглая Васильевна писала, что муж на Ленинградском фронте и вряд ли она покинет город, хотя Павлу Андреевичу обещали, что ее вывезут, но ей хочется быть ближе к нему, война страшная, надеяться на скорый исход трудно. Кончалось мрачное письмо словами: “На всякий случай прощаюсь, дорогая моя девочка, и прошу — прости мне давние обиды, ты у меня одна, я люблю тебя крепко, как любила всегда”.

Лето кончалось, становилось холодно, было страшно и одиноко. Хорошо, к Маше попросилась соседка по даче Валентина Гордеевна, старая большевичка-подпольщица, как и Пылаев. Она жила у себя круглый год. Вдвоем было не так страшно, и ходить в траншею перестали совсем.

Сводки Совинформбюро пугали больше, чем налеты: враг продвигался с ужасающей быстротой, мы отступали, Москва была в опасности. Старая молочница, тетя Фрося, рассказывала о беженцах с Белорусской и Рижской дорог, бросивших дома и приехавших к родным сюда, в деревню. Перед эвакуацией из Москвы хозяева приезжали на свои дачи, забивали окна досками. Они говорили, что столица пустеет, наркоматы готовятся к эвакуации, правительство, вероятно, переедет за Волгу или на Урал.

Надо было уезжать, это ясно, надвигается осень, холодает, дров нет, да и при чем тут дрова, нечего было тянуть до последнего — надо, необходимо ехать. Маша энергично взялась за дело: пропуск, билеты, сборы.

Хорошо, что можно было оставлять детей на Валентину Гордеевну.

Каждый день Маша ездила в Москву и к вечеру возвращалась. В 18.15 начинался налет. Маша успевала на электричку 18.05 и однажды, проезжая заводы и склады, увидела, как снизу взлетали красные ракеты. “Сигналят, мать их так”,— ругались мужчины, и все волновались, тянулись к окнам, проклиная врагов, шпионов, пролезших к нам, чтобы помогать немцам. И еще страшнее была мысль, что они не пролезли, а жили тут, рядом с нами, может быть, давно.

Однажды налет застал Машу в метро, на пригородную платформу не выпускали, в переходе нечем было дышать, а когда наконец открыли двери, вокзальное радио сообщило, что разбит путь под Сортировочной и до утра электрички из Москвы не будет, поезда идут от Люберец. Маша шла пешком в Люберцы, торопясь, задыхаясь, и рядом с ней спешили домой, к детям, другие женщины.

Кончался сентябрь, к отъезду все было готово — пропуск, эвакуационный лист, билеты, вещи. Они уезжали, но не в Алма-Ату, как просил Николай, а в Саратов. Там они жили перед войной два года. Были там добрые знакомые, обещали потесниться.

Перед отъездом Маша пыталась еще раз дозвониться матери, но опять безуспешно. Отправила три письма: два Аглае Васильевне — в Ленинград и на дачу, в Детское Село, и одно — родственникам отчима. Во всех письмах Маша просила мать уехать при первой возможности. Она будет ждать ее в Саратове.

От Николая было несколько торопливых открыток — их артиллерийский дивизион еще не имел адреса. Маша боялась, что они потеряют друг друга, но перед ее отъездом пришло письмо с номером полевой почты.

Маша с детьми уезжала из Москвы в начале октября.

1941 год.

Начало июля.

Дорогие, уезжаю, если смогу, напишу с дороги. Крепко-крепко целую тебя и деток. При первой возможности напишу. Будь бодрой и мужественной.

27 июля.

...Прошли 80 км за два дня, первый день очень устал, второй легче. Я в замечательном месте: тонкие среднерусские пейзажи, уютная деревушка, затерявшаяся в верховьях большой реки. Здесь так хорошо, что захотелось как-нибудь потом приехать сюда с тобой и детишками. В семье хозяев, у которых я остановился, семеро мальчишек!!!

Август.

...Все больше и больше осваиваем военную премудрость, но все же это очень мало. Я научился владеть артиллерийским прицелом и наводкой, начинаю осваивать винтовку...

Даже странно, когда смотришь на тихие мирные пейзажи, думать, что идет невиданная до сих пор битва.

...Нас обмундировали во все новое — хорошие гимнастерки, башмаки и проч. и проч. Поглядела б ты на меня сейчас!

Сентябрь.

Я на Валдае... Громадные озера между грядами холмов, покрытых лесами. В лесу ягодники — земляника, малина, брусника, костяника, ежевика. Когда сынок подрастет, мы с ним летом обязательно пройдем по пути, где шел его отец...

От этих писем веяло дыханием мирного лета, и у Марии Николаевны вдруг возникли утешные мысли: война скоро повернет, мы прогоним врага, Николай вернется.

ПРОВОДЫ

Аксинья Кузьминична

Разное вспоминалось Аксинье из долгой ее жизни: то радостное, светлое, то печальное, горькое, а то и страшное. Порой не понять, почему вспомнилось то или другое. Одно — из самых дальних времен, другое — поближе, а то и сон какой в уме всплывет или что мать рассказывала и станет наравне с пережитым и виденным.

Войну вспоминать Аксинья не любила. Рухнула война на ее жизнь как обвал, и хоть с годами разобрали гиблые обломки, наладилась жизнь, но все ж было не так, будь Федор живой.

А война все равно вспоминалась. Сама вспоминалась. Так ноют рубцы от старых ран, заставляют их помнить.

Мужа Аксиньи Федора Матушкина мобилизовали в первые дни войны. Провожали мужчин из нескольких сел и деревень. На подводах, на машинах ехали до железной дороги — двадцать пять километров. Собрался народ толпою на вокзале, на платформе, в палисадниках на траве. Гомон в сотни голосов, наказы, наказы — не забывай, пиши, овец продай, смотри, дом, детей береги, корову отправь, матери уважение, отпиши брату, достань в печурке под кирпичом, смотри дожидай, носки шерстяные подо всем, пирожок вперед скушайте... Одного не говорили женщины: “Смотри береги себя”,— таких слов не было, были мысли: “Господи, сохрани, чтоб вернулся живой”. Бабушки надевали образки на шею внукам, внуки не давались, стыдились, отпихивались, потом уступали — ладно уж, вешай.

Набирали воду про запас в котелки, чайники, бутылки, наспех выпивали по последней, закусывали пирогом, может, в остатний раз, запихивали в мешки и карманы свертушки с гостинцами, посылочки от теток, дедов, дядьев. Оркестр из районного Дома культуры налаживался играть.

Вдруг далекий гудок, и все замерло. Наступила тишина. Часто-часто забил станционный колокол. И сразу все сорвалось в крик, плач, бабьи причитания.

— Ой, миленький ты мой, на кого нас покидаешь... Ой, война, война, злая разлучница... Ох, Гитлер, пес бешеный...

Старики трясут палками (“Бей их, проклятых”), бабы голосят, ревут испуганные дети, парни бодрятся, шутят с девчатами. Персмсшались плач, смех, выкрики. А поезд уже подходил, с железным лязгом останавливались теплушки, паровоз со свистом выпустил пар, раздались команды.

— Не кричи, Ксюша, ой не кричи. И что за народ энти бабы. Солдат надо весело провожать, чтобы сердцу легче было. И чего плакать? Вскорости возвернемся. Наподдадим фашистам — кувырком полетят. Где уж немцу против русского мужика, правда, сынок? Ты гляди, мамку слушай, не балуй, ты теперь в семье мужчина, Витюшка и Полечка еще маленькие.

Трудно, ой трудно тебе будет, Ксюша, родимушка моя. Случай чего — уходите. Красавку берите с собой. От народа не отбивайтесь, что сельсовет скажет, так и действуйте. Ну это я так, на случай. Не дойдет немец до наших мест, отгоним его. Болтаю сам не знаю что.

Детишек береги, с Гришей построже, не убег бы куда, мальцы, они, знаешь, на войну заманчивые.

Ну, пора! Не держи меня, Ксюша. Глянь, оркестр налаживается, сейчас грохнет. Отпусти меня, Ксюша, поезд уйдет. Дай еще поцелую — ох и сладкая у меня жена! Ан нет, была сладкая, стала соленая. Ну улыбнись хоть разок на прощание, все ж на сердце полегчает.

Прощевай, прощевайте! Пиши папке, Гришаня, как адрес пришлю. Ну, будьте здоровы, чтоб все хорошо. Гудет,— бегу, бегу, не гуди! Вспомни, Ксюша, наши песни веселые — про Дуню с медведем, как пели. Пошел...

Нестройно грянул оркестр, и марш заглушил голоса, но они поднялись с новой силой — перекричать музыку. Паровоз взревел раз, другой, солдаты отрывались от своих, прыгали в вагоны, навстречу запаздывающим тянулись руки, еще гудок, еще, вагоны дернулись, лязгнули сцепления. Последние просьбы, всхлипы, приветы, слова утешения, пожелания, потянулись руки к теплушкам, руки из теплушек, замахали платки, кепки, женщины бежали за поездом, а он шел все быстрей и быстрей, и вот уж последней вагон скрылся за перелеском.

Толпа застыла на мгновение, но вот провожающие очнулись, засуетились, зашумели в деловой скороговорке, пошли к машинам, подводам — ехать в опустевшие дома, начинать новую жизнь, военную. А какой она будет, как обернется, никто не знал. И никто не ждал, что война так быстро подойдет к их дому.

Аксинья торопилась с сыном к колхозной машине, двое младших оставались у золовки, надо было их кормить, да и они с Гришаней проголодались.

Город спит. Полупрозрачная темнота короткой июньской ночи прикрыла дома, деревья, сады. Маленький город в сердцевине России. Город из дерева и камня, больше деревянный, чем каменный.

Только двое идут по улице — он и она. Он бережно поддерживает ее, временами остановившись, они пережидают минуту-другую, опять идут. Муж провожает жену в больницу. В родильном отделении они прощаются. Нянечка говорит, чтобы приходил утром, попозже. Жена просит не волноваться, выспаться, завтра воскресенье.

Последняя тихая ночь в городке. Утром на горожан рухнет страшная весть — война!

Вот уж мужчины стоят в больничном дворе под окнами. За белыми рамами женщины с младенцами на руках. Они хотят скорее домой — и те, которым обещана выписка, и те, которым только разрешено вставать.

Он стоит в стороне. Ему уже сказали: утром родился сын, хороший мальчик, четыре килограмма, жене вставать еще нельзя. Отец радуется, но сейчас ему одиноко. Что теперь будет с ними — с ним, с его семьей? Доктор объявил: всем уходящим на фронт разрешат проститься с женами, взглянуть на новорожденных.

Через три дня он пришел. Жена поднялась с постели, сын был при ней. Отец долго смотрел на личико с зажмуренными глазками, просил распеленать, оглядел всего, прочитал надпись на клеенке, привязанной к ручке, — имя жены и слова: “Мальчик, вес 4 кг, род. 22 июня 41 г. в 6 часов”.

Она спросила: какое имя дать сыну? Об этом говорили раньше, но то было другое время, а сейчас ей хотелось назвать ребенка именем мужа — Степан, — но сказать об этом она не решилась. Мать потихоньку вытерла глаза, пусть отец назовет сына, как хочет. Он ответил:

— Запиши Ильей, по обоим дедам. Пусть род наш не остановится.

В ту ночь, говорят, в России родилось много мальчиков.

И ОПЯТЬ: “ЕМУ НА ЗАПАД...”

Лора Яковлевна

“Лора, птичка моя, уезжаю на фронт корреспондентом, а ты еще в Москве, может, выбраться будет нелегко. Вернешься, найдешь только мою записку, но знай, жена, что я думаю о тебе и жалею, что не могу обнять на прощанье. Война жестокая штука, что ж, придется привыкать.

О наших делах. Лильку перетащил вместе с одежонкой и игрушками к тете Соне. В детсад уплатил. За комнату не отдал, не хватает денег, мы уже должны за месяц. Отдай. Помни — наш штаб тетя Соня, пусть она всегда будет в курсе, чтобы не потерять друг друга.

Бодрись, Лорка! Мы с тобой дети Революции, пришло наше время защитить ее завоевания, теперь мы — солдаты революции. Оставляю тете Соне немного денег и ключ от нашей комнаты. Беспокоюсь за них из-за бомбежек. Надеюсь, ты скоро вернешься. Может, и придется вам уехать из Киева.

Не хандри, напишу непременно. Обнимаю, целую. Верю — увидимся.

25 июня 1941 г. Твой Левка”

Выехали из редакции фронтовой газеты на передовую, и больше о них никто не слыхал: пропали вместе с машиной — Лева, фотокорреспондент, водитель. Бомбежка, прямое попадание? На дорогах много воронок, обломков, трупов. Разбирать эти завалы некогда, мы отступаем, немцы преследуют, обстреливают, бомбят.

— Подождем, может, объявятся, мало ли что, не обязательно думать “погиб”, могут быть отрезаны, попали к немцам,— говорил Лоре главный редактор газеты, которая командировала Леву в распоряжение другой — фронтовой.

Но Лора знала: Левка погиб Он не мог попасть к немцам живой. Его нет, он не вернется.

Сейчас она думала: он мог бы лежать на этой незанятой верхней полке, ехать к могилам погибших, чтобы написать вместе с ней очерк “Герои всегда живы” или “Герои всегда с нами”. Заголовки часто придумывала она, к его материалам тоже. Но нет, он лежит вместе с погибшими, а где — неизвестно. Писать придется одной, если она сможет, захочет,— теперь это не обязанность, а добрая воля, долг сердца. Она больше не работает в газете. Она редактор в издательстве, работа ее не увлекает: краеведческая литература, памятники старины. Она не болеет стариной.

Жизнь их с Левкой была неустроенная, дерганая, но полная интересных дел. Лева работал в киевской комсомольской газете “Сталинское племя”, в штате, Лора — внештатно и писала под псевдонимом “Л. Яковлева”, по ее отчеству. Работу свою они любили, трудились самозабвенно и, когда Лора забеременела, приняли это как досадную помеху. Аборты были запрещены, на подпольный не хватало денег. Пришлось рожать.

Когда они с Левой поженились, Лора ушла из дома отца. Яков Борисович Фогель имел зубоврачебный кабинет с вывеской на дверях: “Зубной врач. Лечение. Удаление. Протезирование”. По понятиям Левы, он был потенциально враждебным элементом, как все частные предприниматели, капиталистом.

Кроме отца на Михайловской, в большой зубоврачебной квартире, пропахшей лекарствами и эфиром, жили две Лорины тетки — тетя Сара и тетя Соня, старшие сестры Лориной матери. Мать, Лия Марковна, умерла, когда девочке было десять лет, от тифа. Тетки воспитывали Лору до тринадцати, потом перестали с нею справляться. Она была, по их мнению, слишком экспансивна, непоседлива, своевольна и “до одержимости идейна”. Под “идейностью” подразумевалась страстная увлеченность комсомольской деятельностью, что тетушки, принадлежавшие к либеральной киевской интеллигенции, не одобряли.

Когда они заявили отцу, что воспитывать девочку не в силах, он растерялся. Яков Борисович не имел времени заниматься дочерью, был поглощен делом, работы было много, у людей, переживших революцию и гражданскую войну, разрушались зубы. От пациентов не было отбоя — доктор Фогель был хорошим дантистом.

Яков Борисович после заявления своячениц взглянул на Лору более внимательно и увидел совсем новое существо: длинноногий подросток с шапкой коротко остриженных вьющихся волос, не то мальчик, не то девочка, резкая в движениях, угловатая, неловкая и шумная, во всем несогласная с родными и непрерывно готовая спорить.

Отец попробовал общаться с ней, оторвался от работы на несколько вечеров, но обнаружил, что они не понимают друг друга и не согласны во всем, начиная с разумного ухода за полостью рта и кончая развитием мирового революционного движения.

— Зачем ты отрезала косу? — спросил отец. Лора рассмеялась — она остриглась полгода назад, а он не замечал.

— Коса мешает работать в “Синей блузе”.

— Что значит “Синяя блуза”? Пожалуйста, просвети своего отца.

— Агитколлектив школьников и студентов.

— И что же делает эта “блуза”?

— Мы выступаем на предприятиях, в школах, ездили в деревню. Готовим композиции на актуальные темы, читаем стихи Маяковского, других поэтов, берем информацию из газет, ну и разное, в общем... Поем, даже пляшем.

— Хотелось бы взглянуть — можно?

— Ну, папа, это трудно сделать. Попробую, но вряд ли.

“Вот она какая, моя дочь,— думал Яков Борисович,— ничего общего с Лилей”. И он вспомнил со вздохом свою жену — женственную, изящную, разумно-спокойную.

— Что ее воспитывать? — сказал отец теткам.— Пусть делает что хочет. Воспитывать надо было раньше.

Лора с подружкой играли в сквере возле Музея изящных искусств, неподалеку от дома, куда Лорина мама зашла по делу. Потом девочки побежали через улицу в Купеческий сад.

Лоре не позволяли гулять одной, без взрослых. Уговорила подружка, за которой смотрели не так строго. Время было неспокойное, Киев брали то белые, то красные, несколько дней назад красные отбили город у белых.

В саду было пусто — ни детей, ни взрослых. Девочки играли в мяч без увлечения, Лора все время помнила, что нарушила запрет, вдруг мама вернется не через час, а раньше? Лора прозевала мяч, он залетел в кусты. Она побежала искать. За кустами на траве лежал мужчина. Белая рубашка, на груди большое бурое пятно, открытые глаза неподвижны. Лора остановилась на бегу, будто споткнулась о что-то невидимое, непроходимое. Первый раз в жизни видела она мертвого человека, убитого. Постояла, попятилась — шаг, еще шаг, потом повернулась к мертвецу спиной и выбежала на дорожку (“Убитый! Там убитый!”), и девочки кинулись со всех ног из сада.

Тут же пришла мама. “Что с тобой?” — спросила она. “Ничего, я потеряла мячик”.— “Потеряла? Ну поищи, он же здесь где-нибудь”.— “Нет, я закинула высоко, его не найти”.

— Лора, ложись на пол! Под окно, к стене, скорей!

— Что это щелкает, мама?

— Стреляют. Прижмись к стенке.

— Кто стреляет?

— Боже мой, что за ребенок! Не все ли равно кто? Стреляют, значит, могут убить. Помолчи, будем слушать. Ближе. Совсем близко.

Зазвенело стекло, упало несколько осколков.

— Лорочка, тебя не порезало?

— Нет, в меня не попало. Мама, а это больно, когда убивают?

...Петлюра? Красные? Белые? Лора Яковлевна не помнит. Киев, девятнадцатый или двадцатый год, ей семь-восемь лет.

Стены домов тогда были толще, прочнее, а оружие слабее. Дом мог защитить человека.

Содержать частный кабинет доктору Фогелю становилось все труднее. Доставать хорошие медикаменты было нелегко, вести расчеты с настороженным фининспектором — непросто, следить за жуликоватыми техниками-протезистами — утомительно. А зарабатывать надо было: две свояченицы, сестры покойной Лили, дочь, прислуга, без которой невозможно обойтись, а при теперешних нравах не успеешь оглянуться, появится и зять.

Яков Борисович угадал: зять появился рано, Лоре только исполнилось восемнадцать. Собственно, зять или не зять этот лохматый парень, долго не понимали в квартире Фогелей. Левка проводил там много вечеров, иногда оставался ночевать, к ужасу теток.

Лора уверяла теток, что Лева “просто товарищ и нечего разводить панику”, у них есть общие дела, они вместе готовят текст композиций для выступления “Синей блузы”.

— Но он старше тебя, он выглядит настоящим мужчиной,— волновалась тетя Сара.— Ночует у тебя, спит в твоей комнате.— У тети Сони набегали слезы.

— Ну и что? Что, я вас спрашиваю? Нет, вы безнадежные мещане. Если товарищ ночует у меня в комнате, то это непременно должно кончиться половой связью?

Тетки ужасались Лориной прямоте, грубости выражений. Но они оказались правы. Кончилось именно так. Однако это была любовь.

Как только Лева и Лора поженились, молодой муж пожелал поселиться отдельно. Они нашли себе комнату. Платил за нее Яков Борисович — у молодых не было денег. Они были студентами пединститута; Лева на филологическом, Лора на историческом факультетах. Стипендия была только у Левы, Лора была на иждивении отца. Сначала Яков Борисович обижался, было неприятно, что дочь ушла из дому, ворчал на “дурацкие принципы”, потом принял отселение, даже радовался,— Лева его раздражал.

Через год после Лориного замужества с отцом случилось несчастье. Якова Борисовича арестовали, обвинили в махинациях с золотом и вредительстве. Тетушки уверяли, что “посадил” отца один из техников.

Отношение к случившемуся у Лоры и Левы было разное. Лева возмущался, кричал, размахивал руками, убеждал жену, что дыма без огня не бывает, и хвалил себя — недаром он считал нужным отделиться. Лора плакала, жалела отца, в душе верила в его честность и чистоту, ждала, когда недоразумение выяснится, но все же колебалась: может ли быть дым без огня?

Ничего не выяснилось, Якова Борисовича не освободили, так он и сгинул где-то на Севере. Теток уплотнили, оставили им одну комнату, прислуга ушла, зубоврачебное оборудование было конфисковано в счет налоговой задолженности. Жизнь стала трудной, денег не было, надо было зарабатывать. Лева ушел с третьего курса, его тянула газетная работа, активное вмешательство в жизнь, разъезды по деревням и стройкам. Он присылал корреспонденции с мест, писал очерки, все ему удавалось, Лев Левин приобретал имя, его материал шел часто на третьей полосе подвалом.

Лора тоже ушла из института. Все чаще приходилось брать справку у врача, она пропускала много занятий. Декретный отпуск, роды, кормление ребенка — все это спасло ее от возможного исключения. Отец испортил ее анкету, вероятно, ее вычистили бы из института, помогла Лилька. Нужно было работать, Лора пошла нянечкой в ясли, чтобы устроить дочку. Девочка, худенькая, бледная, росла плохо. Лева называл ее жестоко Лилькой-килькой. К счастью, болела она нечасто. Так тянулось два года. Больше выдержать Лора не могла, она была согласна на любые условия, лишь бы делать любимое дело, работать, как Левка, продолжать учение. Пошла в газету, где муж работал в штате, тайно от него, к заместителю главного редактора Редобобу, она его знала. Поговорила откровенно и горячо, просила хоть какой-нибудь внештатной работы, отдельных поручений. Ее посылали несколько раз в глубинку сделать материал о соцсоревновании и ударниках труда. Лора была довольна, она горела святым огнем, и этот огонь счастливо для нее освещал только положительное и героическое. Остальное ее не интересовало, она его просто не замечала.

Лора упросила тетю Соню взять на время Лилю, чтобы поступить заочно в Москве в экономический институт им. Плеханова. Тетя Сара устроилась на работу в библиотеку, где много лет помогала как общественница. Софья Марковна зарабатывала вязаньем. Раньше она вязала для родных, теперь брала заказы,— в моду входили береты с помпонами и шарфы

Лиля была ясельным ребенком — тихим и некапризным, любила возиться с куклами и лоскутами где-нибудь в уголке.

Софья Марковна привязалась к девочке, не отдавала ее подолгу матери, и Лора могла учиться и работать — торопилась наверстывать упущенное.

Весной сорок первого Лора уехала в Москву — за месяц до экзаменационной сессии для заочников. Левка уговорил ехать пораньше, спокойно готовиться в Ленинской библиотеке, обещал гулять с Лилей и помогать тете Соне.

Война обрушилась внезапно на жителей столицы и на многие тысячи приезжих. И все, кто приехал в Москву — учиться, консультироваться, отдохнуть, оперироваться, повидаться, отпраздновать, согласовать, приобрести, посмотреть,— все эти тысячи людей ринулись на вокзалы. Одни торопились домой, хотели уехать немедленно, другие — только узнать, как с поездами, билетами.

Уезжали многие студенты-заочники.

Немецкая авиация в первый же день бомбила Киев. Лора звонила теткам, провела на почтамте более четырех часов — линия была перегружена, нет соединения. Тетя Соня ее успокоила: в подвале дома оборудовано бомбоубежище, Лиля не боится взрывов, Лева работает, на фронт пока не посылают. В конце короткого разговора тетя Соня вдруг всхлипнула:

— Постарайся не задерживаться, моя девочка, мало ли что.

Лора разрывалась: хотелось ехать домой, к своим, но сессию пока не отменили. Лора была дисциплинированной комсомолкой, выросла в сознании, что “надо” всегда важнее, чем “хочу”. Она не представляла, как можно бросить дело даже в таких чрезвычайных обстоятельствах. Многие оставались на сессию. В большой тревоге, слушая ежедневно сводки, узнавая о бомбежках городов Украины, Белоруссии, о быстром продвижении врага, ожидая вестей от своих, просиживая часы в очереди на переговоры, провела Лора первую неделю войны. Она продолжала заниматься, сдала еще один экзамен, оставался последний — история философии. Сдаст — значит, перейдет на четвертый курс. Сдаст, и сразу домой.

Двадцать девятого июня Лора узнала, что наши войска отступили от столицы Белоруссии, немцы взяли Минск. Нет, нельзя оставаться, надо все бросать и ехать, ехать скорей.

И Лора отправилась на Киевский вокзал разузнать о поездах и, если удастся, взять билет.

На вокзале — сутолока, неразбериха. Кассовый зал забит людьми так, что трудно войти, у входа колыхалась толпа желающих попасть к кассам. Спрашивать у людей про поезда, билеты не имело смысла,— взволнованные люди высказывали соображения противоречивые и нелепые. Лора нашла конец очереди в справочное, который походил на нитку, торчащую из спутанной пряжи. Эта очередь переплеталась со многими другими, и все они двигались, но не вперед, не к цели, а из стороны в сторону, цепляясь одна за другую, перехлестываясь, перепутываясь. То там, то тут поднимались шум, крики и брань. Духота, жара, запах пота, пыль, поднятая ветром с неметеной привокзальной площади, и разговоры, разговоры — тревожные сообщения, полученные из “самых верных источников”, о бомбежках и разрушениях в разных городах, об эвакуации, окружении наших войск. Временами Лоре делалось почти дурно, к тому же она не успела поесть, была голодна, но, замятая в людской тесноте, терпела.

Наконец, удерживая напор тех, кто сзади, она дошла до окошка, за которым сидела измученная девушка, вытиравшая поминутно лицо серым скомканным платочком. Она сказала, что предварительной продажи билетов нет, постоянного расписания тоже, поезда на Киев и Одессу ходят (“пока ходят”, поправилась она), а продажа билетов — в день отъезда, с утра. Лора не успела спросить, в какую именно кассу надо идти за билетом, ее уже оттеснили. Теперь надо пробиться к выходу через толпу идущих навстречу. Встречное течение захватывало, теснило в сторону, перекручивало. Одной бы не выбраться, но наконец она оказалась позади мужчины, он с силой проталкивался к дверям, и Лора выдралась из толпы. Она жадно вдыхала пыльный воздух, поправила перевернувшуюся юбку, тряхнула шапкой круто вьющихся коротких волос, оглянулась, увидела павильон с надписью “Кафе” и двинулась туда; надо перекусить, нет сил на обратный путь.

В кафе, из тех, что потом получили название “забегаловка”, Лора взяла стакан какого-то серого напитка, не то кофе, не то какао, две сосиски и ломтик черного хлеба. За столиком с неубранной посудой заняла место напротив толстой женщины с неприветливым лицом. Та сердито взглянула на Лору и продолжала жадно жевать сосиски с хлебом. Только Лора начала есть, завыла сирена и хором ответили паровозные гудки — воздушная тревога.

— Граждане, освободите павильон, спускайтесь в метро,— скомандовал мужчина в белой куртке.

Лора торопилась доесть сосиску. Соседка допивала первый стакан, на втором, полном, лежал коржик.

— Вредительство, настоящее вредительство — пропускать самолеты к Москве...— возмущалась она.

— Какое вредительство? Что вы говорите, это же война, понимаете, война!

Соседка зыркнула недобрым глазом и сказала злобно:

— Знаем мы вас, лохматых, нечего тут агитировать: “Война, война”, — сами понимаем, что война. А все же это вредительство — самолеты допускать к столице.

Лора отвечать не стала. Мужчина в белой куртке уже выталкивал их за дверь и гремел засовом.

Медленно, неохотно Лора брела в метро, лезть снова в толпу ей не хотелось. А тут и отбой — повеселевшие прерывистые гудки паровозов. Тревога длилась всего пять минут — вот тебе и “вредительство”. Лоре хотелось прихлопнуть тетку сильным словом, но она спасалась в метро вместе с набитыми своими сумками, небось продовольствие скупала по магазинам, да соль, да мыло. С этим Лора уже встречалась: мыло было трудно купить. “Все распродали”,— говорили довольные продавцы. “Да, мало мы работаем с народом”,— подумала Лора.

Через три дня она уехала в Киев, сутки простояв на вокзале в очереди за билетом. Леву она не застала, он уже был на фронте. Ее ждала только записка. Лора старалась не огорчаться, она понимала: так надо. Она и сама пошла бы с ним.

Враг быстро двигался к Киеву, девятого июля был захвачен Житомир. Немецкая авиация непрерывно бомбила город. Разрушались дома, заваливало обломками бомбоубежища. Лора заторопилась скорей увезти Лилю и тетушек. Потом, когда она устроит их где-нибудь, она непременно уйдет воевать: газетным корреспондентом или санитаром, все равно. Все молодые и здоровые должны идти защищать Советское государство, социалистический строй, должны стеной встать против капитализма и фашизма.

А сейчас срочно собираться! Вдруг обе тетки, накануне укладывавшие свои вещи, заявили, что уезжать раздумали и хотят умереть дома. Лора упрашивала, убеждала, сердилась. Мягкая душа — тетя Соня — плакала, тетя Сара была непримирима, отказалась говорить: все решено, они с сестрой обо всем договорились, ночь не спали.

Лора уехала с дочкой. Тетушки заставили ее взять почти все вещи, ее, Левины. “Что нас ждет — неизвестно, а тебе пригодится — сменяешь на продукты”,— опыт гражданской войны был у них в памяти.

Умерли, вернее, погибли они в Киеве. Но как, Лора узнать не смогла. Дом был разбит прямым попаданием, бомбоубежище, заваленное обломками пятиэтажного дома, раскопали через много дней, останки погибших, опознанные, неопознанные, были похоронены. Может, среди умерших в бомбоубежище были тетя Сара и тетя Соня, но где это отмечено,— никто не знал. А может быть, тетушки ушли к двоюродной сестре Циле, жившей в своем домике на Подоле, в переулке среди еврейских ремесленников, покойный отец ее был портным. Если действительно было так, то Софья Марковна и Сара Марковна, сестры Файнштейн, кончили свою жизнь в Бабьем Яру.

“ЕСЛИ ЗАВТРА ВОЙНА”...

Мария Николаевна

В Саратове Маша получила два письма, пересланных из Москвы.

5 октября.

...Со мной произошли удивительные перемены — я уже три дня в политотделе дивизии, обязанности мои еще не определились: газета, библиотека, клуб (?). Скучаю по своему артдивизиону. Когда они сегодня проходили мимо, испытал чувство стыда, хотя совесть моя чиста — я ведь ни о чем не просил и думаю, может, следовало отказаться. Это гнетет меня все три дня. Вероятно, тут дело в отце, не в его просьбе, конечно, это на него не похоже, а в его имени.

20 октября.

Мы уходим последними вслед за отступающими войсками. Но мы вернемся! Я чувствую жгучую потребность вернуться в места, где я был, и особенно сюда, где бомбы падали от меня в нескольких десятках метров. ...Все готово к отправке, но еще не подвезли раненых. Вот и подводы. Мы помогаем, стараемся как можно осторожнее вносить раненых в вагон. Поезд отправляется, идет дождь, мокрый снег, это хорошо, солнечный день на руку врагу. Через несколько минут раздается взрыв — взорвана станция.

Нас ждут большие испытания — бои под Москвой, бои за Москву, где и как буду я — не знаю. Хочется быть впереди.

...Пишу тебе, когда уже выспался и отогрелся...

Маша не смотрела на даты, но получилось так, что прочла письма в должном порядке. Тут же поняла: перевод в политотдел спасением не будет. Он все равно будет рваться вперед. Она подумала иначе: “будет лезть вперед”,— но тут же устыдилась неуместного слова. Представить Николая в “клубе” или “библиотеке” для нее было легче, чем увидеть его возле орудия. Но Маша слушала сводки, понимала: в страшном накале боев спасения нигде не будет. Боже мой, какой клуб — где, для кого? Она несколько раз перечитала письма — да, за две недели изменилось все, изменился и он сам.

Наступило тревожное молчание. Маша знала: враг подступил вплотную к столице. Решалась судьба Москвы — наша судьба, наша жизнь.

Как могла она надеяться на быструю победу, на то, что мы тут же уничтожим вероломно напавших?.. Ничего она не знала, ни о чем раньше не думала. Она привыкла слышать, читать о нашей силе, непобедимости, о надежной защищенности наших границ. Чужой земли не хотим, но и своей ни пяди не отдадим,— так, кажется, сказал ОН. Вождь изрекал мысли весомо, афористично, они прочно укладывались в головах. Маша была легкомысленна, ни о какой опасности не думала. Да и многие не думали,— они верили тому, кто думал, должен был думать за всех. Сказано было — “ни пяди”, потом сочинили стихи и пели: “Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим”.

Вспомнилось про другую песню. Это было в Саратове, года три с чем-то назад. Николай защитил кандидатскую, послали на работу в Саратовский университет, дали комнату, обещали квартиру.

Белая комната, беленые стены, беленый потолок. И пала на белую комнату однажды тень войны. Пала и пропала, будто черная бабочка залетела и вылетела.

Работали ночью, как обычно, за столом, заваленным книгами, газетами, журналами, бумагой, — писали, вырезали, клеили. Он готовил очередную лекцию, одну из курса, — может, об Америке, может, о Германии. Она помогала. По радио кончались последние известия. Сейчас будет десятиминутный перерыв: передохнут, выпьют свежезаваренного чая. Когда в ночной тишине шумит чайник, особенно ощущаешь мир и покой дома.

И вдруг из черной тарелки репродуктора вырвалась с грохотом и гулом песня, неожиданная, громкая, как обвал:

Если завтра война, если враг нападет,

Если темные силы нагрянут,

Как один человек, весь советский народ

За Советскую Родину встанет!

На земле, в небесах и на море

Наш напев и могуч и суров,

Если завтра война,

Если завтра в поход,

Будь сегодня к походу готов!

Репродуктор задребезжал и подпрыгнул на стене под натиском крепкого мужского хора. Комнату наполнили мощные звуки военного марша.

Внезапно Маша заплакала, слезы полились на бумагу.

— Что с тобой? Скажи — что? — Николай опустился перед ней на корточки, заглядывая в лицо.— Говори, в чем дело?

Маша плакала, но не могла ничего объяснить.

Поплакала и перестала. Выпили крепкого чаю, опять сели за работу — завтра лекция.

Что это было — предчувствие войны?

До нее еще оставалось четыре года.

И многое другое из их жизни вспоминалось Марии Николаевне.

Шел тридцать седьмой год. Однажды Николай вернулся из Москвы, куда ездил повидать отца и побывать в библиотеках. Вернулся в мрачном настроении. Аресты в Москве участились, взяли кое-кого из университетских. Отец сказал: “Абсолютно порядочные честные люди”. Он пытался защитить, используя связи в высоких партийных кругах, но ничего не добился.

Умер Орджоникидзе, умер внезапно, накануне Пленума ЦК. Старый Пылаев тяжело переживал смерть Серго. Он знал его близко: в двадцатые годы они работали вместе в РКИ, оставались в дружеских, хоть и не близких, отношениях. Отец назвал эту смерть “странной”, казалось, он что-то подозревает, даже знает, но говорить об этом не хочет. На третий день было опубликовано официальное сообщение — смерть произошла от сердечного приступа. Отец поехал выразить соболезнование семье покойного, но вдова не смогла его принять — лежала больная.

Многие москвичи лишились сна, слушают по ночам, не подъехала ли к дому машина, не идут ли по лестнице к их дверям...

Маша спросила: что думает об этом отец? Николай сказал, что отец говорить на эти темы не хочет, но, видно, думает, крепко думает и сильно озабочен. Помнишь, спросил Николай, что сказал отец, когда убили Кирова?

Да, старший Пылаев обронил тогда странные слова. “Начались политические убийства”,— сказал он с нажимом, будто возвещая новый этап жизни.

Разговорить его Николай не смог, отец уклонился обычным способом — начал кашлять, затряс головой, вышел из комнаты.

Выслушав тревожные новости, Маша хотела успокоить мужа — в Саратове об арестах не слышно, здесь все благополучно.

Но тут произошло подряд несколько неприятных случаев. Каждый из них не был значителен, однако все вместе вызывали беспокойство. Особенно взволновалась Маша.

Николаю сделал замечание заведующий кафедрой, доцент, окончивший в Саратове аспирантуру. Савкин сказал, что в лекциях по экономгеографии капиталистических стран незачем рассуждать о природе фашизма. Савкин давно не посещал лекций доцента Пылаева. Значит, кому-то из студентов поручено о лекциях докладывать?

Вторая мелочь была уж точно пустяковой. Николая вызвала кадровичка и спросила, почему он скрыл, что отец жены офицер царской армии. Пылаев возразил:

— Вот же написано в анкете “военврач”, а раз врач, значит, не рядовой.

— Ладно, разберемся,— ответила, не смутившись, кадровичка.

Рассказывая это дома, Николай смеялся, но Маша даже не улыбнулась.

Третий случай был самым неприятным. Как-то рано утром пришел старый вахтер, дежуривший у входа, и сказал, что позавчера приходил “один в штатском”, расспрашивал о Пылаевых и о соседе их, историке, ленинградце Вернере. Старик дрожал от страха и умолял Николая не проговориться: “Знаете, что за это со мной сделают? — А промолчать он не мог: — Сердце велит сказать”. Вахтер действительно любил Николая, всегда с ним приветливого.

После всего этого Маша стала плохо спать, прислушивалась к ночным звукам. Николай успокаивал — нечего из мухи делать слона, потом рассердился: “Я не желаю жить, как дрожащий кролик, который вот-вот попадет на кухню. Дело свое делаю честно, за собой никакой вины не чувствую. Вот это и есть главное, за что надо держаться”.

Время шло, ничего не случилось, Маша успокоилась. Жизнь вошла в привычную колею. Работа, работа — у Николая уже было два потока, лекции повторялись, на Маше — дом, заботы, Катя.

Однажды Николай сказал:

— Знаешь, мне все ясней, что занят я глупым делом. Перемалываю вороха печатной продукции и выдаю студентам жидкую кашицу формальных знаний. Лекции мои так далеки от жизни. Говорю о промышленном потенциале, а фашизм набирает все большую силу — Испания, Италия, Германия.

Выстроили еще один дом для преподавателей университета, но квартиру Пылаевым так и не дали. Они вернулись в Москву.

“Мальчик-мальчик-мальчик, будет мальчик!”

Маленькая старушка пятилась от них задом, смешно притопывая и взмахивая руками. Маша с Николаем шли под руку. Живот тяготил Машу, близился срок, врачи предполагали роды в конце августа, месяц только начался.

Вторые роды, а Маша боялась, как и в первый раз, может, даже больше, потому что знала: боль эта на грани сил человеческих.

“Мальчик, ай, будет мальчик!”

Николай дал старушке три рубля. Маша упрекнула: зачем это? Он сказал: “Потому что я очень хочу сына, понимаешь?” Оба рассмеялись. Старушка пискнула, исчезла, должно быть, побежала за бутылкой. Веселая такая бабулька.

В начале сентября Маша родила сына.

Мальчика назвали Димитрием.

Это был их ребенок, их двоих. Дочь Катенька была ее ребенком. Об этом кроме них двоих знала мать, больше никто. Николай строго запретил Маше, даже когда они вдвоем с глазу на глаз, вспоминать об этом. Ее дочь — его дочь. Теперь у них есть и сын.

Николай женился на Маше по любви. Женился на беременной от другого. А Маша выходила замуж от отчаяния. Тот, другой, испугался ребенка и ее бросил.

Никогда Маша не согласилась бы на этот “странный брак”,— так она говорила,— никогда не доверилась бы Николаю, если бы не их детская дружба. Почему эта давняя дружба значила так много, Маша понять не могла, но в ее надежность верила.

Меж давнишней дружбой и встречей на берегу Невы в тот осенний вечер прошли годы. Непонятно, как он узнал ее? Она стояла на гранитных ступенях почти у самой воды и думала, как много тайн хранит эта мрачная река, сколько страшного должно быть там, под водой. Ее мучила тошнота, мучила тоска: мать, к которой Маша приехала за советом, за добрым словом, в поддержке отказала. Аглая Васильевна недавно перебралась в Ленинград — вышла замуж. Развод с отцом, долгие годы одиночества,— матери хотелось счастья, Маша понимала. И все же ей было больно.

Вдруг ее крепко схватили за плечи. Высокий мужчина повернул ее к себе. Она рванулась из его рук. “Муся!” — воскликнул он, просияв. Непостижимо, как он мог узнать? Но — узнал. Теперь узнала и она: “Коля!” “Ты думал: сейчас эта женщина утопится?” — спрашивала потом Маша.

Зашли в кафе на Невском. Николай сказал, что приезжал работать в библиотеках. Маше хотелось скорее уйти: от запаха еды ее мутило. Выпили чаю с лимоном, от пирожных она отказалась.

На улице стало легче, они разговорились. Коротко он рассказал о себе: кончил географический, после четвертого курса серьезно болел, простудившись в экспедиции, потерял год, а сейчас в аспирантуре. “Много было невеселого, трудного. Преодолелось, прошло...” Потом стали вспоминать детство, Маша повеселела.

Когда им было пять-шесть лет, они жили в трехэтажном доме на Никитском бульваре. Муся гуляла с няней, Коля — с матерью. У нее был большой живот, она часто сердилась и кричала на мальчика. Няня сказала, что у Коли скоро будет братец или сестричка, а мама сердитая потому, что у нее муж сидит в тюрьме. Муся узнала от своей мамы за что: Колин отец против царя. Потом дети гуляли вдвоем с Мусиной няней, и мама разрешила Коле приходить к ним играть.

Дети играли в “папы-мамы”: накрывали байковым одеялом спинки стульев, ставили под крышу кукольную мебель, кроватки, ванночку, плиту, рассаживали своих детей — кукол, мишку, зайца. Муся и Коля копошились в своем доме — готовили обед, купали ребят, укладывали спать.

Шла большая война — первая мировая. Воевала и Россия. Но на Никитском жизнь шла мирно, и спокойно играли дети в своем доме под байковой крышей.

Машин отец был хирург, военный врач в прифронтовом госпитале. “Его не убьют?” — спрашивала Муся у мамы. “Нет, деточка, он под защитой Красного Креста”. Мусе представлялся громадный крест, сложенный из кирпича. Мама объяснила, что Красный Крест — это знак всемирной ор-га-ни-за-ци-и, спасающей раненых, больных и пострадавших от войны.

Муся запомнила из этой беседы два новых слова... “ор-га-ни-зация” и “ми-ло-сердие”.

И вдруг все кончилось — игры, прогулки, дружба.

Однажды Коля пришел подстриженный, в новом матросском костюмчике, сказал, что играть не может, зашел проститься. “Мы завтра уезжаем к бабушке в Уфу”,— губы у него скривились, но он не заплакал, удержался. Няня принялась расспрашивать — как, что да почему, а Муся вдруг крикнула: “Ну и пускай, ну и уезжай”,— и запрыгала на одной ножке по комнате, пока няня не прикрикнула.

На следующий день вышли на прогулку, на лестнице валялись бумажки, стружка, обрывки веревок. “Уехали”,— сказала няня, и Муся расплакалась так, что гулять не пошли.

И еще вспоминались им разные подробности их жизни на Никитском. Игра в “робинзонов” с кораблекрушением, когда разбили вазу, “госпиталь” с котятами, которые не хотели лечиться и прятались под диван. И как однажды, услыхав звонок (мама пришла за Колей), они залезли в шкаф, их насилу нашли.

Разговаривая, прошли через Марсово поле, мимо Михайловского замка, дошли до Таврического дворца, здесь неподалеку жила Аглая Васильевна. Маша попросила Николая подняться, показаться матери. Аглая Васильевна почему-то решила, что этот красивый смуглолицый мужчина и есть “тот самый”,— была неприязненна, руки не подала, а когда Маша наконец растолковала, кого она встретила, мать уже не смогла изменить сухого тона, и Николай поторопился уйти.

С Машей он договорился ехать в Москву вместе, он возьмет билеты, заедет за ней на такси.

Через день они вернулись в Москву, а через месяц поженились.

Они не были близки, хотя и жили вместе. Их тянуло друг к другу, но Николай сказал ласково и твердо:

“Пока он не родится, ничего такого не может быть”. Маша запрет приняла. Порой она думала, что напрасно они поселились вместе, но она сама предложила Николаю жить у нее — его “жилплощадь” для жилья не годилась.

За эти годы отец Николая, Иван Николаевич, успел похоронить первую жену, снова женился, родил еще сына и уже разошелся со второй женой, влюбившись без памяти в свою аспирантку, красавицу Стеллу Нерич.

Покинутая жена, Августа Францевна, торопилась с разводом, с разменом. Себе и бывшему мужу она нашла хорошие комнаты в центре, а детям его от первого брака — Николаю и Рите — досталась комнатешка с чуланом в деревянной развалюхе, в соседстве с мужиком-пьяницей и двумя уличными девками, в Марьиной роще, известной своими притонами и бандитами. Рита вскоре уехала.

Необычный был их брак, по-Машиному, “странный”, но когда Аглая Васильевна сказала как-то “фиктивный”, Маша рассердилась. Она привязывалась к Николаю все крепче, ревновала его к отдельной, без нее жизни: он заканчивал аспирантуру, работал над диссертацией, он мог уходить и возвращаться, когда хочет, иногда не прийти ночевать, у него были друзья, которых она не знала. Он был свободен, не принадлежал ей. Ей казалось, он забывает о ней, оставляя подолгу одну. Может ли быть такая любовь? А что будет, когда родится ребенок, не разъединит ли он их?

На ее тревожные сомнения Николай ответил:

— У нас любовь началась необычно, не с того конца, что ли, и поэтому нам трудно. Но ты вспомни наши детские игры,— там и было начало, а все самое серьезное у нас впереди.

Когда Николай записывал в загсе новорожденную девочку, Екатерину Николаевну Пылаеву, он знал: Маша с Катенькой — его семья, теперь он отец.

Маше казалось, что она любит Николая сильнее, чем он ее. Его сдержанность она принимала за холодность. Теперь, с высоты своего возраста, Мария Николаевна понимает: это было бережение чувств, чистое, благоговейное отношение к женщине.

Легко с ним не было. Он был требователен, порой строг. А она не всегда понимала его: некоторые поступки Николая казались ей странными, вызывали протест. Например, он легко отдавал вещи, деньги, мог отдать половину аспирантской стипендии. На его внимание, помощь могли рассчитывать не только друзья и родные, но и чужие. А ей было жаль отдавать, они сами нуждались во многом, денег всегда было в обрез, едва хватало на самое необходимое. Он успокаивал: “Там это нужнее”. Трудно было привечать людей, которых время от времени он приводил домой — переночевать, а то и побыть дня два-три. У нее не хватало денег на обед, он говорил: “Свари что-нибудь попроще”. Он всегда бросался туда, где плохо: поддерживать, утешать. То навещал в больнице, то помогал в похоронах, то просто шел к тому, кто захандрил.

Огорчало Машу холодное отношение старого Пылаева. Отец нравился Маше: могутный красивый старик с пронзительным взглядом серых глаз, пшеничными усами с проседью, седой густой шевелюрой и крепкими мужицкими руками. Когда Николай привел ее, он оглядел Машу откровенно, одобрительно хмыкнул, он знал толк в женщинах, он любил женщин. Но, непонятно почему, быстро потерял к ней всякий интерес. Маша решила: он подозревает, что сын попал в ловушку. Но откуда он мог узнать о Кате, да и мысли такие мало подходили Пылаеву — он свободно смотрел на отношения полов.

Иван Николаевич Пылаев — большой ученый, основоположник одной из отраслей географии, в прошлом революционер-подпольщик, большевик, принадлежал к Деятелям с большой буквы. Умный, энергичный, работающий с размахом, способный поднять и везти целый воз дел, обязанностей и должностей, в людях, однако, он разбирался плохо и в обыденной жизни был беспомощен.

От третьей жены, Стеллы, у Пылаева было двое малышей-погодков. Он гордился поздним отцовством, детишек любил, прощал им озорство и то, что они называли его дедом. Этому научила их Стелла, считавшая свой брак ошибкой. Держали ее дети, но ими она занималась мало, а домом и вовсе не хотела заниматься. Уже давно это была профессорская квартира, полученная Пылаевым почти одновременно с орденом Трудового Красного Знамени. Домработница, старая Гаша, изнемогала в трудах, поддерживая самый поверхностный порядок, ругала Стеллу и жалела хозяина.

Профессорский дом содержался на широкую ногу, в нем постоянно бывал народ: ученики — студенты, аспиранты, молодые ученые; приезжие — из других городов, из других стран; деловые визитеры, поклонницы. По нескольку раз в день заваривали чай, кофе, в разное время подавался обед.

Забыв все обиды, пришла на помощь умница Августа Францевна — вторая, оставленная жена: она была матерью сына Пылаева, хотела, чтобы Валя рос с отцом. Практичная, деловая, она взяла на себя заботы о доме, о семье, уделяла внимание маленьким Пылаевым, заботилась о бывшем муже.

Августа Францевна сделалась в пылаевском доме необходимейшим человеком. Пылаев упросил ее приходить почаще, не бросать его на произвол судьбы, умилялся ее верности, нежно звал Густенькой. И Августа Францевна забрала в руки дом и все материальные заботы и дела Пылаева.

Содержать две семьи было непросто, но могучий старик говорил, посмеиваясь: “Каждый мужчина может иметь столько жен и детей, сколько он в состоянии прокормить, таков закон, дарованный нам аллахом”.

Гаша уверяла, что у Ивана Николаевича есть еще и любовница — косоглазая секретарша с его кафедры. Стелла и Августа, которые быстро сдружились, пересмеивались открыто, а старый хитро улыбался и не возражал.

Пылаевский дом, многолюдный, встрепанный, шумный, понравился Маше, но этот дом не принял ее, и она избегала там бывать.

Николай горячо любил отца, терпеливо сносил его гневные вспышки, воркотню и упреки: почему медленно движется диссертация, не публикуются ее части, не опаздывает ли он с авторефератом, поменьше надо нянчиться дома и т. д. и т. п. “Наука требует отрешения от всего”,— говорил старший Пылаев, забывая, что сам и сейчас ни от чего не отрекается. Но он был мощный человек, такие родятся один на тысячу, для них свои законы.

Однажды Маша сказала Николаю обо всем: об одиночестве, заброшенности, комнате, которая стала для нее клеткой, о нелюбви деда, тоске по работе. Об одном не сказала — как тяжко считать каждую копейку.

Николай просил прощения: он был невнимателен, с диссертацией не ладится, он заработался.

Через несколько дней он привел молоденькую деревенскую девушку, сказал, что Дуся поживет у них и пусть Маша научит ее управляться с Катей. Маша вскипела — откуда, зачем, на какие деньги могут они взять няньку, чужой человек в одной комнате... Николай ответил спокойно: раз он ее привел, пусть поживет недельку-другую, а Маша потерпит.

— Платить ей не надо, она не возьмет.

— Объясни наконец, что все это значит? — Под “всем” Маша разумела не только Дусю, но и тех людей, которые иногда ночевали у них, обедали.

Николай сказал:

— Все очень просто, я принадлежу к Союзу добрых людей.

— Кто они такие, баптисты, что ли?

— Нет, разные люди. Может, есть и баптисты, это неважно. Верующие, неверующие, богатые, бедные, с образованием, без... неважно кто.

— Ну-ну, и что же такое ваш “союз”, что в нем делают?

— Делают добрые дела, помогают тем, кому трудно. Каждый, кому помогут в трудный час, должен помочь другому. Вот и все. Дусе помогли, теперь помогает она. Потом поможем мы.

— Как же устроена эта организация, ваш союз?

— Какая ты скучная, Маша, говоришь, как милиционер. Нет никакой “организации”, союз — цепочка людей, связанных только одним — совестью.

— А если мы не поможем, не захотим помочь — цепочка оборвется?

— Значит, мы выходим из союза, а цепочку восстановят те, кто добрее нас.

— Боже мой, ты необыкновенный, ты странный человек,— Маша вздохнула. Она сознавала свою обыкновенность, даже заурядность рядом с ним.

Проработав неделю даром, Дуся сказала, что останется и дольше, но за плату. Маша согласилась: пусть она будет отдавать половину своей зарплаты, но пойдет, хоть временно, на работу. В библиотеке, где она работала раньше, освободилась ставка: сотрудница ушла в декрет.

Николай был рассеян — всегда что-то искал, не помнил, куда положил. Сейчас искал паспорт, он был нужен позарез, отец просил отвезти в ЦК статью и записку. Искали все вместе, но паспорта не было. Пришлось звонить отцу. Старый Пылаев рычал в телефон, голос его доносился из передней в комнату. Николай побежал в Ленинку расстроенный. Вечером он не пришел, не было его и ночью. Маша спала плохо, смотрела на часы. Утром он не позвонил, Маша ушла на работу в тревоге.

В библиотеке Маша вспомнила: Николай собирался вчера навестить свою “хибару” в Марьиной роще, время было платить за нее. После работы поехала туда. Дряхлый домишко, похилившийся набок, подпертый двумя бревнами, стоял в глубине грязного двора. Дверь в квартиру была незаперта. Маша вошла. Передняя в белых следах, пахнет ремонтом. Распахнута дверь в комнату, ярко горит голая лампочка под потолком. Стол, на газете поллитровка, наполовину пустая, закуска: черный хлеб, нарезанный соленый огурец. На табуретке стоит мужичок в малярной робе и шапке из газеты, а Николай в каком-то балахоне подает ему кусок обоев — клеят. Почему-то пахнет карболкой.

— Боже мой, что ты тут делаешь?

— Познакомься, Маша, Афанасий Мокеевич, мой сосед.— И к мужичку: — А это жена моя, Мария Николаевна.

Маша не вытерпела, сорвалась:

— Я всю ночь не сплю, я бог знает что думаю, а ты... а тебе... Что случилось?

Мужичок забормотал пьяненько:

— Женщина... Жена... вы напрасно, вы на него не кричите. Гарантирую. Порядок, полный порядок. Так что гарантирую. Ночевал со мной, на одних нарах, рядышком. В милиции не побалуешь...

— Как “в милиции”? Что это значит? Николай наконец заговорил:

— Ничего страшного, Маша, успокойся, я попал в облаву. Пришел, а тут милиция. К соседкам — у них были тети. Паспорта со мной, ты знаешь, не было.

Афанасий Мокеевич со смешком добавил:

— Баб наших, соседушей, значит, загребли. Их уж точно судить, а нас утром выпустили. Меня вовсе зазря схватили: шумел я крепко за мужа твоего. А они мне: идем, отец, с нами. Вот так!

— Зачем тебе этот ремонт?

— Да вот, понимаешь, Афанасий Мокеевич предложил, он, оказывается, маляр. Да и пригодится нам, не бросать же жилплощадь.

— Муженек твой говорит: заниматься тут будет, книгу писать, про Серпухов, говорит, книга. А я сам серпуховской. Говорю, давай оклеим, может, поживешь когда. Теперь тута без баб. Гарантирую. Из Москвы их вытряхнут, потому — шлюхи. И пора уж.

Как же он выпутался, без паспорта? Звонили из милиции отцу. Профессор Пылаев подтвердил, что сын его действительно прописан в этой квартире. Просил отпустить.

— Что же ты сразу не ушел?

— Конпанию он не захотел бросать, значит. Раз уж, говорит, мне посчастливило попасть в такое антиресное место, хочу тут переночевать.

— Да поздно было, транспорт не ходил, а места, знаешь, какие, еще и похуже влипнешь...

— Это точно. У нас ночью на улицу не выходи. Гарантирую. Разденут и по шее надают.

— Ну и что отец, бранился потом?

— Нет, отец смеялся. Не такой уж он дубоватый, как ты думаешь.

Маша смутилась. Дубоватым старшего Пылаева она не назвала бы, но, может, он похож на дуб? Дуб — могучее дерево, поднялось надо всем и никого не замечает, ни берез, ни елок, тем более травку у своих корней. Слишком жестким, твердым и прямым казался Маше старый Пылаев.

Весной отец предложил им переехать на дачу, могут жить во всем доме, а если летом приедет кто из Пылаевых, тогда в одной из комнат.

И наступил блаженный отдых от вздора и суеты перенаселенной квартиры. Расстались с Дусей, Маша ушла с работы. Теперь ее главное дело помогать Николаю: диссертацию надо было перепечатывать, считывать, вклеивать таблицы, фотографии во все три экземпляра. Еще надо было ухаживать за дочкой и мужем, кормить получше, а денег не хватало. Маша посадила немного овощей. Надо было удобрять землю, что вырастет на песке? Гуляя с девочкой, она собирала на дорогах конский и коровий навоз для огородика. У старой молочницы Маша брала две кружки молока — Кате, Николаю. Треска, картофель и чечевица были основой стола. Маша обшивала дочку, училась вязать, руки у нее были ловкие, а вязанье могло стать заработком. В июле диссертацию сдали в переплет, защита назначалась на сентябрь.

Напряжение отпустило Николая, он стал ласковым, внимательным и однажды вечером, присев перед Машей, отняв у нее вязанье, целуя ее руки, сказал: “Милая, ты замечательная жена, натерпелась ты со мной, я понимаю. Теперь мы будем жить лучше. И ты пойдешь учиться”.

Маша чуть не заплакала. Она устала, так устала ей бы отдохнуть. И не считать копейки, кормить их лучше и еще — купить зимнее пальто. Она ходила в старом, перелицованном, совершенно выношенном пальтишке.

А учиться ей совсем не хотелось.

В октябре Николай уехал в Саратов. Маша с дочкой должны были приехать позже.

Бог знает в чем ходила Маша зимой — еще в седьмом классе ей сшили пальто. Отец подарил отрез мундирного сукна отличного качества темно-зеленого цвета — бутылочного. Мама купила беличий воротничок. Пальто сшили на вырост, чуть великовато, но она действительно еще росла. И носила она пальто, красивое когда-то, двенадцать лет.

Николай прислал из Саратова свои подъемные и телеграмму: “Немедленно купи шубу”.

Получив перевод, Маша заколебалась: нужно ли тратиться на шубу, может обойтись — купить зимнее пальто.

“Купила ты шубу? — спрашивал муж в письме.— Непременно шубу, дорогую и хорошую”,— угадывал он ее сомнения. Торопил: “Как дела с шубой? Скоро мороз!”

Маша пошла по магазинам, оставляя Катьку подругам. И наконец купила в комиссионном беличью шубку, почти новую, нарядную, из хорошо подобранных шкурок. Маша стояла перед зеркалом, удивляясь тому, как может красить человека одежда. Она не узнавала себя. Пушистый светлый мех шел к ее пепельным волосам, серым глазам, нежному румянцу.

Продавец молча любовался ею, потом предложил шапочку, то ли из белого меха, то ли из пуха. Маша испугалась — дорого, но продавец уговорил: совсем недорого и так хорошо к лицу и к шубке. Она купила и шапочку. Пошла домой в новом.

— Ты настоящая ноличка! — закричала Катька, бросившись к ней и зарываясь носиком в ласковый мех.

— Что такое “ноличка”, Катюня?

— Такая меховая птичка...

Николай, встречая их на перроне в Саратове, сказал:

— Ты всегда должна ходить в шубе, даже летом.

Мария — материнское имя.

Марию-мать чтут во всем мире. Для тех, кто верует, она Богоматерь, для тех, кто не верит, — просто мать, символ материнской любви.

Нет образа чище, нежнее, женственнее, чем мать с младенцем на руках. Сколько создано ее изображений! Среди них творения гениальных художников. Мастера известные, безвестные и забытые воплощали образ женщины-матери в картинах, фресках, иконах, в скульптуре, вкладывая в свои творения не только веру, но и всем ведомую земную любовь к матери.

У живописцев Итальянского Возрождения лицо юной матери светится нежностью, радостью материнства. В ликах Богородицы на русских, иконах — любовь тревожная, предчувствие скорби, страданий.

Легкой поступью идет юная мать по облакам и бережно и гордо несет младенца сына. Мир, любовь и покой в ее облике, мир и покой излучает она. Это — Мадонна Рафаэля.

Так идет она, так прошла, так выходит из ужасов войны на картине современного белорусского художника, названной “И помнит мир спасенный”.

Кругом смерть, страдание — убитые, изувеченные, отчаявшиеся, изможденные, кругом руины, пожары, огонь... А она идет легко и спокойно, идет над этим морем бедствий, идет вперед, будто вышла, уцелев, из ада войны. За нею, и кажется, что она ведет их, — воины-победители, солдаты, живые и мертвые, те, кто выстрадал, возвратил нам мир.

Мать с младенцем на руках — зерно человечества. Во имя спасения человечества выносит мать свое дитя из огня войны.

Мать с ребенком на руках чтут во всем мире, к ней обращено множество просьб — помочь, защитить, спасти. Материнские просьбы, материнские слезы, надежда на то, что она, Мария-мать, поймет тревогу и страдания другой матери.

Материнская любовь — защита от зла, от несчастия. На перекрестках дорог — в Польше, в литовских лесах, в западных краях России — стоят на деревянных крестах под кровлею из двух дощечек фигурки Мадонны, вырезанные из дерева. Мария-мать хранит путника: да не заблудится, не собьется с дороги, не встретит лихого человека, злого зверя. Ветка можжевельника или брусники с красной ягодкой лежит у ног Богоматери — благодарность путника, цветная ленточка или крестик на цепочке — дар женщины из ближнего селения.

Благодарное человечество одарило Марию-мать прекрасной музыкой, поэтическим словом. Вот строки из произведений высокой поэзии, создатели которых забыты и нам неведомы:

“...надеждо моя Богородице, прибежище сирых и странных предстательнице, скорбящих радосте и обидимых покровительнице...”

“Утолившая всякую слезу от лица Земли...”

“...Сохрани мир и всех нас от вредоносных стрел огненных”.

Мать — защита и покров. На матерях Земли держится мир.

КРАСНАЯ ГОРА

Аксинья Кузьминична

Обошли немцы наше село Зуйки. Сначала стрельбу было слыхать далеко, потом громче, ближе, а потом она стала тишеть и стихла вовсе.

От сельсовета был нам в сентябре приказ уходить, машины давали, говорили, повезут за Оку, но машин было мало, вещей брать не дозволяли, самую малость только, а со скотиной делай что хошь, раньше, говорят, надо было отправлять, с колохозным стадом. А мы, глупые, жалели свою скотинушку — замучают, не накормят, не напоют, растеряют, какой уж догляд в таком перегоне

Поняли мы, что немцы кругом, испугались, а испугамшись, стали себя уговаривать-утешать: как-никак они тоже люди, ну, известно, курей, поросят поберут, из вещей, что поглянется, утащат, но не дотла же будут нас зорить и уж корову-то оставят да и овец тоже.

Вы нас, таких, кто не ушел, остался, не судите. Надо нашу крестьянскую жизнь понимать: дом, скотина, двор, подпол, погреб, всюду припас зимний для семьи, для скота, хоть колхоз нам мало давал, а все ж чтой-то заработали, с огорода свое убрали — картошку, овощи. Мы с того сыти — без огородины да молока как жить? А на горбе много не унесешь.

Да и растерялись мы, такие вот, как я, бабы с ребятишками. Душой заметались, а с места стронуться сил нет — куда, как, с чем, к кому? К родне, что в ближних местах, переходить без толку, а к тем, кто в дальних краях, мы опоздали.

Остались. Решили, что получше, спрятать и стали закапывать кто под мост, кто на задах. Мы с Гришаней тож схоронили в огороде сундук, а в нем кой-что из одежи, хорошее, да мучки два туеса, да сальца кусок соленого. Сготовились.

Живем. Но как живем? На душе беспокойно, зябко. Слухи разные ходят, один другого страшнее: и Орел взят, и Мценск взятый, и лютуют страшное дело как. Радиво давно молчит, понятно, и мы ничего толком не знаем. И с каждым днем нам от этой тишины все страшнее и страшнее.

Дом Федор наказывал беречи. Дом хороший, каменный, под шифером, а братья Федоровы, деверья мои, все на войне. Двое младших были в армии, небось и они на фронте. И вроде я одна за дом перед всеми в ответе. Нет, дом я бросить не могла.

В сельпо уж давно продукты не завозили, значит, с базы дороги не стало, а может, и базы нет, ясно одно — близко проклятые, ой близко.

Заявились, однако, к нам только в декабре, ночью. Числа не упомню, а день был четверг. И мороз сильный, лютый, без снега. Снег еще не ложился, так, чуть попорошило, землю видать.

Ребята спали на печи раздевшись, а я в юбке на кровати, под ватным одеялом, на перине, и все мне зябко, будто знобит, и сплю сторожко, вполглаза. И вдруг загудела земля. Подниму голову — не слыхать, лягу на подушку — гудит. А это через пол слышно, как машины идут. Села, слушаю, и вот уже кругом слышно — в окна с улицы. Много машин, тяжелые. Только я кофту надела, платок накинула — побечь, с крыльца глянуть,— заботали в ворота. Я еще и шевельнуться не успела, затрещала калитка — выломали. Затопали по крыльцу, заорали по-своему “матка, аус, аус”, по-ихнему — открывай. Приказала старшеньким одеваться быстро, и польты и валенки, а сама медлю, засовами да крюками гремлю, будто запоров много, чтоб детям время дать: сейчас, мол, сейчас открою.

А гады психуют, в дверь ломятся. Открываю. Ввалились кучей, фонарями своими зажужжали, по углам да под койкой оглядели и тут же давай нас гнать из дома: “вег, вег, аус, аус”. Старшие мои одеты, я сама в сенях успела схватить телогрейку, а дочушка моя в одной рубашонке, на печке, забилась к самой стенке, но не плачет. Достала я ее оттудова, взяла на руки и к кровати — за одеялкой. Показываю: дайте дите завернуть. Нет, вцепились в одеяло, из рук выдернули и толкают, толкают автоматами в спину. Так я и сейчас чувствую — железом в хребет. Говорю им: “Проклятые, дайте хоть хлеба горбушку взять детям”. А они толкают и толкают — “вег, вег” — к двери, в сени, на крыльцо, во двор, на мороз. Платок с головы сорвала, девчонку завернула и к себе, под ватник. А тут коровушка, кормилица наша, замычала, почуяла недоброе, я было к сараюшке шагнула, к Красавке, а немцы как заорут да автоматом в живот затолкали, заворачивай, дескать, пока жива, “вег-вег” — и за ворота.

Куда бечь, где укрыться? Стоим на мерзлой земле, от страха и слезы нейдут. В минуту остались мы безо всего, как есть голь бездомная. Были крестьяне, были колхозники, хозяева были, а сделались беженцы.

А по всему селу уже расползлись немцы — стучат, орут, ломают. Я их иначе как “проклятые” звать не могла. А вспомню, как швырнули нас в ту ночь на долгую нищету и беду, так скажу еще раз: проклятые.

Так вот — побежали мы к золовке, домов шесть от нас. Их изба деревянная, старая, немцев не взманила еще. Приняла нас Тася, у нее ребят двое. Девчонка постарше мово Витьки да малый лет четырех. Села я на лавку, тут и расплакалась. А уж о корове разжалелась как об родной маме. Почему я не ушла с нею, как Федя говорил, зараньше. Двинулись бы к Туле, за Оку, приняли бы нас с Красавкой в какой-нибудь деревне и были бы мы хоть одетые, да с каким-никаким припасом.

Тася, золовка, тоже поплакала, а потом схватилась, давай сумки-котомки набивать — хлебом, крупой, картошкой, курятиной вареной, маслом, сальцем. Полюшку мою приодели в платьице, пальтецо, валеночки, из чего ее дети выросли. Накормила нас Тася всем, что в печи было, ешьте, говорит, горячее, когда еще придется. Дети заснули, а мы с ней сидим одетые и, как услышим на улице шум, так дрожать — идут, мол. Заявились к полудню. Эти были подобрее, хоть из дома и выгнали, но сумки дали забрать. Тася было к корове, взять мы ее решили, немец Тасю по руке стукнул, закричал, захохотал дурным смехом, не дал корову.

И пошли мы из родного села на восток, не знаем куда, к кому. На памяти одно название — Селихово. Большое село, нас туда вывозить собирались, километров двенадцать. Решили — туда. Может, там кто примет, если еще немцы их самих не выгнали. Конечно, мы ничего не знаем, можно сказать, пошли, куда дорога повела.

На пути, версты через две, деревня Дубровка, в ней жила сестра двоюродная — Тонька, непутевая бабенка, одна с девчонкой, незамужняя. Переночевали у нее, полночи проговорили, что делать, куда деваться. Тонька сказала, что пойдет с нами, одна страшилась остаться. Плела она чтой-то о селиховском старике, у которого перебудем, да он нам дорогу покажет, научит, как пробираться к Туле. “К Туле, за Оку, к Туле” — это у нас все твердили, и нам, глупым, казалось, что мы туда доберемся.

Двинулись целым табором: три бабы, шестеро ребят. Да еще Тоня корову повела с собой. Только замучились мы с ее коровой — ни покормить толком, ни подоить. Гнали нас из деревни в деревню. То свои не пускают: “у нас уже изба битком набита, а вас вон сколько”,— то немцы встречные заворачивают в сторону. Корову немцы же и отняли, ну да и бог с ней.

Шли-шли, ковыляли-ковыляли, и нам уж думается, что мы по кругу ходим, по одним и тем же местам. Но добрались до Селихова. И набрели на краю села на избушку брошенную — косую, щелястую, дверь без запора, да и запирать нечего, в доме один хлам. Но печка целая, справная. Устали мы насмерть и рады, что дотащились до какого ни есть угла. Остались в этом дому. Видно, хозяева ушли, бросили свое бедняцкое хозяйство, но кое-что все ж осталось: в сарае дровишки, а в подполе кадка капусты да угол картошки. И никакого селиховского старика Тонька не знала, и за Оку двигаться не было сил-возможности.

Замазали щели, разобрались, стали жить. Бывает жизня и жизня, а такой не пожелаешь никому. Печку топили к ночи, на нее клали младших, а двоих брали с собой на полати. К утру все выдувало, просыпались от холода, дети за свою песню: мамка, дай хлебца. Холод да голод, голод да холод — такая была теперь жизнь.

Нашу ораву чем накормишь? Боже ж мой, ходили по дворам, копались в отбросах, очистки собирали, а когда случалось Грише и стащить, что плохо лежит. А я смолчу, не ругаю. Вскорости привалили немцы, стали располагаться, как видно, на долгую жизнь. Баб, стариков и парнишек согнали рыть окопы, землянки строить. Баню мы им сладили, большую, не как наши, и печь с трубой. Покуда мы копали, да бревна таскали, да глину месили, они нас подкармливали: отдавали, что в солдатских котлах оставалось,— суп, каша, а то и кости с хрящами, и чтоб котлы выскрести, вымыть и вычистить. Брали нас, баб, белье солдатское стирать, тогда и обмылочек оставался — помыться. Тонька приносила кой-что пожрать получше. Откуда — не спрашивали, но догадывались: из немецкого вещмешка. Ко мне фрицы тоже налаживались, я ведь красивая была, только быстро отваливали. Главное дело строгость в лице иметь, а у меня лицо было сильно злое — ненавидела я их крепко.

Проклятые, видно, тут надолго устраивались — весной посеяли рожь, овес, картошку посадили. Все нашими руками. И тут нам удавалось кое-что урвать. И все равно были мы голодные, отощали и ослабли очень.

В Селихове с нами случалось разное, все больше страшное.

Гриша бегал с ребятами, однолетками, разве удержишь такого — мальчишки. Увидел как-то лошадей во ржи, стал их гнать, он мальчик умный, большой, понимает. Прибег немец, давай орать, руками махать — помстилось ему, что Гриша лошадей загнал в рожь, поле топтать. Схватил проклятый мальчишку, кричит “шиссе”, значит “стрелю”, и тащит на край поля. Закричала соседка: “Беги, твово мальца немец стрелить хочет”. Боже ж мой, как я побегла, дух занялся, ноги подламываются, а я бегу и бегу. Немец распалился, автомат снял, мальчика мово толкает, за село гонит.

Обхватила я сына руками, как закричу: “Стреляй обоих, не отдам его, не пущу!” Проклятый аж позеленел от злости, стал меня от Гриши отрывать, а я не даюсь, и вдруг за горло схватил — душить. Я захрипела, за руки его хватаю и уж дышать не могу — конец. Гришенька как закричит “мама, мама” да на немца с кулаками. А я падаю и немца за собой тяну. И тут проклятый меня выпустил, сапогом пнул и зашагал прочь. Долго у меня шея не заживала от его когтей.

И еще был случай — напугалась я сильно. Проснулась как-то ночью от шороха. Сначала подумала, кто из наших во двор вышел, а тут вдруг в сенях засветило, и крадучись вошел в избу немецкий солдат с фонариком. Тихонечко посветил на печку, на полати, вроде искал кого или что проверял. Испугалась, аж вздохнуть не смею, глаза открыть боюсь, гляжу в прижмурку, замерла. А он на столе что-то пошарил, вышел и дверь притворил.

Спать не могу, так до утра глаз не сомкнула, думаючи, что б это значило. А стало светать, встаю — на столе миска перевернутая, а под ней полбуханки хлеба и три куска сахару. Мы с Тасей этого хлеба испугались. Уж нюхали, нюхали, вертели, вертели. Кажется мне — пахнет нашим хлебом, сельповским, а Тася говорит: “Хлеб хлебом и пахнет”. Говорю Тасе: “Это наш хлеб, советский”. А она мне: “Так ведь ты видела, что немец”. А я про себя думаю: может, он вовсе не немец.

Дверь у нас без запора, так, кой-чем закладывали. Стали еще доской припирать. Но через неделю пришел тот солдат опять и снова нас всех проверил фонариком, и опять положил под миску хлебушка и сахарку. И так еще два раза. Разглядела я его: немолодой, лицом строгий, большеносый. Мы голову сломали, думаючи: что за человек, что ему надо было в нашей похилившейся избенке?

Может, был то наш разведчик, переодетый в ихнее? А можно и так подумать: был то немец, но не зверь, не мучитель, а хороший человек. Может, сам отец, и нас пожалел, детишек наших. Только хлеб, сдается, был наш.

Так и не знаю, что за чудеса были с этим немцем, но было точно так, я тут ничего не сбредила.

В половине лета, в сорок третьем, пошли наши в наступление. Сперва прилетели вести, потом услышали, как бьют пушки. Заволновались, зашевелились немцы в Селихове. А бои, слышно, все ближе. Разговор пошел, что немец крепко окопался возле наших Зуйков, на краю, на взгорье, и бои там будут страшные — высоту надо брать. Селиховские немцы стали сворачиваться, и тут случилось вот что.

Провода ихние телефонные кто-то перерезал, кто — неизвестно. Зашипели проклятые, как змеи: “Шиссен, тотен”. Схватили на улице трех мальчишков, первых попавших, утащили к себе за ограждение. Пропали ребята — сгубили их немцы. Остальные попрятались, сидят по домам. Слух пошел, что немцы облаву сделают на ребят за повреждение связи. Мстить будут.

Сговорились несколько человек, постарше, пробираться к Зуйкам и перейти фронт — к своим. Зуйковские ребята знали путь в обход — оврагом по ручью, выйти на болотце, откуда ручей идет, болото небольшое, неглыбкое, хлипко, но трясины нет, не утонешь, за болотом будет перелесок, и выйдешь низиной к середине села. Но до оврага этого не близко, идти надо скрываючись, кустами да перелесками, а открытые места сторожко проходить, не кучно. Путь немалый — верст пятнадцать, и пройти его надо затемно.

Подумать только: Гришка мой с теми ребятами увязался. Не догадалась я, когда он про энтих ребят сказывал, что он с ними собирается, да и как он мог, не сказавшись, уйти, ума не приложу, такой добрый мальчик. А он смолчал — знал, что не пущу...

Прибегла ко мне девчонка от одних, у них парень тоже пошел, и сказала про Гришу. Я чуть ума не решилась: как вернуть? Куда бечь? Заметалась и побегла было, да вернулась: а Витька, а Поленька? Ну как пропаду. Куда мне от них? Сижу, качаюсь, фартуком рот зажала, вою со страха. Так и досидела до рассвета. Тут мой Гришенька и пришел: возвернулся сыночек мой, я уж его не бранила, только попеняла: как же ты меня бросил? Пришел весь мокрый, в глине. Ползли по оврагу, он отстал, испугался. Слава тебе, Господи, говорю, что испугался.

Насилушки одежду от глины отполоскала, повесила в сарае, чтобы не на виду. А сына — на печку, сидел там закутанный в тряпье два дня. Ох и грязные мы тогда были, ох и страшные, невозможно вспоминать!

На другую ночь немцы снялись, ушли, а днем наши пришли в Селихово. Тут нас, беженцев из других деревень, кто из-под немца ушел, собрали, посадили на грузовики и отправили в сторону Тулы. А Тонька наша пропала. Уехали без нее. Там, за Окой, сказали, эвакопункт, там вас направят, куда надо, и устроят. А я думаю про себя: вот Зуйки наши освободят, и мы потихоньку двинемся домой. Покуда поехали, куда везут. Мы на первый же грузовик попали.

Встретился нам на дороге большой начальник. Приказал наши машины остановить, вышел из своей, подошел к нам, спрашивает: откуда мы, где наши родные места, где были да как с нами немцы обходились. А я заплакала, говорю: “Что же вы нас немцам отдали безо всякого бою?” А он мне: “Не плачь, мать, натерпелись вы, это видно, прости уж нас. Не были мы готовы к их разбойничьему налету”. И пригласил нас подъехать к дому, где он стоял, выйти, перекусить, здесь близко; вестовому сказал — приготовиться. “Спасибо,— говорю,— но к вам пойти не можем, мы сильно грязные, даже вшивые”.— “Ладно,— он отвечает,— я прикажу вам в машину принесть кое-что из продуктов. А как довезут вас до эвакопункта, в бане помоетесь и одежду вашу пропарят в вошебойке”. Попрощался, поехал. А нам принесли хлеба, тушенки в банках, сахару и сала. Спасибо ему. Спросила у солдата, кто он, этот добрый человек. Говорит — генерал Кутепов. Я запомнила: до сих пор ему благодарная.

Привезли нас под Тулу, не доезжая сколько-то, в большое село, или поселок, название не упомнила. Помылись, почистились, одежонку прокалили, поселили нас в бараке, дали три койки. На одной мы с Таисьей, на двух ребяты — по трое, да кто-нибудь из шестерых на пол скатывался. Тонька-то наша из Селихова, видно, с немцами подалась, а девчонку свою нам подкинула, понадеялась на родных.

Определили нас с Тасей работать — солдатское обмундирование стирать и починять. Был там пункт, где наших солдат, кто из боев вышел, собирали, давали отдых короткий, обували-одевали и — обратно на фронт.

Работали мы долгий день, жили на малом хлебе, на супе из столовой, второе мы с Тасей отдавали детям. Те никак не могли наесться досыти. Генеральское угощение прикончили быстро, только одну банку тушенки я спрятала — на обратный путь.

Сказали нам, что скоро соберется детский эшелон — ребят повезут в Сибирь. Много было детишек потерянных, отбившихся, а у кого родители погибшие. Говорили, как соберут эшелон, жить в бараках с детьми не позволят, а с ребятами можете ехать, в эшелоне тоже работники нужны. Тася решила старшую девчонку отправить, а малого оставить. Тонину дочку мы тоже отдали. Тася меня уговаривала мальцов отослать, там они сыти будут, ну как ты троих-то прокормишь? Да и что нас ждет, не знаем. Но я расставаться со своими не хотела, боялась — растеряемся. Да и кого отдавать? Гриша — мне помощник, да что там помощник, он тогда был мне самый родной человек,— столько с ним пережили. Витюшку одного посылать? За что ему такая обида, он у меня в няньках вон сколько просидел с Поленькой. О малышке, чтобы ее отправлять, вовсе речи не было. Ехать же самой с ними я не могла. Одна у нас с Тасей была думка: как выбьют немцев из Зуйков, пойдем домой.

И не думалось нам, что остались там одне трубы да ямы.

Все это время не было у меня вестей от Федора, ничего-то я не знала, думала, жив ли?

Научили нас с Тасей сходить в почтовую контору, спросить, где зуйковская почта сложена, нет ли там писем для нас? Пошла я за весточкой от Феди, а у самой сердце колотится, боюсь плохого. Поискала девушка, нашла одно письмо, потом другое, а потом вдруг захватила бумажку и не отдает, будто задеревенела. А бумажка плохая — без вести пропавший. Держу я в руках два письма и “пропавшую” и ничего не пойму: как же он пропавший, если мне пишет. Потом поняла — письма-то старее той бумаги, поняла и заплакала. “Ой, мой Феденька миленькой, муженек мой родной, сгубила тебя война, а с тобой и нас, сирот несчастныих, ой, как без тебя жить, не ведаю, куда иттить, не придумаю...” Так, а может, и не так, не помню. Раньше я ой как хорошо выла, на похороны, случалось, звали, только Федя не любил этого.

Вышли мы с почты, я плачу, приговариваю, народ смотрит, утешает: не плачь, мол, ты не одна такая, а старушка, старая-престарая, с клюкой, остановилась и говорит: “Зря ты плачешь, мила, живой твой мужик, вот попомнишь мое слово”. И ведь верно сказала старая. Бумажка эта пропавшая была ошибочно писанная, Федя еще живой был, еще раз письмо пришло от него.

Октябрь 1941 г.

Здравствуй, дорогая моя жена Ксюша, пишу тебе не из близких мест. Я нахожусь под (зачеркнуто), учусь на связиста. Не знаю, дойдет ли до тебя моя весточка, нет ли, и где вы теперь находитесь. Одно надеюсь, что увезли вас, куда поспокойнее. Болит у меня душа за тебя и детей. Береги их. Главное — не растеряйтесь. Прощай, голубонька моя. Говорят, скоро мы будем в деле, поэтому адреса не даю, сюда писать без пользы А я пишу на наш дом в надежде, что письмо все же найдет тебя, где ты будешь...

Июль 1942 г.

Жена моя Ксюша, где ты, что с вами — не знаю. Известно стало, что село наше Зуйки под врагом. Надеюсь, что ты успела выбраться, а куда и как, не узнать мне. Бог весть когда найдем друг друга, может, не скоро. Однако надеюсь я, Ксюша, что найдем, и ты надейся. Больше писать не могу, выхожу на задание. Наши войска бьются за Родину со страшной силой. Ксюша, жена моя родная, хоть бы узнать что про вас...

В конце июля освободили наше село Зуйки. Бои были страшные, наших солдат полегло ужасть сколько, также и немцев. Нашим пришлось брать гору,— у нас на этом конце взгорье, мы привыкли говорить “гора”, название было такое — Красная гора. Здесь в старые времена гуляли на праздники и на свадьбах, хороводы водили, плясали, пели. Веселое место, красное место, потому и назвали так.

Теперь мы думаем: “красная”, потому что скрозь кровью пролитая. А называется высота 205. Памятник теперь на горе — обелиск.

А раньше росла липа, кто и когда ее посадил, но лет сто ей было, не меньше, сильная, красивая липа, такую редко увидишь, привольно ей было, вот и росла ровная, пышная, круглая, и когда цвела, запах медвяный шел по всей округе и гудела от пчел, как улей.

Конец села под горой с липой у нас называется Мценский, в ту сторону на Мценск ехать, а другой конец прозывался Орловский, и там, тоже на холме, только пониже, стояла церковь. Меж двух холмов и лежало наше село, вытянувшись по седловине. По одну сторону — поля, по другую — заливные луга, тут, по низине, подходила к селу петлей речка Березуйка. По местам болотистым, промеж лозняка и осоки, можно было, в обход Красной горы, выйти на середину села, к пруду. Так наши ребята пробирались, помните, еще Гриша мой увязался идти, да, к счастью, вернулся. Ведь пропали они все, должно, постреляли их, немцы ли, наши ли, кто в эдаком огне разберет, больше о них и не слыхали.

Вот и двинулись мы, а потом подобрались и те, зуйковские, кто в Селихове пережидал, со своим скарбом, сумками да котомками, с детскими колясками и тележками; и ребят своих потащили. Домой, скорее бы домой. Мы с Тасей да ребяты — теперь уж четверо.

Август месяц был летний еще, теплый, но ночами захолодало. Кой-каких сухариков удалось мне припасти, очень уж я ждала, как пойдем обратно, от себя и отнимала. Да еще, помните, была у меня схоронена банка тушенки, из угощения генерала Кутепова.

Идем по дороге, мало нас таких нетерпеливых, реденько идем, и все такие же сироты — бабы с детьми, старушки.

Начали на дороге попадаться доски, на колы прибитые: “Осторожно — мины — обход”. И все чаще и чаще. А как оставалось километра три-четыре до села — остановились совсем: дорога заминирована, обхода нет.

Повернули и потащились обратно, в Селихово, в нашу развалюху, где жили первую зиму. Была она незанятая, обрадовались, а чему? Опять заголодали, правда, хлеб стали в село завозить, только никто не знал, когда привезут да по скольку дадут. А тут еще селиховские вскинулись: вы, мол, у нас хлеб отнимаете. Бедовали, ох и бедовали! Нищета была лютая.

Насилу тепла дождались и, как подсохло да пошла первая травка, собрались опять в путь. Все разузнали в сельсовете, и сказали нам: дорога на Зуйки разминированная, хорошая, только Зуйков-то нет — одни печки да трубы торчат. Все равно пошли, все зуйковские, кто был в Селихове, тронулись идти, у всех одна дума: домой, скорее домой.

Как стали подходить к зуйковской горе, удивились: чего-то она вся серая, покуда шли, кругом травка, зазеленело все, а тут нету зеленой травы, и не поймем, почему так. А липа сломлена, торчит один ствол в зубьях, ни веточки, ни листка.

Подошли ближе и все поняли. Остановились да и завыли в голос. Бабы воют, дети с перепугу кричат: вся гора закрыта мертвыми, серой солдатской одежей. Сплелись, сплавились убитые, к земле прижались, вроде и не тела человеческие, а темная кора поверх горы. Так, значит, и зимовали неприбранные, в землю не схороненные, не успели до снега, до мороза их закопать. С неделю еще мы прожили с такой ужастью, а потом пришла солдатская команда с бульдозером, выкопала ров под горой и что осталось от убитых в ров столкнули и закопали. Боже мой, думаю, может, и Федя мой тоже тут, теперь никогда не узнаешь.

А сколько-то спустя Победы поставили на горе обелиск с надписью “Павшим в бою смертью храбрых”, и число поставлено главного боя, и еще написано: в память тех, кто брал высоту 205.

Грохотало, гремело, шли вперед, шли, шли, шли, все вперед, ноги вязли в грязи, колеса вязли в грязи, надо было толкать, подставлять плечи, тащить, вытаскивать орудия, и, когда добрались до окопов, до рубежа нашей обороны, показалось, что пришли домой. Дали поесть, было два часа для сна, сушиться было некогда, негде. Через два часа роту бросили в бой. Красноармейцы, вперед, за Родину, за Сталина! Они кинулись, побежали, немец поливал плотным огнем. Солдаты бежали, спотыкались, падали. Он упал на бегу, на всем ходу, последнее, что он увидел, — черная размятая земля, сноп искр — оранжевых, красных. Подумал: “Конец”,— и все погасло.

Когда он воскрес, кругом было так бело, так светло, что слепило глаза. Конечно, это был рай, полный солнечных лучей и тишины. Ни единого звука, кроме тонкого звона одной струны — гитары, лютни или арфы. Должно быть, лютни, конечно, лютни. Однако настройка эта не переходила в музыку.

Тела у него теперь не было, не было рук, ног, он не мог и не хотел шевелиться. Наверху, над ним, в белой высоте играл солнечный зайчик от луча, купающегося в воде, и шла легкая зыбь — светлая по белому, слепящая.

Непонятно было, что кругом и есть ли еще кто-нибудь в раю. Оглядеться он не мог, голова не двигалась, что-то твердое мешало ее повернуть. Может, он превратился в мраморную статую, в памятник? Лицом, кожей лица, он ощутил какое-то движение рядом, что-то пролетело нежнее ветерка, вздох воздуха. Или тут нет воздуху? Нет, воздух есть, он же дышит. Он захотел вздохнуть глубже, но не смог, что-то мешало,— да, у него теперь не было тела, он его не ощущал, не считая какой-то тревожной скованности. Кто-то белый пролетел мимо, может, ангел в белоснежных перьях, хотелось взглянуть на пролетающего ангела, но рай внезапно наполнился роем бабочек — черных с оранжевыми полосами, огненно-красных с черными пятнами, черных с голубым и оранжевых с черным, они засуетились в быстром порханье, потом выровнялись в полете, понеслись по кругу, и все слилось в трехцветное кольцо — черно-оранжево-голубое. Потом бабочки исчезли, кажется, он уснул, а когда проснулся, вдруг встревожился: он забыл, как его зовут. Может, теперь его никак не зовут, может, имена здесь не нужны. Но ведь когда-то его звали как-то, почему ж он никак не вспомнит? Должно быть, убит он в голову, и память погибла сразу и навсегда. Однако же знал он, что он — убитый на войне солдат.

Для нас по-старому Красная гора, хоть и по-старому, да не так, как было,— было место веселое, стало место печальное. Женщины мимо идут — кланяются, старые — крестятся, мужики — шапки сымают.

На этой высоте двести пять, когда она была просто горой, “горкой”, по праздникам бывало гулянье — хороводы, танцы. Давно, когда Аксинья была еще девчонкой, бегала она с ребятишками поглядеть на девичьи хороводы, в которых ей принимать участие было рано, а когда заневестилась, то игры и хороводы пошли на убыль, потеснили их танцы под гармонь: “барыня”, кадриль и городские — краковяк и падеспань, а потом начали рассыпаться переплясы да частушки.

Аксинья помнит гулянье на Красную горку — на следующее после пасхи воскресенье. В этот день под липу выходили девки, нарядившись в самое лучшее, приходили и парни, считалось — выбирать невесту. Конечно, невесту выбирали не тут, но в день Красной горки решались будущие свадьбы, справлялись решенные ранее.

Хороводы водили в этот день под песни, и пелось в них, как парень выбирает жену. Аксинья до сих пор помнила обрывки этих песен:

Улица, улица, улица широкая

Заинька беленький...

Улица широкая, хоровод малешенек,

Хоровод малешенек, народ веселешенек,

Заинька беленький...

Хожу я, гуляю вдоль хоровода,

Вдоль хоровода, по всему народу.

Ищу, выбираю богатого тестя...

Парень выбирал тестя, потом тещу и, наконец, “хорошую невесту”.

В другой песне слова были милее:

Посреди двора да растет трава,

По траве цветы рассыпаются,

Цветик мой аленький,

Аленький-хорошенький

По траве идет красна девица,

Душа-девица, раскрасавица,

Цветик мой аленький,

Аленький-хорошенький.

А у ней коса до шелкова пояса

По плечам ручьем разливается,

Цветик мой аленький,

Аленький-хорошенький.

Ты взгляни на меня, душа-девица,

Ты пойди за меня, моя любушка,

Цветик мой аленький,

Аленький-хорошенький.

Но эта песня кончалась озорно — жених ругал и разгонял будущую родню, а в конце гнал прочь и “любушку”.

Аксинья считала, что злые люди испортили песню.

Аксинья рассказывает:

— На этой горе, по мягкой траве, по травушке-муравушке девицы водили хороводы на маргоски...

— Что-что — какие такие “маргоски”?

— Такой праздник весенний девичий. Я и сама не знала, что за маргоски, старух расспрашивала, тоже не знали, потом одна, девяносто годов, сказала: “Праздник этот по-церковному называют жен-мироносиц, а по-нашему, по-здешнему — маргоски, а почему так — не ведаю. На Орловщине так”.

Сначала березку завивают. А у нас березки только по селу, так завивали ракитовый кусток на речке, вешали на нем ленты из кос, крестики, с себя снятые, и под песни с куста снимали, и какой девице чей дарок достанется, то им обеим, значит, кумиться,— будут они друг дружке кумушки.

После этого бывало угощенье. Яйца приносили, на костре пекли или яишню жарили. А уж после угощения шли на горку — хороводы водить, игры играть. В тот день игры бывали тихие, девичьи. Одна игра — царевну выбирать: “Возьму я царевну” пели, все девушки в кругу, а одна ходит позади круга — она царевень.

— Как, кто?

— Царевень, царев сын. Она, царевень то есть, ходит, будто невесту выбирает. Просит: “Ты пусти в город, ты пусти в красен”. А царевны в ответ: “Те пощё в город, те пощё во красен?” А царевень: “Мне девиц смотреть, красавиц выбирать”. А они: “Тебе коя люба, коя пригожа, коя лучше всех?”

И уводит царевень царевну и опять ходит, уже с тою, другую выбирает, и так цела пленица девок идет за перьвой, покуда всех из города не заберут.

— Значит, негожих нет?

— Нет, все пригожие, все хорошие, все лучше всех. Потому — праздник.

Сказывают, теперь, когда свадьбу справляют, молодые круг обелиска ходят и венок кладут. Я не видала, давно в своем селе не была.

“...ЕЙ В ДРУГУЮ СТОРОНУ...”

Лора Яковлевна

Лора двигалась на восток постепенно, не хотела уезжать далеко от Киева, еще надеялась — остановят фашистов, не может быть, чтобы не остановили. Она выбирала города, где жили друзья, родственники, просто знакомые. Сначала Нежин, потом Конотоп, затем Курск. Переезды были тяжелы, поезда забиты — все двигались на восток. Иногда она заставала знакомых на отъезде, они удивлялись, уговаривали-поторапливаться, звали с собой. Бездомная беженская жизнь для Лоры, которая стремилась осесть где-нибудь на Украине, только затягивалась, удлинялась.

Осенью 1941 года Лора добралась до Барнаула. Было холодное октябрьское утро, ночью, видно, прошли заморозки, на траве возле перрона виднелся нерастаявший иней. Но солнце поднималось на чистом безоблачном небе, и день обещал быть теплым.

Лора потащила вещи в камеру хранения. Рюкзак, два чемодана, за один держалась четырехлетняя хныкающая Лилька. “Лиля, быстрее!” — поминутно подгоняла Лора. Девочка замерзла, носик покраснел, был влажным. Лоре хотелось скорее освободиться от вещей. К десяти ровно она придет в крайком партии — просить работу в газете. С этого начиналась на каждом новом месте ее кочевая жизнь. До сих пор ей не везло, но если бы она попала наконец в редакцию, то согласилась бы делать любую работу.

Возле деревянного сарая стояла большая очередь. Лора догадалась, что этот сарай и есть камера хранения. А Лиля, как назло, едва тащилась, поминутно спотыкаясь и дергая чемодан. Наконец они стали в очередь. Лора оглядела хмурых, невыспавшихся людей. С детьми почти никого не было, детей, как видно, увезли раньше, еще летом. Только у одной женщины было двое — девочка лет восьми и мальчик Лилиного возраста. У женщины был большой опустившийся книзу живот. “Бедная, ей, должно быть, скоро рожать,— подумала Лора,— куда ж она едет?” Но что делать таким, их было немало, и приходилось ехать, спасать детей — родившихся и тех, кто вскоре появится на свет.

Очередь двигалась медленно, вяло, у некоторых было совсем мало вещей — чемоданчик, узелок, у других — большой багаж в десять мест.

К окну подошел молодой мужчина, худое лицо обросло жиденькой рыжеватой бородкой. Что-то странное было в нем, Лора не сразу увидела,— да, он был босой. Узкие коротенькие брюки высоко открывали посиневшие от холода грязные ступни. Мужчина был одет в широкое, колоколом, женское пальто. Голова в реденьких волосах, без шапки. Голубые глаза его глядели на приемщицу с мольбой. Он сдавал мешок, завязанный веревкой, и дорожную корзинку с ручкой, из тех, что раньше заменяли чемоданы, запертую висячим замком. Приемщица бросила мешок на полку, а когда схватила корзинку, неожиданно легкую, застыла, будто прислушиваясь, и вдруг закричала:

— Чтой-то там? Ктой-то там у вас? Ишь что придумали! — и пихнула корзинку обратно. Из корзинки раздалось жалостное мяуканье.

Босоногий умолял взять корзину — совсем не надолго, часа на два, не больше, ему надо пойти по важному делу, туда с кошкой никак нельзя, и он двигал корзинку к приемщице, а она злилась, толкала корзинку к босоногому. Напуганная кошка мяукала все громче и тоскливее.

— Киса, киса,— обрадовались дети беременной женщины.

— Там киска,— прошептала Лиля.

Кто-то в очереди засмеялся, но тут же замолк. Люди уже озлились на странного человека, торопили, гнали его от окна. Он покорно взял корзинку за ручку, забормотал что-то непонятное, должно быть, успокаивал кошку и уже сделал шаг от окна.

— Фамилиё! — крикнула приемщица, перекрывая голоса недовольных.— Куда ж вы идете без квитанции?

— Любовник,— пробормотал босоногий.

— Шуточки! — приемщица вспыхнула.— Говорите фамилиё!

Очередь опять развеселилась: босой! С кошкой в корзинке! Любовник! Вот это любовничка Бог послал вам, девушка!

Лора увидела, что босоногий готов заплакать. Она вышла из очереди с одним чемоданом, оставив Лильку с другими вещами.

— Постойте, не уходите, как же так — босиком в октябре.

— Что делать, что делать,— застонал босоногий,— спасибо, что жив остался.

Он бежал из Конотопа, может, женщина слышала такой город?

Лора открыла чемодан, достала Левины ботинки, совсем новые. Кажется, подойдут по размеру.

— Обуйтесь, садитесь,— она подтолкнула босоногого к скамейке, нашла в чемодане пару носков.

— Я не могу взять, не могу,— забормотал тот,— у меня нету денег заплатить!

— А я не продаю, а просто даю вам, скоро выпадет снег, нельзя босиком...

— Ах, как же, я не смею, не могу, мне нечего дать вам. Вот, если хотите, возьмите кошку, очень умная, очень ласковая кошечка.— Он всхлипнул.

Подошла Лорина очередь, ее окликнули, заторопили. Она сунула Любовнику в руки ботинки с носками, подбежала к окошку. Лилька уже плакала, из очереди поторапливали:

— Скорее, не задерживайте.

— Она ж с дитем,— вступился женский голос. Люди смотрели с осуждением, хмуро — не могли понять этих двоих.

Одна отдает чужому человеку новые ботинки, это же деньги, больше чем деньги,— продукты, хлеб; другой — босой, полуголый и наверняка голодный — попер с собой кошку через весь Советский Союз. Походило на какой-то розыгрыш, цирковой номер, поставленный, чтобы рассмешить людей. Но людям не до смеха, какой уж тут смех, кругом горе, одно слово — война, бездомовье, беженское блуждание, сами разуты, раздеты. А тут с кошкой. А тут вещами швыряются.

Уходя с платформы, от сарая, Лора взглянула на босоногого. Он уже надел один ботинок, вытирал грязной тряпкой другую ногу.

“Боже мой, что с ним будет, с таким недотепой?..” Как она сказала: “Боже мой”? Это она-то! Да был бы Бог, ему сейчас самое время проявить свое могущество — прекратить войну!

В десять утра Лора с дочкой была в здании крайкома, у главного редактора местной газеты.

Нет-нет, он ничего не может сделать, сочувствует, но в штате ни одного места. Извините, прощайте. Тут он взглянул на худенькую, напуганную девочку. Впрочем, если хотите, могу помочь: в нашу столовую посудомойкой. Кажется, есть место, я попрошу, у вас ребенок. Не хмурьтесь — работа в столовой лучше многих других, сами понимаете.

Лора взяла записку, поблагодарила и побежала в эвакопункт — получить талоны на хлеб, узнать, не помогут ли найти какой-нибудь угол. Одна из служащих эвакопункта дала адрес родственницы, она сдает полкомнаты,— может, договоритесь.

Владелица комнаты — захламленной, неметеной — была дряхлой старушкой. Она согласилась присматривать за девочкой, пока мать на работе.

В тот же день после обеда Лора принялась мыть горы посуды. Столовая помещалась в подвале большого крайкомовского дома. Кроме кухни, чуланов и мойки здесь были два зала. Работники столовой называли их “ответственный” и “общий”. Первый был меньше, но чище, кормили в нем получше, и приборы здесь полагались из нержавеющей стали. Для посетителей этого зала готовил повар из ленинградского ресторана, успевший выехать еще до блокады. Для “общего” готовила повариха, толстая тетя Паша. В “ответственном” существовало меню, выбор из двух-трех блюд, в общем — подавали комплексный обед: суп или щи, тощие котлетки, наполовину хлебные, или жареную колбасу с пшенной кашей.

Лора получала этот обед. Суп она съедала тут же с хлебом, а второе уносила домой Лиле. Голодной Лора не была, на этой работе не хотелось есть — все столовское хозяйство вызывало у нее тошноту.

В мойку шла вода из кухонного котла, который не нагревал толком, посуды не хватало, мыть ее приходилось непрерывно все обеденное время. В помещении мойки, где стоял также огромный буфет с посудой, было темновато, пахло болотной сырью и плохим жиром. Это можно было стерпеть, но было в ее работе и более отвратительное, даже страшное.

Когда столовую закрывали для посетителей и работники, поделив между собой оставшиеся порции, расходились, Лора оставалась одна. Наступала тишина, и сразу же из дыр и щелей вылезали крысы. Лоре надо было мыть котлы и кастрюли. Крысы кидались на куски и крошки на полу, на остатки пищи в котлах. Отгонять их следовало с осторожностью. Лора знала: ее приняли на место посудомойки, которую покусала крыса. Анюта плеснула кипятком на дерущихся крыс, одна из них бросилась на женщину. Теперь она лежала в больнице, раны на ногах загноились, врачи боялись общего заражения, кроме того, ей делали прививки от бешенства,— крыса казалась подозрительно агрессивной.

— Почему не травите крыс? — обратилась Лора к заведующей, отработав первую неделю.

Женщина, похожая на большую откормленную свинью, поднявшуюся на задние ноги, взглянула на Лору заплывшими глазками и ответила:

— Не лезьте не в свое дело.

Лора возмутилась:

— Приходите сюда вечером и узнаете, мое это дело или не мое. Попробуйте мыть котлы, в которых дерутся крысы. Всем известно — крысы разносят заразу. Я вызову санинспекцию.

На следующий день в кухне поставили три крысоловки, сразу же в них попались крысы. В крысином царстве начался переполох. Крысы визжали, лезли на столы, на теплую плиту. Лора обратилась с жалобой в местком. По вечерам обязали сторожа, охраняющего здание, наведываться в столовую, пока Лора не кончит работать.

Старик ходил, стучал палкой и разговаривал с крысами, как с домашней скотиной. Лора пригрозила заведующей:

— Если меня покусают, я подам на вас в суд.

На следующий день шеф-повар подозвал Лору и выдал ей в двух судках полный обед — домой, для дочки. Лора взяла, растроганная, поблагодарила, она приняла это как сочувствие одного эвакуированного к другому. Лилька ела, счастливая, наваристые щи и тушеное мясо. Щей хватило и для бабуси-хозяйки.

Назавтра Лора опять получила обед из “ответственного” меню, теперь каждый день ей давали обед домой. Лора поняла: это дополнительная оплата, премия, плата за страх, вернее, за невмешательство. Она назвала это “крысиной прибавкой”. Отказаться у нее не было сил — Лилька очень недоедала.

Удивительное животное крыса. Она плодится особенно в годы бедствий, захватывает дома, подвалы, бросается в склады, в пищеблоки и пекарни. Кажется, чем беднее люди, чем голоднее жизнь, тем больше жиреют и ликуют крысы. Зловещие твари!

Лора считала, что крысы — тоже гитлеровское войско, связанное со штабом фюрера. Она находила среди крыс и Геринга, и Геббельса. Последним была тощая длинная крыса, которой, в отличие от крысы-Геринга, не доставалось объедков. Геббельс визжал особенно пронзительно, его часто кусали другие крысы.

“Нет, надо отсюда двигать”,— говорила себе Лора. И дело не в крысах, хотя и в них, конечно, тоже. Однако не только. Надо работать не за котлету для Лильки и жидкий суп для себя. Нужно работать на фронт — для всех.

И Лора решила написать еще раз в Новосибирск, своей однокурснице по Плехановскому Варе, которая звала ее в самом начале войны, когда Киев сотрясали бомбежки. Сама Варя была сибирячка, жила в Челябинске, вышла замуж в Новосибирск. И только прожила с мужем неделю, как — война, и он ушел на фронт.

“Пойду работать на военный завод или буду опять проситься на фронт, а Лилю отдам в детдом — она уже большая”.

Лора обращалась в военкоматы в тех местах, где они останавливались, двигаясь постепенно на восток. “У меня муж пропал без вести”,— подкрепляла она свою просьбу. “А как ребенок? Если вас убьют, дочь останется сиротой”. Лора отвечала убежденно: “У нас в стране сирот нет, будет воспитываться в детдоме”. Но на фронт Лору не брали.

Она описала Варе свою жизнь с журналистским огоньком, с юмором. Но кончалось письмо грустно. Лева, конечно, погиб, хотя официально это не установлено, она одинока, работа в столовой ей не по душе.

Варя, человек практичный, ответила осторожно — остерегала Лору от непродуманных решений. Работа в столовой обеспечивает питанием ребенка, и старая хозяйка присматривает за девочкой. Устроиться на завод, где Варя работает бухгалтером, нетрудно, но кем, по какой специальности? “Ты пишешь: только в цех, к станку, только чтобы делать своими руками снаряды, но разве ты можешь работать у станка? Этому надо обучаться. А пока остается одно: разнорабочей, таскать тяжести, уборщицей — возить грязь. Заработок низкий, рабочая карточка обеспечит хлебом, остальное — обед в заводской столовой и редко — выдача по карточкам.

Впрочем, я не хочу тебя пугать, решай сама. Жить можно у нас с мамой, но мы обе работаем. Как ты устроишься с Лилей, не знаю, садики переполнены”.

Весной сорок третьего Лора переехала в Новосибирск и пошла работать на военный завод, эвакуированный из Москвы. Завод выпускал снаряды. Лоре пришлось первые месяцы таскать тяжести и убирать токарный цех. Было трудно, однако Лора знала, что делает нужное для фронта дело, и была довольна. Она хотела стать к станку — точить корпуса снарядов. Старый мастер, дед Гусаков, которого она просила взять се в ученицы, не отказал, но заниматься с нею не имел особого времени, да, видно, и не надеялся на успех.

— Дам-ко я тебе хорошего наставника,— сказал как-то мастер и крикнул: — Корюшкин, подойди, дело есть.

Из глубины цеха отозвался тонкий голос:

— Сейчас.

К ним подошел мальчик лет тринадцати-четырнадцати. Гусаков попросил его поработать с Лорой и оставил их одних.

— Поучить можно,— сказал малый раздумчиво,— но когда? У меня норма, я ее выполняю.

Лоре было неловко отвлекать делового паренька, она сказала робко:

— А если после смены или в перерыв?

— Хлеба дашь, тогда согласен, а без еды какой я учитель? Не потяну.

Сеня Корюшкин работал хорошо, учить взрослую тетеньку ему понравилось — он был специалистом, она — просто теткой. Однако ловкой и настырной, и дело быстро пошло на лад. Год физической работы в Барнауле прибавил силы в руках, но главным двигателем оставалась, как всегда, Лорина одержимость. Она хотела делать снаряды своими руками — она научилась работать на токарном станке.

Тут все складывалось хорошо. Горе было с Лилькой. Оставлять ее дома одну, под замком было опасно — мало что придет в голову ребенку.

Были дни, когда у Вари, ее матери или у Лоры не совпадали часы работы, тогда за девочкой присматривал тот, кто дома. Но в другие дни Лоре приходилось брать ребенка с собой, что официально запрещалось, однако матери с неустроенными детьми были, приходилось с этим считаться. Лилька часами играла где-нибудь в уголке, поближе к матери, чурочками и кольцами из металла. Девочка почти не бывала на свежем воздухе, питалась плохо, была такой худенькой и бледной, что на висках и руках просвечивали голубые жилки, а под глазами лежали тени, отчего глаза были еще больше и печальнее.

Однажды о Лильку чуть не споткнулась предзавкома, обходившая цех,— женщина энергичная и громогласная. Она крикнула:

— Чей это недокормыш путается под ногами? — Ей объяснили чей, она поговорила с мастером, потом подошла к Лоре.— Приходи в завком, принеси документы, поставим ребенка на очередь в санаторный детсад. Говорят, муж у тебя погиб, значит, будешь ждать не так долго.

На следующий день Лора захватила с собой паспорт, эвакуационный лист, справку из института.

— А где похоронка на мужа?

Похоронки не было, Лора объяснила почему.

— Так он не убитый, а пропавший. Все равно должно быть извещение.

Лора не могла объяснить, почему его нет. Лилю поставили на очередь в садик, но сказали, что первоочередницей она быть не может и ждать придется долго. Если, конечно, Лора не добьется извещения о муже.

По дороге в цех Лора заплакала. Это случалось редко — она привыкла держаться, быть твердой всегда, во всем. Разговор в завкоме разбередил ее горе. Но не только это — разговор обидел ее, был жесток, поражал бездушием. Смерть Левы, подтвержденная военкоматом, оформленная справкой, была условием устройства дочери, даже не устройства, а спасения: Лилька тощала и хирела на глазах. Лоре не верили, что отец ребенка погиб, пропал. Но как можно “добиваться извещения”?

“Смертей много, у людей притупляется сочувствие, они теряют осторожность и такт”,— Лора уже старалась оправдать сотрудницу завкома, но убедить себя в се правоте не могла.

В цех она пришла заплаканная, расстроенная. Перерыв кончался, она не успела пойти в столовую.

— Где ты была, девушка? — к Лоре подошла уборщица, тетя Дуся, с миской в руке.— А я тебе второе несу, выпросила. Талончики занесешь. Перекуси. Э, да никак ты плачешь, что, дочку в садик не берут?

Лора заплакала сильнее и закрыла лицо руками. Подошли еще женщины: чего это она — обедать не пошла, плачет?

На них наскочила Ивановна, цеховой профорг.

— Что за собрание — перерыв кончается. Ей объяснили, отчего плачет Лора.

— Дите некуда девать? А ну, мамаши, признавайтесь, у кого бабка дома с детьми сидит?

Женщины молчали. Может, не было бабок, а может, не хотели сказать — понимали, куда клонит Ивановна.

— У меня мама сидит с сынишкой, я поговорю с ней, сказала молодая тихая женщина, тоже станочница, Надя Смирнова.

На следующий день она подошла к Лоре:

— Мать согласилась на недельку, приводи дочку. Захвати что покушать.— И дала адрес.

Лора начала водить Лилю к бабе Мане Марии Тихоновне, пожилой женщине. Девочку она встретила ласково. Пятилетний внучок ее, Саша, обрадовался компании. Поначалу Лиля дичилась, но вскоре ребята разыгрались и через несколько дней подружились. Неделя прошла, баба Маня оставила Лилю еще на неделю, а затем уже не назначала срока.

Сашенька привязался к Лиле, оба не очень бойкие, они хорошо играли вместе. Саша сказал матери:

— Лиля хорошая, она не дерется и не кусается.— В детском саду его, трехлетнего, укусила девочка, и он не забыл. Мальчик добавил: — Знаешь, мама, я люблю Лилю, она такая худенькая, слабенькая — мне ее жалко. Когда война кончится, я на ней женюсь.

Через месяц Лиля начала поправляться. Лора давала дочке достаточно еды,— Надя и ее мать добавляли что могли,— хватало на обед и на ужин. Дети гуляли вместе, после обеда спали. “Пускай девочка ходит,— говорила Мария Тихоновна,— мне не в тягость, а Сашеньке веселее”.

Лора радовалась за дочку, думала, как отблагодарить бабу Маню, но только чтобы не обидеть ее или Надю. Проверила свой чемодан, немало добра оттуда уже было снесено на рынки. Достала шерстяной шарф, связанный тетей Соней. Шарф был красный, молодежный, цвет подходил для черноглазой Лоры, но что скажет баба Маня? Может, отдаст Наде, тоже неплохо. Лоре было немного жаль шарфа — когда она держала его в руках, ей вспоминались тетушки, о которых ничего не было известно.

Все же Лора решила расстаться с красивым шарфом. Мария Тихоновна приняла подарок охотно и даже, к удивлению Лоры, спросила, новый ли шарф, пощупала и посмотрела на свет.

Через несколько дней, когда Лора пришла вечером за дочкой, в комнате у Смирновых вкусно пахло жареным луком и шкварками. Баба Маня скомандовала:

— Ребята, ложки-тарелки на стол! — Подала кастрюльку с пшенной кашей и сковороду, на которой еще скворчали кусочки сала и золотились колечки лука.— Садитесь, детки, и ты садись, поешь с нами.— Баба Маня похвалилась — выгодно сменяла Лорин подарок.— Добрый кусок сала дал дед, да еще пяток луковиц в придачу, на радостях — младший сын вернулся с фронта. Правда, без ноги, но живой. Говорит: “Бабы плачут, а я им: дуры, радоваться надо. Подарю этот кашней сыну, шею повязывать под полушубок — ишь, ясный какой, аж в глаза бьет”.

Кашу, слегка сдобренную салом с луком, ребята съели в минуту и застучали ложками, подчищая тарелки.

— А добавок? — спросил Саша.

— Добавка не будет, я вам и так хорошо положила, надо маме оставить на ужин. Завтра еще сделаем, не скучай.

— Ура! — крикнул Саша.— Лиля, ты тоже кричи “ура”. Это будет знаешь какой праздник? Самый наш главный праздник Великого Октября!

— Хватит болтать,— баба Маня погнала детей из-за стола.

— А чай, чай будет?

— Будет, вот заварю счас морквы сушеной, будем чай пить.

— С сахаром?

— Ну вот еще — с сахаром, морковка и так сладкая.

Лора по дороге домой думала: какое счастье для нее, для Лильки, что встретилась ей такая добрая женщина. И подарком распорядилась самым умным образом. Тут мысли Лоры перешли на деда, который празднует возвращение покалеченного сына. Столько смертей, столько убитых, такая жестокая и страшная война, может, и она порадовалась бы, вернись Лева пусть и покалеченный, но живой.

Когда за ребенка не тревожишься, и работа спорится. Лора начала перевыполнять норму, и на ее станке уже второй день стоит маленький красный вымпел.

Но для Лоры главное не вымпел, не честь, а количество отточенных корпусов. “Чем больше снарядов — тем ближе победа”. Красное полотнище с этой надписью протянуто в цехе от стены к стене.

Болят плечи, болит спина, гудят набрякшие ноги, в животе полощется жидкий столовский суп. Хочется посидеть, ноги поднять, полежать, вытянуться. Ничего, переживем, перетерпим. До конца смены два часа.

В РАЗОРЕННОМ ДОМЕ

Аксинья Кузьминична

Как мы первый год в Зуйках жили? Ой, как жили — вспоминать страшно. Дом наш каменный не сгорел, но остались одни стены — ни рам, ни дверей, ни крыши. А вражины в одной половине подпол себе вырыли поглыбже, от нашего огня прятаться, так еще бы чуток — и стену одну завалили. Печку не порушили, ее мой свекор покойный клал, он был мастер печки класть. Все, что было деревянного, пожгли, хорошо, хоть полы на кухне целы оставили, видно, там и спали.

Пришедши на свое место, и обрадовались и всплакнули. На крышке от погреба состроили мы с Гришенькой салаш из чего-ничего. На огороде нарезали сухих будылей, выросли там репей да чертополох страшной силы, пособирали по селу разных прутьев да веток, попадались и доски небольшие — все пошло в дело Однако понимали — в таком салаше не зимовать. А тут еще беда — никак не упомню, где мы сундук зарыли. В нем мучка, в нем сальца кусок, так нам нужные.

Вскопала я две гряды, посадила картошку, какую в подполе по углам землей заваленную нашла да что с собой притащили из Селихова. У детей отняла, на глазки порезала. Ой, и вспоминать тошно! В своем дворе все углы обшарили, где что обронено было — корку, обмылок, веревку, банку, тряпку — все подобрали, в другие дворы, пустые, Гриша тоже забегивал. Он первый мой помощник и добытчик, то свеклину где-то выкопает, то как-то коробку с манкой в паутине нашел, мы червей повыбрали, провеяли. Ели, что делать — голод не тетка. А то вдруг банку принес жестяную, не раскубренную, с картинкой: баба румяная ест чтой-то с ложки, смеется — вкусно ей, а написано не по-нашему. Я Грише приказываю: брось банку в яму, нам ее не раскрыть—по ней стукнешь, а она стрельнет по глазам или вовсе голову снесет. А Гриша просит: я потихоньку дырочку просверлю,— и давай гвоздем шкрябать. Оказался джем яблочный — вот счастье-то было!

Пришли саперы — мины выкапывать, а то мы далее улицы да огородов и ходить не смели. Пожалели нас солдатики: как ты, мать, с малыми зимовать будешь? Разобрали, что от сараев неспаленного осталось, уладили угол дома, где кухня была, лозы нарезали, привезли цельную машину — плетень плесть, потолок закрывать. Это уж мы потом с Гришей делали, плели да глиной обмазывали. Они и другим помогли, кто с детями: кому землянку вырыли, кому окна забили фанерками да картонками от немецких ящиков-коробок.

Ушли солдатики, оставили нам кой-чего, поделились. Хлеба у нас давно не было, поели — повеселели.

Лето прошло, подошла осень.

К Октябрьским праздникам привезли на село хлеба печеного и всех солдаток оделили. Да еще дали соли — полкило на семью. Обрадовались мы: хлеб — это одна радость, другая радость, что о нас позаботились.

Принесла я домой две буханки, положила на стол, а ребяты округ собрались, к буханкам тянутся, хлеб нюхают — хлебный дух им сладкий. Отрезала всем по ломтю, сольцой посыпала. Едят хлебушко, и такие, вижу, счастливые — куски большие, немереные.

Пришла Тася, говорит: еще и почту привезли. Взволновалась я — где ж та почта, где искать? А ее в ящик поклали, под навесом, где раньше сельпо было. Дом тот сгорел, один навес остался. Почтарей-то еще не было. И почта еще не ходила, первый раз привезли.

Послала было Гришу письма поискать, потом испугалась — проглядит малый. Сама побежала.

Долго я те письма перебирала, пока нашла для меня писанные. Одно от Феди, другое — похоронка на Федю, полгода как послана. Умер в госпитале от тяжелых ран, похороненный в Брянской области, братская могила в таком-то месте.

Прочитала я похоронку еще по дороге. Плетусь, ноги не идут. Тащусь едва живая. Не плачу. Не знаю почему, слезы нейдут. В голову стучит, что не надо:

Гармонист, мой гармонист,

Рубаха атласна,

За тебя, гармонист,

Замуж я согласна.

Думаю: сказать детям или не говорить? Такие они были радошные — хлеб-то ели

Гармонист, гармонист,

Рубашечка алая...

Вошла в дом, села на скамейку, Гришенька мой спрашивает: есть ли вести от папы? Тут я про письмо вспомнила, еще не прочла его. Прошу — читай вслух.

Читает письмо сынок, а как дошел до конца, прочитал последние Федины слова, не стерпело мое сердце, прорвалось слезами.

День плачу, два плачу, остановиться не могу. Все делаю, что надо, а слезы текут и текут. Потом затихла.

Знал он, видно, что мы не свидимся. Я тоже знала, но наперекор надеялась.

Февраль 1943 г.

...Не писал долго, от почты был оторванный, но мы выбрались. Покуда живой. От вас теперь далеко. Бьем врага со всей ненавистью. Столько навидались фашистского злодейства над женщинами, над детьми и старыми людями. Где вы, семья моя дорогая? Хоть бы спастись тебе с ребятами, а уж со мной ладно, что будет — я солдат. Готовимся к бою, идем вперед. Прощай, жена моя Ксюша. Твой навеки муж Федор.

А я жду-пожду мужня письмеца,

А все нет письма, нету весточки.

А пришло письмо, письмо черное,

Похоронка пришла — горе горькое.

А мне в сердце впилась змея лютая,

Подломилися мои ноженьки,

Потемнело в моих глазыньках,

Упала я наземь и встать не могу.

Уж теперь я не мужняя жена,

Уж теперь я горькая вдова.

Не оставьте меня, люди добрые,

Не покиньте меня одинешеньку

С малыми детьми-сиротинками.

Гробова доска не подымется,

Милый муж домой не воротится.

Перед зимою в разоренном доме страшилась я очень. Тася звала к себе, у нее полдома уцелело, да соседка к ней попросилась с двумя ребятами. И без нас целый табор. Говорю: замерзнем, так придем. А мне-то хотелось своего угла, такая охота дом поднимать — сил не жалела, работала с рассвету дотемна. Да и горе надо было работой измотать, чтобы стишело. Работала, пока хоть что видать, не было у нас ни свечи, ни керосину.

Сундук, закопанный в огороде, все еще не нашли. А как бы нам сейчас эта мучка да сальце пришлись. Голодали очень. Вот ведь насмешка над памятью моей. Знаю — на огорде, а в какой стороне, не упомню. Знаю — поближе ко двору, а места признать не могу. Еще там одеяло теплое, пальто, но не это главное. Немцы нужник себе выкопали, неужели сундук нашли, когда яму рыли? Там копну, сям ковырну — нет сундука. Знать, немцам достался. На том и успокоилась, а сундук-то нашелся. Но не скоро. Потом скажу как — собака нашла. О собачке — впереди еще.

Сейчас скажу о добре, что мы собираем, копим. Сколько же дряни бережем! Платочки, кружавчики, салфеточки разные, крепдешиновые платья, туфли лаковые, коврики на стенку, кофточки, дырками вязанные, вазочки, покрывала из разных ниток. И все-то нам глянется, и всего-то нам хочется. А случись что, и ничего не надо, кроме рубашки, штанов, стеганки да сапог, одеяла да подушки. Вот они-то и есть самое дорогое наше имение.

Улыбаетесь? Да, правда ваша, и платок на мне дорогой, кашемировый, и пальто с норковым воротником. Надо же: опять нарядилась! А уж бабка — шестеро внуков.

Аксинья Кузьминична засмеялась, и ямочки на щеках слегка обозначились.

Колхоз свой мы вскорости решили восстановить. Собрались бабы, нас уже человек тридцать было, зима первая, разоренная, кончалась. Говорю: “Бабоньки, надо нам колхоз свой обратно поднимать” Меня председателем и выбрали. Ненадолго. Вскорости мужички, кто в госпитале лежал, приходить начали. Кто без ноги, кто без руки. Тут меня и сменили. Семфонд колхозный, где-то закопанный, не нашли, не там искали. Его потом, в следующую весну, откопали, да на зерне вырос какой-то грибок, пропали семена, но мы их распределили по людям для питания.

А к этой весне дали нам помощь небольшую от района. Сеять как след мы все равно не могли. Не на чем землю пахать, да и нельзя было пахать, еще в поле много мин было. Порешили так: сеем каждая у себя на огороде деляночку, соберем урожай на семена, а какую-нить малость поделим за работу, детям на кашку. И вышло нам с первого урожая по баночке литровой пшеницы. На три кашки, считаю.

Во вторую весну мы уже в поле вышли. Саперы поработали насчет мин. Все ж страшились мы. Но армия наша шла к победе, поднимала и нас работать. Из скота колхозного эвакуированного вернули нам трех лошадей, двух коров, а после Победы еще и быка племенного Марата, так знаменитого, что из других областей когда-то коров к нему приводили.

Так вот, во вторую весну мы пахали уже на лошадях, точнее сказать, на лошаденках, такие были заморенные, худющие, едва тянули. Но вытянули мы с ними ту весну, засеяли полюшко сколько своих семян было да то, что нам в помощь дали. Но хлеба мы все равно не видели, не оставалось в колхозе зерна. Огород нас кормил. Просо подсевали на грядках.

Теперь в Зуйках уже не колхоз, а совхоз. Скот да зерно, совхоз богатеет, и люди живут не бедно, дома большие, кирпичные, крыши железные. И кругом сады, у каждого хозяина огород. Поднимались, и государство помогало — ссуды давало. А более всего силушка наша да время — от зари до зари. И в бригадах, и в огородах своих, а то и пололи с фонарем на грядках. Во как!

И не поверишь, что была тут одна черная гарь, одно пожарище, а на нем мы бедовали — бабы с детишками да старики, которые от войны еще не преставились.

“Смотри, мама, собачка!” Витя показывал в заросли сорняков. Аксинья увидела не сразу. Грязно-серая собака, когда-то белая, с черными ушами, с пятнами на боках, выглядывала сквозь стебли пырея Уши прижаты, взгляд сторожкий — боится. Гриша посвистел. Мать остановила: “Зачем зовешь, к чему животную манить,— самим есть нечего”. Собака вышла из зарослей, остановилась неподалеку. Грязная, шерсть клочьями, хвост зажат меж задних лап. “Красавица”,— сказала Аксинья. Гриша предложил: “Назовем ее Белкой”.— “Тут надо два куска мыла, тогда, может, будет Белка”. Белка легла поодаль. Уходить ей не хотелось, подойти она боялась. Видно, немало досталось ей пинков и побоев.

Гриша нашел коробку из толстого картона, настелил сухой травы. Белка не сразу решилась, но потом стала спать в коробке. Полдня она спала, к вечеру убегала, но к рассвету возвращалась. “Она не голодная, — определила Аксинья,— знать, где-то промышляет”. Что достает Белка пожрать, узнали не сразу. Но однажды увидели возле ее места задушенную крысу. Этим тварям война была на пользу, всюду они водились.

Спала Белка чутко и при каждом шорохе вскидывалась лаять.

Прошло несколько месяцев, прежде чем Белка стала подходить к детям. Аксинью она остерегалась, та ее гнала, боялась, укусит маленькую Полю.

Но вскоре Белка отличилась, и Аксинья изменила свое отношение к собаке. Началось с того, что Белка стала поголадывать, может, крысы ушли, может, они исхитрились не попадаться собаке, не так она ловка, не кошка

И вот однажды Белка начала копать в огороде. “Бож ты мой, никак она щениться собралась,— удивилась Аксинья,— откудова только взяла?” А Белка копает и копает под одной из грядок и носом фырчит. Может, крот под грядками? Оказалось, не крот. Собака старалась и рыла все глубже, пока Аксинья не взяла лопату — помогать. И что же? Докопались до сундука зарытого. Вот радости было. Мука, правда, отсырела и потемнела, сало сделалось темно-желтым и горчило, но Аксинья знала, что делать. Из мучки, прокалив ее на железном листе, варила болтушку, а сальце разжаривала. Вот и все. И Белка получала в награду свою порцию супа, разведенного водой, которой ополаскивали сковороду.

Так и осталась собака у них жить.

Наступил наконец день, когда Гриша вымыл ее в речке с мылом. К этому времени острые уши у нее уже стояли торчком, а хвост завернулся кренделем.

Белка почти забыла войну, повеселела собака. Только трактора боялась, еще — самолета. И слов немецких не любила. Но так с ней шутили редко. Она знала команду “На место!”. Слушалась и любила Гришу. Он был ее хозяин, она — его собака.

Года два после Победы объявился старший Федин брат, Павел. К нам приехал не сразу, вперед прислал письмо. Был он раненый и контуженый, а вышел из госпиталей — женился в чужих краях. Я ему отписала, что Федя убит, и как мы с ребятами домой вернулись, и как теперь живем.

Задумал Павел нас навестить и приехал, да не пустой, а привел с собой теленка — телушку, худую-худющую, вшивую-превшивую. Где-то по дороге на буханку хлеба выменял.

Уж я за ней ходила, и вычесывала, и выискивала, и керосинцем мазала. Оправилась телка, а на третий год отелилась, бычка принесла, начала доиться, и стали мы с коровой. Рыженькая, а на лбу белое пятнышко, похоже — розочка. Так и назвали Розой. Красавица была на деревне первая. Доилась хорошо, молока давала много. Ожили мы с ней, сыти сделались.

Косили мы к тому времени свободно, можно было везде, мины повыбрали. Никто у нас за это время не подорвался, кроме одного мужика. Нехороший был мужик, вредный. Шарил по домам, по дворам, пока хозяев не было, заборы ломал, полы. Говорил, что вернулся в село первым, а люди знали: врет, был он и при немцах. Он не воевал, нашли у него болезнь какую-то внутреннюю. Жадный был мужик до ужасти — и траву косить и лозу резать кинулся первый. Вот и подорвался на мине. Я его не жалею. Он у нас дверь украл. Как-то зашла к нему, глянь, а в сенцах наша дверь навешена. Как свою дверь не узнать? Я в нее, может, тысячу раз торкнулась. Говорю: “Дядя Яков, никак это наша дверь из избы в сенцы”. Он зашумел, замахал на меня: не выдумывай, баба. Ясно дело — такой не отдаст. Вот его Бог и наказал.

Любила я свою коровушку, да как не любить — я ее выходила, она нас кормила. И надо ж, какое случилось несчастье. Опять же война проклятая, нет-нет да и протянет лапу свою костлявую. Набрела наша Розочка в лесу, когда со стадом паслась, на виток колючей проволоки. Недоглядел пастушонок. Прицепилась, ржавая, к задней ноге, запуталась корова, ловкости-то у них нет. Испугалась, побежала. А проволока на ноге и бьет прямо по вымени. Домой кинулась коровушка, ко мне. Прибежала — вымя все в ранах.

Что я только не делала: и подорожником, и золой, и пометом куриным. Загноились раны, распухло вымя. Не ест Роза моя, только воды просит. Слабнет. Выпросила подводу у председателя, поехала за ветфельдшером, привезла. Посмотрел, говорит: поздно позвала, резать надо, сдохнет корова.

Боже ж мой, как я плакала, как убивалась, как по человеку родному. Забили корову, мясо продали, сами поели, а я не смогла.

И опять мы без молока. Телочку купили на те деньги. Только никакую корову я не любила больше, как Розу

В сорок шестом году, как исполнилось Грише пятнадцать, отвезла его Аксинья в Орел, определять в железнодорожное училище. Надо парню профессию дать, хорошо бы выучить на машиниста.

Жизнь была еще трудная, малый рос впроголодь, был бледный, тощий, шея длинная, щеки впалые. Забраковала его медкомиссия. Сказал начальник Аксинье: “Подкормить его надо, мамаша, пусть поправится, на будущий год примем”. Она в плач: “Как я его подкормлю, чем? У меня трое на одних руках. Да он, миленький мой, сколь трудился, мне помогал: и копал, и сеял, и плетни плел, и воду с речки таскал, и дрова колол, все на одной похлебке. С чего ему толстеть было, тут и рость не с чего. Возьмите, пожалейте нас”.

Приняли Гришу. Начал учиться, старался, хоть и трудно ему было. Позабыл, что в школе проходил. Да и сколько он в школе был? Сидит над учебниками — не понимает, ручку с пером в пальцах не уладит, загрубели, задубели руки. Может, не сладил бы парнишка с ученьем, да, спасибо, нашелся добрый человек в училище, мастер по слесарному делу. Был раньше машинистом, а теперь, после ранения, в училище да по совместительству на старом маневровом паровозе, через ночь. Начал он изредка брать с собой Гришу, все ему показывал, научил с паровозом управляться. Мастер говорил: “Учебники — это хорошо, это теория, а паровоз тебе будет практика”. И верно: начали учебники для парня проясняться. Повеселел Гриша — ученье на лад пошло.

Принимали их в училище — одели и обули. Шинелей тогда форменных не было, не из чего шить, дали ватные стеганки, брючонки нетеплые, миткалевые, ботинки на резиновой подошве. Сказали: обмундирование даем на два года, берегите.

Гриша парень хозяйственный — ботинки взял на два номера больше: нога за два года вырастет, ботинки малы будут. А что сейчас велики, он потерпит. Набьет носки газетой. Года не прошло, потрескались в ботинках верха.

Отпустили ребят домой на Октябрьские праздники. И велели приодеться и харчей подхватить сколько-нибудь. Только отпуск дали небольшой — с дорогой три дня.

Отправился Гриша поездом бесплатно, а там надо было ловить попутную машину, автобусы не ходили, или проситься на подводу, может, подвезут. Не вышло у Гриши, никто не посадил, попутных было мало, и стеснительный он: два раза руку поднял — не взяли, третью машину сам пропустил. Так и шел двадцать километров пехом.

Пришел к ночи, в расстройстве: оторвались у ботинок подошвы, насилу добрел. День в дороге прошел, значит, завтра в обратный путь.

Накормила Аксинья сына чем могла, за куском хлеба к соседке сбегала, картошка своя, правда, без масла, зато с яичком. Вымыла мать Гришу возле печки, велела на печь лезть, к ребятам, а сама подхватила его ботинки и побежала к деду Самохвалову, сапожнику, Христом-богом просить, чтобы починил к утру парню ботинки, да понадежней.

Дед Самохвалов повертел, посмотрел и сказал: починить нельзя, ботинки не рантовые, на клею, если гвоздями прибить, на два дня хватит, а клея у него нет, да и верха худые. Лучше эти ботинки бросить.

Аксинья загоревала: и так бед хватает, а тут еще с обувкой. Где ее взять? Закряхтел дед, полез па чердак, вернулся с крепкими башмаками — кожаные, на толстой подошве. Немецкие. С убитого немца снятые.

Аксинья говорит сапожнику — не знаю, подойдут ли, а про себя думает: “Ну как не захочет Гриша этих ботинок”. Спрашивает деда, что он с нее возьмет. А дед ей: “С ума сошла, баба, чтоб я тебе, солдатской вдове, немецкие ботинки продавал? Тащи домой, пускай малец померяет, а эти фезеушные я как-нибудь на гвоздях улажу”.

Пришла Аксинья домой, Гришенька ее спит крепким сном. Отерла Аксинья башмаки немецкие, смазала старой корочкой от сальца, поставила на пол возле печки, сама на постель легла, а спать не может. Башмаки спать не дают. Взглянет на них — на сердце нехорошо. А что нехорошо, не знает. Плохо и плохо. Встала, вынесла ботинки в сени. Легла, но опять же не спится. О судьбе своей раздумалась, о детях, о Грише, как ему тяжко пришлось, да и конца не видно, сколько трудного им всем переносить. Еще только война кончилась, еще кругом разорение и горе.

Вот и вставать пора, сынка кормить, да в обратный путь провожать, и к деду Самохвалову за ботинками бежать, за фезеушными.

Гриша проснулся, принесла Аксинья башмаки из сеней. И как угадала: не хочет Гриша их надевать. Заволновался, раскипятился — куда она его ботинки дела, да он лучше проводом подошвы прикрутит, чем с немца убитого ботинки наденет. Она ему: они нас дотла разорили, что значит пару ботинок взять? “А что ребята подумают, что скажут? Не хочу!”

Побежала Аксинья к Самохвалову. А тут вроде подарок ее ждет. Дед говорит: а ну, думаю, как не захочет парень немецких башмаков. Гляди-ко, всю ночь работал и вон что смастерил: из двух пар — одну, советско-немецкие ботинки, и не поймешь, где что. Дед смеется, улыбается и Аксинья, благодарит деда.

Неплохие башмаки получились. В них Гриша ушел и носил их до новой выдачи. А рос парень плохо, расти еще не с чего было.

Даже из тех трех яиц, что дала мать кроме картошки печеной Грише в дорогу, два взял паромщик за перевоз. Я, говорит, тебя туда даром перевозил, у тебя ничего не было, а теперь с тебя двойная плата.

Разные бывают люди.

Вырос Гриша, стал Григорием Федоровичем, знатным машинистом. Практику у него проходят ребята из железнодорожного училища. Эти уже одеты-обуты в лучшем виде — в шинелях ходят, с золотыми пуговицами, да все такие здоровые, в пятнадцать лет усатые, рослые.

И два сына Григория Федоровича, вслед за отцом, пошли работать на железную дорогу. Небалованные выросли, воспитаны в строгости, да и как иначе.

Детство свое Григорий Федорович помнит хорошо.

ХЛЕБ НАШ НАСУЩНЫЙ

Мария Николаевна

Шуба, шубка беличья, нарядная. Теперь просто одежка: днем надеть, ночью — прикрыться. А в дороге и под голову положить.

Уехали из Саратова. Боялись второй военной зимы, хищных немецких самолетов.

И вот первое утро в селе Алтайском...

Дети едят хлеб — по толстому ломтю отрезала Маша каждому. Настоящий ржаной хлеб, хорошо пропеченный, душистый, с поджаристой нижней коркой — подовый. Хлеб она смазала маслом, золотистым топленым маслом в крупинках. У масла свой аромат — свежеистопленного сливочного. Хлеб с маслом — уже чудо.

А сверх масла еще мед — гречишный, густой, темного цвета. Дух меда не заглушал духа ржи и масла, и все три духа наполняли дыхание детей и матери, успокаивали, обнадеживали сытостью.

Маша смотрела на жующих детей, на блаженные лица, перемазанные маслом и медом, и сама наслаждалась щедрым алтайским завтраком.

Хлеб Маша получила по аттестату за три дня сразу, а масло и мед выменяла на базаре, пока дети еще спали, на рубашку Николая.

Что ждет их впереди — неизвестно, и еще надо добраться до места, но голодная саратовская зима позади, кончилась жизнь у чужих безучастных людей, которые выбрасывали в мусорный ящик хлеб, проросший зеленой плесенью, и позади ужасная болезнь Митеньки, которого едва удалось спасти.

Сколько раз за минувшую зиму Маша каялась, что не послушала мужа, не поехала к старому Пылаеву в Казахстан. Она не хотела обременять да и просто побаивалась старика. Конечно, она поступила самовольно, поехав в Саратов, и там все сложилось не так, как она надеялась.

Машу обещала принять жена профессора Лагодина — два пожилых человека жили в большой квартире. На Машин звонок из Москвы профессорша ответила согласием: да-да, они потеснятся, конечно, что делать — война, общее бедствие. Маша не расслышала в ее голосе сомнения, но вскоре убедилась — кто не задет войной, не всегда способен понять тех, кого война прогнала из дома.

В профессорской квартире был свой устоявшийся порядок — и расстановка мебели, и пожилая услужливая домработница, и часы приема пищи и занятий профессора с аспирантами. Прошло десять дней, и все еще не было решено, в какой из трех комнат можно поселить Машу с детьми. Они спали то на одном диване, то на другом, а вещи лежали нераспакованными в прихожей. Тягостным для Маши было и то, что все ее попытки обособиться в еде встречали сопротивление Лагодиной, женщины любезной, светской и для Маши еще более далекой, чем профессор, с которым она была знакома через Николая.

И Маша решилась: пошла в эвакопункт и получила ордер на маленькую комнату в старом одноэтажном доме. Хозяева квартиры, муж и жена Фалюкины, теснились против своей воли, неприязнь их к эвакуированной семье выражалась открыто. Не стесняясь, при Маше, навесили они замки на шкафы в коридоре и кухне.

Совсем бы Маша загрустила со своими ребятами, да нашлась добрая душа, соседка по дому Евдокия Терентьевна. То с детьми посидит, то очередь займет за керосином (за ним стояли сутками), то скажет, где что дают по карточкам, а это бывало редко, надо было ловить.

От Евдокии Терентьевны узнала Маша о своих хозяевах: оба — работники облздрава, он санитарный врач, работает в госпитале, поэтому не на фронте, а сын в военном училище, в другом городе. Когда началась война, кинулись Фалюкины запасать продукты. “У них масла топленого килограмм с двадцать, соли — полная наволочка, а муку просеивают каждый месяц — боятся червей. Про что другое не знаю, а это сама видела, случаем”. Пайки, которые получали Фалюкины, они не съедали, в кухне на керосинке часто сушились ломти черного хлеба, но пересушить все излишки не удавалось, заплесневелый хлеб выбрасывали в мусорное ведро. Маше с детьми хлеба не хватало, остающийся у соседей пригодился бы им, но Фалюкины проходили мимо Маши с таким неприветливым, хмурым видом, что просить она не осмелилась. А тут еще появился на кухонном шкафчике замок, глиняный горшок с солью, стоявший сверху, заперли. Нет, что просить, если они с ней не здороваются, не говорят.

В первую военную зиму Маше пришлось трудно, аттестата за мужа не было, ополченцев еще не перевели в кадры. Деньги присылал старый Пылаев, но их было мало, и Маша, договорившись с Евдокией Терентьевной, пошла работать в университетскую библиотеку на три дня в неделю — из-за карточки. Хлеб — главное их пропитание, да еще по детским иногда вместо хлеба пряники, единственное сладкое, заменявшее сахар.

Хлеб. Хлеб наш насущный. Теплая круглая буханка, которую прижимаешь к груди. Верхняя корка в трещинках и складках — слипушках. Нижняя, прижженная на поду, с мелкими угольками. Ржаной родной запах хлеба.

Первое время после революции у нас не хватало хлеба. Москва жила на скудной пайке: ежедневно в домовом комитете выдавали каждому жильцу восьмушку ржаного хлеба, из которого торчали колючие остья и соломины. Пекли лепешки из картофельной кожуры и гущи ячменного кофе, оладьи из мороженой картошки на рыбьем жире или касторовом масле.

Хлеб, хлебушко, хлеб-батюшко.

Помню хлеб детства, хлеб дореволюционных, хлеб предвоенных лет. Мирный хлеб.

Ситный — высокий пшеничный каравай, мягкий, с тонкой хрустящей корочкой; пеклеванный — из сеяной ржаной муки, светлый, но с запахом ржаного, блестящая светло-коричневая корка присыпана тмином: бублики, круто замешенные, тугие, чуть солоноватые. И просто ржаной, пористый, пахнущий хлебом хлеб!

Военные годы и два года после войны хлеб выдается по карточкам. В годы войны он тяжелеет, клекнет от примесей, быстро черствеет, превращается в камень. Таков был голодный хлеб Ленинграда.

Не было хлеба в селах, где выращивали рожь и пшеницу. Колхозы отдавали государству все — хлеб нужен фронту. Деревня ела картошку.

Теплая душистая буханка, я прижимаю ее к груди, она согревает, от нее идет сытый запах — благополучия, согласного труда, мира.

Родной наш хлеб, будь везде, будь всегда, корми всех досыта.

С осени, после выселения немцев Поволжья, опустел саратовский рынок. Изредка появлялись овощи, да торговали из-под полы хлебом и водкой.

Наступила зима. Женщины с раннего утра жались у ворот рынка, ждали, не приедут ли деревенские розвальни — хоть с чем-нибудь. И как только увидят сани, бросались, чтобы уцепиться за оглобли, за грядку, быть первыми, а за них цеплялись остальные и так бежали за старичком, привезшим по крайней нужде в деньгах мешок картошки или примороженную капусту, прикрытую армяком. Шумели, кричали, спорили, кто первый. Маша первой не была никогда, даже если случалось ухватиться раньше других за сани, ей доставались обычно последки.

Есть было нечего, в доме не было ничего, кроме кусочка шкурки от свиной грудинки, горстки ячневой крупы и засохшей половинки луковицы. Вот из этого и варила Маша однажды суп на керосинке, зная, что в ней плещется остаток керосина.

От кастрюльки шел вкусный запах, мало что последняя шкурка от грудинки, последняя горстка крупы, пахло настоящим супом. От этого мирного духа вспоминался дом, коммунальная кухня, кастрюли, кипящие на керосинках, вкусные запахи и разговоры о том, как лучше приготовить мясо. А теперь о мясе и мечтать не приходилось. Маша помешивала суп и слушала, как в комнате разговаривали дети.

Катя рисовала картинку — письмо для папы: вот дом, вот дерево, вот дым над крышей. Митя хватался за карандаш, чтобы рисовать на этом же листке, Катя защищала свой рисунок. “Дай, дай,— кричал Митя,— папа, папи, дай акандаш...” Маша вошла в комнату, перевернула листок: “Митя напишет здесь; а потом напишет мама, а потом будем кушать суп”.— “Суп, суп”,— заволновались дети. Письмо отложили, стали накрывать на стол. В дверь постучали. Это был студент с географического факультета: “Тут вам выделили как семье доцента Пылаева, возьмите, только она мороженая, и еще килограмм мяса, верблюжьего”,— он втащил в кухню полмешка картошки и сверток. Маша налила в тарелку супа: “Съешьте, пожалуйста, не хватает соли, но он вкусный, шкурка была соленая”. Суп понравился, все были довольны. Маше супу не досталось, но это теперь было неважно: надо было управиться с картошкой, придумать, где хранить мясо, и, главное, раздобыть керосина.

Близко к Волге, над взвозом, на пустыре, в стороне от домов стояла керосиновая палатка — деревянная будка в масляных пятнах и потеках, пропитанная керосиновым духом. Называлась будка попросту “керосинная”, или “карасинка”.

В отличие от довоенного времени, когда керосин, перелитый в металлические бочки с кранами, ждал покупателя, покупатель теперь днями ожидал, когда привезут керосин. Привозила его не автоцистерна, а мохноногая лошадка, в бочке, укрепленной на тележной оси. Рядом с бочкой висело ведро с литровым черпаком и двумя воронками, посудины гремели жестяным громом, его приветствовали радостными криками: “Керосин везут!”

Керосина было мало, его продавали прямо из бочки возле будки. Дядя Аким или жена его, тетя Мотя, отмеривали черпаком из нацеженного ведра под непрерывное напоминание: “Дополна, дополна!” Керосина хватало человек на сорок, вокруг бочки толкались, кричали, даже плакали. И можно понять: готовили все на керосине, в редких домах, старых, где-нибудь на окраине, еще были плиты и печки, город уже давно перешел на центральное отопление. На электричество был строгий лимит, пользоваться плитками запрещалось, сверх лимита приходилось платить в десятикратном размере, даже штепселя запечатывали в квартирах. Но варить надо, хоть что-ничто, а чайку, пусть даже без сахара, надо попить два раза в день — животы промыть, душу согреть. И у всех дети, детям надо кашку сготовить.

С керосином было мучение — его караулили днями и ночами, составляли списки, стерегли очередь, и особенно беспокоились первые, которые состояли в предыдущей очереди последними и оставались ни с чем. Никто не знал, когда приедет бочка опять, поэтому очередь была многодневной, постоянной — не прекращалась.

Последние номера из старой очереди все же выходили в первые. От того, не прозевают ли они бочку, зависела жизнь. Не в том смысле, чтобы умереть в случае неудачи, а в том, чтобы жить и кормить детей.

Возле керосинной стояла очередь из бидонов, канистр и бутылей. Стерегли эту очередь днем и ночью: стерег один человек, дежурный, а если ночью, то двое.

Первой в очереди была бутыль в плетенке, с тряпочной затычкой, за ней круглый бидон с горлышком-воронкой, за ним ржавая жестяная канистра, заткнутая деревянной пробкой, потом обыкновенный бидон с круглой крышкой, потом бутыль в корзине с соломой, за бутылью два жестяных бидона, выкрашенных масляной краской, за ними стеклянная четверть и при ней две литровые бутылки, за четвертью рваная кошелка с тремя маленькими бидончиками, за кошелкой большая канистра светлой жести, привязанная тонкой бечевкой к передним и задним соседям, и еще, еще, еще много разных посудин, больших и малых, чистых и грязных, и среди них, где-то в тридцатых номерах, два бидона — один Евдокии Терентьевны, другой Машин.

Во главе очереди, когда пришла на утреннее дежурство Маша, сидела женщина — закутанная в несколько платков, в валенках с галошами, с большим мужским зонтом, взятым не только от дождя, но и на случай необходимой обороны. Ночная смена — самая холодная и самая тревожная: могут навалиться пьяные хулиганы, могут пробиться скандальные захватчики, раскидать посуду, поставить свою, может притащиться пьяный мужик, пристать от нечего делать, наконец мало ли что,— могут появиться вражеские силы, поджечь деревянную будку, она вспыхнет, вот и сигнал фашистской авиации. Все-все может быть, вот почему ночное дежурство приравнивалось к двум дневным.

Раньше, в мирное время, керосиновая бочка разъезжала по дворам и дядя Аким или тетя Мотя кричали: “А вот карасин — карасин — карасин”. Теперь же бочка приезжала тихо, вроде бы украдкой, стараясь не очень заявлять о себе, чтобы не собирать толпу, чтобы поменьше крику.

Но дежурный обязан был оповестить очередников ударами железки о ведро, и этот набат, тревожный и радостный, все равно будоражил окрестных жителей, и они бежали, подхватив свои посудины, в безумной надежде: мало ли что, а вдруг им тоже достанется.

Бесконечная керосиновая забота отнимала много сил и времени у всех женщин. Маша на ночные дежурства не ходила — спасибо Евдокии Терентьевне.

Все же бывали дни без огня, без горячей пищи — холодная керосинка на кухне была пуста. Однако кипяток был: соседка приносила свой старенький самовар, воду кипятили щепками или чурочками.

Январь 1942 г.

...Что именно делаю? Я политрук, теперь старший политрук, веду работу среди бойцов, инструктирую политруков. Не могу заходить в часть на час-полтора, поговорить и уйти. Стараюсь быть с людьми, в деле. Дней пятнадцать, как я на передовой, поэтому не писал, прости. Недавно был в охранении с пулеметным расчетом. Попасть туда и выйти оттуда можно только ночью. Ночью обе стороны напряжены, вслушиваются, тишина обманчивая. Одна группа идет в разведку, другая, группа захвата,— добывать “языка”. То тут, то там вспыхивает перестрелка, и все ждут движения, внезапной атаки...

Сейчас я два дня на отдыхе в политотделе. От тебя ничего нет. Что-нибудь случилось?.. Беспокоюсь.

В феврале сорок второго, в морозы и метели, стало особенно голодно. Ехать в дальние деревни менять вещи на муку или крупу Маша не могла — как оставить детей? И потом, она боялась, рассказывали страшное: по дорогам нападают, отбирают вещи, продукты, кого-то покалечили, кого-то убили. Да и надо знать, куда именно ехать.

Что же делать, что? Маша чувствовала: она слабеет от недоедания, а ребята хоть и здоровы, слава богу, но бледны и худы.

В один из студеных дней Маша берет выходное платье, голубое с вышивкой, белую шелковую шаль с бахромой, серые новые туфли, две мужские рубашки, одевается потеплее и идет на толкучку. Одно название “толкучка” — кроме Маши пять-шесть женщин. Все с тряпками.

Красивое платье отдавали шить вместе с Николаем, он придумал вышивку на рукавах шелком... Маша шагает взад-вперед от ларя до столба, шагает час, два. Ноги замерзли, пора домой, никаких покупателей, а нужны такие, которые дадут не деньги — продукты.

Вдруг появляется шустрая женщина, быстро обегает всех, разглядывает, щупает вещи, возвращается к Маше: “Пойдемте со мной”. Маша боится, но идет — будь что будет,— женщина сказала “на продукты”. Пошли не в хибарку на окраине, как почему-то представлялось Маше, а в центр. Большой дом из светлого кирпича, квартира на третьем этаже. Шустрая передала Машу хозяйке: “Думаю, вам подойдет”. Та приглашает Машу в одну из комнат: “Покажите, что у вас”. Но Маша не двигается — она замерла. В большой светлой комнате на паркетном полу расстелена простыня и на ней гора золотистого крупного пшена, а рядом мешки с мукой, края отвернуты, в одном — серая мука с отрубями, размол, в другом — белая сеяная. Пахнет хлебным — вкусно, сытно.

Хозяйка рассматривает Машины вещи, назначает цену: шесть кило серой, три кило сеяной муки, пять кило пшена. Маша согласна, она согласилась бы на все: в доме нет ничего, кроме бутылки постного масла и четвертушки черного хлеба.

Только нести эти четырнадцать килограммов Маша не может, у нее нет сил поднять с полу свои наволочки. Вызывается помочь сердитая жилистая женщина — домработница, она отвешивала на безмене хозяйкин товар. Только вышли на лестницу, женщина принялась ругать хозяев: “Сволочи, спекулянты проклятые, наживаются на чужой беде... У них машина, всего полно, сыты по горло, скоро лопнут, да так и надо бы, ну, ненавистные, сгореть бы им... У тебя-то муж, поди, на фронте? Одна с детьми?”— “Да, на фронте, да, одна”.

Маша была довольна, даже счастлива — мука, пшено. Она уж отчаялась достать что-либо. Сердитая отказалась от денег, сбросила мешки с плеча: “Кушайте на здоровье”.

Мария Николаевна тут же поставила варить пшенную кашу и принялась месить тесто на лепешку. Какой будет ужин! Каша с постным маслом, кипяток с лепешкой. Надо позвать Евдокию Терентьевну: пир на весь мир! И дети подхватили: пир! пил! пир! пил!

Теперь, пережив войну и трудное послевоенное время, вспоминая прошлые годы, Мария Николаевна с благодарностью думает о добрых людях, которые встречались ей и помогали, кто словом, кто делом. Они возникали на ее пути в самые трудные минуты жизни, в безвыходных случаях, да, именно так, и теперь это казалось ей чудом.

Один из добрых людей, встретившихся Маше, спас ее от страшной беды. Заболел Митенька. Это было в самом начале зимы. Заболел дизентерией, чего всегда так боялась Маша. То он поправлялся, то опять возвращался понос. Не было нужного лекарства. Запущенная болезнь осложнилась диспепсией, мальчик слабел с каждым днем, перестал ходить, с трудом сидел в подушках, головка клонилась к плечу. Врачи из детской консультации не могли справиться с болезнью. Маша узнала от профессора Лагодина о старом детском враче, упросила, умолила приехать.

Старый доктор дал Маше четыре таблетки редкого тогда препарата, велел давать аккуратно через четыре часа и сказал, что ребенку нужна хорошая диета, чтобы он поднялся. Крепкий бульон, паровая котлетка, витамины — вот что сейчас спасет мальчика. Маша слушала доктора, а по лицу одна за другой скатывались слезы. Где она возьмет мясо? Где достать витамины — в аптеках их давно нет, овощей и фруктов нет в продаже. Старик взглянул на Машу и молча написал две записки. Одну велел передать знакомому на ветпункте,— она получит мясо, ей скажут, что и как можно из него готовить. Вторая записка была к аптекарю, он даст ей витамины. Доктор решительно отказался от денег и сказал, что придет через десять дней. Маша нe знала, как благодарить, ничего не могла сказать — расплакалась.

Она выполнила все, что велел врач. Через две недели Митенька бегал.

Поезд простучал коротко по мостику через узкую речку. Утренний туман повис над водой, над травянистыми берегами. Туман тихо поднимается, нехотя расставаясь с землей, истаивая в воздухе. Солнце еще не взошло, но высоко в небе, на тонких перистых облаках появились розовые отсветы солнечных лучей. Две лошади со спутанными ногами подняли головы, взглянули на поезд и опять принялись хватать губами росистую свежую траву.

Деревенька в несколько домов, круглый прудок, старая ветла над ним. И опять луга, поля, луга...

КСЮША И ФЕДОР

Аксинья Кузьминична

Войну вспоминать тяжко. А что до войны было, вспоминать тоже неспокойно. И трудного и горького хватало. Но пережить трудное помогала любовь. И теперь высвечивает любовь в памяти то радостное, что было. Правда, радостное тоже горчит. И от него слегка щемит сердце. Отчего это? Отравила нашу жизнь война, бросила свою черную тень на многие годы — и вперед и назад. И все же есть чему улыбнуться, есть на что порадоваться, оглянувшись сквозь эту тень.

Маленькая Ксюша любила отца. Помнит, как приходил он домой наработавшийся, усталый, голодный. И непременно шумнет: а где моя Аксинья Кузьминична? И она бежала, бежала со всех ног в его распахнутые руки и тут же взлетала, подброшенная высоко вверх.

Потом он ел, а она сидела у него на коленях. “Да отпусти ты ее, поешь толком”, просила мать, но он не отдавал дочку. Поев горячих щей с хлебом, ждал, когда мать положит картошки, и шептал Ксюшке в ушко смешную чепуху. “Ну, что я сказал?”— спрашивал он строго. Игра была в том, что он ничего не сказал, а так — каля-баля-маля,— но Ксюша должна была повторить. А она заходилась смехом: его светлая борода щекотала ей щеку и ухо, от него пахло ржаным хлебом, она была счастлива, что он пришел, она любила его и от этого всего смеялась и не могла остановиться.

Ей было тогда года четыре. Они жили на хуторе, который взял на себя отец по сговору со своими братьями,— они помогут строиться и поднять землю, доходы делить поровну. Но работа была тяжелая, доходов еще ждать да ждать, братья поостыли, помогали нехотя, мало.

Отец надорвался, таская бревна, пока довезли до больницы, изошел кровью. Когда это случилось, Ксюше было шесть лет. Она помнит похороны и как страшно и жалостно плакала и причитала мать.

Братья помогали молодой вдове с детьми,— кроме Ксюши еще двое мальцов,— но недолго. Мать возненавидела хутор, убивший отца. Революция освободила их от хутора, от долгов, они вернулись в село, в семью отца — Кузнецовых. К Пелагее с детьми надолго пристало прозвище “хуторяне”, Ксюшу и старшего брата Петю не хотели брать в школу, дескать, они кулаки. Но потом было разъяснение, как понимать слово “кулак”, и Аксинья пошла учиться.

А мальчиков, Ксюшиных братьев, забрал дядька, Пелагеи брат, который давно в Сибирь перебрался. “Воспитаю,— сказал,— к делу приучу, а тебе хватит дочь вырастить”.

И правда — воспитал, вырастил. Потом их война забрала. И не вернула

Ксюша еще молоденькой была, еще девки ее за свою не считали, так — девчонка. А парни стали заглядываться. Личиком была хороша и певунья одна из первых — голосок звонкий, не такой сильный, но чистый, верный.

Петь Ксюша любила, песня ее и тянула на улицу. Пели дружно, складно, песен знали много: долгих — душевных и веселых — шутейных.

Мать сердилась: рано еще тебе гулять. Аксинья смеялась: а я разве гуляю? Я песни играю.

Приметил ее Федор-гармонист и стал из девчат выделять. То запеть попросит,— у Ксюши, мол, хорошо выходит,— то вдруг сам споет:

Глаза у нее василечки,

Коса у нее золотая,

Гляжу, не могу наглядеться,

А сердце в груди так и тает.

Споет и скажет: “А это Ксюше романец”. Правда, глаза у нее не голубые, а светло-карие, цвета лесного ореха, коса не золотая, а темно-русая, но Аксюта все же смущалась, краснела, пряталась за девок.

Село большое, не один парень с гармонью, а на их конце — Федор, один из братьев Матушкиных, из большой семьи, деловой, с крепким хозяйством. Шестеро братьев, шесть сестер — было кому работать. Ладный, веселый парень, не так чтобы красивый, но с лица приятный. А красавец у них старший, Павел, и девки на него заглядывались и об нем сильно задумывались. Только он насчет девушек был строгий. Возраст ему давно подошел жениться, уж и второго за ним оженили, а он все еще ходил холостым. Правда, времени у него гулять не было, отец работал в Юзовке на шахтах, хозяйство оставил на старшего сына. В семье его уважали, и мать, нравная старуха, никогда не шпыняла и слушала. Был он строгий, но тихий, голоса не повышал — уважительный парень.

И вот однажды Павел Матушкин подъехал к дому Кузнецовых, бабки Аксиньиной по отцу. Подъехал на бричке и не один, а с дядюшкой. Пелагея, мать Ксюши, испугалась, она после смерти мужа легко пугалась, а бабка догадалась сразу: это, говорит, не иначе — сваты, а кого сватать, девок невыданных у нас нет. Вот так: Ксюша и в счет не шла. Оказалось, приехали-то как раз по Ксюшу!

Она, как увидала Павла, стрелой через сени в огород, за кусты. Спряталась, стоит, а сердце колотится и щеки горят. Такой парень, всем желанный, и к ней, девчонке, едва шестнадцать исполнилось! Стоит Аксюта за кустом и гордится — и весело ей, и страшно. Только одно плохо — Павла она нисколечко не любит, да и что это он надумал, не понять

Тут ее мать зовет: “Иди, не срами меня, ты не маленькая — убегать, ишь невеста выросла. Ступай в избу ответ давать — тебя Павел Матушкин за брата своего, Федора, сватает”.

Вспыхнула Ксюша, рассердилась: с чего это Федор взял, что я за него пойду? Мы с ним и парой никогда не ходили и у калитки не стояли. Досадно ей, что она ошиблась, на Павла подумала, а он-то, может, о ней и не слыхал никогда. “Не пойду ни за кого!” Все ж вошла в избу вослед матери, порог переступила и стоит, глаза в пол уставила, слушает, что Пелагея отвечает сватам: рано еще, не доспела, мол, ягодка, не обижайтесь.

После этого сватовства Ксюша и на улицу ходить перестала. Как теперь с Федором встретиться? Но прошло несколько дней, наскучило дома. Федор подкараулил ее одну, как расходились, в проулке: давай, Ксюшенька, без сватов поговорим — с глазу на глаз. И так прижал к забору, что она было задохнулась. “Не хочешь за меня? Вовсе замуж не хочешь? Ну давай подрасти, я подожду”. Отпустил, и засмеялись оба. Легкий он был, веселый.

Ксюша в ту пору еще росла, правда. Росла и хорошела: девушку сватали, а это прибавляет красы, поднимает цену.

И опять запела Ксюша, повела песню под гармонь, а Федор нет-нет да и споет что-нибудь новенькое, романс, какого они еще не слыхали. Городские романсы любили не меньше своих деревенских песен. В них была завлекательная любовь, страдание, измены, разлука. Романсы рвали сердце.

Федор пел и поглядывал на Аксинью.

У калитки заветная груша,

Под которой встречались с тобой,

Где ты, милая девушка Ксюша?

Ты с другим, я теперя с другой.

Складно и сердце тревожит: а кто же другая-то? Ну и ладно, с другой так с другой. Если с Мотькой, так у нее глаз косит, с Нюркой, так у нее ноги кривые.

А как сватовство подзабылось, начали вдвоем с Федей на два голоса петь, он разучивал с ней “Канарейку”. Федор начинал:

— Зачем сидишь до полуночи

У растворенного окна?

Чего ты ждешь, о ком страдаешь,

Заветных песен не поешь.

Ксюша вступала:

Я раньше пела канарейкой,

Теперь пою, как соловей,

Я раньше пела для милого,

Теперь не знаю для кого.

А как только хор самодельный сладился при Доме культуры, что на месте избы-читальни открыли, оба начали петь в хоре и на пару тоже пели — называется “дует”.

На улице гуляли по-прежнему. Брали верх над песней частушки, кто кого перечастит, кто кого передробит.

Ксюша подросла, осмелела, плясать и частушки кричать была заводная.

А что это за гармошка?

А что это за баян?

А что это за парнишка

Хорошо играет нам?

Частушками перекликались, признавались, объяснялись, хоть и принародно, все ж и тайно — от сердца к сердцу. Кому послано, тот и поймет, кому сказано, тот и ответит.

Катится горошинка,

Идет моя хорошенька,

Вздымается по лесенке,

Поет веселы песенки.

Я любила, любить буду,

Не скажу которого,

Их в семье четыре брата,

Люблю чернобрового.

Пели, пели про любовь да и приманили ее, а когда Ксюша полюбила, пришло время Федору в армии служить. Уж последнюю неделю перед проводами гуляли до самой утренней зорьки, вот когда Аксинья узнала, что такое жгучий поцелуй, о котором пелось в романсах.

И еще раз приезжали сваты, и Аксинья дала согласие, а мать — благословение. Был сговор, Павел, брат Федора, и мать Аксиньи договорились о делах; свадьбу решили справить, как только Федор отслужит.

И у Ксюши с Федей было договорено обо всем — о письмах, о верности, о любви до гроба. Одно не сказал ей Федор: мать едва удалось уговорить, но Павел уговорил. Она была против невесты: росту Аксинья небольшого, тонкая, силы в ней немного, корчагу небось не поднимет, горшок со щами в печь не посадит, одна дочь, значит, набалованная, к хозяйству не приученная, и, наконец, главное — бедная она. Без отца выросла, в бабкиной семье, вдовья дочь, что у нее есть? А мать хотела женить Федора хорошо. За одной невесткой взяли сепаратор, за другой — маслобойку, теперь хотелось бабке получить вязальную машину, чулочницу, швейная у них была. А вязальная машина есть у Моти Косой. Старая надеялась, что сын в армии повзрослеет, одумается, приведет жену с богатым приданым. Семья у них не бедная, если прибавлять,— а начнешь убавлять, то и обеднеть можно. Им тоже девок выдавать, тоже расход, не доход.

Аксинья об этих разговорах не знала и, пока Федор был на службе, готовилась к замужеству не покладая рук: вязала, пряла, ткала, шила. Одних прошв да кружев навязала целую дорогу, часть рукоделья свезла в Волхов на рынок, деньги копила на сапоги, на баретки. С матерью голову ломали, как бы полушубок новый справить, но тут поддалась бабка — были у нее овчины, отдали шить скорняку. Готовилась Ксюша, работала, да и дома дела немало — мать стала прихварывать, за сердце хвататься, бабка старая, работать может что полегче, только неохота ей за невесткой, за внучкой. Все умела Аксюта, была и ловка и сильна на любое дело, подчас и на мужское.

Федор писал нечасто, но ласково, душевно, то “цветиком” назовет, то “канарейкой”, а то пошутит: “Смотри не выйди замуж за Федора Кривого”,— был у них такой мужик, бобыль и пьяница.

Вернулся Федор — повзрослел, раздался в плечах, в форме красноармейской, со значком комсомольским, просто красавец,— девки на нем повисли. А тут еще одна городская привязалась, из Мценска приехала, в гости к матери. На гулянье отбивать стала, бесстыдница, притирается, под руку хватает, в глаза заглядывает, напрямки любовь сулит:

Кабы знала совершенно,

Что вы любите меня,

Я б сказала откровенно:

“Дорогой, люблю тебя”.

Приревновала Ксюша. Ладно, та вяжется — городские, они нахальные, но Федор-то чего радуется, забыл, что он жених?

На Ильин день гуляли у бабки Глаши Глухой, у нее всегда снимали избу, большую, с просторными сенями, под танцы: ногами стучать — пол нужен. Тут мценская щеголиха Аксюту переплясала — взяла над ней верх. И все под Федькину гармонь. Хорошо ей, городской, у нее баретки кожаные, каблуки не стоптанные, а у Ксюши чуни самодельные, кожей подшитые.

И самой крепкой пяткой каблук звонкий не перестучишь. А тут все смотрят, подначивают: бери, мол, верх над городской, старайся. Не смогла переплясать мценскую гостью Аксюта.

Напоследок пожелала:

Ты, подруга, дроби, дроби,

Я уж надробилася,

Гармониста люби, люби,

Я уж налюбилася.

И не просто сошла с круга к стеночке, а вылетела из сеней, добежала до сеновала и там расплакалась. Поплакала, послушала — гармонь все играет, шумят, кричат, топают. Еще поплакала. А вот и затихла гармонь, расходятся, загомонили во дворе. Девушки позвали, она не откликнулась. Все умолкло. Вдруг воротца скрипнули, и увидела она в проеме Федора: он присматривался и прислушивался, плохо различая в темноте. Может, вот так, постояв, и ушел бы, да тут Ксюша чихнула. Федор засмеялся, схватил ее, зацеловал, на руки поднял, шагнул к сену. “Куда ты меня?” Ответил сердито: “Домой понесу, к мамке.— Отпустил, укорил со смешком: — Ты что это меня мценской плясухе сулишь? Ишь ты, “налюбилася”, когда только успела — за версту к себе не подпускаешь”.

Девки, какие постарше, советовали: “Поддайся ему, теперь уж все равно, раз сговоренные”. Но Ксюша не могла, хоть порой и хотела доказать свою покорность в любви Мать учила беречь девичью честь, да и самой хотелось по-хорошему. Знала: и Федор ее чистоту ценит.

Осень стояла теплая, хорошая, урожай собрали, а когда все было убрано, сыграли свадьбу. И в сельсовет съездили, и на другой день в церкви венчались — матери требовали.

Павел, изрядный плотник, загодя состроил им кровать из тесаных досок. На нее положили сенник нового рядна, а поверх перину и две подушки чистого пуха из Ксюшиного приданого, и наволочки, и простыни — все с кружевами и прошвами ее работы, а поверх всего — одеяло красного сатину, выстеганное Пелагеей к свадьбе.

Нарядную эту кровать поставили в сельник, летнюю комнату, что отгорожена в сенях. Туда и проводили молодых после свадебного застолья.

В сельнике прожили новобрачные свой медовый месяц. И хоть захолодало, все не хотелось переходить в избу, в горницу, жить кучей. Сколько их было тогда, Матушкиных? Свекровь говаривала не раз, что их теперь в доме тринадцать душ и, видно, ей пора помирать, на что Федор отвечал весело: “А вот мы с Ксюшей постараемся, и будет четырнадцать”. Только предзимние холода заставили Федора с Аксиньей перейти в дом, в горницу.

Начались будни; работа, работа и работа. Шутка — тринадцать человек да скота двадцать голов. И все ж они с Федей умудрялись петь. Пелось им, несмотря на строгие свекровкины запреты: то одного святого день, то другого, то такой-то иконы Божьей матери, то другой иконы ее же, то пост, то поминовение родных. Пелось им — и пели. А потом и в хор вернулись, в самодеятельный. Не те уж были времена, что женатым на все запрет. Пели и дома, и Павел называл Ксюшу “Канареечка”.

Ксюша пласталась на работе с рассвету дотемна. И только когда живот начал круглиться, подозвала как-то свекровь, оглядела и огладила, всмотрелась в лицо: пятна у снохи пошли темные по щекам. “Мальчик у тебя будет”,— вывела свекровка и распорядилась: на утреннюю дойку Аксинье не вставать, воду и ведра с пойлом для скота не носить. Бабка хотела внука,— старшие невестки рожали девчонок.

Родился Гришенька — крупный, гладенький, тяжело достался Аксинье. “Хороший, в нашу породу”,— сказала бабушка. Все ее двенадцать детей, выношенные в худом, смолоду перетруженном теле, были рослыми и красивыми. Каждую весну приезжал из Юзовки муж, Прохор Кононович,— пахать, сеять рожь и пшеницу, пока старшие не научились обходиться без отца, и каждый год, через девять месяцев после его отъезда, рожала Евпраксия Степановна, и остались в живых двенадцать, а кого не доносила в тяжкой работе, тех уж что вспоминать, бог дал, бог и взял.

Дед приехал из Юзовки посмотреть на внука, богато одарил невестку, велел блюсти Гришаню. Все тянулись нянькать, особенно боялась Аксинья маленьких племяшек, которые только начали ходить.

Свекор сказал: тесновато у нас, пора дом расширять, другую половину пристраивать. Старшие, женатые, поговаривали: лучше отделиться. Мать была против: делиться не будем — в том наша сила, что нас много.

Но жизнь определяли не родители, наступило время перестройки всего крестьянского жития. Случилось так, что семью Матушкиных разбросало в один год: тут коллективизация, а тут сразу две смерти — погиб в завале на шахте отец, Прохор Кононович, вернулись из Юзовки с похорон, сразу слегла мать и через неделю умерла. Убавилась большая семья Матушкиных: двоих снесли на кладбище, двое ушли на шахты вместо отца, а самая чудная судьба досталась Павлу. Бросил дом старшой, ушел странничать. Аксинья давно заметила, что он не в себе: одно забудет, другое не сделает. То всем распоряжался, то рукой махнет — делайте, как хотите.

Однажды ранним утром увидела Аксинья, как Павел котомку собирает. “Далече ли, братушка?” Он ответил: “Ухожу я, Ксюша, совсем ухожу, устал, делать ничего не хочется, с четырнадцати лет все одна работа, все я старшой, вот уж мне тридцать...” — “Жениться бы вам, братушка”.— “Да нет, Канареечка, каб меня тянуло к семейной жизни, а то я то ли насмотрелся на нее, то ли сердце мое стоит запертое, как дом брошенный. И тянет, тянет меня уйти, другой жизни поискать, свет поглядеть...”

И ушел. Поклон передал через нее, прощения просил у братьев. Слыхано не было в те годы о таком деле, это в старые времена уходили странничать. “Ничего, скоро его вернут”,— посулила старшая невестка. А Ксюша подумала: “Хорошо бы, не вернули, а шел бы, куда хочет”. Из семьи она более других любила Павла. После Федора.

Привиделась ей дорога полем, и шагает по ней Павел куда глаза глядят, идет, вот уж едва видно его, и скрылся за увалом. Счастливого пути!

Семен и Прошка, младший из братьев, подались на шахты, где отец работал,— теперь уж Сталино, не Юзовка. Федор и на два года его старше брат Степан, оба женатые, детные, — у Аксиньи уже второй сын родился,— вступили в колхоз.

Крестьянствовала бы Аксинья до конца жизни и с домом в Зуйках не рассталась бы — сколько в нем трудов ее, сколько памяти! Да повернулась судьба. И опять же война треклятая виновата. Ударила по их жизни исподтишка, из-под земли вынырнула.

Младший сын, Виктор, после армии вернулся домой, в родное село. На службе получил специальность водителя автомашин, в колхозе работал на грузовой. Женился на хорошей девушке, народили двоих сыновей.

Поехал Виктор с другим мужиком за глиной, коровники обмазывать, а в глине этой, в яме, где все копали, с какого-то нетронутого края схоронилась невзорвавшаяся граната, Виктор по ней лопатой ударил — ком и ком. Убила злодейка наповал, а напарника ранила в плечо и оторвала ухо. Десять лет спала эта гадина в земле, ждала своего часа.

Осиротели внучата, Виктора сыновья, стала Аксинья вместе с невесткой растить мальчиков. Зоя работала в колхозе, Аксинья Кузьминична управлялась дома, вместе трудились на огороде. И опять на руках у Аксиньи малые дети, опять старые заботы. А она устала, ох как устала. Но что поделаешь, пока ребята ходят в школу, Аксиньино место при них. Как кончили восьмилетку, взял Григорий племянников в Орел — учить дальше. А у Аксиньи вроде сил не стало, ноги не держат. Поля за ней приехала и увезла к себе в Москву. Замуж дочь вышла хорошо, познакомились в Орле, приезжал парень к родным, а работал на московском заводе механиком. Поля в Москве кончила пищевой техникум, пошла на пивоваренный завод. Жили дружно, и сынок в первый класс уж пошел.

Думала Аксинья погостить недолго — вернуться, но раз уговорили, другой упросили. И стала Аксинья вроде бы горожанка, москвичка. Но летом поднимает Аксинью тоска по Зуйкам, и едет она “отдыхать душой”: огород сажать, грядки полоть, корову доить, овец стричь, шерсть мыть да прясть, гусей пасти и вместе с Зоей, невесткой, принимать своих — одних и других, из Орла, из Москвы — отдыхать.

Скучала Аксинья без дела, да и о пенсии пора было думать, возраст подходил. И пошла работать нянечкой в детсад. Поля шутила: “Велика будет пенсия, неужели без нее тебя не прокормим?” Аксинья Кузминична эти шутки отвергала: “Хоть копейка, да своя, не бросать же ее?”

И пенсию оформили Аксинье, а она все трудится. “Такая уж я работливая”.

ДВЕ ПОХОРОНКИ

Федосья Никитична

Старая Федосья проснулась ранним утром, но вставать не спешила, боялась разбудить соседку. Вчера она заснула сразу, так притомилась за день. В доме у московской родни суета, а в Москве шум такой, будто работают десять тракторов на одном поле. После тихой деревни, Старой Белокурихи, голову ломило от шума. Путь с Алтая был дальний: до Бийска на машине, из Бийска до Барнаула поездом, там провела два дня, повидалась с дочкой, внуками, а потом уж поехала в Москву не одна, с зятем.

Федосья Никитична села, взглянула в окно, задумалась.

Ехала Федосья в неведомые места, и внутри у нее тихонько дрожало от страха. “И куда я, старая, двинулась, куда осмелилась? Лежала бы сейчас на своей кровати, под теплым одеялом, слушала, как часы тикают да мыши скребутся”. Как в ее-то годы ехать в такую даль? Но не ехать нельзя — нашлась могила младшего сына, Матвея Казанцева, пропавшего без вести. Несколько лет пытались они разузнать про Матвея, писал за них школьный учитель, тоже воевавший, но ничего не узнали. Спрашивали также, где похоронен старший сын, Тимофей, но ответа все не было, потерялась могила. А через несколько лет поисками занялись ребята из одной барнаульской школы. Много пропавших, исчезнувших находили школьные следопыты. И эти, барнаульские, сообщили в Старую Белокуриху Казанцевым, что сын их Матвей похоронен в братской могиле, и место назвали.

Оплакала Федосья сына, а вот поехать никак не могла собраться. Первый раз едет, а прошло пять лет с того, как школьники все отписали. Трудно. Старость.

И еще была причина, почему не поторопилась Федосья навестить могилу Матвея, Мóтюшки, младшенького своего. Тяжко было расстаться с надеждой: пропал не умер, а ну как живой? Мечталось ей такое, но никому не говорила. Старику своему, Тимофею Петровичу, сказала раз, так он ее изругал: как смеешь такое про сына придумывать — был бы живой, сказался бы. “Ну вот, пусть будет по старикову разумению — нашлась могилка. Вот и еду проведывать. Он сам не может — инвалид. Так я за двоих еду”

За войну Федосье пришлось пережить три смерти. Муж ее, Тимофей Петрович, и старший сын, тоже Тимофей, ушли на фронт в первые дни войны. Муж из дому, сын Тимоша — с военной службы. А Мотюшка был еще мал, шестнадцать лет. Они остались вдвоем.

В доме — в чулане, в подполе, в ларях, в сенях было много всего припасено, корова была — молоко, масло свои, и война далеко, не слышно и не видно ее. Если б душа не болела за мужа, за сына, то можно бы о войне не думать

Но вскорости начали приходить в село похоронки — в один дом, в другой. Запричитали, завыли соседушки, и, хоть в деревне ихней от дома до дома далеконько, не то что в России, где граблями достать можно, всех собирали горькие слезы и вопли. Оцепенев от страха, стояли бабы вокруг той, что убивалась и голосила, не зная, что сказать, чем утешить — только плакать вместе. Плакать и думать: “Неужели и меня не минуем горе горькое”

А тут стали прибывать в Старую Белокуриху эвакуированные. Одни бежали от бомбежек, были с вещами, одетые, а другие раздетые-разутые, без вещей, бежали из-под немца, все побросав.

К людям этим относились в селе по-разному. К одним приглядывались: неужто так страшно, чтобы бежать из родных мест, даже осуждали — уж больно легко побросали свои дома; других жалели, им помогали, как помогают погорельцам.

Вместе с эвакуированными приблизилась и война. Рассказывали, что немцы — звери: жгут, грабят, убивают детей, а мальчишек и девчонок еще недорослых гонят в Германию, заставляют работать тяжело, держат в голоде.

Приезжих, эвакуированных этих, было много, сельсовет и правление колхоза начали размещать их по квартирам. К Федосье привели женщину, худую, простуженную, в лихорадке, с девочкой лет десяти. Евреи с Украины — Рахиля Абрамовна и Фира.

Федосья их пожалела: очень уж натерпелись, бежали без вещей, а сестру Рахилину, с двумя малыми детьми, немцы схватили и увезли. Куда — никто не знал, но ползли, растекались слухи: немцы евреев убивают, совсем хотят извести, чтобы ни одного еврея не было на земле.

Рахиля кашляла, горела в жару, все заботы упали на Федосью. Приезжих она попарила в бане, вычесала и выискала у девчонки вшей — косы были хорошие, стричь пожалела,— перестирала всю их одежонку, прокалила в бане на камушках. Фирку нарядили во все Матюшино, из чего парень вырос, так и ходила она в штанах и рубахах,— кабы не косы, совсем мальчишка.

И сели они на Федосьины хлеба. А как быть? Рахиля лежала плашмя, куда ей идти, что делать? Правда, она, кроме чаю и молока, ничего в рот не брала, зато Фирка ела за двоих, на глазах круглела лицом и веселела. Узнала Федосья, что муж Рахили — Иосиф, по-нашему будет Осип — пошел на фронт рядовым в пехоту, и забота Федосьи о постояльцах стала еще теплее. Все ее хлопоты вокруг больной — и свиным сальцем растирала, и мятой заваренной поила — не помогали. Кашель бил несчастную и не давал спать никому, а тут еще — как ни сплюнет, все с кровью. Доктора надо, а значит — везти в больницу. Лошади не было, лошадей давно всех побрали для армии, Федосья все ж выпросила в правлении колхозном подводу, уложила Рахилю в сено, закутала старым одеялом стеганым, да еще полушубком сверху (уже захолодало и морозец по ночам случался) и свезла в село Алтайское, в районную больницу. Там сказали: крупозное воспаление легких, сильно слабая, вряд ли будет жива. Вскоре Рахиля померла, Федосья узнала, когда бедную уже схоронили. И стала Фирка подкидышем. Дочки своей не было, так вот Бог послал.

Плакала девчонка об мамке, очень плакала, а Федосья ее обнимет, под платок теплый к себе прижмет и давай сказки да байки говорить — горе заговаривать. Никакой думки, чтобы Фирку отправить в детский дом, не было.

И не знала она тогда, в осень сорок второго, что ее горе тоже близко, идет, шагает, за плечми стоит.

В конце октября пришла похоронка на мужа, Тимофея Петровича. Забилась, запричитала Федосья, заплакали Фирка с Матюшкой, набежали в избу бабы, а у Федосьи вдруг ноги отнялись — не может со скамьи подняться. Зашумели бабоньки, загалдели, на кровать оттащили вдову новоявленную.

И все то время, что ноги были обмершие, Фирка с Матюшей за Федосьей ходили и все дела по дому и двору управляли. А как ребятам дела управлять без хозяйского глаза, без подсказа? Федосья лежала на кровати и командовала. Заплачет, зальется, а потом кричит: “А трубу-то открыли, вьюшки-те вытащили? Куда ставишь, не туда...” И так весь день, до обеда. Плакать и убиваться время было только к вечеру.

Фирка вилась вокруг как пчелка, и жужжит, и зудит: “Тетечка Феня, тетя Фенюшка, Фенюшечка моя” Ласковая девочка, и горе как-то мягчело от ее болтовни.

А потом Федосья встала, сил не было глядеть, как Матюшка с Фиркой тычутся. Встала на слабые ноги, потом разошлась. Так и жили втроем, управлялись. Ребята еще и учились. Фирка в третьем классе, здесь, в школе, а парень по заданиям из школы-восьмилетки в Алтайском, куда ходил раз в месяц.

Тяжко было из-за дров. Лес, вон он, видать, на горе, восемь — десять километров, но не возьмешь без лошади, а в колхозе в лошадях большая нужда — не дают. Да и деревья валить некому. Лозу рубили на речке, топили лозой, соломой, однако солому надо беречь, сена много не наготовили. Вот и начали рушить забор. Многие бабы рушили — без мужиков, без лошадей как дрова добывать? Вот и осталась Белокуриха без заборов, вроде баба раздетая, в рубахе, а без юбки. Страмота глядеть: стайки, сараи, курятники, отхожее — все на виду. Большое село, раскидистое, одним крылом на горушку, другим на другую, а самое тело — в долинке. И с каждой горушки видать эдакую страмотень: стоят дома, а поотдаль от дома закрытые ворота на пустом месте. Хочешь обходи, хочешь объезжай. Ворота не трогали, жалели. Добротные, хозяйской рубки, на крепких столбах, дубовые, сосновые, с накрышкой в два ската, а у кого и с резьбой. Отцами, дедами сруб ленные ворота жечь никто не решался.

В сорок третьем, весной, пришла повестка Матюхе — идти в армию, а значит, вскорости и на фронт. Снарядила Федосья сынка, поплакала. Старший не пишет, отца не стало, ты уж пиши, сынушка, утешь меня.

Хорошо, Фирка есть, хоть и не родная, а все дочка, привязалась Федосья к девчонке. И поговорить есть с кем, и пожаловаться есть кому.

Война бремя тяжкое, всех давит, одних больше, других меньше. Но и при войне жизнь идет, а в жизни всякое бывает. Послал бог Федосье радости, большой и нежданной: муж, Тимофей Петрович, живой вернулся. Правда, без ноги.

Как уж это случилось, что на него похоронку выписали? Ошиблись. Начали разбираться — ведь Тимофею Петровичу надо инвалидность оформлять, пенсию. Райвоенкомат область запрашивал, те еще кого-то, канители хватило. А пока разбирались, выяснили: убит был не Тимофей Петрович Казанцев, а старший сын его, Тимофей Тимофеевич. Теперь на него и прислали похоронку.

Опять заплакала, завыла Федосья, опять отказали у нее ноги. Тут уж Фирка одна за всех — трое их, а деловая одна Фирка,— и выходила Федосью, и Тимофея Петровича кормила. Подросла девчонка, набралась сил, научилась.

А Матюша прислал два письма — одно из армейской части, пока обучался, другое с фронта — только их привезли. А потом замолчал и пропал, как в воду канул. Ни похоронки, что убит, ни “пропавшей”, что, мол, без вести. Ничего. И сколько ни спрашивали до конца войны всех вернувшихся (а кто возвернулся? — четверо на село!), сколько ни писали запросов, никаких вестей о Матвее не было. Никакой бумажки не прислали на младшего Казанцева.

Федосья задумывалась: а ну как жив? Сказывали, находились люди, и через много лет находились, в чужих краях. Не стерпела, опять говорит мужу: а может, жив наш Матвеюшка? А тот на нее: молчи, не придумывай, а если б и жив, мне такого сына не надо, он мне теперь чужой человек будет. Заплакала мать, замолкла. А про себя думает и думает. Сердце материнское утешиться хочет. Живой мой сыночек, закинула его судьба в дальние края заморские, вести прислать не может, а может, и так — послал, а она пропала, весточка его. Придумывает Федосья, утешается, но уж больше никому не говорит.

Фирка у них теперь одна дочь. И не Фирка она, а Фимка, Фимочка — так-то лучше. Когда после войны пришло известие, что отец ее, Осип, погиб, они с дедом ее удочерили. Кончила восьмилетку в Алтайском, поступила в техникум швейный в Барнауле, там и жених нашелся. Свадьбу сыграли дома, молодые уехали в город, крайцентр, там и квартиру получили со временем. Каждое лето приезжают, внуков привозят бабке — двоих мальцов, дочку. Дородная, красивая баба стала Фима, Евфимия, если по-русски. Зять хороший у Федосьи. Шофером работает. “Видишь, проводил меня, старую, издаля вез, и довез, и на поезд посадил”

Сердце матери болит о сыне. Он не такой, как другие его возраста юноши. Он отказывается от нового платья и ходит в залатанном хитоне. Он не ест мяса, отворачивается даже от субботнего ягненка. Овощи, ягоды и зерно — вот его пища. Он худ, не по возрасту слаб. Па лице его проступают морщины глубокомыслия, в глазах, больших, светлых, отражается небо. Временами матери кажется, что это глаза слепца — они глядят, но не видят того, что вокруг. Он, думается ей, самонадеян, потому что учит других, и старших его тоже. Мать не понимает его слов, она боится, что чужие, не поняв речей его, побьют его каменьями. Сердце матери болит непрестанно. Отец предлагал сыну учиться делу, почтенному ремеслу плотника. Сын ответил, что дело, им избранное, важнее и будет нужно людям более, чем сделанное из дерева. Отец не приневоливал сына, он был стар и добр душой.

Сын ушел из дома, ничего не сказав. Мать и отец искали его, спрашивали у людей и наконец узнали, что сын ушел в пустыню, где пребывает в молитвах, очищается голодом и молчанием.

Maть плакала и говорила: сына ждет ранняя смерть, люди убьют его, не стерпев его отличия от них. Муж вопрошал ее: легче ли, лучше было бы, если б сын вергся в жизнь плотскую, возжаждал богатства, добивался денег, упивался вином и забавлялся с женщинами?

Мать молчала, плакала и молилась. Сын был единственный у нее, она молила Бога о сохранении его жизни, о даровании ему разума. Всякой матери кажется, что дитя ее, которое она выносила и кормила, нуждается в материнской помощи и защите всю жизнь.

Мать была права — его убили, потому что он был не такой, как все, говорил не то, что все, и не хотел признать вины, в которой не был виноват.

ПУТЬ НА АЛТАЙ

Мария Николаевна

Тревога и ожидание сплелись единым жгутом в те годы, не давали вольно дышать. Тревога за мужа, за детей, мать, ожидание писем, вестей, тревожное ожидание военных сводок, томительное ожидание второго фронта, ожидание выдачи продуктов по карточкам, керосина в многодневной очереди, ожидание отбоя во время воздушной тревоги.

Отлились в памяти картины народной беды, особенно видные в дороге — в поездах, на станциях.

Всего Мария Николаевна не запомнила, а после удара, нанесенного ей войной, что-то и совсем выпало из памяти, осталась чернота, черная полоса, будто кто провел тушью по отдельным дням и месяцам ее жизни.

Лето сорок второго года... Шли жестокие бои под Сталинградом. Слушали сводки с фронтов, ждали вестей, собирались, как в первые дни войны, у репродукторов. Сводки были коротки, скупы. Немец стал бомбить Саратов.

Как ни трудно, как ни страшно было стронуться с места, двинуться в неизвестность с детьми, Маша решила уехать. Не бомбежки пугали ее, они были не так часты, Машу страшила зима в Саратове, полуголодная, одинокая,— повторение прошлой. Правда, Маша получила аттестат за мужа — ополченцы стали кадровыми военными. Но особых перемен в жизни, не считая денег, аттестат не сулил.

Нелегко было Марии Николаевне получить разрешение на выезд, взять билеты до Бийска. На Алтае, за Бийском, в селе Новая Белокуриха, где был небольшой курорт на теплых источниках, работала знакомая — детский врач из Москвы. С ней Маша списалась, можно было надеяться на работу в интернате для детей военных врачей и фельдшеров. Алтай манил как верное убежище, как надежда на избавление от голодной жизни. А ехать к старшему Пылаеву в Казахстан Маша опять не решилась — с ним и так было семь человек.

Вещи на вокзал перевезли с утра на трамвае, сдали на хранение, помог студент-географ. Поезд уходил днем, провожала Евдокия Терентьевна. Бежали до вокзала с детской коляской; в ней Митя, мешок с керосинкой, еще мешок — с горшком и кастрюлькой. Дорога долгая. Маша боялась за Митю после его болезни.

Прямых поездов на большие расстояния не было, Машу страшили пересадки. Весь путь на восток запомнился ей как непрерывная тревога за детей и надрывное таскание узлов и чемоданов. У Мити заболел животик, Катя кашляла, начинался бронхит. Если была на вокзале детская комната, Маша шла туда, проходили пропускник, без этого не принимали, да Маша и не пыталась миновать санобработки, боялась вшей.

На одной из пересадок пришлось почти сутки провести в зале ожидания. Маша обратила внимание на женщину с тремя детьми. Двое постарше спали на узлах, а маленького мать держала на коленях, поднимала поочередно его посиневшие ручки, дышала на них, согревая. У младенца запрокинулась головка, Маша хотела сказать матери, что это вредно для спящего, но тут увидела полуоткрытый ротик, по которому ползала муха, и поняла: ребенок мертв. Подходили соседки, потом появилась женщина в белом халате — врач или медсестра, следом пришел начальник вокзала, долго уговаривали ее и вместе с ребенком увели. Вернулась она одна, села, закрыла лицо платком, сдернутым с головы, и сидела, тихо постанывая. К ней подходили такие же, как она, странницы, расспрашивали, уговаривали.

Маше сказали, что ребенок страдал животиком, плакал, предлагали отправить в больницу, но мать не отдавала одного, а поехать с ним не могла, не с кем оставить двух других — трех и пяти лет.

Теперь же, когда тело маленького взяли на вскрытие, мать маялась горем. Она не плакала, а все говорила и говорила: зачем делать вскрытие, он и так настрадался, согласилась — пусть хоронят на прибольничном кладбище, самой ей не похоронить, врачиха сказала, возле морга много детских могил, только сделают ли надпись: “Костенька Сысоев, год и пять месяцев”,— она просила сделать, чтобы найти, когда война кончится.

Женщины постепенно расходились, укладывались спать, кто на чем, а несчастная мать все продолжала говорить. Из ее тихого бормотания до Марии Николаевны доходили отдельные слова: “Что ж я теперь папке нашему скажу... не довезла тебя, сынок, прости меня... один тут останешься... все будут, а Костеньки нашего не будет...”

Дети, детишки, ребята наши, малые и большие, сколько вы натерпелись, сколько набедовались. Сколько вас убито-замучено, а скольких мы сами не смогли уберечь. И болели, и голодали, и терялись, и пропадали наши дети. И угоняли их, и стреляли их, и топили, и жгли фашисты.

В Челябинске на вокзале Маша устроила своих в детской комнате, убаюкала Митю, пошла к вещам, оставленным под догляд хорошим людям. Поезд через четыре часа, договорилась с носильщиком за хлеб и две пачки махорки — он обещал посадить, занять место в вагоне, поезд сквозной, стоит семь минут. Хлеб отдавать было жалко, но за одну махорку носильщик не соглашался. А Маше разве справиться — двое детей, два чемодана, два узла с постелями, еще корзинка со всякой мелочью, необходимой в дороге. Когда-то Маша кляла себя, что потащила из Москвы столько вещей, но уже в Саратове поняла, что все, называемое теперь с пренебрежением барахлом, помогло им тогда выжить.

Носильщик выпросил у Маши пачку махорки вперед, успокоил — все будет в полном порядке. К посадке он не пришел.

С Митей на одной руке, в другой чемодан, за него держится Катя, пробивалась Маша в вагон — занять место. Потом проталкивалась обратно, и бегом к брошенным вещам, и опять к вагону с узлом и чемоданом. Бежать ли за вторым узлом и корзинкой? Оставалась одна минута. Побежала, но задохлась, испугалась, повернула, поезд уже пошел, вскочила в чужой вагон, добралась до своего, а там крик: в голос плачет Катя, кричит Митя, причитают соседки, ревут дети. И вдруг — вот радость! — появился солдатик с их брошенными вещами: увидал в окно, выскочил, подхватил и успел догнать последний вагон.

Посадка в Челябинске осталась при Марии Николаевне навсегда: в ночных кошмарах, в сердечных приступах, в болезненном жару — она тяжело бежит, догоняя уходящий поезд.

В Бийск приехали к ночи. Зал ожидания был пуст, чист и заперт. На дверях табличка: “Для военнослужащих”. Вдруг Маша схватилась где сумочка с документами и деньгами? Забыла в вагоне! Кинулась обратно. Поезд, уже без света, стоял у платформы. В темноте нашарила сумку и выпрыгнула на ходу. Поезд уходил на запасный путь.

Пошла делегация к начальнику вокзала: просим пустить на ночь женщин с детьми. Но инструкция сильнее жалости, начальник — женщина твердая — не пустила. Однако согласилась открыть на ночь помещение касс, деревянный сарайчик — пускай ночуют. Там на заплеванном, неметеном полу, в большой тесноте стали укладываться женщины с детьми. Духота, дурной запах от немытых тел и детских горшков, из-под потолка бьет в глаза лампа в пятьсот ватт.

Несколько семей образуют небольшой табор под стеной вокзала, на площади. Холодно, конец сентября, Маша разворачивает узлы с подушками и одеялами, устраивает подобие большого спального мешка, укладывает детей, ложится с краю сама, укрывшись отдельным одеялом, чтобы не будить ребят, когда придет ее очередь дежурить. Договорились о двухчасовой смене, чтобы не проспать вещи,— в поездах только и разговору, что о лихих людях. Маша забывается быстрым зыбким сном и просыпается внезапно, будто от толчка,— над ней нависло лицо, пристальный взгляд, черные усики. “Пшел, пшел, убирайся”,— шипит Маша, чернявый отскакивает. Дежурный храпит вовсю. Бездонное черное небо, холодная россыпь мелких звезд. Над лицами спящих детей колышется теплое дыхание. Маша с трудом поднимается Видно, ей дежурить. Зыбко, зевается, дрожь...

Сентябрь 1942 г.

...Ты просишь написать больше о себе. По-прежнему работаю агитатором, ты получила аттестат, знаешь, что я теперь капитан, звание примерно соответствует кандидату наук, каким и являюсь. Пока нет у меня фотографии, вот тебе мой портрет (смотрю в зеркало): молодой, красивый, здоровый (о легких моих не беспокойся), на груди медаль “За отвагу”...

...Как часто я думаю о тебе и жду, жду, когда увижу, обниму, когда нежданно-негаданно войду к вам в дом. Соскучился по тебе, по деткам, сынок растет, а я не вижу. Пиши о них побольше и о себе тоже.

Наутро, после завтрака (кипяток с черным подсохшим хлебом), Маша ищет попутную машину в Белокуриху. Колхозные и торговые базы ждут машин, но когда они придут, никто не знает. Наконец находится грузовая до села Алтайского, шофер уговаривает Машу ехать, говорит, что там, до Белокурихи “всего ничего”, доберутся на лошадях, да и в самом Алтайском неплохо.

Маша решает ехать до Алтайского, и вот опять впереди пересадка.

К вечеру машина с женщинами и детьми подъезжает к Дому колхозника в Алтайском. “Мест нет,— нервничает заведующая,— а они все едут и едут”. Потом устраивает кое-как прибывших — по койке на семью, дает дополнительно одеяла и подушки, белья нет, только полотенца, вы уж извините. Да мы понимаем, спасибо, что устроили. Обязательная баня, но в ней холодно и вода чуть теплая, некоторые не решаются и раздеться, сидят в предбаннике, но Маша споласкивает детей, окатывается наспех сама, и вот они втроем на койке в большой теплой комнате, уставленной железными кроватями, на столе посредине медный чайник с кипятком. Чай с ржаным сухариком, и спать, спать. Маша укладывает детей и сворачивается у них в ногах калачиком, как кошка.

Последняя часть пути была на лошадях.

Говорили, до Новой Белокурихи километров тридцать пять, а может, сорок, но уж тридцать наверняка. Главное было не в километрах, а в том, где нанять лошадей. Были лошади в колхозе, но они всегда заняты — заезженные трудяги-лошадки. Были лошади под районным начальством, эти гладкие, им нетрудно, но кто ж их даст? Пришлось искать и ждать попутной подводы. В районо, куда Маша обратилась как будущий педагог, обнадежили: придет подвода с овощами, выращенными школьниками из Белокурихи, правда, не из Новой, из Старой, но там близко, километров восемь-десять, не более двенадцати — доберетесь.

Как эти пустячные километры одолеть с детьми, вещами, Маша не знала, оставалось положиться на случай. Жизнь в алтайском Доме колхозника затянулась, была неудобна, хотелось пристанища, дома, хотя бы временного.

Путешествие на подводе было радостью для Маши, для детей. Вез их вороной конек, молодой и резвый, правил пожилой татарин, который то ли не знал русского, то ли не хотел говорить. На Машин вопрос, не довезет ли он их сразу до места, не ответил.

Вороной конек бежал резво, под уклон аж дух захватывало. “Тпру-коня! Но-коня!”— кричал Митя, подпрыгивая у матери на руках. Катя повизгивала от страха. Дорога то спускалась, то поднималась, переходы были мягки, как сами округлые взгорья.

Сверху открывались дали. Ни лесов, ни воды не было видно, только земля и небо. Но как живописны были эти картины! Осенняя трава, в низинах еще зеленая, на холмах была желтой и коричневой от рыжевато-золотистого до темно-орехового. Сиреневые и лиловые пятна на склонах обозначали заросли вереска, розовые — бессмертника. А над разноцветной землей — голубое небо с белыми и светло-серыми облаками.

Бескрайняя земля, бездонное небо были наполнены миром, тишиной, утешали, успокаивали, как и езда по мягкой дороге. Забыть о войне было нельзя, но отдохнуть от нее в этом пути можно, и все, что охватывал взгляд, сулило конец невзгодам и страхам.

Потом стали попадаться кустарники, прикрывающие ручьи в долинах, завиднелись черные полосы вспаханных полей. Угольно-черные пашни предупреждали, что скоро откроется глазам деревня, но еще ехали и ехали, а деревни все не было видно. Наконец конек, еще раз поднатужившись и крепко всаживая подковы в мягкую землю, поднял телегу на холм, и тут открылась разбросавшая по широкой долине светлые и темные избы под соломой, железом и дранкой Старая Белокуриха, похожая не стадо пасущихся гусей.

Возчик заехал в школьный двор, открытый, без забора и ворот. Школа была пуста, занятия окончились, и Маша попросила приюта у школьной сторожихи, худой женщины с темным угрюмым лицом.

Весть о приехавшей долетела до заведующей школой, и она прибежала, чтобы уговорить Машу остаться: в начальных классах нужна учительница.

Мария Николаевна устала от многодневного пути, ей так хотелось остановиться, устроиться. Конец октября, скоро зима. Дом, работа, еда, чтобы дети были сыты — вот все, что ей надо. Не остаться ли тут, в самом деле? Ответила заведующей: надо подумать, если дадите жилье. Да-да, жилье будет, вторая половина этого дома предназначена для учителя, соглашайтесь!

Маша отложила решение до утра. Сейчас надо поесть, потом она сходит в сельсовет, в правление колхоза насчет подводы, ждут ее в Новой Белокурихе...

— Ну как знаете,— заведующая ушла обиженная.

Поели картошки, которую сторожиха Валя вытащила из печки. Рассыпчатая вкусная картошка, алтайская, крупная, как все, что родит здешняя земля.

— Молочка бы достать, хоть для маленького.— Машу беспокоит Митя: побледнел, опять ослабел.

— Где ж его взять? Я б дала, да у меня корова стельная, ждет телка.

— А у тети Фени? — пискнула сторожихина дочка Нюра.

— У Федосьи корова отелилась уж дней десять,— начала как-то раздумчиво Валя,— да вот не знаю — похоронку она получила два дня как.

— Нет, нет, не надо,— испугалась Маша. Как можно прийти в дом, где такое горе, со своими просьбами?

— Ты что ж думаешь, мы печей не топим, коров не доим, как придет похоронка?

Тут только увидела Маша черный платок, обмотавший Валину голову.

— И вы, и у тебя тоже?

— Ко мне принесли месяц назад. У нас каждый третий дом в слезах. И носят, и носят... Думается, к концу войны всех перебьют — и мужиков, и парнишек, и стариков. Почтарка идет, бабы писем ждут, а у самих сердце стискивает, а ну как похоронку принесет или “пропавшую”, это — без вести, да все одно... И тебе принесут, не думай...

Маша вздрогнула — зачем она так? Но Валя не постыдилась своей жестокости, видно, сильно злым было ее горе.

Мысли о том, что Николай не вернется, погибнет, Маша останется одна с детьми, были под строгим запретом. Существовала невидимая преграда, за которую никогда не заходили мысли,— за ней была смерть, заглядывать туда было нсльзя.

Смерть и так все время была рядом — с ним, а значит, и с нею. Смерть издалека подбиралась то к одной, то к другой женщине, хватала, лишая дыхания, слов, и перехваченное горло могло только выть страшным долгим воем. Смерть ходила с ними рядом, но Маша старалась не думать о ней.

Тогда, на Алтае, Маша верила, что каким-то неведомым образом через тысячи километров она чувствует, чтó с Николаем, благополучно ли, жив ли он. Она прислушивалась к себе, своим ощущениям, убеждала себя, что все хорошо, и спокойно ждала писем. “Если что плохо, я непременно почувствую”,— внушала она себе.

Услышать от Вали, что смерть не минует, было больно и страшно, сердце у Маши сжалось.

— Пойдем, сведу за молоком.— Валя сняла с гвоздя маленький бидончик. Когда вышли в сени, сторожиха распахнула дверь на другую половину дома:— Тебе квартиру сулили — вот, взгляни.

Окно было забито досками, свет падал через большую сквозную дыру в потолке и крыше. Маша сжалась — недобрая Валина забота удручала ее. И все ж ей стало легче: ничего не нужно менять, надо искать подводу, ехать в Новую Белокуриху.

В большой избе Федосьи Никитичны было тепло и душно. Девочка лет десяти возилась с горшками и крынками у печки. Не сразу заметили они хозяйку, та лежала на кровати, прикрытая какой-то одеждой.

— Вот, Никитишна, вакуированную к тебе привела, дети у нее, мальчонка маленький, молочка просят, может, продашь?

С кровати послышался стон, женщина села, перевязала темный платок на голове. Она не поняла сказанного, ответила невпопад:

— Что ты, Валя, не знаешь, какая в избе теснота, живут у нас уже вакувыренные, девка вон, Фирка, да мать се, захворала она, свезли в больницу, коли выздоровеет, так вернется, да еще телок с нами.

В закуте послышался шорох, и маленький теленок на тонких некрепких ножках начал мочиться на соломенную подстилку.

— А Мотя твой где?

Мотя лозу рубит, с тележкой поехал. А у меня, знаешь, ноги отнялись... Такая грязь кругом, а ничего не могу...

— Я подметала, тетя Феня,— подала голос девчонка.

— Ты умница, ты подмела, а тут надо мыть, да ладно, Матвей с речки приедет, вымоет. Так что не взыщите, негде у нас...

— Так они не жить просятся, а молочка для мальчика. Сынок у них слабенький.

— А, молочка... Не продаем мы, милая, молочка. Самим мало. Телка надо поить, да нас трое...

— Тетя Феня, дадим молочка маленькому? Я сегодня пить не буду,— пискнула девочка.

— Ох, ты у меня... Ну давай, налей им в посудку. Принеси из сеней, кринка под красной тряпочкой. Двумя руками держи, сюда давай.

Налили литровый бидончик, денег Федосья Никитична не взяла.

— Нет-нет, да и не знаем мы, почем молоко, пусть мальчик ваш выпьет за помин души мово Тимоши.

Тетя Феня заплакала и уткнулась лицом в подушку.

Рано утром Маша была в сельсовете. Председатель, чернявый молодец в шинели с пустым левым рукавом, начисто отказал в подводе.

— Откуда? Они у меня целый день занятые, с дела снять никого не могу. А ночью надо и лошадям отдохнуть, подкормиться. Лошади сейчас, как мы,— без выходных, а мы, как лошади, с утра и до ночи...

Председатель улыбнулся, Маша подумала, может, радуется, что отвоевался, но тут же устыдилась — без руки, калека. Он уже откуда-то знал про Машу.

— Может, останешься на учительницу, а? Надо ребятишек учить, хоть и война, а в войну и особенно,— смену готовить.

Маше было неприятно отказывать этому веселому, бодрому человеку, она оправдывалась — там ее ждут, она обещала, и тоже к детям.

Председатель написал бумажку, протянул Маше.

— Пойдешь в сельпо, здесь напротив.

Маша поняла: подвода все же будет — от сельпо. Но продавщица, прочитав записку, ушла за перегородку и, повозившись там, вынесла что-то, обернутое в старые газеты, подала Маше. От свертка пахло навозом

— Требушины четыре кило,— пояснила продавщица,— даем женам фронтовиков.

Маша стала отказываться. Продавщица пристыдила ее:

— Как можно, это вам за мужа дают.

Валя обрадовалась требушине, схватила нож и побежала на речку — мыть и скоблить, а Маше велела начистить полведра картошки и пять головок лука.

Обед был хорош: требуха тушеная с картошкой и луком. Кто не ел, не знает, как вкусно,— особенно если до этого ты дней десять не обедал.

На рассвете следующего дня Маша, наученная Валей, нашла возле сельпо старого возчика, который возил молоко на сливной пункт, чуть не доезжая Новой Белокурихи. На узкой телеге с крутыми боковинами стояли два больших бидона, худая грязная лошадь с отвисшей губой понуро досыпала прерванный сон, а может, просто мечтала о торбе с овсом, вкус которого еще слабо держался в памяти.

С молоковозом сошлись на том, что завтра, в эту же пору, он заберет детей и вещи на подводу, а сам он и Маша пойдут километров пять-шесть пешком до сливного пункта.

— А уж потом довезу тебя с форцом,— обещал старик.

Валя дала на прощание ведро картошки, от денег отказалась:

— На что они нам, бери, все ж будет что поесть в первый день на чужом месте.

Май 1942 г.

Дорогая моя, посылаю тебе стихотворение, которое дал мне списать один сержант. Я спросил, чье оно, он ответил: “Наше, солдатское”.

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди...

Жди, когда из дальних мест

Писем не придет...

Маша выучила стихотворение наизусть, повторяла.

Жди меня, и я вернусь

Всем смертям назло...

Он обещал. Она ждала. Она верила. Всю свою волю, всю душу она вкладывала в это ожидание.

ЧЕРНАЯ ВОДА ПОД ЯРОМ

Ганна Петровна

Не спит Ганна, думает уже много раз передуманное.

Все едут к могилам: кто не первый, а кто в первый раз. Таких еще много, что искать едут, значит, надежда есть.

А Ванечку никто не искал, он сирота, рос без родителей, у бабки. И она давно умерла. И я, жена его, опять замуж вышла, тоже не искала, только плакала.

Думает небось Ванечка: “Про меня забыли, а я троих оставлял — жену Ганку, сына Егорушку, дочку Аришу, еще не роженную. Должен обо мне кто-то вспомнить”.

Говорили старые люди — кто на войне убитый, непременно в раю будет. Значит, Ванечка в раю. Только где этот рай? И не найдешь того человека, который знать может.

Вот про ад все знают — жизнь умудрила. Ад — вот он где: на земле. Война и есть ад. И главный сатана в аду был Гитлер.

Мотается ад, как цыганский табор, по всему свету туда-сюда. Бьют, бьют, бьют людей, и мужиков, и женщин. Детей тоже бьют. Разве не ад?

Ад, ад... А что такое ад? Тысячелетия люди старались представить себе ад. Рассказывали, рисовали, писали — пером, кистью, на бумаге, на штукатурке, на досках. Черти мучают грешников огнем, каленым железом, страшные чудища кишат вокруг адских костров и печей...

Теперь мы знаем, сами в нем были, видели и слышали. Имя ему — война.

Да, мы видели ад — настоящий, всамделишный, сущий. Огонь, дым, зияние земли, черное небо, горящие люди, раздавленные тела, грохот, вой, крики, плач. Ад, какой он есть в двадцатом веке. Страшней библейского, страшнее всех картин написанных, нарисованных ранее. И хозяев и слуг ада знаем мы, люди XX века. Это не те черти, которых мы поминаем при всякой неудаче, не фольклорные мохнатые, хвостатые, с копытами и рогами, не забавная нечисть из сказок, не членистоногие голохвостые гады Иеронима Босха и не Падшие ангелы, подобные Демону Врубеля или Воланду Булгакова.

Нет, хозяева ада имеют обличие людей и кажутся вполне людьми. Они могут иметь обычное, даже приятное лицо. Они умеют высказывать человеческие мысли, выказывать человеческие чувства, скрывая черные помыслы, тайные бесчеловечные планы. Они умеют говорить одно, а делать другое. Они могут убивать, пытать, уничтожать. Они изворотливы, хитры и, обманывая всех, остаются в обществе людей. Им надо числиться в рядах человечества, они боятся быть разоблаченными, из этих рядов изгнанными, заклейменными и проклятыми.

Этим сходством с людьми и страшны хозяева современного ада, расположенного не в недрах, а на самой земле, во многих ее краях, на множестве пространств. Но рано или поздно они будут заклеймены и прокляты. История сама отделит их от людей, сама оценит и разобьет их памятники.

Ганна и Ваня поженились молоденькими — ей было семнадцать, ему — восемнадцать. Не хотелось ждать, пока Ваня отслужит в армии, только осенью ему идти. Она говорила: “Не бойся, я тебя дождусь”,— а он торопил со свадьбой: “Отобьют тебя хлопци, ты дюже красива”. У Ганны были карие очи, коса ниже пояса, губки-вишни, как поется в песнях.

Ваня был ладный, сильный парень, хоть красоты в нем особой не было: глаза голубые, светлый, отец у него был русский. Он пошел в отца. Неизбалованный, до работы охочий. Рос у бабки.

Хатка ее, крытая соломой, стояла в большом саду на самом краю села Великие Сорочинцы — большого села, вытянутого по берегу реки на несколько километров.

В середине села, где быстрый и сильный Псел на излучине ударялся о высокий берег, возвышалась белая церковь, подняв крест на стройной колокольне. В этой церкви крестили Николая Васильевича Гоголя, он в Сорочинцах жил в детстве. Потом он написал рассказ “Сорочинская ярмарка”. Этим и было знаменито село, богатое и прибыточное.

Однако не все в нем жили в достатке. Ванина бабушка — Дуня или Евдоха, Докия Ивановна Коваль, жила бедно и трудно. Судьба у нее была нелегкая. Схоронила первых двух сыновей еще маленькими, муж ушел на заработки и пропал в безвестности. А вот дочка выросла, слава богу, вышла замуж. Однако зять-приймак, красноармеец из кацапов, пропал в гражданскую.

Похоже было, что в Евдохиной хате нет жизни мужчинам. А в чем причина, бабушка доискать не могла, хотя лазила и на чердак, и в подпол, шарила по углам, не подложено ли какое колдовское зелье.

Его могла подбросить в давние годы соперница — Евдошка отбила у одной жениха. У той было богатство, у Дуни красота и голос, как у жаворонка. Правда, Дуня жениха чужого не приваживала, просто пела. Что ни делает — хату мажет, окна моет, белье на речке полощет,— поет и поет. И допелась — приворожила парня так, что он с той, высватанной родителями, венчаться не захотел, а к ней прилепился. Не сразу она поддалась, помучила его, и не со зла, а просто боялась Божьего наказания. И видно, правда, не надо ей было соглашаться. Не были они счастливы. Как умер второй их сынок, сникла Дуняша, петь перестала — какое уж пение? — слезы ее источили, похудала, аж окостлявела. Муж с горя выпивать начал и вскоре ушел на заработки, подался в Полтаву, потом в Харьков. Написал два письма и замолк. А памятку оставил — дочку.

Без него уже родила Дуня Катеринку. Девочка была крепенькой, здоровой, мать ее холила, глаз не спускала, только об ней и думала. Взяла к себе старую тетку — ребенка нянчить. Самой надо было работать за двоих. Сначала сил не было, потом окрепла, справлялась. Пахала, сеяла, дрова возила из лесу; все мужицкое дело делала, да и женская всячина была на ней: огород, сад, скотина, куры, дом. Тетка только и могла, что печь истопить, борщ сварить да за дитем доглядеть.

Но старуха тетка была ведунья — знала разные травы и кустики-листики, чем и что лечить. В одной ей ведомые дни, весной, летом и осенью, ходила в лес и по лугам собирать растения. От бабки-ведуньи узнала Докия Ивановна, что есть травы лечебные, есть и волшебные, колдовские. Тетка и сказала, что Дуняшке не иначе в дом подложили траву-разлучницу, а может, змеевик-траву или дурман черный, а может, и чилибуху, от которых заболели и померли ее сыночки, а муж сгинул невесть где.

От тетки превзошла Докия травную науку, сама стала травницей. Дочку свою поила ромашкой-цветком, душицею для очищения нутра от скверности, а от простуды давала липовый цвет, хвощик лесной или золототысячник. И простой травкой придорожной, спорышей, которую сама пила для силы в ногах и руках, иногда угощала.

Катеринка росла здоровой, веселой. От матери научилась петь, хотя голос имела другой — низкий, грудной,— знала много песен.

Пришло и Катеринкино время, полюбился ей парень, но не свой, не сельский, а молодой красноармеец. Время было неспокойное, военное, на Украине то Петлюра, то немцы, то и вовсе неизвестные бандиты, и все стреляют, пулями бьют. Совсем жизни не стало. Но вот пришли красные, обещали покой населению, оставили в селе часть и ушли. Молодой солдат был большевик, Докия говорила дочери: “Неизвестно еще, жив ли будет, а ты — замуж”. И все же спуталась Катерина с тем красноармейцем, с большевиком. Свадьбу не играли, не то время, венчаться Егор не захотел, Бога не признавал, а на свадьбу без венца старики не шли. Собралась молодежь, поплясали, поиграли, выпили-закусили — вот и свадьба. Пожил Егор с Катериной немного, и ему опять воевать с бандами. Только успел хату заново соломой покрыть, плетень подправить да сынка задумать.

Родила Катерина Ванечку в двадцатом году. Уж пора бы Егору вернуться, а его все нет и нет. Ни его, ни вестей о нем. Оставила Катя двухлетнего сына матери и поехала искать своего Егора. В Москву собралась, во ВЦИК, там, говорили люди, обо всех должны знать: если живой, то где живет, а если умер, то где схоронен.

Проводила Евдоха дочку, всплакнули, обнялись, простились — и все. Пропала Катерина вослед за Егором. Докия Ивановна все ж надеялась: объявится Катька, должна объявиться, как матери к сыну не притянуться, как домой не прийти? Но не было даже и весточки, и на втором году Докия не стерпела, пошла к ворожее узнать, жива ли дочь и почему письма не шлет

Старая ворожея, согбенная и бородатая, завела Евдоху в темную баньку на огороде, открыла подтопок велела на коленки встать, на голову ей платок навесила, на платок золы насыпала, не шелохнись не ворохнись, а теперь опустись пониже, спрашивай да слушай хорошенько ответ. Сердце у Дуни стучало, когда она спросила в подтопок: “Где моя дочь Катерина?” Подождала, и слышно, кто-то мыкнул в ответ. Прошептала в страхе: “Не пойму что-то”. Ворожея осерчала: лучше слушать надо. Докия повторила вопрос. “У-м-му-ма”,— ответили темные силы. “Неуж умерла?” — Евдоха всхлипнула. “Спроси еще как, по-другому”,— подсказала ворожея. Докия спросила: “Когда вернется дочь моя Катерина?” Из подтопки ответили: “Ни-ну-мо-ма”.— “Никогда”,— перевела ворожея. Заплакала Евдоха, отдала ворожее десяток яиц вместе с беленькой хусточкой и пошла домой растить Ванечку-сироту. Видно, такая ее горькая судьба — жить в сиротстве да растить сирот в своем доме, откуда уходят и куда не возвращаются.

Когда Ваня нашел невесту по сердцу, бабке было под шестьдесят Сработалась, скособочилась Докия Ивановна от тяжестей, что перетаскала на своем веку, и пальцы у нее скрючились от речной холодной воды да от топора на морозе. И не так уж стара по годам, а посмотришь — совсем старушье.

Бабка Ваню от ранней женитьбы не отговаривала. Ганна ей нравилась: работящая, крепкая, красивая и небалованная, хоть и младшая из трех сестер. Докии хотелось иметь внуку-невестку, молодуху в доме. Жить будет легче и веселей. Детки пойдут, она, пока жива, понянчит, поможет. Жизнь переменится. Бабе Дуне хотелось переменить жизнь. А главное, считала она, надо старую хату спалить и новый дом построить

Что-то в ее хате было ненадежное, неверное — не жилось в ней людям. Как уйдут, так и не вернутся. “Ей-богу, ее сжечь надо”,— говорила она Ване, пугая его навязчивым желанием: “Не подпалила бы хату вместе со всеми, мало что старой взбредится”.

Свадьба у Вани с Ганной была бедная — без городского вина и закусок, но ладная и веселая. Хороши были жених с невестой, оба в расшитых крестом рубахах, Ганка в плахте из материнского сундука, Ванько поверх шаровар подпоясан тканым пестрым поясом.

Венчались в церкви. Баба Дуня и мать Ганны иначе ни согласия, ни благословения не давали. “В церкви венчаться — в жизнь не расстаться”,— говорили они. Мать дала Ганне белую фату с веночком из восковых цветов, в церкви горели свечи, пел хор, дружки держали над врачующимися золотые тяжелые венцы, старый священник трижды обвел их вокруг аналоя. Обменялись кольцами — Ганна дала Ване завещанное покойным отцом, Ваня надел на палец Ганне колечко, подаренное бабой Дуней,— и поклялись на вечную верность.

На столах перед домом было поставлено угощение: брага и самогон, пироги, жареная свинина, соленья, вареники с творогом и с вишней. Гармонист был бойкий — плясали, пели. Было молодо, было весело, был май — все вокруг цвело белым цветом, сладко пахло сиренью, и всю ночь пели, один другого перепевая, соловьи.

Лето промиловались, осенью Ваня пошел служить. Через девять месяцев Ганна родила сына Егорушку. Назвали так в память о пропавшем отце Ивана. В армию Ване отписали про рождение сына, и его демобилизовали как кормильца семьи.

Ваня вернулся, и дом ожил: и смех и песни, и бабка будто помолодела, тоже поет. Схватились Ваня с Ганкой работать, хозяйство поднимать. Ваня пошел на трактор, Ганна в полеводческую бригаду, трудились с рассвета дотемна — в колхозе, а потом и дома. Вскопали больше гряд, прибавили картошки, а на краю, ближе к реке, посадили капусту, почистили сад, обмазали деревья известью, хату побелили снаружи и внутри, заново укатали глиняный пол.

Овцы к весне окотились, корова принесла телку, опоросилась свинья — прибавлялось, росло хозяйство. Подходило дело к новому дому. Иван спросил в колхозном правлении леса на постройку. Начал возить на тракторе бревна, складывать к ограде, выписали ему досок с пилорамы. Дом хотели строить в два раза больше, чем бабкина хатка, размечтались: кухня и две горницы, а потом, говорил Ваня, пристроим и терраску, как теперь делают.

Однако строить дом не пришлось — началась война.

Бабушка сказала нехорошие слова: “Остались в старой хате, добра нам не ждать”. Заплакала Ганна, начала собирать Ваню. Из Сорочинец много машин едет — всеобщая мобилизация. Все пригорюнились, один Егорушка смеется. Он рос быстро, в десять месяцев ходить начал, в год побежал — баба Дуня ему кушать давала все, как большому, ложкой в борще овощи разомнет, мяско мелко покрошит, разотрет и кормит. Вот и растет парнишка крепенький, здоровый.

Отец его на росстанях с рук не спускает.

Подошел назначенный день.

Прощай, Ганка, прощай, роднуша моя, Егорку береги, себя береги. Боязно мне, что оставляю тебя с брюхом. Трудно тебе будет, Ганю,— с малыми да с бабкой. Но мать поможет, так, мамо? Где она? Отошла, мешать не хочет. Из дома, смотри, никуда не трогайся. Из дома уйдешь — пропадешь. Да и куда с таким-то грузом? Зачем это говорю? Да нет, это я зря, не думаю такого, не дойдет враг до нашей хатенки.

Мы ему врежем, быстро завернем — иди откуда пришел. Правда, Егорка? Видишь, головенкой кивает, значит, правда. Дак папка врать-то не станет. Не плачь, Ганю, пожалей меня. Что мы все хором кричим? А ну цыть! Гудка за вами не слыхать будет.

Дай обниму покрепче, слезки твои выпью, губки запечатаю. Ну прощевайте, мама, на вас буду надежду иметь. Бабуня моя, дай я тебя поцелую на прощание. Ты меня дожидайся, не помирай. Ну, все, все... И чтоб встречали меня с дочкой, а назовете Аришей. Отпускайте меня...

Провожали мы солдатиков наших с Миргорода. Распрощались с Ванечкой, поезд ушел, мы домой вернулись. Мама звала меня к себе, в нашей, говорит, хате места больше, тебе легче будет. А я кажу: а бабушка Дуня? Хиба ж ее одну бросимо? И хозяйство: скотина, птица.

Да и не хотела я никуда из нашего с Ваней дома. Как так — Ваня на войну пошел, а мы сразу все порушим. Он будет думать-вспоминать наше життя, а нас тут вже нема. Он каже: “Вот они сидят, вечеряют, Ганка, бабушка, Егорка. Сынок на высоком стульце, что я ему сладил, сам кашку ест”. Он нас так видит, а мы ушли, и ничего этого нет. Он думает так, а оно уже все не так. И хата пустая, и печь нетопленая, одни мыши да тараканы бегают, а у закрытых дверей кошка мяучит, в хату просится. Нет, нет — нельзя дом оставлять, откуда хозяин ушел, большой это против него грех. Будем жить, как при Ванечке жили.

Вскоре пришли немцы. Точно не помню когда, но близко к родам. А Ваня уходил, была я на седьмом месяце. Сельсовет объяву давал: уходите, фронт приближается. Так ведь сказать просто, а сделать непросто. У всех скот, коровы, овцы, у всех дома. А нам и думать было нечего, куда я — с брюхом, с дитем малым, с бабкой старенькой, едва ходит.

Как стрельба кругом пошла, корова наша Рыжуха забеспокоилась, закручинилась. Мычит и мычит. Пойду к ней, поглажу, поговорю, затихнет, ляжет, а как уйду от нее, вскочит и опять мычать. Плохо ей — стадо выгонять перестали, куда ж под стрельбу.

Боялись мы немцев. Разное про них говорили. По одним получалось, что немцы тоже люди, зачем им нас жечь-разорять, ну возьмут что поесть да уйдут, по другим выяснялось — немцы звери сатанелые: дома жгут, людей стреляют, детей в колодцы бросают. Потом уж узнали, что было и то и другое, много увидели страшного.

Пришли они, мы затаились, сидим тихонько, как мыши в норе, чуть заслышим их говор, сердчишки так и забьются. Впрямь мыши, когда кошка близко. Баба Дуня за меня боялась.

Думали, как со мной будет. Больница наша с первого месяца войны стала госпиталь, раненых принимала. Да недолго был тот госпиталь, немцы дюже швидко шли, раненых, какие на ногах, отпустили, а тяжелых везли на машинах, на лошадях. Уж не знаю, успели их куда довезти в тихое место или попали они к немцам,— дороги все были забитые. Ужас берет подумать.

Егорку, первенца, я рожала в больнице, теперь надо было рожать дома. Мама звала к себе, но я не хотела хату оставлять и без бабушки рожать боялась. Баба Дуня сказала: в наше время все дома рожали, родишь и ты, не панского роду. Решили сообща: подойдет мой день, мама к нам придет, дом на сестру оставит, сестра моя старшая жила рядом.

Пробил мой час, подошли роды. Боялась не за себя, за ребенка. Может, что не так сделаем. В больнице все кипяченое, чистое, палаты белые. А тут, как ни моем, как ни чистим,— кругом зараза. Ночью по полу тараканы черные шуршат, а на потолке под крышей мыши. Они там в соломе колоски шукают. Баба Дуня тараканов морить не дозволяла, черные, говорит, к богатству, к деньгам. Тараканов было богато, а денег все немае.

Схватило меня покрепче, я в крик. Бабушка мне: не кричи, доня, скрепись, потерпи, немца бы не накликать. А как терпеть? Вы рожали, сами знаете. Нету сил терпеть. И мама и бабушка поочередно надо мной с добрым словом, с уговором.

Одна со мной, другая с Егорушкой за печкой, в кухне. Хатенка наша малешенька, кухонька четыре шага, горенка шесть шагов. Я стону, Егорка плакать — боится. Вынесут в садок — успокоится. А на улице к вечеру холодает, сентябрь в конце. “Боже милосердный, дай мне сил поскорее разродиться”. Сама не пойму, вечер, ночь ли, с утра маюсь. И под утро родила дочку, как Ваня хотел. Аришеньку. Скупнули, обмыли, в чистое завернули, в люльку положили, закутали. Лежит, молчит, а я беспокоюсь: почему не кричит? Бабушка говорит: “Устала она, ты думаешь, одна ты натрудилась?” Уснули мы обе, дома тепло, хорошо. И на сердце так спокойно стало, будто и нет немцев в селе, нет войны.

На другой день после обеда застучали к нам в дверь. Мы теперь запершись жили. Глянула бабка в оконце: стоит солдат с автоматом. Открыла. Вошел долговязый такой, ссутулился. Говорит: “Мильк, мильк, бите, варме мильк”. Не безобразничает, просит. Голос хрипатый. Баба Дуня понять не может, чего надо, а я догадалась — молока просит. Подала голос из горницы, он занавеску отодвинул, заглядывает, что-то лопочет по-ихнему, головой кивает на люльку, на Егорку, мальчонка у меня в ногах уснул. Потом потер ладонью шею, покашлял и опять “мильк, варме мильк”. Поняли: простужен, горячего молока просит. Бабка его за стол посадила, из печи горшок с топленым молоком достала, налила кружку. Он отхлебнул, аж сощурился весь — ах, как хорошо.

Говорит что-то, мы не понимаем, потом из кармана фотокарточку вынул — двое детишек. Мальчик лет четырех, в костюмчике, девичка малесенька, годков двух. “Киндер,— и на наших показывает,— киндер”.

Да, да, мы киваем, говорим: “Дети, дети”,— а он за нами: “Детьи, детьи”. Поговорили. Баба Дуня еще с ним разговор имела про лечение: покашляла, рукой по груди потерла, баночку взяла, это у нее сало со скипидаром, потом дала ему понюхать растирку и отдала. Немец заулыбался, понял: “Я, я, данке, данке”. Благодарит, значит,— доволен. Взял баночку, ушел. Ничего не просил больше, ничего не побрал, баба Дуня боялась, во дворе курей похватает. Тихий был немец и еще раз зашел молока попить, а Егорушке свистульку подарил. Больше не заходил.

Потом начали другие наведываться. Кур переловили, яиц требуют. “Яйки, шпиг, бутер” — все давай. Один весельчак заявился, в доме все перешарил, из печки сковороду вытащил — картошка жареная с курятиной. Со сковородкой — к дверям: обед наш уносит. Я ему на Егорку показываю, на люльку: “Киндер, киндер”. А он мне вдруг по-русски пополам с немецким кричит: “Гейн з нами водка тринкен,— и бутылку из кармана вытащил, показывает: — кароши водка, весели зольдатен”. Господи, как я испугалась. Вдруг снасильничают немцы. Баба Дуня скорей его заговаривать, лопочет что-то, не по-русски, не по-немецки — несколько слов мы уж выучили. Соленые огурцы на столе стояли, давай ему поверх картошки огурцы класть: “Гут-гут — эсен — фресен”,— немец рассмеялся, заржал как лошадь, ушел. Бабка вдруг заплакала, говорит, сковородку жалко, чугунная, самая лучшая. А я вижу: за меня испугалась. “Ты, Ганка, давай голову повязывай да грудь платком прикрывай, не выставляйся”.

И начала я ходить, как старуха, в платке, в бабкиной кофте старой. Сама боялась. А немцы нас обирали понемногу, с едой плохо стало, корова едва доится, необгу-ленная осталась, еще только зима началась, а мы с одной картошкой да капустой. Муки почти нет, в колхозе мало давали, а мы хоть на ярмарке подкупали, а запаса не сделали.

Холодно, с дровами плохо. Баба Дуня каже: “Зима буде дюже холодна, надо дом под топор”. Это она новые бревна, что Ванечка привез для дома, хочет пилить-колоть на дрова. А мне жалко, так жалко — до слез. Спорю: вот когда все до самой былочки стопим, тогда... Нет, давай пилить, пока другие не распилили. Пилили, колола я, в полсарая поленницу сложила, остальные кто-то увез.

Жили пригнувшись, с оглядкой, зимой темнеет рано, запремся, заложимся на пять крюков, окна еще с вечера занавешены, ставни заперты. Спим вполуха, слышим стрельбу далекую, а то бахнут где-то близко, затрещит автомат, кажется, кто-то ходит возле хаты, волков слыхать — воют в лесу. Хата на самом краю, за ней поле, за полем лес — большой, на два берега. Баба Дуня, правда, волков не боялась: “Я их сколь раз в лесу встречала, когда за травкой ходила, и ничего”. Случалось, зимой волки в село забегали. Да теперь мы не волков боялись.

И что бы ни было, через все одна думка: где Ванечка, живой ли, не попал ли в плен и когда мы теперь свидимся. А вскоре случился такой страх, такой страх, что вспомнить дрожь берет.

Прибегла соседка с нашего конца: “Собирайся, Ганка, идем, немцы наших солдат пленных к церкви повели”. Бож ты мой, я платок накинула, за телогрейку схватилась, бабушка кричит: “Доня, не ходит, доня, детей не оставляй”. А мы бегом до главной улицы, а там бежать нельзя, там немцы ходят, боимся, и все жинки да девчата к церкви спешат и тоже бежать боятся, шагаем, спешим, аж дух занимается.

Возле церкви толпа собралась, немецкие солдаты автоматы наставляют, не допускают дальше идти. А шагов сто от нас стоят наши родимые солдатики, хоть не с нашего села, а все родимые. Стоят в одних гимнастерках, а кто просто в рубахе, раздетые и разутые, кто в одном сапоге, кто в портянках. У кого голова в повязке, и кровь видать, у кого рука на бинте висит. Заплакала, запричитала одна: “Бедные наши, родимые, что с вами фрицы проклятые делать хотят?” Тут враз все мы в голос запричитали.

Фрицы загуркотали, зашумели, пихают нас прикладами — “вег, вег”, расходитесь, значит, а мы теснимся, не уходим. Глядим на наших красноармейцев сквозь слезы, видим: одни губы кусают, у других полоски по лицу идут — плачут, а один немолодой, в голову раненный, посмотрел строго, печально, сказал нам: “Знайте, мы в плен не сдавались, немцы нас окружили, кого убили, других похватали, запомните — под деревней...” Деревню назвал, теперь-то я уж не помню какую.

Одни немцы нас автоматами пхают, другие пленных заворачивают за церковь. А мы все еще не поймем, куда, зачем. Поняли, когда всех на самой круче, на краю, в ряд поставили. Тут мы как закричим. Ой, чего мы только не кричали: “Нет, нет, не смейте, собаки, сволочи, гады проклятые, чтоб вам в аду гореть... остановитесь, не троньте...” И просто выли. Душа криком исходила.

Вдруг один из красноармейцев дал нам команду: “Жинки, девчата, идить до дому, до детей, а ну — до дому!” А фрицы в небо палят, стращают нас, и тут офицер ихний им крикнул, они повернули автоматы и давай по нашим, по нашим, и те прямо в реку, в Псел — убитые, недобитые, раненые — все в воду, в реку. А Псел под яром глубокий, морозит, но лед еще не стал, Псел под яром злой, ямистый, воронки крутит, черные струи вперегон бегут, жгутом вьются.

Кто сразу под воду ушел, кого схватило и понесло.

Закричали жинки, бегом побегли вниз по реке — может, кого на мель вынесет. Да немцы не дали бежать, стрельбу подняли, завернули женщин.

И с этого разу пошло: кого поймают, пленных солдат, или партизан, или просто супротивных,— тащат на обрыв за церковь, стрелять.

А девчата наши и мальцы как проведают, так потихоньку пробираются ивняком по берегу к отмели — спасать. И спасали: то одного, то разом двоих. Один, шибко раненный, умер, двоих выходили.

Немцы проведали про спасателей, пошли в засады — стрелять из кустов. Дивчину и мальца одного убили. Хоронить долго не давали: лежали убитые возле церкви, фанеры на них поклали с надписями. На одной нацарапали: “Пулю хотел”,— а на другой: “Смерть партизану”. Хорошая была дивчина Файка Притуленко, а мальца не помню имя, а семью знала — Колосенковы им фамилия, мать с горя ума решилась.

С тех пор по реке вниз никто не бегал, а на обрыв спешили, как проведают, что ведут. Немцы нас шибко не гоняли, может, застращать хотели, может, мучить нас нравилось кровопивцам. А нам думалось, как не пойти — проститься надо. Да и боялись жинки, а ну как и мой там с жизнью расстается.

Ой, что слез, что страха, что муки было...

В селе Большие Сорочинцы, позади церкви, на самом обрыве крутого берега, каждый праздник после обедни служат панихиду “по убиенным”. На такой панихиде оказалась я, когда пришла посмотреть, как святят яблоки в день Спаса.

Красочный венок окружал церковь: на земле сидели жинки и дивчины в ярких плахтах ручного тканья, в рубахах, густо расшитых красным и черным крестом, в нарядных цветных платках, и перед каждой на белой хусточке горка яблок — желтых, красных, а в руках у всех цветы — малиновые, лиловые, белые мальвы, нежно-перистые астры, душистая резеда.

И над всем этим серебряные купола церкви с крестами, а еще выше синий купол ясного неба, увенчанный солнцем. Мирная картина, радующая взор и сердце. Пятидесятые годы в начале, еще не было десяти лет с окончания войны.

И вдруг небогатое оснащение крестного хода — хоругвь, две иконы — уносят к обрыву, туда идет старенький священник, там уже стоит аналой, ждет дьякон, курится ладан в кадильнице. Собирается народ, больше женщин, есть и мужчины. Жинки в темных и черных платках, вдовы погибших, стоят впереди, за ними молодежь и те, кто пестрым венком окружал церковь, тоже тут, только посуровели, посмурнели лица, а кое-кто сменил яркий платок на белый или темный.

Священник читает молитвы, женщины, плачут тихонько, чтобы не заглушить слов, чтобы всем было слышно:

“Со святыми упокой, Христе боже наш, души рабов твоих, иже погибше безвинно, и обретеши жизнь бесконечную, иде же несть болезней, ни печалей, ни воздыхания”.

А кругом одна печаль, одно воздыхание и слезы, слезы, слезы. Трепещет едва видимое пламя тонких восковых свечей в руках.

И я стояла там вместе с другими и тоже плакала по тем, кто с той кручи в реку обрывался — раненый, живой, мертвый. По убитым и по замученным.

А Псел течет, как и раньше, и крутит темные воронки под самым яром, переплетая черные струи, перегоняя сам себя.

Да, страшную память оставили по себе немецкие солдаты в Сорочинцах.

На самом краю села среди редких бедных хат петлял переулок, дорожкой спускался к реке. У низкого берега Псел умерял свое течение, был тихим, и в мелкой заводи стояли мостки: брать воду, стирать.

Пришли три соседки с корзинами на коромыслах, с ведрами — полоскать белье. При немцах на реку поодиночке не ходили. Раньше, до войны, если оказывались на мостках втроем, сколько было шуток, смеху, теперь же боялись ведром звякнуть, торопились скорей дело сделать, уйти.

Две женщины управились быстро, а Параска замедлилась, приотстала. Подождали соседушки, а как увидели, что последняя корзина у нее к концу идет, двинулись: мы потихоньку, догонишь.

И только скрылись они за пригорком, из кустов ивняка вышли немцы, четверо солдат с ведерками. Остановились, загалдели по-своему, засмеялись. У Параски сердце стукнуло, ей бы бросить недополосканное в корзину да уходить поскорей, а она полощет, страх свой прячет, вроде и не замечает солдат. И думать забыла, что юбка у нее подоткнута, рубаха короткая, ноги ее, белые, крепкие, высоко видать.

Немцы позвали: “Ком гир”. Параска выжала простыню, сложила в корзину, оправила юбку и тогда пошла с мостков. А они не пропустили, схватили, потащили в кусты. Она крикнула, но ей тут же зажали рот. Она рвалась, билась, кусалась. Ее ударили, повалили на песок, заголили. Она изловчилась ногами сбить первого, тогда остальные схватили за руки, за ноги,— держать. Сапогами прижали ладони распятых рук. Она рванулась из последних, но только судорога прошла по телу. Немцы с веселой бранью, с гнусным хихиканьем, поторапливая друг друга, терзали ее. Они щипались, кто-то укусил за грудь. Она вцепилась зубами в чье-то лицо. Тут ее сильно ударили по голове, она потеряла сознание, видно, ненадолго — еще слышны были голоса уходящих насильников.

Пыталась встать, не смогла, казалось, все суставы в руках, ногах вышли из своих гнезд, вывернуты.

Исцарапанная,оборванная, ползла Параска на четвереньках к реке — погрузить несчастное свое тело в прохладную воду, обмыться, затушить горящие укусы и царапины, глотнуть, испить свежей воды.

И доползла, и, как только вода охватила ее, стало полегче, и она поднялась, придерживаясь за мостки. Телу стало полегче, но душа застрадала так, что сердечная боль тихим воем вырвалась из груди. Слезы ожгли исцарапанное лицо. Наклонилась Параска к воде — зачерпнуть в горсть, плеснуть водицы в глаза, на щеки. И плеснула, и глотнула, распрямилась, отпустила мостки, и вдруг все поплыло вместе с рекой, небо потемнело, и упала Параска без сознания.

Чистой прохладной водой залил Псел исцарапанное Параскино лицо, тихие прибрежные струи не схватили, не умчали тело, а лишь повернули головой к стремнине, босыми ногами к берегу, сняли платок с головы, расплели, распустили косы. Тихонько шевелила река Параскино тело, ласково колыхала длинные темные волосы. Глаза ее глядели сквозь прозрачную воду в далекое небо, а распухшие губы приоткрылись, будто хотела она сказать что-то на прощание и не успела.

Такой застали ее испуганные женщины, прибежавшие на берег, и не только те две, что оставили ее, а спохватившись, кинулись, но и другие, почуявшие несчастье. Стояли, смотрели, прижав к губам руки, концы платков,— выли потихоньку, чтоб не услышали немцы из охранения за крайними садами.

Заметив волнение на своем конце села, пришел полицай, дед Яким. Подошел к самой воде, постоял молча, потом сказал: надо же, утонула на мелком месте. Оглядел всех. Расступились перед ним женщины, открывая ему затоптанное немецкими сапогами белье, перевернутые корзины, лоскуты, сорванные с Параскиной юбки. Молча оглядел Яким все — понял без слов. Потом спросил у женщин: пойдет ли кто жаловаться немецкому коменданту? Никто не ответил. Вздохнув, захромал дед Яким в сторону от тропки, нашел пролысину в ивняке на пригорке и приказал: несите лопаты, будем хоронить.

Пока копали яму, полицай спросил, с кем Параскины дети, узнал с бабкой.

— Бабке не говорите ничего. Скажите: мостки подломились, упала, утонула, на том конце глыбко.

Вытащили Параскино тело из воды, запеленали в прополосканную начисто простыню, положили на край вырытой могилы.

Заплакали женщины, зажимая в ладонях печальные крики.

— Как же — без гроба, без отпевания, без молитвы?

— Где ж теперь гроб взять?

— Какое отпевание, может, она сама убилася?

— Да что ты — будет мать от двоих детей топиться...

— Давайте хоть молитву прочтем над ней...

Понурились молодые — не знают молитв. В церковь ходим, а молитвам не выучены. Вышла одна, постарше, что-то вспомнила, что-то добавила:

— Упокой, господи, душу усопшей рабы твоей Прасковьи, прости ей прегрешения вольныя и невольный и прими ее, злыми врагами убиенную, в царствие твое. Аминь.

Перекрестили белый сверток, прикрыли лицо утопленницы платком, опустили осторожно в могилу. Начали было бросать песок горстями, креститься, но дед Яким торопил закапывать. Когда холмик чуть поднялся, одна из женщин подала маленький кустик. Это был терн, взятый с краю ближнего сада. Его посадили посередке, слегка полили, сбрызнули и, переполоскав Параскино белье, подобрав корзинки, пошли прочь, тихонько переговариваясь — кому идти к Парасковьиной матери, как ловчее сказать, как ей, старой, помочь теперь управиться.

Место у реки, где похоронили Прасковью, называется “Параскина могила”, хоть могилы давно уже не видно. Но разросся терновник от того, первого кустика. С него долго не брали ягод, говорили: нехорошо. Куст рос, обсеялся, пошли от него другие.

Протекли годы после войны. Мало кто помнит о Параскиной смерти, да и могила ее стерлась, сравнялась с берегом. Много таких могил оставила война у нас на земле — безымянных, едва заметных и вовсе заровненных.

Но терн растет, разросся на этом месте терновник — колючий кустарник, приносящий темные плоды вроде мелкой сливы — сладкие и терпкие. Теперь их охотно берут и здесь.

Длинные острые иглы покрывают ветви кустов, уколы их болезненны. Терн, терновник, терние. Из него был сплетен когда-то терновый венец, ставший символом мученичества, мученической смерти.

Растет на Параскиной могиле терн, лежит на ней невидимый терновый венец. Венок на могилу — ей и другим, замученным в войну.

“А как я похоронку на Ванечку получила — сейчас вспоминать не хочу. И как я замуж второй раз вышла, тоже промолчу, то вже неинтересно рассказывать”

Второй муж, Осип, увез Ганну с детьми в Полтаву, свой родной город, в сорок шестом году. А познакомились они в Сорочинцах, он приезжал к родным. Ганна жила у матери. Баба Дуня умерла в год окончания войны. После известия о гибели Ванечки стала бабка совсем плоха — теряла память и заговаривалась.

Умерла старая Докия Ивановна странной, неспокойной смертью.

В День Победы, девятого мая сорок пятого, Ганна ушла с детьми к матери, бабушка идти с ними не захотела, осталась дома. День шел к вечеру, вдруг вспыхнула, запылала старая Евдохина хата и вмиг сгорела. Когда люди прибежали на пожар, от хаты ничего не осталось, кроме печки да одной из глиняных стен в глубоких трещинах. Среди обуглившихся бревен рухнувшей кровли, горячих углей и головешек дымились остатки домашнего скарба.

Односельчане поворотили догорающие балки, поворошили спекшуюся домашную утварь, поискали, нет ли останков сгоревшей бабы Дуни. Ничего не нашли и тут увидели: на ветках старой яблони висят иконы. И поняли — Докия Ивановна сама подожгла хату. Иконы посовестилась жечь, вынесла. А куда делась баба Дуня, куда запряталась, догадаться не могли. Поискали в сарае, в саду. “Ничего — объявится”. Но она не объявилась.

Дня через три после пожара пастухи, что были с конями в ночном, услышали за лугом волчий вой, пошли на него и, войдя неглубоко в лес, увидели под старым явором сидящего волка с поднятой кверху мордой. Волк поднялся и не спеша, спокойно ушел в чащу орешника.

Под деревом, притулившись к стволу, сидела бабушка Дуня. Голова ее свесилась на грудь, будто заснула старая, притомившись.

Докия Ивановна была мертва.

Стоит явор над водою,

В воду похилився,

На козака пригодонька,—

Козак зажурився.

Не хилися, явороньку,

Ще ты зелененький,

Не журися, козаченьку,

Ще ты молоденький.

Не рад явор хилитися,—

Вода корни мое,

Не рад козак журитися,

Так серденько ное.

Ой, поихав на чужбину

Та там и загинув,

Свою ридну Украину

Навеки покинув

СВИДАНИЕ У ЗВЕЗДЫ

Мария Николаевна

Молоковоз доставил Машу с детьми в Новую Белокуриху по адресу, указанному в письме. Знакомая подыскала Маше комнату с печкой-“голанкой”, горницу. Дом стоял на краю села, огород спускался к речке, кончался зарослями черемухи, в саду росли яблони, под окнами посажены цветы. На этом конце села избы стояли редко, было просторно, широко, виднелись лесистые горы.

Хозяйка — пожилая дородная сибирячка — встретила приехавших приветливо, но без особой ласки: все же обуза. Однако ребята, прижавшиеся к Маше, тоже оробевшей, смягчили ее сердце. Матрена Михеевна была солдатка и этим уже близка Маше. Мать взрослых дочерей, она помнила, что такое дети малые.

Хозяйка захлопотала, налила воды в умывальник, быстро поставила самовар, огонь загудел в его трубе. Матрена Михеевна поставила на стол тарелки, вытащила из печки чугунок с картошкой и половину тыквы, запеченной с молоком, пригласила позавтракать. “Только с хлебом у нас плохо, не обессудьте”. Маша достала из своих припасов буханку ржаного алтайского, мелко наколотый сахар и чай-заварку.

За столом у самовара и состоялось знакомство, о котором Мария Николаевна и поныне вспоминает с благодарностью. Суровая, неприступная на вид Матрена Михеевна была человеком добрым, участливым, хотя и по-крестьянски скуповатым, расчетливым, но ведь и время не располагало к щедрости, приходилось думать о черном дне.

Хозяйка согласилась присматривать за детьми, пока Маша будет на работе. Правда, зачем Маша идет работать, Матрена Михеевна не могла понять: у нее есть аттестат, то есть деньги от мужа, она будет получать в сельпо хлеб, правда, не каждый день, но когда привезут, отдадут за все дни, иногда выдают эвакуированным кое-что из продуктов. Зачем же работать?

Когда Маша пыталась объяснить, что в войну необходимо работать, каждый должен приносить пользу, Матрена Михеевна согласно кивала головой, но видно было, что истинной причиной она это считать не может. В разговоре выяснилось, что Маша будет в часы работы ходить с интернатскими ребятами в столовую, и тогда хозяйка поняла:

— Вот так бы сразу и говорила, питание — это теперь главное дело.

За комнату Маша договорилась платить деньгами, за остальное Михеевна денег брать не хотела:

— Будете уезжать, оставишь мне что из вещей, плохо у нас насчет одежки.

Хотя отношения с хозяйкой строились на деловой основе, она скоро привязалась к москвичам, свалившимся к ней на руки, и отдавала им столько внимания и сердца, что отдарить это было невозможно.

1942

...Рана совсем пустяковая, в левую руку, мягкие ткани, пожалуйста, не волнуйся, кажется, после ранения дают небольшой отпуск, но доберусь ли до вас, не знаю, надежды мало. Писать могу и буду писать тебе часто, моя любимая.

Ты вряд ли представляешь эту войну. Теперь у меня есть время подумать и осмыслить свое место на фронте. В прошлую зиму, когда мы погнали немцев от Москвы, я видел множество зверств фашистов — убитых женщин, стариков, детей, детские трупы в колодцах — и крепко зарядился ненавистью и чувством мести — гнать и бить, бить. С таким зарядом в груди трудно удержаться, чтобы не схватиться при случае самому. И я не только агитирую, но и стреляю

Вот тебе вырезка из нашей фронтовой газеты “За правое дело”. Ты поймешь меня, дорогая, надеюсь,— я не хвалюсь, а объясняю тебе свою работу.

“За несколько дней до начала сраженья агитатор тов. Пылаев прибыл в роту командира Федорова. Все время агитатор проводил в беседе с бойцами — с группами, индивидуально. А когда началось сражение, Пылаев не оставил роту, пошел с ней в атаку на фашистские укрепления. Немцы оказали отчаянное сопротивление, работали все огневые средства врага. Наши бойцы шли вперед решительно и смело Совсем недалеко от врага осколок вывел из строя командира роты тов. Федорова. Капитан Пылаев взял командование на себя и повел бойцов дальше. Рота выгнала фашистов с занимаемого рубежа. В этом была немалая заслуга мужественного агитатора-большевика”.

— Вот ваша группа.

Заведующая интернатом Фаина Фоминична вошла с Машей в большую комнату. Дети десяти-двенадцати лет стояли в два ряда — мальчики, девочек почти не видно. Маша взглянула на лица, подумала: будет трудно.

— Подтянуться! — скомандовала завинтернатом.

Ребята переступили с ноги на ногу, кое-кто схватился подтягивать штаны, кое-кто скроил рожу, но плечи распрямились.

— Вот ваша группа, двадцать человек, в том числе три девочки.

Кто-то фыркнул, Фаина Фоминична нахмурилась.

— С ними надо построже, держите их вот так! — она сжала в кулак пухлую руку.— Придется вам поработать. А вы слушайтесь свою новую воспитательницу, не доводите до плохого. Понятно, о чем я говорю?

Невнятное бормотание было ответом.

Сердце у Маши сжалось. Она чувствовала себя слабой и беспомощной. Двадцать пар глаз смотрели на нее настороженно, неприветливо. Намек на что-то, случившееся с предыдущей воспитательницей, хорошего не сулил.

Фаина Фоминична напоминала портреты императрицы Екатерины Второй: внешность ее была примечательна, но неприятна. Скошенный к шее подбородок, маленькие, близко посаженные глаза, полная фигура, властность и величие во всем облике.

В заключение завинтернатом обратилась к Маше с наказом: следить, чтобы постели заправлялись аккуратно и на покрывалах, посередине, закладывалась прямая складка.

— Складка должна делить пространство постели на две равные половины,— заключила заведующая и со словами: — Ну, знакомьтесь,— выплыла из комнаты.

Мария Николаевна назвалась, просила рассказать о себе. Ребята молчали. Маша перевела разговор на распорядок дня, на школу. Она знала: они ходят в сельскую школу в четвертый и пятый классы, а что делают после? Ничего не делают. Уроки час-полтора, потом делать нечего, скука.

Мария Николаевна работала посменно с молодой москвичкой, комсомольским работником Вероникой. Девушка весело командовала ребятами, требовала военной выправки, четкости в поворотах и бодрости в марше. Мальчишкам это нравилось — все военное было им по душе. “Игры на воздухе” значились за Вероникой, но ни санок, ни лыж не было, а был только волейбольный мяч, инвентарь не сезонный.

В детях, казалось Маше, не хватает живости. Какая-то тяжкая ленивая скука одолевала их и отражалась даже в походке: они шаркали ногами, вихлялись в бедpax и коленках, будто перенесли болезнь, поразившую конечности. Оказалось, что эта походка не только проявление апатии, но и способ донимать взрослых. Вероника кричала:

— Отряд, отставить кривые ноги! На нормальных ногах шагом марш!

Тогда они переставали сгибать колени и шагали, как на ходулях.

Фаина Фоминична, или Фу-Фу, или Фа-Фо, умела ими управлять, но способ, ею придуманный, был жесток.

— Оставлю без почты! — кричала она, это значило — задержит письмо от родителей, а все так ждали писем.

Угроза эта страшила всех: Фа-Фо боялись, но ее не уважали и не любили, Маша поняла это очень скоро. Кое-кто заискивал перед заведующей, добиваясь ее расположения или просто со страху, и таких детей она охотно приглашала в свою комнату, угощала чем-нибудь сладким и расспрашивала “о делах”, выпытывала, что ей надо. Это называлось “разговор по душам”.

Временами в ребятах просыпалась энергия, но уходила она на глупое озорство и на преследование слабых. Первой жертвой был Паша Букан, славный, серьезный мальчик. Он был рассеян, все терял, хлюпал носом, ботинки расшнурованы, целые шнурки у него утаскивали, подсовывали рваные, пуговиц на рубашке не хватало. В младшей группе у него был братишка, Буканчик, такой же растрепанный, расстегнутый, с незашнурованными ботинками. Мария Николаевна ежедневно получала замечания от заведующей за “некультурный внешний вид” Букана. Второй мишенью был туповатый парнишка Вова Копылин, прозванный Фонтаном,— он мочил ночью постель. Доставалось и Люсе Лисичке, или Лисе Пресмыкающей, за то, что любила ходить к Фа-Фо в гости.

Скоро Маша поняла: и озорство, и злые шутки — все от безделья. Ученье в сельской школе для большинства было слишком легким да и шло через пень колоду. Учительница была одна на все предметы, занятия вела по учебнику, на дом задавала мало и любила повторять пройденное. А еще и сибирские морозы — если градусник показывал ниже двадцати пяти, школа для интернатских отменялась.

В интернате ребятам нечем было заняться. Коробка с шахматными фигурами без коней и тур, восемнадцать шашек да две картонные доски, измазанные чернилами,— вот и все, что хранилось в игровой или классной.

Ф. Ф. одобрила заявку Маши на бумагу, карандаши, краски, шашки. Однако заявка так и осталась заявкой.

Энергия Фу-Фу уходила на другое: белье, одежда, стирка, баня, мыло. Все это важно, никто не спорил, но для души недостаточно. Дети совсем не читали, в небольшой курортной библиотеке им выдавали по распоряжению завинтернатом только книги, выпущенные “Детгизом”.

У Маши в группе было трое настоящих читателей: Паша Букан, он же Букашка или Паша Манная Каша, Андрей Жарбиц, который отзывался, когда его называли Жар, и не поворачивал головы, если его окликали: “Эй ты, Жабра”,— и Жанна Манюкова, или Жанна-даркова, серьезная гордая девочка.

Паша прочитал все, что давала библиотекарша, и еще выпросил словарь иностранных слов, который быстро изучил от “а” до “я”. Андрей интересовался биологией и был счастлив, когда ему предложили сверх детгизовских изданий случайный том “Жизни насекомых” Фабра. Однако читать про насекомых долго не пришлось. Фа-Фу нашла книгу при очередной проверке тумбочек. Книга открылась на подглавке “Спаривание у ос-помпилов”. Заведующая разгневалась, потребовала, чтобы Маша сама отнесла Фабра в библиотеку, и напомнила:

— “Детгиз”, и ничего больше.

Андрей побледнел от злости и, скосив глаза, выдавил сквозь сжатые зубы вслед уходящей Ф. Ф.:

— Сама спаривается с кем хочет, а про насекомых нельзя...

Мальчик готов был расплакаться с досады, и Маша решила повременить, не выполнить приказания. Право его читать Фабра для нее было бесспорным.

А про Фаину Фоминичну известно: у нее часто бывает поздний ужин с жареной курицей и бутылкой вина, на который приглашается либо шофер с продуктовой машины, либо, если шофер в отъезде, бухгалтер курортной конторы. Жила Ф. Ф. тут же, в одном корпусе с детьми, персонал, особенно ночные дежурные, был в курсе. Но что дети знают, да еще говорят об этом — это уж слишком.

Недостаток педагогических навыков у Марии Николаевны искупался правдивостью и чувством справедливости. Дети уважали ее, а полюбили не сразу. За что полюбили? За материнское, домашнее, семейное, что было в ней и чего им так не хватало. Она была ласкова, мягка, но именно поэтому на ее дежурство приходилось больше всего озорства и безобразия.

Маша не могла обращаться с ребятами так, как хотелось заведующей Команда, устрашение были ей чужды. И все же временами она срывалась на крик.

Няня Фрося рассказала, что прежняя воспитательница старшей группы постоянно жаловалась на ребят заведующей, и однажды, когда Ф. Ф. лишила писем пятерых провинившихся, на воспитательницу накинули одеяло, втащили в комнату и побили. “Не так сильно, однако больно”.

Как-то вечером надолго погас свет, и Маша начала пересказывать ребятам только прочитанную книгу о войне, роман Ванды Василевской. Война была их главным интересом, но, кроме единственной газеты, приходившей с опозданием, да изредка коротеньких киновыпусков с боевыми эпизодами, они ничего не знали. Кончился пересказ романа. Мария Николаевна стала забегать в библиотеку — посмотреть журналы, газеты. Из очерков, заметок и сводок она составляла подобие документальных рассказов, дополняя факты догадками и выдумкой. Ребята дорожили этими рассказами.

Строевой порядок теперь наводил Жарбиц:

— Тише вы, а то Мария Николаевна не будет рассказывать!

Как-то Маша принесла в интернат письмо мужа. Он описал свой переход из одной части в другую под прицельным огнем. Она читала, дети слушали замерев. Немец-минометчик стрелял по смелому советскому офицеру. Николай Пылаев шагал по лесной опушке, не хоронясь за деревьями, а немец не жалел мин, чтобы убить заносчивого капитана. Мины рвались то впереди, то сзади. Николай иногда ложился, но, отряхнув землю, опять шел по опушке...

Ребята были в восторге, Маша гордилась мужем, однако, перечитав письмо дома перед сном, заплакала — Николай не думал о ней, о детях, так страшно и бессмысленно рискуя.

Для ребят война была сплошь героическими поступками, пренебрежением к смерти, победами в боях, справедливой местью. Жестокость ее им была неведома. Для них войне и следовало быть такой — легче ждать победы, возвращения домой, встречи с родителями. Маша знала по себе, что и женщинам с детьми, солдаткам, измученным ожиданием, лучше не думать о жестокостях и ужасах войны.

Маше хотелось, чтобы дети понимали, что значит справедливая война, отечественная война, Родина и право защищать свою страну от захватчиков. Она читала детям и те места из писем мужа, где он описывал красоту русской природы, зимнего леса, запорошенного снегом, а рядом — опаленный огнем березняк, копоть на снегу, кровь на снегу, следы боя, следы смерти. Но это они слушали не так внимательно, как описание боевых эпизодов.

Маша стремилась пробудить в детях чувство любви к Родине, к своей земле, она вспоминала и читала им Пушкина, Тютчева, Есенина, Блока. Как-то попросила ребят написать страничку под названием “Что значит для меня Родина”. Сопротивлялись:

— Сочинения пишут в школе.

— Не сочинение, а мысли, размышления

— А что это такое?

— Будет конкурс, кто лучше напишет.

— А премия будет?

— Кусок сахару!

— Сами выберете, кому присудить премию.

— А кто даст сахар?

— Достанем!

Брюзжали, спорили, посмеивались, но сели писать. Через три дня отдали свои листки. Лучшими признали “размышления” Паши Букана, который написал: “Моя Родина — планета Земля. Я родился на Земле и хочу, чтобы на ней всем жилось хорошо и спокойно”. Понравилось и написанное Люсей Лисичкой: “Теперь моя Родина Алтай. Здесь на мягких горушках растет дикая клубника. В лесу, в самой чаще, водятся медведи и другие звери, но они никого не трогают. Однажды я встретила медведя, он посмотрел на меня ласково и ушел в лес. Когда кончится война, я попрошу папу поселиться здесь навсегда”.

Отец Люси погиб, об этом знали Фаина Фоминична и Маша. Мать просила не говорить девочке, скажет сама, когда сможет приехать.

Шли жестокие бои на Волге. Наши войска в ноябре окружили противника под Сталинградом, немцы рвались из кольца, мы не давали прорваться. Ребята расспрашивали Машу, но она не знала ничего, кроме сводок Совинформбюро. Смотрели вместе по карте, висевшей на стене, предполагали, фантазировали. Ждали новостей со Сталинградского фронта.

Близился новый, 1943-й год.

Фаина Фоминична обещала елку из лесу. Но как ее убрать? Украшений нет, не из чего их делать. Маша объявила: пусть каждый сделает хоть одну игрушку, из чего сможет, она тоже сделает. Ворчали и ныли, потом принялись копошиться и возиться с какими-то лоскутками и бумажками.

Тридцать первое декабря. Елка стоит в комнате для занятий. Она стройна, свежа и пушиста, Мария Николаевна хотела бы ничего на нее не вешать. Игрушки сделаны, трудились больше девочки. Но какие жалкие это игрушки! Ничего блестящего, яркого. У кого-то были собраны конфетные обертки — фантики. Ими обклеены спичечные коробки с петлей из нитки. Люся Лисичка, самая припасливая, отдала блестящую брошку и две серебряные обертки от шоколада, присланного мамой. В одну бумажку завернули пластмассовую зверюшку, другой обклеили картонную звездочку. Жанна повесила на елку красные бусы.

Матрена Михеевна вытащила из-под кровати фанерный баул, полный цветных лоскутов и ниток, достала из-за икон сверток красивых оберточных бумажек, “бери, что надо”. Три связанные спицы стали основой пятиконечной звезды. Маша оклеила звезду с одной стороны синей бумажкой с золотыми буковками, названием кондитерской фабрики, с другой — красной блестящей бумагой

Когда начали украшать елку, мальчики принесли свои поделки. Даже во всем отстающий Вова Копылин сложил из бумаги кораблик, написал на борту: “Красный Дрыдноут”. Паша Букан сделал из желтой тетрадной обложки маленькую книжечку, сшила ее Рита, он не сумел, а на обложке вывел малюсенькими буквами: “Книга про Войну”.

Жгучий интерес у ребят вызвала игрушка, сделанная Андреем Жарбицем. Тряпичный человечек, величиной с детскую варежку, с большой головой, обтянутой белым лоскутом, две пуговицы — черная побольше, коричневая поменьше — изображали глаза. Косая челка и усы-капли, нарисованные чернилами, указывали — это Гитлер. Из-под усов висел уголком красный лоскуток — язык. Человечек был повешен на веревке, затянутой петлей на шее.

Дети долго рассматривали игрушку, переговариваясь, спрашивая Жарбица, и он снимал веревку, чтобы показать: петля сделана, как полагается на виселице. Андрей хотел, чтобы “Гитлер” висел на верхних ветках, на самом видном месте. Маша этого не хотела. Детские воспоминания о рождественской елке — веселом, чистом празднике — поднимались в ней. В игрушке Жарбица было какое-то осквернение новогодней елки.

Защитить новогоднюю елку от “Гитлера” Маше не удалось, ребята хотели видеть его на елке. К обиде Жарбица, игрушку повесили на нижней ветке. Жанна и другие девочки поддержали Машу: главное на елке — пятиконечная звезда!

Однако, пока елка стояла в комнате, каждое утро “Гитлер” оказывался на одной из верхних ветвей, и его опять переносили вниз. От частых перевешиваний “Гитлер” развалился раньше, чем полуосыпавшуюся елку разобрали и вынесли во двор.

Новый год встречали тридцать первого после ужина. Фаина Фоминична разрешила лечь спать на час позже, в одиннадцать. Были игры — веревочка с колечком, фанты, шарады. Пытались танцевать под веселые песенки и “оркестр” — гребенку с папиросной бумагой и перестук деревянных ложек. Было угощение, о котором позаботилась Ф. Ф.: пять бутылок фруктовой воды да по печенью и конфетке.

Были и тосты: первый — за победу под Сталинградом, второй — за окончание войны, третий — за встречу с теми, кто на фронте.

С Новым годом, ребята, пусть сорок третий принесет вам радость!

А трудностей и горестей впереди еще хватит.

Мария Николаевна бежала домой, спешила. Снег похрустывал под ногами. Улицы были пусты. В редких окошках теплился огонек — свечка, коптилка, лампада. Электричество уже выключено. Белокуриха встречала Новый год во сне.

Темным пологом раскинулось над селом небо, все в звездах,— бесконечная таинственная Вселенная. Вечность. Вечность и одна маленькая короткая жизнь. Женщина торопится на свидание — встретить Новый год с мужем, в Новый год непременно надо быть вместе, а между ними тысячи километров, но их можно преодолеть силой любви, и если он будет думать о ней, а она — о нем, то они встретятся, может, у той яркой звезды.

Вот Маша и дома. Дети уже спят, светит лампадка. “А мне Катенька вслух читала, умница”,— сонно говорит Матрена Михеевна. Дочери ее на дежурстве: Мотя на почте, Тася на медпункте. Маша благодарит Михеевну, желает счастья на новый год. И вот она одна.

Тихо дышат уснувшие дети. Маша, не зажигая света, садится под окно и, прильнув к подоконнику, смотрит на звезды. Она выбирает самую яркую и шепчет: “Спаси, сохрани и помилуй”. Это мольба, молитва, заклинание. Без этих слов страшно и тяжко жить. У Маши в руках часы. Ровно в двенадцать она говорит “С Новым годом!” — и шепчет ласковые, нежные слова.

Теперь она может лечь. Подходит к дочкиной кровати, подтыкает одеяло под спину, тихонько поворачивает сынишку на бок, ложится с краю.

Спокойной ночи всем, всем. И победы в новом Году!

3 января 1943 г.

...Ночь с 31.12.42 на 1.1.1943 я провел на переднем крае. Ходил по траншеям, лазил по снежному полю к секретам, залезал в дзоты. Поздравлял товарищей — бойцов и офицеров — с Новым годом, годом окончательного разгрома врага. Сколько рукопожатий, сколько добрых пожеланий! В 24 часа мы дали по фрицам залп, стукнули из пулеметов и винтовок. Как они забеспокоились — осветили все ракетами, сотни трассирующих пуль прошили темное небо цветными нитями. Новогодний фейерверк! Хороша была ночь.

А когда переходил от одного поста к другому, пришлось залечь и ждать, пока немец перестанет выбивать чечетку из пулемета. Лежал на спине, глядел в звездное небо и нежно-нежно думал о тебе, о детишках. Даже как-то забыл о пулях, свистящих надо мной. Думал о тебе, видел твои глаза с чуть заметными темными точечками, и пушистые твои волосы касались моего лица. А детки — их теплая тяжесть на руках, шелковые и душистые их затылочки... Я близок к вам всеми мыслями, всем моим существом...

...приближается наша полная победа под Сталинградом. Это перелом в войне. Но конец ее еще не виден, враг злобен, война заберет еще немало жизней...

Распилили и раскололи два кубометра дров, выданных Маше, жене фронтовика, через сельсовет. Работали всей группой. Пилить никто не умел. Руководила, обучая ребят и присматривая за острой пилой, Матрена Михеевна. Колоть учила она же. Мальчики кололи в два топора, а девочки, попилив немного, пошли играть с Митей и Катей. Одна Жанна хотела быть наравне с мальчишками.

Воспитательницы надеялись, что с Машиных дров начнется “тимуровское движение” старших ребят. Но нет — Фаина Фоминична решительно запретила “ходить по дворам”. Боялась детских инфекций.

Ребят по-прежнему томило безделье, а провал “тимуровских” планов вызвал новую волну озорства и безобразий.

Кто-то пристегнул на вешалке все пальто одно к другому — опоздали на завтрак. Выговор от Ф. Ф. Кто-то открыл ночью форточку в умывальной, замерзла вода в трубах, водопроводчик оттаивал паяльной лампой. Выговор от Ф. Ф. “Все это ваши, ваши, кто же еще, остальные не доросли!” А тут еще Вовка Копылин: раньше мочил простыни, а в последние две ночи “уклался”, как выразилась няня Фрося. И в этом виновата Мария Николаевна: почему не напомнила, чтобы сходил на ночь. Начали пропускать уроки, выходили чинно из интерната с воспитательницами, а повернув к школе, прятались за высоким забором и, переждав, бежали через ельник к горе, где была накатана ледянка, катались на ногах и на сумках с учебниками.

И через все повседневное — интернатское, домашнее, тревога за мужа, за мать. На Машины запросы после долгого молчания пришел ответ из Ленинграда. Аглая Васильевна Кучерова значится в числе эвакуированных в ноябре 1942 года. Куда именно, не сообщали. Жива ли мать? Как искать ее? От Николая нет писем. Бывали перерывы, но такого долгого не случалось.

Нашлось-таки дело для интернатских ребят! Помог случай.

Было особенно морозное утро. Дверь из избы в сени обнесло инеем. Привыкнуть к сибирским морозам Маша не могла. Серая беличья ее шубка была слишком легка, да и поистерлась она, мороз пробивал. Выручал пуховый теплый платок.

Пока добежит Маша до интерната, заиндевеют брови, ресницы, край платка, щеки сведет от холода. Повизгивает снег под валенками, все заснежено, все в морозной дымке. Из-за леса уже виден край красного диска — поднимается солнце.

К половине восьмого надо быть в интернате. На градуснике сегодня более тридцати, значит, в школу не пойдут, будет день безделья и баловства.

Идет проверка чистоты и порядка. У Жарбица грязные уши, у Вовы чернота под ногтями, у Букана ботинки зашнурованы до половины обрывками веревок, у Риты под покрывалом смятые простыни. “Зачем мыть уши, если мы не идем в школу?”

День начался, день идет, Мария Николаевна спрашивает вчерашние уроки. “Это нечестно”,— канючат мальчишки. Читает вслух “Недоросля” Фонвизина: далеко, устарело, скучно. Только сцена с учителями вызывает смех. “Не хочу учиться, а хочу жениться” нравится, но, говорят, жениться глупо. “Не хочу учиться, хочу на войну!” Маша пересказывает пьесу Симонова “Русские люди”. Восторг!

Маша несла домой бидончик с супом (дают порцию на детей) и половину своего второго. Добавление к тому, что стоит в русской печке,— картошке, каше, тыкве. Забота доброй Михеевны.

Прибежала домой, скинула варежки, сунула закоченевшие пальцы в рот — отогревать. Михеевна расстегивала пуговицы на шубке, раскутывала Машу, ворчала: “Что ты руки морозишь? Варежки твои давно сжечь пора, варежки — в городу, а здесь Сибирь. Давай сошьем рукавицы, у меня патронка есть, по какой кроить, и ватин теплый — вон рукав валяется от жакета. А на верх пойдет твоя юбка шерстяная красная, ее все равно никто не купит, в красных юбках одне цыганки ходют, да и то в сборчатых, а твоя — дудкой”.

Вечером прикроили, еще и Катюне рукавички получились, на следующий день с утра — Маше во вторую смену — сели шить. Женщины шили, Катюша ковырялась, сметывала, Митя совался под иголки, мешал. Матрена Михеевна связала старый платок двумя узлами, сделала зайца — “зая, зая, заюшка — прыг”, Митяшка хохочет, требует “ессе плыг”.

Через день рукавицы были готовы, получились большие, теплые. Маша шла на работу и, пока шла, обдумала все: они с ребятами будут шить рукавицы для солдат. Поделилась с Вероникой, и сразу пошли к заведующей: все посылают подарки на фронт, дайте нам два-три списанных шерстяных одеяла, ниток, иголок.

Фаина Фоминична жалась — ниток нет, иголок мало, все растеряют, да и не выйдет ничего, не сумеют. Но уступила.

Девочки обрадовались делу, сразу захлопотали, мальчики отказывались шить — не умеют, учиться не хотят. Теперь Маша рассказывала военные эпизоды, в которых были разведчики-лыжники, лыжники-пехотинцы, пулеметчики, мороз, руки примерзали к металлу, Маша плела свои придумки, сама не зная из чего, но холод, замерзшие пальцы ощущала как свои. Жарбиц сказал, что она хитрая, и Маша рассердилась: “Что я вас уговариваю? Вы воевать хотели? Вот и помогайте воевать тем, кто на снегу, на холоде, в опасности. Вам тепло, вы спите спокойно под верблюжьими одеялами, под крышей, и печки вас греют...”

Согласились.

Фаина Фоминична выдала для начала три шерстяных одеяла, худые посередке, но крепкие с краев. Собрали у персонала иголки, нитки, приступили к работе. Поначалу кололи пальцы, много распарывали, перешивали, потом стало ладиться.

Прослышав, что “интернатские шьют для фронта”, начали приносить кто катушку ниток, кто иголку, а кто старый полушалок или ватин.

Шили с каждым днем лучше. Все, кроме Паши Букана: так криво и косо, как он, не шил никто. Паша горевал, но не от того, что над ним смеялись. Была другая, более важная причина. Решено было: каждый кладет в сшитые рукавицы письмо на фронт. Куда же положит свое письмо Букашка? Если он не сошьет рукавиц, значит, и письма писать не будет. Ребята открыто злорадствовали. Все обсуждают, как лучше обратиться: “Дорогой воин” или “Дорогой наш защитник”? Паша совсем захандрил. Тем более что давно не писал отцу, тот сообщил, что меняется номер полевой почты, а потом замолчал.

Наступил день, когда работу принимала “комиссия” — Мария Николаевна, Вероника, няня Фрося и Жанна.

Подошел Паша со свертком, крепко перевязанным кругом веревкой. Просил не развязывать, не смотреть. “Это мой подарок, я тоже имею право послать подарок на фронт!”

Он очень волновался, и Маша не развернула сверток, потом посмотрит, она обязана это сделать. Все рукавицы были заперты в шкаф, а Пашин подарок Маша потихоньку унесла домой.

Уложив Катю с Митей, Мария Николаевна развернула сверток и ахнула. В нем оказались большущие голубые рукавицы, выкроенные из нового шерстяного одеяла. Этими одеялами так гордилась Фаина Фоминична! Она “выбила” их из наркомздравов-ских фондов и любила говорить: “У меня дети спят под верблюжьими одеялами!” Боже, что теперь будет?

Раз одеяло загублено, пусть уж рукавицы будут сшиты как надо, и Маша села перешивать Пашину работу. В одной рукавице лежала записка: “Дорогой товарищ военврач! Может, вы когда пойдете на лыжах. У меня отец тоже военврач, только не знаю, где он сейчас. Павел Букан”.

Наутро Мария Николаевна сидела напротив заведующей, на развернутой бумаге лежали голубые рукавицы. Глядя на них, Фаина Фоминична наливалась багровым румянцем.

— Так и знала, что ваша затея с рукавицами к добру не приведет! Кто это сделал? Где вы-то были? Наказать!

Маша не назвала Букана, сказала:

— Один из моих, это ведь сделано из добрых чувств.

— Если у вас дети могут изрезать такое одеяло, значит, вы плохая воспитательница.

Маша молчала.

— За это можно уволить! Уж стоимость одеяла я вычту из вашей зарплаты, будьте спокойны.

Через несколько дней радио сообщило радостную весть: сдался в плен немецкий генерал Паулюс вместе с войсками, окруженными под Сталинградом. Победа!

И еще радость: Паша Букан получил письмо от отца.

Заведующая отвезла в райвоенкомат рукавицы и привезла материю, нитки, иголки. В военкомате ей велели дать для работы интернатскую швейную машинку. Начали шить по-настоящему.

Заведующая распорядилась сменить Паше Букану одеяло, деньги за испорченное с Маши не вычли: оно перешло в младшую группу. Ребята перестали называть Букана Букашкой, он доказал свое мужество.

А над всем этим реяло знамя сталинградской победы!

ЗНАК КРАСНОГО КРЕСТА

Нонна Романовна

Из всей жизни с Алексеем она больше всего любила вспоминать первую встречу, начало любви. Думать хотелось о радостном, о том, что было до войны. Радостное теперь тоже задевало душу, но не так болезненно, как память о войне. Если подумать, и тогда не было легкой жизни, они познакомились в трудный год.

Прислали Нонну, восемнадцатилетнюю девчонку, только кончившую саратовское училище медсестер, в Заволжск, в районную больницу. Был тридцать третий год — засуха, неурожай, голод. Из деревень тянулись в райцентр голодающие за помощью. Одни умирали на дорогах, на улицах, другие попадали в больницу. Их лечили, старались поднять, вливали физиологический раствор, глюкозу, давали сладкий чай, костный бульон. Но еды и в больнице было мало, была она тощей. В городе в магазинах не было продуктов, изредка кое-что по карточкам. Затих, почти умер, истощившись, базар. Торговали на нем сметьем, полусъедобной ерундой. Продавали мучель — серовато-зеленую мучную пыль, оседающую внутри мельниц, продавали засоренное пшено, непорушенное просо с комочками земли, семена кормовых трав. Продавали не на вес, а столовыми ложками.

В Уральске, областном центре, открылся магазин Торгсина. Торгсин означало “торговля с иностранцами”. В магазине было все: мука, крупа, масло, сахар. И многое такое, о чем тогда никто и не думал, например, икра. Продукты продавались только на золото и серебро, не на деньги.

В витринах Торгсина была выставлена всякая еда. Мука, рис и сахарный песок насыпаны в белые мешочки с завернутыми краями, желтое сливочное масло и розовое сало лежали в глубоких фаянсовых блюдах, а икра и селедка — в белых бочоночках. На тоненьких цепочках сверху спускалась табличка: “Только на золото и серебро”. Над прилавком приемщика драгоценных металлов с тончайшими весами и набором медных гирек-разновесов укреплена таблица с пересчетом драгоценных граммов на рубли и обозначением цены продуктов.

У витрины прогуливался милиционер и всегда стоял народ. В магазин заходили немногие, иностранцев среди них не было.

Сестер и врачей кормили в больнице, еда была хилая, порции маленькие, хлеба давали по четыреста граммов. Нонне, как и всем девчатам, постоянно хотелось есть. Те, у кого было золото или серебро,— брошка, колечко, браслет или серебряная ложка, захваченная из дома,— несли свои ценности в Торгсин. Потом устраивали сытный ужин на всех — они жили при больнице, коммуной,— а через день-два снова мечтали о хорошей еде.

В больнице ждали обещанного из Москвы молодого хирурга. Здешний хирург, пожилая женщина, плохо справлялась с полостными операциями. А у голодающих часто делался заворот кишок, гнойный аппендицит. Люди ели несъедобное: лепешки из лебеды и коры с примесью глины, но и такой замечательный продукт, как жмых, тоже бывал причиной “острого живота”.

Больница была переполнена, многие лежали в коридорах. Чем больше становилось больных, тем меньше делались порции, слабее питание. Работать приходилось много, не считаясь со временем и силами.

Нонна была худая, постоянно голодная. Но голод, ее собственный и страшный смертельный голод вокруг, не гасил ее природной живости. Нонна носилась по больнице в мужских тапках, и, заслышав издали их шлепанье, больные начинали стонать и звать: доченька, сестрица, Ноннушка . Все хотели иметь дело именно с ней. У нее, считалось, рука легкая, особенно на болезненные внутривенные вливания.

Было у Нонны золотое колечко с бирюзой, мамин подарок, память о ней. И Нонна его берегла, не хотела отдавать. Что-то около килограмма риса да ста граммов масла сулило это колечко. Такие пустяки! Стоит ли отдавать за них мамино кольцо? Но все чаще и чаще мерещился Нонне круто сваренный рис, желтый от масла. Впрочем, неплох и рисовый густой суп на больничном бульоне. А рисовая размазня с маслицем? Но дело было не только в мечтах на пустой желудок, но и в девочках-товарках — они ее угощали, то одна, то другая. Не часто, мало у кого было что снести в Торгсин. А у нее было колечко.

И Нонна не выдержала: попросила выходной день, столько их накопилось, не взятых, и свезла колечко в Уральск. Возвращались днем на попутном грузовике. Аккуратный кулек с рисом и кусочек масла, сто пятьдесят граммов, завернутый в пергамент, были увязаны в больничную белую салфетку, чтобы, Боже сохрани, не растрясти, не рассыпать.

Нонна поблагодарила шофера, взяла узелок в салфетке, пошла. До больницы оставалось каких-нибудь двести шагов, как вдруг налетел на нее сзади огромный казах, схватил мослатой ручищей узелок, выдернул, прижал к себе, бросился прочь. Нонна ахнула, кинулась вдогон и, может, догнала бы, но у самых больничных ворот налетела с разбегу на молодого мужчину, свернувшего к калитке. Она его чуть не сшибла, сама чуть не упала, он ее схватил, чтобы удержать и удержаться. А казах тем временем исчез со своей добычей.

Нонна с трудом выговорила через задышку: “Вот и пропало мое колечко”. Молодой человек (“Потрясающий красавец,— говорила потом Нонна,— волосы черные, а глаза зеленые, как у нашего Барсика”) ответил: “Значит, колечко за мной”. Оказалось, это новый хирург, которого ждали,— Алексей Борисович Корнев.

В раздевалке он помог Нонне снять пальто, она развязала платок, скинула сапоги, простые солдатские, все они ходили так. “Из всей этой скорлупы вылупилась прелестная девочка — тоненькая, хорошенькая, беленькая”. Так говорил Алексей потом об их первой встрече.

Нонна влюбилась сразу — внезапно и навсегда. Так ли было у него? На этот вопрос, заданный через год или два, он не ответил, молчал, посмеивался Значит, у него было не так.

С той самой минуты, все следующие за ней часы и дни Нонна чувствовала Алексея, как растение чувствует солнце — поворачивалась навстречу, расцветала румянцем, распрямлялась, светилась. Вот он пришел в больничный корпус, вот идет по лестнице, коридору, вот уже стоит за ее спиной, смотрит, как она работает. И движения ее становились четче, легче. Она знала: он любуется ею, она ему нравится... И правда, ему хотелось быть с ней рядом — на обходе у койки больного, на пятиминутке у главного врача, в дежурке — разбирать истории болезней. А она при нем работала еще лучше, точнее, с каким-то задором и щегольством. Мужские шлепанцы Нонна теперь бросила, раздобыла хорошенькие мягкие тапочки, походка ее стала неслышной. Больные ворчали, недовольные: “И не слыхать, куда пошла”.

Алексей видел, как она берет кровь из вен, делает вливания, перевязки,— хвалил. Однажды, когда они дежурили, вызвал в ординаторскую и предложил начать работать операционной сестрой. Он сам ее подготовит, научит. Она отказалась. Но почему, почему? Он недоумевал, огорчался, уверял, что у нее золотые руки. Нонна сказала честно: “Не смогу рядом с вами, боюсь уронить инструмент”. Она была храбрая девочка, привыкла говорить прямо, как есть Алексей рассмеялся, схватил ее, притянул, целовал, не отпуская, не давая вздохнуть. “Совсем ты меня зацеловал тогда, голова закружилась, едва вырвалась”. Он смеялся: “И не думала вырываться, прижималась изо всех сил”.

Однажды ночью она проснулась внезапно, будто ее окликнули, встала сонная, оглянулась на спящих девчат и пошла к нему. Алексей ночевал в одном из кабинетов, все они жили тогда при больнице. Он привлек ее, холодную, дрожащую: “Я тебя звал”.

Алексей скоро заснул, она не могла. Голова ее лежала на его согнутой руке, щекой она касалась его груди и слышала, как гулко бьется сердце. Нонна не испытала ничего, кроме боли.

“Теперь я женщина,— думала она,— но ничего хорошего нет в том, что произошло. И это называют любовью? Но я же люблю его — он спит, а я боюсь пошевелиться, хоть мне неудобно лежать, боюсь разбудить. Может, я привыкну потом к ЭТОМУ, но сейчас мне только грустно и стыдно”.

Вдруг Алексей сказал ясным, совсем не сонным голосом: “Прости меня — я был нетерпелив и, кажется, груб”. Он повернулся к ней лицом и, легонько касаясь, начал гладить ее волосы, лоб, щеки и маленькие, прижатые к голове ушки...

А до колечка, обещанного при первой встрече, было далеко, очень далеко.

Надо было голод пережить, страшную свою работу выдержать. И еще: там, в Москве, у Алексея была жена.

Много страшного видела Нонна в Заволжске в тот голодный год. Но более всего запомнились не истощенные — кожа да кости, не распухшие, оплывшие — умирающие, а запомнился крепенький малыш лет двух, брошенный в яму.

Дело было так: поехали втроем, Нонна и еще две девочки, на реку Чаган полоскать белье, везли на тачке корзину с выстиранным, тазы, ведро. Тогда старались ходить стайками, в одиночку было опасно. Тачка тарахтит, тазы гремят, показалось — ребенок плачет. Остановились — не слыхать. Двинулась, опять слышно — плачет. Стали. Нонна с Тоськой сошли с дороги в сторону, там слышался плач. А та, что оставалась с тачкой, Нюра, кричит: “Девчонки, не ходите, это нас в кусты заманивают”. Тоська струсила, остановилась, а Нонна Пошла прямо через кусты по едва заметной тропке. Она вела к глубокой яме, где брали глину мазать печки и стены. В яме копошился ребенок, в одной рубашонке, обессилевший от плача. Нонна спрыгнула вниз, схватила мальчонку. Он был холодный, мокрый, дышал со всхлипами. Нонна позвала Тосю, помочь выбраться. Малыш вцепился в Нонну, она с трудом подала его наверх, он закричал, и, как только Нонна выбралась следом, опять приник к ней. Она сняла кофточку, закутала малыша. Повернули назад с неполосканным бельем. Идти одной с ребенком по пустой дороге было страшно.

Собрались больничные, думали-гадали вслух: чей да как попал в яму. Строили предположения, одно страшнее другого.

А Нонна нагрела воды, налила в таз, посадила маленького — искупать. Он не был казашонком — глаза голубые, круглые, волосы светлые. Сидел в тазу тихо, покряхтывал, довольный, только когда Нонна мылила голову, заплакал. Надели на него, что кто дал, накормили с ложечки белым хлебом, размоченным в сладком чае, и уложили под теплое одеяло к Нонне на кровать. Он заснул сразу — намучился, наплакался. Ровное дыхание прерывалось долгими всхлипами, сотрясавшими все тельце. Наутро его отнесли в детский приемник при милиции. Потребовала старшая сестра: “Что вы болтаете — оставим, оставим, может быть, его мать ищет. Игрушку нашли...”

Малыш не сказал ни слова. Может, еще не умел, может, перестал говорить с испуга. Когда с ним разговаривали и произносили слово “мама”, начинал беспокоиться и плакать. Он неплохо ходил: Нонна ставила его поодаль, звала, протянув руки, он даже пытался бежать.

Нонна отказалась нести его в милицию — пусть пойдет кто-нибудь другой. Он уже привык к ней, будет кричать.

Малыша отнесли, а разговоры о нем продолжались.

Ребенка бросили в яму. Кто? Зачем? Одни полагали, что это сделала мать — чтобы он не смог бежать за ней, другие уверяли, что никогда мать не сделает такое. Мальчик был в одной рубашонке. Яма недалеко от леса. Ночью холодно: ночью его могли загрызть звери. Нет, звери не трогают маленьких, они понимают — это ребенок. Он не дистрофик, видно, его неплохо кормили, он упитанный. Должно быть, его украли, а потом, испугавшись чего-то, бросили. Или посадили в яму, чтобы прийти за ним в темноте. В яму, вдали от жилья,— конечно же это дело преступника. Или озверевшего от голода... Кругом рассказывали много страшного о пропавших детях.

Ноннины саратовские тетки были хорошие женщины, хотя и с чудачествами. Старшая, Вера Сергеевна, замужняя, бездетница, была суховата и сварлива. Она любила гадать на картах и раскладывать пасьянсы, которых знала множество. Младшая, Надежда Сергеевна, старая дева, была добра, безответна и рассеянна. Она жалела животных и приносила домой то брошенного котенка, то потерявшуюся собачку, которых старшая сестра спешила выбросить из квартиры.

Средняя из сестер Незабудкиных, Любовь — мать Нонны — умерла в ссылке, в Казахстане, не выдержав сурового климата и неизвестности о муже. Отец Нонны — Роман Игнатьевич Туренков был инженером, в конце двадцатых строил крупный завод в Сибири. Его обвинили во вредительстве, он был арестован и пропал в лагерях. Любовь Сергеевну как жену вредителя выселили из Москвы, квартиру отобрали, вещи конфисковали.

Нонна в тринадцать лет попала к тетушкам, в Саратов. Все, что случилось с родителями, не пригнуло ее, она не сделалась робкой или слезливой. Наоборот, в ней рано проснулась самостоятельность, желание получить специальность, работать. Она была сильная девочка, с характером.

На институт надеяться нельзя было, и, не закончив среднюю школу, она поступила в училище медсестер.

Как ни страшна была ее первая работа в Заволжске в тридцать третий голодный год, но вспоминала она то время с благодарностью. Работать было трудно, работали, не считаясь со временем, казалось, сверх сил. Она научилась хорошо делать свое дело.

И встреча с Алексеем. Любовь, счастье, которого она не ожидала.

Голод кончился, Нонна с Алексеем перебрались в область, потом в Саратов. Работали вместе. Она стала хирургической сестрой: Алексей учил, покрикивал и выучил так, что все хирурги хотели работать именно с ней. А потом беременность, роды — это был Ромушка, по прозвищу Заяц,— и в работе наступил перерыв. Нонна понимала: теряет квалификацию — ловкость, быстроту, хотела отдать Ромку в ясли, Алексей не позволил.

Муж легко брал над ней верх, она уступала. Может, любила сильнее, а может, чувствовала в нем мужчину, который хочет отвечать за семью, и этим дорожила.

Алексей был талантлив, это признавали все. Он многое успевал, усовершенствовал методику нескольких сложных операций, писал об этом, и его статьи печатались в Москве в “Вопросах хирургии”.

Через год работы в Саратове он поехал в Институт повышения квалификации в Москву. Там его пригласили работать в клиниках, обещали дать квартиру, а тотчас по приезде — комнату в аспирантском семейном общежитии.

Они переехали. Тогда же оформился его развод с первой женой, она тоже этого хотела, у нее была новая семья. Брак Алексея с Нонной был занесен в книгу “Записи актов гражданского состояния”, Нонна стала Корневой. Появилось и колечко, как-то Алексей принес бархатный футляр, в котором лежало тонкое кольцо с голубоватым камнем, александритом, Нонна обрадовалась: “Как ты вспомнил?” Он не забывал, просто случились деньги и нашлось время. “В ознаменование нового этапа”,— сказал Алексей со смешком.

У Нонны были самые радостные планы: работать вместе с Алексеем, учиться на врача. Ей повезло: нашлась приходящая няня для Ромушки, добрая чистенькая старушка.

Нонна понеслась на работу, как на праздник. Поначалу в перевязочную, второй хирургической сестрой. Идти в операционную после такого перерыва она боялась, решила обождать. Прошло несколько месяцев, и выяснилось: она опять беременна. “И это двое медиков, черт возьми,— бушевала Нонна,— Ромке только два года...” Алексей посмеивался: “Ничего, Нюшка, родишь. Нам нужна дочка. И вообще надо иметь двоих. Родишь, а потом пойдешь учиться”.— “С вами выучишься”,— плакалась Нонна. Но покорно выносила и родила действительно дочь — Маринку, прозванную Мордашкой за толстые щечки.

Старушка няня тотчас взяла расчет, и Нонна опять засела дома. Однако второй ребенок помог с жильем. Алексею вскоре дали двухкомнатную квартиру, из которой выехал профессор. Квартира была в том же доме, но в другом крыле, где жил медперсонал клиник.

Как она любила Алексея! Подумать только: она, такая непокорная, ему покорилась полностью. Сказал “родишь” — и родила, сказал “сиди дома” — и сидела. Тосковала по работе, но изо всех сил старалась хорошо вести семейное дело. Дети должны расти крепкими, она их закаляла. Только Маринка начала бегать, Нонна поставила ее на лыжи — догоняй Ромушку. Гуляла с ними по заснеженному Девичьему полю. Утром зарядка, обтирание. “Хилые дети никому не нужны”,— угрожала Нонна. Алексей смеялся: “Забота о детях — раскрепощение матери от забот”.

Да, они пойдут в детский сад, она пойдет учиться. Надеюсь, он не забыл об этом?

Пока она тащила на себе весь семейный воз, но делала это весело, без воркотни и жалоб. Впереди был мединститут, Алексей обещал помочь готовиться к экзаменам. А дом должен быть милым для всех: чистым, уютным, с обедом в назначенный час. К приходу мужа. Жизнь была скромная, на одну зарплату, надо было изворачиваться, экономить. Она старалась.

Почему-то Алексей начал частенько запаздывать. Причины были разные: то плохо его больному, то неожиданное собрание, то товарищ просил проконсультировать. Нонне не нравилось, что все эти дела наваливались одно за другим. Она с нетерпением ожидала прихода мужа домой — и соскучиться успевала за день, и помощи ждала, и вечерняя прогулка с детьми — его обязанность.

Однако в доме, где живут сослуживцы, тайное быстро становится явным. В клинике сестры начали замечать: доктора Корнева закрутила доктор Мхелидзе, Цецилия Самсоновна. Нашлась доброхотка, сообщила Нонне — пусть примет меры. Нонна держалась холодно, вопросов не задавала.

Ревность пылала в ней, но ни слова не сказала Алексею и вида не подавала. Скрепилась, сжалась. Она считала предательством посадить ее дома и завести на работе шашни. Измены она не ждала, верила, до этого не дойдет, ведь он ее любит. Так что же — пусть себе развлекается? Ну нет, она против. Обидно, очень обидно: воспользоваться тем, что она привязана к дому. Нет, это просто непорядочно. Нонна утешала себя: Цецилия носатая, она старше Алексея... Но понимала, что Цецилия яркая, темпераментная женщина, одинокая и без предрассудков. Она опасна, это надо прекратить.

Нонна объявила Алексею, что летом будет держать экзамены в институт. Надо готовиться. Ты поможешь? Алексей удивился: разве Маринке пора в садик? “В нашем садике открылась ясельная группа, вот и пойдут вместе”. А Нонна не хочет больше сидеть дома, хватит. “Я тоже хочу работать”,— сказала она сердито.

Алексей не стал ее уговаривать. Это был плохой признак: либо ему безразлично, как будет жить семья, либо он чувствует себя виноватым, боится, как бы Нонна не взорвалась, не дошло бы до объяснений.

Он начал помогать Нонне, но неохотно, отлынивал, не выполнял ее просьб, легко раздражался, когда она чего-нибудь не понимала. Особенно трудно давалась ей математика. Дома занятия двигались плохо. Нонна поступила на подготовительные курсы при мединституте. Часто просила Алексея забрать детей из садика — пусть побудет с ребятами.

Занималась Нонна настойчиво, сосредоточенно. Но мешала заноза в голове, в сердце: как далеко зашло у Алексея с этой Мхелидзе? Может, прежнее не вернется к ним? Чувствует: Алексею с ней неловко, непросто и к детям он как-то поостыл.

Помогли Нонне держаться курсы. Как только она оказалась среди людей, вспыхнули, заиграли в ней пригасшие огоньки, вернулась прежняя живость. Она, и пополнев, сохранила легкость движений, и хотя не была прежней “беленькой хорошенькой девочкой”, но не потеряла привлекательности. Материнство прибавило ей мягкости, женственности.

Однокурсники потянулись к ней, особенно один славный бородач, фельдшер, тоже абитуриент. Павел Костров доставал Нонне нужные книги, вызвался помогать во всех занятиях. Он был добродушен, приветлив, и было неловко не пригласить его зайти, когда в очередной раз он провожал ее домой.

Дети быстро сдружились с Павлом, Ромушка прозвал его “дед-лесовик”, а он с удовольствием играл и возился с ребятами. Доброго человека всегда угадывают маленькие дети и звери. Держался Павел подкупающе просто, Нонне было с ним легко.

Однажды Павел пошел вместе с Нонной за ребятами в садик, и дети потащили его домой, не хотели отпускать. Нонна пригласила Павла поужинать с ними. Она рада была дружбе детей с хорошим человеком, но в этот вечер как-то особенно горько ощутила охлаждение Алексея к семье. “Может, он и разлюбил меня или почти разлюбил, но не мог же он стать безразличен к детям?”

В этот вечер Алексей, отказавшийся взять детей из сада,— он сказал, что у него совещание,— пришел около восьми часов. Никто не услышал, как он вошел, дети шумели и хохотали в детской. Алексей остановился в передней и в открытую дверь комнаты увидел: на полу стоял на четвереньках молодой бородатый мужчина, светлые волосы падали на лицо. На спине у него сидела Маринка, покрикивая: “Но, но, коняшка!” Ромушка тянул за поводок, поясок, обвязанный вокруг шеи “коня”, тоже кричал и смеялся,— конь не хотел идти, топал передними ногами-ладонями, сгибал руки в локтях и старался перевалить Маринку через голову. Девочка визжала испуганно и весело. Тут Павел увидел Алексея, смутился и, подхватив падающую Маринку, вскочил. Секунды три мужчины стояли, молча разглядывали друг друга. Подтянутый щеголеватый Алексей смотрел строго и пристально, лохматый, разрумянившийся Павел — смущенно. Потом оба сказали “добрый вечер”. Дети закричали радостно: “Папа, папа”,— а Роман спросил: “Ты пришел с нами ужинать?” И Нонна, входя в детскую повторила: “Ты будешь с нами ужинать? Знакомьтесь: мой муж, мой однокурсник Павел Костров”. И жена и сын обращались к Алексею, будто он гость в этом доме. Нонна увидела, как у него сжались скулы и холодным стало лицо. “Если позволите”,— ответил он.

Алексей ничего не спрашивал у Нонны. Несколько вечеров после этого он сам забирал детей из садика, гулял и играл с ними, потом опять начал опаздывать, за ребятами ходила она.

Однажды Алексей вернулся домой поздно ночью. Нонна только что перед его приходом смотрела на часы, было три часа. Она притворилась спящей, не ответила на его тихий вопрос: “Ты спишь?” Ей стоило огромных усилий не сорваться в крик, в скандал. “Если это еще раз повторится, я его прогоню”,— думала она. Повторилось. Не прогнала. Чего она ждала? Почему молчала? Ей хотелось, чтобы в нем пробудилась совесть, а может, она боялась ускорить разрыв.

Ревность вызывала у Нонны какую-то злую кипящую энергию. Она вдруг занялась собой, чего не успевала раньше. Сшила два новых платья, изменила прическу, перехватив крупные локоны, завитые на бигуди, резинкой на затылке — это ее молодило,— начала красить губы.

“Объясни, что с тобой происходит?” — спросил Алексей. Ей хотелось крикнуть: “Лучше ты объясни!” — но она сдержалась и ответила находчиво: “Готовлюсь к перемене в жизни”. Это была правда — она поступала в мединститут. Он не спросил, какая перемена: может, догадался, о чем она, может, избегал острого поворота в разговоре.

В августе Нонна сдала экзамены, учли ее стаж и опыт и приняли сразу на второй курс. Алексей поздравил, не забыл и цветы. А тут и еще радость: тетушка Надежда Сергеевна, которую в семье называли Незабудкой, попросилась к Нонне на годик “похозяйничать”. Не ладилось у нее со старшей сестрой, с ее мужем, а жили они в смежных комнатах, и Незабудка, конечно, в проходной.

Тетушка приехала, и Нонна пошла в “свою” клинику, где работали также Алексей и доктор Мхелидзе, Ноннина соперница.

Нонна училась и работала подменной сестрой, вечерами, с жадностью возвращая прежние навыки и умение. А в каникулы пошла опять в операционную, и руки ее мелькали, подавая необходимое хирургу, обеспечивая ход операции. Только рядом был не Алексей, а другой — доктор Чесноков. После операции он ее благодарил и уверял, что хорошая хирургическая сестра “решает дело”. Ясно, это преувеличение, но похвала поднимала, возвращала Нонне уверенность и силу. Вскоре она совсем распрямилась, засверкала былым блеском, каблучки ее отбивали легкий пунктир, обозначая многочисленные пути в отделении срочной хирургии. Ее ждали больные для сложных перевязок, вливаний, инъекций. А врачи, составляя расписание, старались заполучить Нонну в свое дежурство. Только с двумя хирургами Нонна избегала работать: с доктором Корневым и доктором Мхелидзе.

Внезапно к Алексею вернулась прежняя любовь: будто он заново увидел Нонну и заново полюбил — горячо, с приступами ревности. Будто и не было Цецилии, его неверности, Нонниных страданий. Нонна не могла принять этой новой любви, она не отталкивала мужа, но была сдержанна, недоверчива, отстранялась.

Она видела: ему тяжело, но сказать, что все прощено и забыто, не могла — слишком настрадалась.

Обида сидела в ней, как зашитая в ране игла, колола, была опасна. Сможет ли она преодолеть эту обиду? Нонна не знала. А быть любимой и не любить для нее было слишком мало. “Подожду,— думала она,— и, если не смогу любить по-прежнему, заберу детей и уйду, нет, куда я уйду с детьми, скажу “прощай”, и пусть уходит он сам”.

Они не знали, что приближается разлука, прощание. Надвигалась война, она и будет решать судьбы, их судьбу тоже.

Прощай, Ноннушка, радость моя. И не вздумай плакать. Не думаешь? Вот и молодец. Знаю — ты бы пошла со мной. Но что об этом говорить: у нас дети. Прошу тебя, отправляйтесь в Саратов, тетя Вера вас примет. Как оставить институт, работу? Что делать, в Москве будет трудно с ребятами. Улыбнись, моя хорошая. Ну что ты дрожишь? Я ведь не в бой иду, а еду в медчасть. Под защиту Красного Креста. А Красный Крест неприкосновенен — так решили во всем мире.

Поцелуй Зайца и Мордашку, когда проснутся. Скажи: “Папа вас любит”. Нет, я к ним не подойду, не погляжу. И почему это “в последний раз”? Не говори так. Да, боюсь раскиснуть. На тебя надеюсь — ты их сбережешь. Прощай, моя умница. И прости мне все огорчения. Ну спасибо, ты добрая. И очень храбрая. Держись, Ноннушка!

Время шло, наступил октябрь сорок первого. Нонна с детьми оставалась в Москве. Теперь она была военфельдшером, носила форму, работала в большом госпитале, который открылся в клинике. Москва была уже передним краем, и в госпиталь доставляли раненых, которых нужно было срочно оперировать. В госпитале лежали тяжелые — они не могли выдержать дальнего пути в тыл. Попадали сюда и легкораненые, их можно было вскоре отправлять обратно на фронт.

Москва опустела, была непривычно тихой, темной и какой-то торжественно молчаливой по вечерам. Всегда в одно и то же время, днем и ночью, немец налетал на город, сбрасывал “зажигалки” и фугасные бомбы. Зенитные батареи и истребители отгоняли немецкие самолеты, но все же бомбардировщики прорывались, вспыхивали пожары, разрушались дома.

Легкораненые спускались в бомбоубежище, в подвалы, тяжелых не трогали. Персонал дежурил в их палатах, Нонна всегда оставалась с ними.

Домой она прибегала после отбоя, когда кончалась бомбежка, и вообще дома бывала урывками. На ее обязанности было кормить семью, это она выполняла. Квартира была неприбрана, запущена, отопление едва теплилось, говорили, что вскоре закроют котельную, нет топлива.

Старичок-сторож из госпиталя сделал Нонне железную печурку, в годы гражданской войны он смастерил немало таких, прозванных “буржуйками”. Почему их называли так, теперь уж не помнилось, но, может, тогда не было никого богаче печки, раскаленной щепками, бумагой, сломанной мебелью или маленькими полешками? Она топилась с треском, с дрожью и дребезжанием железной дверцы, всасывающей сквозь дырочки воздух

Как только сторож установил в одной из комнат “буржуйку”, жить стало веселей. Ребята увлекались заготовкой топлива, готовы были сидеть у печки часами, пока она топилась, следить за мельканием огня и подкладывать дровишки.

Дважды Нонна обращалась с просьбой послать ее на фронт. Она знала примерно, где находится медсанбат Алексея, туда и просилась. В последний раз ее отчитал начальник госпиталя, бывший заведующий терапевтическим отделением в клинике. Чего она добивается? Мать двоих детей, она не подлежит отправке на фронт. Доктор Корнев на фронте, достаточно и этого. Здесь, в госпитале, она нужна вот как — и начальник провел ребром ладони по своей шее. Или она думает, что тяжелых ранбольных можно бросить на старух сиделок? А вообще-то, товарищ военфельдшер, Нонна Романовна, детишек следовало давно отправить из Москвы, и зря вы этого не сделали. Ну да скоро, возможно, и наш госпиталь двинется на восток...

Нонна признавала про себя, что с тягой на фронт ей следует бороться. И здесь она делает то, что необходимо фронту. Неужели положение столицы так опасно, что из нее думают эвакуировать госпитали? Ведь они нужны здесь, ближе к полям сражений. Нонна Романовна знала, что эвакуация раненых идет по плану, по инструкциям Намек начальника встревожил ее

А насчет детей она согласна, это действительно упущение Налеты, холод в доме, недостаточное питание... Да, надо разузнать, не соберут ли еще группу ребят. Есть, слышала она, хороший интернат для детей медработников-фронтовиков где-то на Алтае.

6 ноября 1941 года, в двадцать четвертую годовщину Великой Октябрьской революции, все услышали речь Сталина — короткую, полную силы и уверенности в победе. А на следующий день, седьмого ноября, на Красной площади состоялся военный парад! Этого совсем не ожидали. И Нонна исполнилась радостной энергии. Она готова была работать круглые сутки. Мешало только беспокойство за детей, за тетушку.

Старенькая Незабудка растерялась, быстро уставала, слабела. Нонна подозревала, что тетушка отдает свою еду детям, несмотря на ее запрет.

Нонну любили в госпитале. От нее, казалось, исходил ток жизненных сил и передавался тем, к кому она прикасалась. Кроме работы в операционной, перевязочной была еще работа в палатах: переливание крови, внутривенные вливания. Но и этого было мало Нонне: она хотела сама ухаживать за ранеными и включилась в расписание подменной палатной сестрой к тяжелым.

В эти суровые месяцы Нонна сама посуровела. Она была строга дома с детьми и тетушкой, в госпитале требовательна к санитаркам и палатным сестрам, зато с ранеными тепла и ласкова. Казалось, вся ее материнская нежность перенеслась теперь в палаты тяжелых, которых надо было выхаживать. Все, что следовало делать для них, Нонна делала охотно, не брезгуя никакой работой. Работая, она приговаривала ласковые ободряющие слова, а то весело шутила, чутко улавливая, что нужно здесь, сейчас этому человеку. Она прикасалась теплыми ладонями к лицам, приглаживала волосы, брала руку посчитать пульс. Ласка ее — женская, материнская — принималась с благодарностью, утешала, целила.

Руки ее правда были замечательны: сильные и крепкие, они были мягки и нежны, а в движениях и смелы и осторожны Она не причиняла лишней боли, а когда боли нельзя было избежать, помогала перетерпеть участливым словом.

Похоже было, что сердцем Нонна переселилась в госпиталь

Наконец собралась группа детей, не уехавших из Москвы своевременно, и Нонна решилась: она отправит Ромушку и Маринку. Детей везли на алтайский курорт, в село Новую Белокуриху, в интернат для детей военврачей. В группе было двадцать ребят, сопровождали трое взрослых. Тетушку Надежду Сергеевну зачислили нянечкой.

Нонна сомневалась, сможет ли тетя Незабудка делать, что положено няне. В сборах к отъезду выяснилось, что тетушка сильно сдала. “Какая ты худенькая, тетечка”,— говорила Нонна, чувствуя себя виноватой перед старой тетушкой, испытывая страх за нее и ребят, которых вверяла этим немощным рукам.

У Нонны защемило сердце, и все предотъездные дни она старалась быть больше дома.

“Совсем ты нас бросила, Нонна”,— жаловались раненые. Она отвечала: “Вот отправлю ребят, переселюсь в госпиталь”.

Наступил день отъезда. Нонна знала, что путь предстоит долгий и хоть безопасный,— в тех местах не летали немецкие бомбардировщики, — но трудный, с пересадками, и это ее тревожило. На вокзале Ромушка и Маринка приуныли, тетушка совсем сникла, боролась со слезами. Провожающие тащили ребячьи вещи, и было ясно, что этих вещей слишком много, распоряжение — одно место на человека — не выполняется. Детей устроили в пассажирском вагоне, по двое на полку, это было хорошо. Матери укладывали вещи, вынимали из свертков подушки, одеяла, совали детям в руки мешочки с едой и сладким, хотя решено было, что все родительские подношения поступят в распоряжение главной сопровождающей и будут разделены поровну За группу отвечала молодая энергичная медсестра из другого госпиталя, она везла также своих двоих Неясно было, как справятся женщины с этой кучей вещей, с малышами, ребят постарше было немного.

Нонне было тревожно, тоскливо, она бодрилась, повторяла строго: слушайтесь бабулю, держитесь крепко за бабулю-Незабулю (так они звали тетушку), не растеряйтесь, уверяла Ромушку, что будет преинтересное путешествие и он увидит много замечательного в окно. Ой, как малы они были: Ромке шесть, Маринке четыре, как только она решилась отрывать таких от себя. И Нонна жалела, что не послушалась Алексея — не уехала с детьми. А работа, такая же, как здесь, нашлась бы и в тыловом госпитале.

Вагон заполнялся, становилось тесно, к ребятам на полки подсаживались посторонние, проходы заваливались вещами. Надо было выбираться на платформу, женщины целовали детей, некоторые крестили, дети плакали, хватались за матерей.

Поезд тронулся, Нонна махала платком, слезы на глазах мешали рассмотреть окошко, в которое глядел Ромушка.

“Ну что ты закручинилась, не под бомбы их увезли, а на сытую жизнь”,— успокаивала ее толстая веселая санитарка. И Нонна, приказывая себе не хандрить, побежала в госпиталь, перебирая в уме все необходимейшее, что надо успеть до вечера.

Дома се ожидало письмо от Алексея. Первое письмо. Листик из тетрадки, сложенный треугольником, короткая весточка. Она читала и перечитывала несколько строк, угадывая трудное и страшное, что было там, у него. Даты не было, штамп неразборчив, треугольник затерт в нелегком, как видно, пути, может, давнишнее письмо

Ноннушка!

Первый раз за это время пишу тебе. Не сердись — сутками в операционной за столом. Много работы. А еще неразбериха, нехватка материала. Спать почти не приходится. Вчера на мой стол попала девчушка, вроде нашей. Обстреливают дороги с воздуха. Очень прошу, береги детей, тетушку. Уезжайте в Саратов, а еще лучше дальше, на восток. Меня зовут, иду. Обнимаю крепко и целую всех вас.

Твой Алексей.

Долго, очень долго не было вестей от тети Незабудки. Нонна дала ей конверты с адресом, бумагу, просила сразу написать, как доехали, как устроены. От матерей, работающих с нею, она знала, что ребята уже на месте, а тетя Надя почему-то молчала и молчала. А может, здесь потерялось письмо, Нонна бывает дома через день, почтальон мог положить в чужой ящик. Нонна написала в интернат, в Белокуриху сама.

Ответа не было.

Наконец долгожданное письмо пришло. Нонна схватила конверт. Чужой, незнакомый почерк. Письмо не от тетушки. Первые же слова напугали Нонну: почему Нонна Романовна не ответила сразу на телеграмму? Нонна читала дальше, страх и ужас охватывали ее.

В письме сообщалось, что при пересадке в Уфе Надежда Сергеевна с детьми отстала от поезда. Писала об этом почему-то заведующая интернатом, а не медсестра, возглавлявшая группу в пути.

В письме были неважные теперь подробности, ведь прошло две недели. За это время тетя Надя должна была объявиться — дать телеграмму, позвонить Нонне, адрес интерната ей тоже известен. Однако она молчала. Значит, что-то случилось с ней. У Нонны холодело сердце.

Ранним утром она побежала в госпиталь, где работала медсестра, отвозившая детей. Сказали, что она осталась на Алтае, работает в Бийске. Нонна бросилась на Ярославский вокзал к начальнику службы движения, узнать, кто должен быть в курсе всех дорожных происшествий, как навести справку о потерявшихся, о заболевших или умерших в пути. Она подозревала все самое худшее.

В письме заведующей интернатом было сказано, что одновременно с телеграммой Нонне телеграфировали в Уфу, начальнику вокзала, об отставших, сообщали два адреса — Ноннин и интерната, ответ был оплачен. Уфа сообщила в интернат: “Принимаем меры розыску”.

Нонна выстояла большую очередь к заместителю начальника вокзала. Люди в очереди искали кого-то или что-то: родных, отставших от поезда, вещи, оставленные на станциях, потерявшийся багаж. Одни плакали, другие возмущались, все громко рассказывали о своем, советовали и советовались. Из всего этого шума возникало ощущение сумятицы, великой неустроенности и растерянности.

В кабинете, куда наконец вошла Нонна, непрерывно звонил телефон. Невыспавшийся усталый мужчина перебрал кучу телеграмм, перелистал журнал, часто переспрашивал: фамилия? Где — в Уфе? Он ничего не нашел. Нонна вышла от него подавленная, ее мучила мысль, что он мог пропустить, недоглядеть, его часто отвлекал телефон, он забывал фамилию.

Теперь оставалось одно — ехать как можно скорее в Уфу. Неожиданно для Нонны начальник госпиталя не отпустил ее. Не такое время, сказал он, чтобы бросить работу и бросаться на поиски самой. Что бы ни случилось с теткой, дети не пропадут. И он тут же начал составлять телеграммы в уфимские учреждения: милицию городскую и линейную, в эвакопункт, детский приемник, горисполком. И все от имени начальника госпиталя, где работает незаменимый, необходимый и ценнейший военфельдшер Н. Р. Корнева. “Сегодня же все телеграммы пойдут срочными, а вы наберитесь терпения на два-три дня, я уверен, мы их найдем”.

Пришлось терпеть. Спать Нонна не могла. Когда ее мучили тревога и страх, она всегда кидалась в работу с удвоенной силой. Две ночи провела Нонна в госпитале. Солдаты смотрели на нее сочувственно, они знали, что случилось. Столько было вопросов — что с ней, почему похудела, глаза запали,— пришлось сказать. Мужчины не донимали расспросами, при ней молчали, без нее обсуждали, что могло случиться, что следует предпринять. Двое выздоравливающих вызывались ехать на поиски.

На пятый день пришел ответ из Уфы. Сообщалось, что дети умершей Незабудкиной (двое), доставленные в детский приемник такого-то числа ноября месяца, распределены в детдом номер такой-то в город Бирск Уфимской области.

Нонна горячо доказывала необходимость ехать за детьми, и ей дали увольнительную на восемь дней, строго рассчитав время на дорогу до Бирска, затем на Алтай, в Новую Белокуриху, и обратно в Москву.

От Уфы до Бирска Нонна добралась на попутке, нашла детский дом — двухэтажное деревянное строение, стоявшее на заснеженном дворе рядом с одиноким большим деревом. От дворника, старика, махавшего метлой, Нонна узнала, что сейчас обед и что сперва надо пойти к заведующей на второй этаж. Не было времени и терпения ждать, когда придет в свою комнату заведующая,— дверь заперта, ключ в замке. Нонна оставила чемодан у двери и пошла по коридору — запах капусты указывал путь в столовую.

Стояла тишина, странная для дома, наполненного детьми. Нонна подошла к открытым дверям большой комнаты, заглянула в нее. На скамьях по сторонам узких деревянных столов сидели дети — за одним столом постарше, за двумя другими — маленькие. Перед каждым ребенком лежал тоненький ломтик черного хлеба и алюминиевая ложка. Старшие украдкой отщипывали от своих ломтиков, младшие застыли, положив на столешницу маленькие посиневшие руки ладонями вниз. В стороне раздаточный столик, на нем эмалированный бак с супом и стопка алюминиевых мисок. За столиком — женщина в белом халате с черпаком в руке.

— Вы что, не видите, у нас обед,— сказала она сердито.

Нонна остановилась в дверях, глазами обводя столы, искала своих. Но все дети, остриженные под машинку, в темных бумазейных платьицах и рубашечках, казались одинаковыми. “Неужели их здесь нет?” Сердце у Нонны сжалось.

— Как фамилия? — не выдержала воспитательница.

— Корневы.

— Таких нет.

У Нонны дыхание остановилось. Теперь она оглядывала одно за другим детские большеглазые личики. И вдруг узнала Ромушку. Он глядел на нее испуганными круглыми глазами и молчал. Дети за столом не шевелились, будто задеревенели, их маленькие озябшие руки по-прежнему лежали на столешнице ладошками вниз. Не шевелился и Ромушка. Вдруг громко заплакала Маринка, закричала:

— Мама, мама!

Нонна не выдержала, побежала вдоль стола к дочери. Все вскочили с мест, загомонили, малыши заревели в голос.

— Что вы наделали,— закричала воспитательница,— вы нам сорвали обед.

Нонна тянула Маринку из-за стола, держала за руку подошедшего Ромку.

— Маринка, не реви,— сказал мальчик,— мама, дай же нам пообедать, мы голодные. Мы без тебя никуда не уйдем, не бойся. Ешь, Маринка, мама нас подождет.

Нонна вышла в коридор. Стук ложек об миски становился все громче, голоса и плач утихли. Нонна села на подоконник ждать окончания обеда. Сын говорил совсем как взрослый — натерпелись детишки. Перед глазами Нонны так и стояли ряды остриженных голов и руки, лежащие на столах ладонями вниз. И от этого Нонна ощущала войну с таким же страхом, как во время бомбежек.

После обеда она взяла детей, переодела в домашнее, кое-что теплое она привезла с собой.

— Ты знаешь, мы теперь Незабудкины,— сказал Ромушка,— так нас назвали, и ты теперь говори так: Не-за-буд-ки-ны. Запомнила?

Пока добрались до Уфы, пока выстояли очередь в воинскую кассу прокомпостировать билет, наступила ночь. Ребят Нонна держала за руки, не отпуская, они и сами вцепились в нее, так и висели на ней, полусонные, усталые, до самого поезда.

Из всего, что Нонна узнала на уфимском вокзале еще на первом пути, а также потом из ответов Ромушки на ее осторожные вопросы, прояснилось случившееся.

В Уфе вся группа выгрузилась из вагона, устроились на вокзале,— до нужного им поезда было два с половиной часа. Надежда Сергеевна устала, она тоже носила мешки и чемоданы. Ее оставили с ребятами, пока другие женщины ходили в кассу, к начальнику вокзала, чтобы достать места на первый же поезд до Барнаула. Такого поезда не было, надо было ехать до Новосибирска, там еще раз пересаживаться. Они вернулись с билетами, и бабушка Незабудка захотела выйти на улицу — подышать, у нее болело сердце.

“У вас час времени, не опоздайте”,— сказали ей. Роман и Марина не захотели оставаться без бабушки, просились с ней, им уступили. Ромушка рассказал.

— Мы прошли немножко по бульварчику, совсем немножко. Бабуля устала, села на скамейку, она зевала, хотела спать и заснула. А мы играли с Маринкой в классики, там были нарисованные мелом классики. Играли, играли, и нам надоело. Мы подошли будить бабулю, а она никак не просыпается и вдруг падает, упала совсем на землю. Мы закричали, заплакали — испугались, когда она упала. Подошли люди, потом пришел милиционер, потом пришел какой-то дядя в белом. И они сказали, что бабушка уже не проснется, ее возьмут в больницу. Нас привели в милицию, спрашивали, кто мы, откуда едем. Пока мы разговаривали, поезд ушел, а я не знал, куда нам надо было ехать, сказал “на Алтай”, вот и все. Из Москвы на Алтай.

Московский адрес Ромушка с испуга перепутал — ошибся в номерах дома и квартиры. Он и сейчас был очень возбужден, все время что-то вспоминал и рассказывал:

— Нас записали Незабудкины по бабушкину паспорту, и нам сказали, что мы не из Москвы, а из Саратова, так написано в паспорте.

Маринка, наоборот, была молчалива, подавлена и мочила штанишки, как маленькая.

“Когда они еще отойдут,— думала Нонна,— и как я оставлю их, может, в лучших условиях, но опять в чужих руках”.

В Уфе, перед отъездом в Бирск, Нонна пошла в указанное ей место. За станцией Товарная, рядом с железнодорожными путями, было новое неогороженное кладбище. Ровное место, без деревьев, без кустов, рядами — холмики глинистой земли, на каждом необструганный, в коре, столбик с прибитой фанерной дощечкой. У ближнего края Нонна быстро нашла могилу тети Незабудки. На кусочке фанеры надпись химическим карандашом, еще не смывшаяся: “Незабудкина Н. С. ноябрь 41 г. из Саратова”.

“Бедная моя, замучили мы тебя, прости” — эти слова, не произнесенные вслух, были единственным похоронным обрядом над умершей. Нонна низко поклонилась могиле.

Она повернулась уходить, как вдруг увидела надпись на таком же кусочке фанеры над другой могилой. Эти слова Нонна в ужасе повторяла до самого Бирска, не забыла и теперь. На фанерке было написано: “Ребенок Женя ок. 4-х лет без фамилии”.

С трудом Нонне удалось в Новосибирске сесть в московский поезд. Она пристроилась на нижней полке, где уже сидели несколько человек, с краю.

“Удивительное дело — ехали на восток, была теснота, едем на запад,— опять полно народу”. Правда, народ был разный. На первом пути больше женщин — с детьми и без детей, сейчас больше мужчин. Отпускники? Демобилизованные? Привычным глазом Нонна отмечала выписанных из госпиталя, недавних раненых. Одни возвращались на фронт, другие отвоевались: кто на костылях, кто с пустым рукавом. Ехали старики и старушки с котомками, с кошелками — к родным, от родных; ехали разыскивать, ухаживать, нянчить. Шло великое мотание и метание в поисках и надеждах, в страхах и горестях. Ехали спасения ради, не для удовольствия, без удовольствия — через силу.

Пожилой мужчина в военной гимнастерке с нашивками за ранения уступил Нонне среднюю полку — на время, поспать. “Вижу, вы крепко устали, товарищ военфельдшер, отдохните, а я належался на год вперед, посижу”.

Нонна поблагодарила, положила под голову сумку с вещами, накрылась шинелью, повернулась к стенке. Но заснуть не могла — тревожные мысли гнали сон. Она перебирала в памяти всю поездку — за детьми в Бирск, с детьми в Новую Белокуриху. Было тяжело вспоминать, как плакала, прощаясь, Мордашка, просила взять ее домой, как боролся со слезами Ромушка и вдруг, когда она наклонилась поцеловать, оттолкнул ее. Прощались наспех, Нонна торопилась, часа не было побыть с детьми.

В интернате Нонна познакомилась с заведующей — солидная, даже величественная женщина. Умеет вести свое дело. “Не беспокойтесь, дети быстро у нас поправятся, мы на санаторном питании”. Это было хорошо, однако не все, что хотелось бы знать. И снова пошли тревожные мысли: дети напуганы, подавлены и опять они в чужих руках, неизвестно с какими людьми.

“Ладно, хватит,— оборвала себя Нонна,— война, надо терпеть. Не у всех есть такая возможность устроить детей, скажи спасибо”.

Нонна проспала часа три и спустилась вниз, где дремал сидя хозяин верхней полки. Вагон замолк — на вторых и третьих полках спали крепко, со вкусом, храпели и бормотали. Внизу мотали сонными головами, то притыкаясь к стенке, то пристраиваясь к сумке, поставленной на колени, а то просто уронив голову на грудь. А те, кто не мог уснуть, маялись, перебарывая сон, с трудом раскрывая слипающиеся веки.

Утром Нонну угостили кипятком из жестяной кружки, хлеб у нее был. В конце дня уступил ей самую верхнюю, третью, полку другой выспавшийся сосед, и она проспала до раннего утра, до самой Москвы.

Заехала домой — посмотреть в почтовый ящик, помыться, переодеться. Письма не было. Пустой дом напомнил о детях, об умершей тетушке. Разбросаны оставленные вещи, которые не влезли в чемоданы. Разоренный нежилой дом. Нашлось немного наколотых щепок и палок, согрела кастрюлю воды, помылась тут же, у печки. Есть было нечего. К девяти пошла на работу.

Солдаты в палатах встретили ее радостно, расспрашивали, где нашла детей, что случилось с тетей, жалели ее, сибиряки хвалили Алтай, успокаивали Нонну — дети быстро поправятся в целебном климате.

Удивило Нонну отношение персонала: товарищи ее ни о чем не спрашивали, были странно безразличны, а если кто и задавал вопрос о детях, то на ходу, не вслушиваясь в ответ. Нонне показалось, что они отводят глаза, будто боятся взглянуть. Но были и такие, которые смотрели на нее участливо, даже с жалостью, но вопросов не задавали.

Поле напряжения окружало Нонну, и, тревожась, удивляясь, работала она до полудня. Главный врач прислал за ней, она приготовилась к выговору за опоздание на половину суток.

В кабинете у главного были люди, которые тотчас же вышли, как только она отворила дверь.

— Садитесь, Нонна Романовна,— сказал доктор Чесноков,— я знаю, вы мужественная женщина, стойкий человек...

Нонна сжалась, ожидая удара. “Сейчас, сейчас он скажет мне...” Она уже догадалась.

— Алексей? — голос охрип, перехватило горло.

— Да, голубушка, мы получили горькое известие: фашистские гады разбомбили полевой госпиталь. Погиб весь медсостав, Алексей Борисович делал операцию. Погибли и раненые. В живых остались два-три человека, случайно. Мы тоже скорбим и сочувствуем от всей души. Такое несчастье, его трудно перенести, я понимаю. Держитесь. Вы знаете, как вы нам нужны...

Нонна молча поднялась, вышла, закрыла дверь. “Вот и конец, все кончилось, кончилась наша жизнь”. Нонна вернулась к раненым. Взялась за работу. Начальник отделения предложил освободить ее на три дня. “Зачем это?” Нонна знала: только работа, работа, работа, и чем больше, тем лучше. Спасение только в работе. А вот от операционной просит ее пока освободить. Вид крови, ее запах — этого она не вынесет. Освободить на несколько дней. Она не спросила, где их похоронили. Неважно, потом, потом. Она не будет плакать. Она плакать не хочет. Если бы налететь, разбить, разгромить немецкий штаб, гитлеровский проклятый бункер! Но это невозможно. Спокойно, а то будут дрожать руки. Она хочет хорошо делать все, что надо. Спокойно, спокойно...

В конце сорок первого немецкий летчик сбросил бомбу на полевой госпиталь, где работал Алексей. Прямо на крышу, там, в белом квадрате, был большой красный крест. Хорошая цель. Прямое попадание.

Узнали об этом после того, как Малый Ярославец и прилегающие места были освобождены нашими войсками, в начале сорок второго года. Местные жители рассказали, как погиб госпиталь со всем персоналом и ранеными.

В братской могиле лежат все вместе.

Солдаты в Нонниных палатах узнали о гибели медсанбата, смерти Алексея. Выздоравливающие — им скоро на фронт — клялись отомстить. Нонна сама только что хотела мести, но сейчас понимала: местью ничего не поправишь, его уже не вернешь, мучение ее не станет легче. Она не увидит Алексея. Ни живого, ни мертвого. Никогда. Никогда.

Прошло два месяца. Нонна плохо справлялась с горем. Множество людей выражало ей сочувствие, ее жалели. Но это не утешало, только бередило рану Ей хотелось спрятаться от людей. Уехать туда, где не знают ни ее, ни ее горя. Она начала хлопотать о переводе в тыловой госпиталь и в сорок втором уехала работать в Новосибирск.

Взять к себе детей Нонна не могла — жила в общежитии, в городе было трудно с жильем. Да и не было смысла тащить ребят в неустроенную жизнь Воспитательница младшей группы изредка писала, сообщала, что Ромушка и Маринка привыкли, вкладывала в конверт рисунки ребят: Ромушка изображал бой танков или самолетов, Маринка рисовала смешных человечков с растопыренными шестипалыми ручками. От Новосибирска до Белокурихи было недалеко, хотя и с двумя пересадками. Иногда Нонна навещала детей. Однажды по просьбе воспитательницы старших Нонна рассказала ребятам о работе военврача, о госпиталях, санитарных поездах. Слушали, замерев, много спрашивали. Воспитательница была довольна. Но заведующая не одобрила эту беседу — “совершенно не детская тема”.

В новосибирском госпитале Нонна встретила немолодого солдата, который был ординарцем у Алексея. Он уцелел при взрыве бомбы — находился на некотором расстоянии от здания, где был развернут госпиталь. Иван Филиппович Ермаков был контужен и изранен осколками, перенес несколько тяжелых операций. Только недавно вернулись к нему речь и слух. Кто его спас, как его довезли, куда — он не помнит. Об Алексее он говорил тепло, с большим уважением, называл его “наш доктор Алексей Борисович” и только изредка “майор Корнев”.

Во вторую встречу с Нонной Иван Филиппович передал ей ветхий конверт с несколькими клочками исписанной бумаги “Так уж получилось — не донес я этого письма до почты. Только отошел от госпиталя, тут и трахнул немец. Письмо в кармане уцелело, да истерлась бумажка. Но и лоскутки эти я берег. Думал, когда выпишут, непременно вас найду и отдам как последний привет от мужа.

Алексей Борисович очень радовался, когда от вас письма приходили. При людях не открывал, читал, когда один. Про вас не рассказывал, а про деток говорил. У меня тоже их двое. Только для разговора у нас времени было с минуту”.

Нонна ушла в перевязочную, сейчас пустую, разложила на столе бумажные лоскутки, собрала письмо, последнее, что написал Алексей.

Вот что осталось от письма: ...быть в аду и остаться живым... буду надеяться... На всякий случай... выходи замуж, он будет отцом ребятам... говори обо мне детям... выросли здоровыми, умными и добрыми... простишь мою вину... Знаю, ты никогда меня не забудешь... так много вокруг страшного... Прости — без сна трое суток... ребят целуй... Обнимаю, люблю...

БУРАН

Мария Николаевна

Однажды, в январский вечер, дочери Михеевны пригласили Машу встретить старый Новый год. Маше хотелось спать, “старый Новый год” звучало смешно, но девушки собирались гадать, было любопытно, как гадают в деревне. О народных гаданиях Маша только читала.

Однако все было не так, как ожидалось. Тася и Мотя накрыли стол листом бумаги, начертили круг, по краю написали буквы алфавита. Будем гадать на блюдце!

Что же это — спиритический сеанс? О спиритизме Маша знала из сочинений Льва Николаевича Толстого и относилась к предстоящему насмешливо. “Ну ладно, посмотрим”. Когда блюдце начало плавно двигаться под их онемевшими пальцами — прикасаться можно только чуть-чуть,— она удивилась. Девушки вызвали Пушкина,— имя великого поэта при всяком случае на языке,— начали задавать вопросы. Дошла очередь до Маши, робея, она спросила про мать. Ответ был: “Скоро будет” Спрашивать, вернется ли муж, она не осмелилась, но спросила, будет ли он еще ранен. Ответ был: “Да, два раза”. Маша уже жалела, что задала этот вопрос.

Матрена Михеевна про мужа спрашивать тоже не стала, хотя письма давно не было. Он хоть не на передовой, водитель санитарной машины, но теперь везде опасно. Она спросила другое: когда отелится Чернуха и кого принесет — бычка или телку. Ответ был: “Девятого февраля, бычка”.

Пушкин и Чернуха! Маша с трудом сдержала смех.

Девицы спрашивали свое, любовное, у старшей жених на фронте, у младшей дружок мобилизован, ждет в Бийске отправки. А молоденькая, хорошенькая Панечка-соседка еще только ожидала любви, кто же будет ее избранник, если парни все на войне? Блюдце зло посмеялось, посулив девчонке любовь с дедом Харитоном, дряхлым стариком и отчаянным ругателем.

От последнего предсказания все развеселились, и гадание закончилось. Во втором часу Маша легла спать, а утром проснулась с сильной головной болью.

Старый Новый год быстро забылся. Не до того было. С едой становилось все труднее, в сельпо ничего не привозили, эвакуированным продуктов не давали. И хлеб задерживали по многу дней, вот уж февраль начался, а еще за двадцать первое января талоны не отоварены. Лежали в сельпо горой зеленые бобы — сырой, нежареный кофе. Смотрели на него деревенские и спрашивали, можно ли из этих бобов суп сварить.

На маленьком базарчике воскресным утром меняли на вещи масло, замороженное кругами молоко, сало. Но крупу — и особенно муку — берегли для себя.

Маша решила сходить в Старую Белокуриху, к Вале, к Федосье Никитичне, может, еще к кому-нибудь. Сговорилась с Вероникой сдвоить дежурства, той тоже нужен был день, выходных тогда не было.

Фаина Фоминична разрешила, спросив, зачем и куда собирается Маша, и выразив сомнение в удаче похода.

— Кстати,— сказала она,— я договорилась, вам будут давать лишнюю порцию второго — на детей.

Что ж, и это неплохо, но идти все равно надо. Маша собралась с вечера. Взяла две простыни, наволочку, холщовое полотенце с вышитыми красным и черным крестиком петухами, тару — мешочки, баночки.

— Одевайся потеплее, как бы не буран,— сказала Михеевна, оглядев небо. Маша тоже подняла голову, небо чистое, над горами одно-единственное маленькое облачко. Одета она тепло, да и мороз поубавился последние дни.

Восемь километров по наезженной дороге Маша прошла быстро.

Валя-сторожиха встретила ее весело:

— А тут письмо лежит, к тебе писанное, видать, долго плутало, конверт весь исчерканный.

Письмо было от матери, из Новосибирска, куда вывезли группу ленинградцев. Две недели Аглая Васильевна лежала в больнице, еще очень слаба. О муже знает, что попал в окружение.

Маша разволновалась до слез. Валя успокаивала: так ведь жива мать, и хорошо. Садись чай пить, у меня есть конфеты — три штуки.

Потом пошли к Никитичне. Та осталась вдвоем с Фиркой, младшего, Матвея, взяли в армию, подучили, отправили на фронт.

Федосья Никитична боялась трогать припасы, но все ж взяла новую простыню и расшитое полотенце — “на иконы повесить”. Насыпала Маше мучки и пшенца, сыпала, да все охала, как будем доживать до лета. Потом Валя сбегала куда-то со второй простыней и наволочкой, принесла кружок топленого масла, кусок сала и баночку меду. И еще пяток луковиц — крепких, крупных, в темной блестящей шелухе.

Пока поговорили — о войне, о сталинградской победе, о детях, о продуктах,— пока поели картошечки, вынутой из печки, время подошло к трем. Маша стала собираться: надо дойти, пока светло. “А то не дойдешь?” — удивилась Валя. “Так я же с грузом”.— “Уж и груз, полпуда не потянет”.

Обратный путь был с легким подъемом — дорога шла к горам. Начал падать реденький снежок, потом небо затянуло, поднялся ветер, снег повалил валом, стало серо и мутно.

Дорога извилистая, в обход холмиков да овражков, Маша боялась сбиться. Сворачивали боковые дороги к колхозным службам, не уйти бы по ним в степь. Были на пути приметы: пустой сарай с остовом кровли. Его Маша прошла, это ее успокоило. Вот должна быть длинная скирда сена, а ее почему-то нет. Маша пыталась шагать быстрее, но ветер дул навстречу. Она следила, твердо ли под ногами, чтобы не сойти с дороги. Устала. Вдруг вся вспотела — от спешки ли, от страха. Остановилась передохнуть. Пошла. А скирды все не видно. Ноги уже вязли в снегу — намело на дорогу или она сбилась? Хотелось заплакать или закричать. Но Маша крепилась. Обхватила покрепче драгоценную сумку, прижала к себе, так меньше продувает. Она шла и шла, а скирды все не было. Опять захватил ее страх не повернуть ли назад? Нет, так она окончательно заплутается, пропадет. Вперед надо, вперед, и, согнувшись, чтобы разбивать ветер, Маша шла почти вслепую. Вдруг она наскочила на угол какого-то здания. Только обойдя его, узнала “молоканку”. Вышла она к молочному пункту почему-то с другой стороны. Снег обманул, ослепил, сбил с прямого пути.

Теперь уж недалеко, столбы идут по дороге. Вот зажглись впереди редкие фонари, едва видны сквозь снег. Еще чуть-чуть — и она дома. До края села всего ничего. А вот и окошко светится — ее дом: дети, Михеевна, девчонки. Вошла во двор, вся заснеженная. Навстречу из сарая Матрена Михеевна с фонарем.

— Бож ты мой, деточка моя, а я душой изболелась, неуж заплутала? Да нет, думаю, заночевала небось. А ты пошла, хоть и в снег. Хотела уж людей поднимать — тебя искать. А я при Чернухе. Должно, к утру родит коровушка.

Вошли в дом. Михеевна раскутывала заиндевевшую Машу, снег влип в платок, в мех шубки. Раскутывала и ворчала — то ли ты храбрая чересчур, то ли глупая, это тебе не Москва, а Сибирь, тут собьешься с дороги — конец...

У Маши сильно горело ознобленное лицо. Она шла против ветра и снега пять часов кряду.

Матрена Михеевна вытащила из печки чугунок с овсяной кашей, картошку.

— Ешь, детки твои повечеряли, спят, ложись и ты поскорей. А хочешь — к Мотьке на печку, Тася дежурит. А я опять к корове, так и буду шастать всю ночь. Скоро, бог даст, молочка протведуем.

Это было восьмого февраля, а девятого, в пять утра, Чернуха принесла бычка.

Печка — огонь, источник тепла, очаг, дом, прибежище. Русская печь, печь-матушка, хлеб испечет, обед сварит и целый день горяча, и накормит и обсушит. Примет в тепло, согреет зазябшего, утешит горюна, вылечит простывшего, убаюкает уставшего. Теплые кирпичи, нагретая глина, печником сбитая, для тела мягки, исцеляют больную спину, натруженные руки, правят кости.

Низкий тебе поклон, русская печь, от тех, кого ты согрела и утешила в трудные военные годы в далеких северных деревнях, поклон тебе от заехавших в дальнюю даль с детьми и стариками. С тобой нам было легче пережить свою бездомность и одиночество.

В детстве я жила в доме с голландскими печами. Запах смолистых сосновых дров, легкого дымка от растопки — березовой коры и сосновой лучины,— веселый треск разгоревшихся поленьев, гудение огня и тихое бренчание чугунной внутренней дверки, в круглых дырочках которой мелькает, играя, пламя, внезапные вспышки смоляных поленцев, стреляющих искрами... Печка, печка, с детства я привыкла возле тебя поклоняться огню, и, хотя в другие времена другие печки доставляли мне много хлопот и труда, я всегда любила топить печь и жалею порой, что нету такого дела в моем доме.

НА РАЗВАЛИНАХ

Лора Яковлевна

Первые послевоенные годы Лора не любила вспоминать. Конец войны, Победа — счастье, но перестраивать устоявшуюся жизнь, пусть трудную, расставаться с людьми, к которым привыкла, было непросто.

В ноябре сорок третьего наши войска освободили Киев, Лора послала запрос о тетушках. Ответа не было. Она поняла: еще рано, надо подождать. Дождалась конца войны и в сорок пятом уехала в родной город. Ее отговаривали — Варина мать, Варя, Мария Тихоновна: “Куда ты с ребенком? Где жить будешь? Потерпи”. Но Лору тянуло домой, как тянуло всех женщин, намаявшихся в бездомности. Да и работы той, на заводе, уже не было. Завод свертывал оборудование, возвращался в Москву, переходил к мирному труду.

Киев едва оправлялся от пережитого — множество разрушенных зданий, горы обломков. Развалины огорожены заборами и щитами, за которыми идут разборка и сортировка кирпича. Работали пленные немцы, работали и киевляне. За оградой и Лорин дом, вернее, его останки. Надо было разыскивать тетушек, наводить справки, искать жилье, искать работу. Она обратилась в редакцию газеты, каждый ее переезд начинался с этого. Получила отказ.

Вдруг Лора почувствовала: у нее совсем нет сил. “Во мне сломалась какая-то пружина” — так определила она свое состояние. И подчинилась течению общего потока — куда вынесет. Таких, как она, было много. Ей предложили работу воспитателя в детском приемнике в Нежине. Она согласилась, хоть душа не лежала к работе с детьми, не хватало и навыков — она плохой воспитатель, даже для своей дочери.

Лора Яковлевна не любит вспоминать Нежин, бараки приемника, несчастных ребят, осиротевших или потерявшихся, одичавших, озлобленных подростков. Их надо было любить, но она не могла, разумом понимала, но сердцем оставалась холодна. Подростки выматывали все силы, Лора с ними не справлялась. Нежинская жизнь была для нее каторгой. И еще была причина не любить то время. В Нежине она сошлась с мужчиной, без любви, без всякого чувства. Почему? Вероятно, просто от слабости и одиночества. Она покорилась мужику, которому нужна была женщина, вот и все. Работал он там же. Грубый, неотесанный мужик, думала она, с которым и поговорить не о чем. Но как не уважать его за фронтовые страдания — был тяжело ранен, отвоевался в 1944 году. Здесь, в приемнике, он заведовал хозяйством. В такой должности, казалось, мог выбрать себе более подходящую, Лора была худа, нервна, криклива с детьми, у нее на руках дочь. Но оказалось, девочка не мешала: Анатолий Кузьмич потерял в сорок первом жену и дочку, Лиля о ней напоминала. С забот о Лиле и началась эта связь. “Худышечка, надо ее подкормить”, “мамка есть не дает”. Заботу Анатолия Кузьмича о Лиле — всякие подарки и подачки — Лора поначалу отвергала. Однако протесты Лоры сыграли неожиданную роль. “А ты, должно быть, горячая, экая спорщица, так и распылалась”. Он посмеивался, Лилька ела бутербродик или сосала конфетку,— вдвоем они одолели Лорины принципы, а затем он — Лору. Анатолий Кузьмич приходил к ней глубокой ночью, когда разоспится Лиля. Он тихонько стучал в дверь, Лора боялась, что услышат соседки, рядом была комната персонала,— торопилась открыть. Она сопротивлялась, просила уйти, он сердился и шипел: “Тише ты, девчонку разбудишь”. И кончалось одним и тем же.

Она понимала: это пустое, временное, понимала, что сдает важные жизненные позиции. И еще больше хотелось вернуться в Киев.

Неожиданно пришел конец и тяжелой работе и ненужной связи. Весной сорок шестого Лора получила пересланную в Нежинский военкомат из Киева похоронку — официальное извещение о Левиной гибели в начале войны. Лоре всегда безразличны были официальные, бюрократические, как она считала, “бумажки”. Но эта изменила ее жизнь. Прочитав извещение, Лора заплакала, будто именно похоронка сделала ее вдовой,— горе проснулось в ней. Однако с горем пришло и какое-то утешение: казалась, именно теперь она вступила в союз вдов, в миллионную армию обездоленных войной женщин.

Она решила немедленно изменить жизнь: вытащила из-под топчана чемодан и начала укладывать вещи. Анатолий Кузьмич уговаривал остаться, предлагал жениться, удочерить Лилю. Лора отказалась от всего. Через месяц она уже была в Киеве.

Но в родном городе жизнь ее тоже не устроилась. Ей дали временное жилье — комнату, хозяева которой еще не вернулись из эвакуации. Оформили пенсию на Лилю. А с работой не получалось. В редакцию не брали, не было места, внештатно она могла работать, но без гарантированного заработка — “пишите, если подойдет, напечатаем”,— казалось, от нее хотели отделаться. Может, дело было в ее отце?

И опять Лора на случайном месте — учетчик в строительной конторе. Контора ведала разборкой разрушенных зданий, надо было оплачивать кубометры кирпича, годного в дело, от Лоры требовались обмеры, подсчеты, а если в сложенный кирпич заталкивали половинки, она отвечала за неправильные расчеты с работавшими. Работа по разборке была сдельная, непостоянная, за нее брались неустроенные люди, лишь бы иметь заработок, хлебную карточку, но сил работать хорошо у них не хватало. Это были хилые старички, обморочные старушки, может, в самом деле старые люди, а может, просто изнуренные войной, прибавившей им десяток лет. Лора не могла браковать сложенные ими штабеля, заставлять перекладывать.

Она и сама едва тянула эту лямку, ей тоже нужен был заработок, продовольственные карточки — себе, Лиле.

Девочка пошла в школу, по возрасту надо было в четвертый, но по знаниям пришлось поступить в третий класс. Училась она плохо, была непонятлива и этим раздражала мать: “Не в кого ей быть глупой”. Выяснилось: Лиля нездорова; частые ангины, лимфаденит, а как следствие — ревмокардит. Что-то Лора пропустила, недоглядела, вовремя не сообразила. А впрочем — война! Надо бы устроить Лилю в санаторий, но время трудное, и девочка попала в больницу, в тесноту и духоту, на целый месяц.

Одиночество, неустроенность, неприютность. Лора утешала себя: ее жизнь была такой, как у миллионов женщин. С Лилиной болезнью Лора пала духом — она даже жалела, почему не осталась в Нежине. Вышла бы замуж, неплохой был человек, любил Лильку. Потом она стряхивала с себя слабость, бодрилась надеждами: буду писать, что-нибудь примет газета, напечатают, вернусь к любимой работе. Но... не писалось. Героическое время, казалось ей, прошло, новую героику Лора еще не нащупала, в разборке руин ее не видела. А писать о трудной жизни и лишениях не умела: искренне была убеждена, что писать об этом не нужно, не имеет смысла.

Жила Лора приглушенно, пригашенно, на себя непохоже.

Первые послевоенные годы были очень скудны, всего не хватало. Отменили карточки, открылась продажа продуктов по коммерческим ценам, но недоставало денег, не было сил стоять в огромных очередях. А тут еще вернулись хозяева комнаты из эвакуации. Лору переселили в подвал — для Лили, при ее ревмокардите, это было гибельно. И Лора начала хлопотать о другой квартире, но везде получала отказ: “Спасибо, хоть такой угол имеете, с жилплощадью долго еще будет трудно”.

В одном из учреждений Лора встретила свою приятельницу со времен школы — Симу. Обе обрадовались — старых знакомых почти не осталось в Киеве. Сима позвала к себе: “Заходи в любой вечер”. Хотелось поговорить обо всех, кого разметала война. Лора после работы навещала Лилю в больнице, частенько заходила к Симе. Там и встретила она Семена Иосифовича, дальнего Симиного родственника, недавно вернувшегося в Киев, тоже к разбитому дому.

Он был фармацевт, фармаколог, всю войну работал в службе обеспечения госпиталей медикаментами и демобилизовался в сорок шестом в звании подполковника. Война разбила его семью: двадцатилетний сын погиб на фронте, жена умерла скоропостижно, когда пришло известие о смерти сына. Он остался вдвоем с дочерью, Лилиной ровесницей, на год старше.

Семену Иосифовичу дали неплохую жилплощадь — две комнаты в общей квартире.

Сима принялась устраивать жизнь двоих одиноких и сосватала их. Лора нравилась Семену Иосифовичу, она же не испытывала никаких чувств, но понимала: он порядочный, спокойный человек, тоже переживший потери и горе Он был ей симпатичен, и все. Главное, как считала Сима, не чувства, а то, что девочки, познакомившись, тотчас подружились. Софочка, старшая, принялась нежно опекать Лилю, та отвечала пылкой привязанностью. Девочки изголодались по настоящей дружбе. Софа уже четыре года жила без матери, а Лиле недоставало внимания и ласки.

Семен Иосифович знал Лориных родителей и, хоть с доктором Фогелем его связывали только дела, бывал в их доме и помнил Лорину мать.

Новый брак Лора не считала изменой Левке: скорее, он был браком по расчету. Ничего, что бы порочило ее, Лора не находила в этой перемене жизни. Жизнь необходимо было менять, сделать это велел хотя бы материнский долг: вытянуть Лилю из болезней она одна не могла.

Однако желание оправдывать себя и прощать доказывало, что новый брак не только разумный поступок, но все же отступление. Да, да, она опять сдавала свои принципы. Сознание этого вызывало почему-то раздражение против дочери. Если бы она была одна, жизнь ее сложилась бы иначе, и не теперь только, но в те, прежние годы, когда они были вместе, Лора и Лева. Жить надо на высоких принципах, а с высоты, Лора знала, не так заметны неустройство, тяготы жизни.

Постепенно они с Семеном Иосифовичем притерпелись друг к другу, а потом и подружились. По-настоящему счастливы были девочки, и отец радовался за Софу, благодарил судьбу и прощал Лоре неумение хозяйничать и то, что она была не так заботлива, как хотелось. Муж предложил Лоре не работать, но она возмутилась: “Быть домашней хозяйкой? Никогда!” Семен Иосифович помог ей найти другую работу, она пошла лаборанткой в кабинет обществоведения одного учебного заведения. Работа библиотекаря: хранить и выдавать учебные пособия — книги, карты, диаграммы. Дело нравилось Лоре, особенно когда надо было подбирать материал по темам и проводить консультации. Студенты и преподаватели оживляли ее жизнь, которая — она это сознавала — была слишком однообразной и скучной. Для большинства людей, перенесших войну, покойная жизнь казалась бы благом, но Лоре не был нужен покой.

Приближались события, встряхнувшие всю жизнь, Лорину тоже. Умер Сталин.

Как только весть о его смерти разнеслась по Советскому Союзу, Лора сорвалась в Москву. Семен Иосифович был против — он не ожидал, что дочь доктора Фогеля, сгинувшего на Севере, может быть так привержена Сталину. Но Лора твердила свое: “Сталин умер, я должна с ним проститься”. Для нее Сталин, Верховный Главнокомандующий, победитель в страшной войне, был также вождем партии, народа, построивших — впервые в мире! — социализм в огромной многонациональной стране. Нет, она никогда не простила бы себе, останься она дома. На похоронах она должна быть.

И Лора помчалась в Москву — прощаться.

За год до войны Лора приезжала в Москву, в институт, и осталась до Майских праздников. Она мечтала попасть на Красную площадь с демонстрацией, и мечта сбылась — Институт имени Плеханова готовил оформление для своей колонны: большой поясной портрет Сталина и громадные красные цветы на стеблях-тростях. Лора трудилась со всеми и была приглашена на демонстрацию.

Увидеть Сталина — вот чего давно хотела Лора. Только бы пройти близко к трибуне, успеть разглядеть вождя.

И это сбылось. Лора шла второй с края, ей были хорошо видны все стоявшие наверху.

Еще издали она приметила невысокую фигуру, усы, он стоял, немного выдвинувшись вперед. Ближе, ближе и вот уже совсем близко. Она впивается взглядом, чтобы запомнить его облик. Портреты Сталина она видела везде, сотни портретов, но ей всегда казалось, что художники изображают его без всякого движения, внешнего, внутреннего,— застывшим.

Увидеть его лицо — живое выражение, взгляд — было ее мечтой. И вот она рядом. Спокойное лицо, чуть припухшие веки — восточный прищур, лицо неподвижное, такое, как на портретах,— усталое и равнодушное лицо человека, привыкшего к обожанию и восторгам толпы. Поднимает руку, согнутую в локте, ладонью к плечу — приветствует. А они размахивают цветами, протягивают к трибуне руки, кричат, они наполнены восторгом, и Лора тоже кричит: “Товарищу Сталину — ура!” Быстро идет колонна, проходит трибуну — все позади.

Застывшее холодное лицо. Лицо человека, уставшего от своего величия.

Это было за год до войны.

Как мартовские талые воды стекали с московских холмов вниз к Москве-реке во все времена, так текли теперь по улицам и бульварам нисходящие потоки людей — к центру, к Дому союзов, где стоял гроб с телом Сталина.

Лора попала в тот поток, который двигался по бульварам и, спускаясь с Рождественского на Трубную площадь, впадал в Неглинную улицу.

Сначала люди шли медленно, иногда приостанавливались по требованию милиционеров, потом вдруг бросались бегом, заполняя освободившееся пространство.

Людей становилось все больше, поток делался все плотнее и плотнее, и в начале Рождественского уже начиналась давка. Лора продвигалась по тротуару вдоль домов. Минутами ее так прижимали к стене, что нельзя было вздохнуть, но она помнила, куда идет, хотела дойти и терпела. Все же появился страх: могут раздавить. Где-то впереди кричали, умоляя не напирать, и вопили те, кого стискивала толпа.

Испуганные люди уже старались выдраться из стремнины, свернуть в подворотню, подъезд, вскочить на забор, на подоконник, влезть на дерево. Но толпа перла и перла, не давая отделиться от нее, не позволяя устраниться и спастись.

Водосброс с крутизны Рождественского был стремителен и страшен. Потерявших сознание, полузадушенных толпа, стиснув, тащила с собой.

Лора еще не достигла крутизны, где давка была смертельной, как вдруг ее сильно дернули куда-то кверху и в сторону, левая рука вывернулась назад, затрещало по швам пальто, и, поднятая кверху, без туфель, в одних чулках, она оказалась на подоконнике рядом с огромным мужчиной...

К вечеру объявили, что доступ к телу закрыт. Толпы редели, рассасывались. Рождественский бульвар опустел. Потерянная обувь, сумки и шапки, затоптанные в грязь, остались на крутом склоне. Внизу, на Трубной, “скорая” забирала пострадавших и погибших. Собранные в кучи вещи бросали на грузовики.

В мужских старых галошах, привязанных веревками к ступням, в порванном пальто, без шапки, села Лора на киевский поезд.

Вернулась она девятого марта, скупо, без подробностей, рассказала о том, что с ней было, и надолго замолкла — тяжко, угрюмо. Близкие ее не понимали, между нею и мужем легла какая-то тень. Девочки пытались узнать о событиях этих дней, расспрашивали, но Лора обрывала их резко, и, робея, они ее обходили.

Спустя какое-то время начали выпускать заключенных из лагерей, реабилитированных становилось все больше, но живых было меньше, чем мертвых. На запрос Лоры об отце через несколько месяцев пришел ответ: Яков Борисович реабилитирован. В справке, выданной Лоре, было написано, что умер он в сорок втором году от воспаления легких.

Лора погрузилась в мрачные раздумья. Чувство вины перед отцом — откуда оно? Не она ли поддакивала Леве после ареста Якова Борисовича: “Нет дыма без огня”,— а потом включилась в хор голосов: “Лес рубят — щепки летят”. Хорошо быть в числе незарубленных, а каково было тем, которые превратились в щепки? И главное: почему и как могло до этого дойти?

Вскоре ответ на эти вопросы был получен. Прошел Двадцатый съезд. Материалы съезда читались по всем учреждениям и предприятиям. Лора не была членом партии, но всегда чувствовала себя вместе с партией, шла в ногу. История с отцом, а потом исчезновение Левы, не сразу признанное как гибель,— все это мешало Лоре вступить в ряды коммунистов. Предвидя отказ, она не решалась подать заявление о приеме.

И вот Лора сидит на открытом партийном собрании института. Три часа длится чтение письма Хрущева. Разоблачение страшных злодейств Сталина. Репрессии, казни, убийства. Каждый новый факт, приводимый в письме и подтвержденный документами, пугал ее до дрожи. Все ниже опускалась курчавая Лорина голова, сутулились плечи под тяжестью услышанного. Для Лоры это была катастрофа, крушение ее веры, привязанности — божество оборачивалось злодеем.

Лора долго не могла успокоиться, это был психический шок. Она заболела всерьез. Семен Иосифович поместил жену в госпиталь, в нервное отделение. Выписали Лору через три месяца.

А месяц спустя Лора разошлась с мужем. Был долгий разговор — спокойный, сдержанный, но внутренне напряженный. Согласились: им лучше расстаться. Семен Иосифович не понимал жену — его поражала ее реакция на последние события. Спокойный и добрый муж раздражал Лору, порой она едва его терпела.

Лора ушла из дому — одна, без Лили. Лиля решительно не хотела уходить с матерью, она уже взрослая, может сама решать свою судьбу, а семья ее тут — с отчимом и сестрой. Обе девушки учились на медицинском, вместе хозяйничали, заботились, чтобы в доме было чисто, уютно, учились готовить. В этом доме все держалось на крепкой дружбе и любви. Семен Иосифович, пережив разрыв с Лорой, должен был признаться, что без нее жизнь спокойнее.

А Лора, перетерпев года два бездомности, случайной малоинтересной работы, в конце концов получила комнату, устроилась редактором в издательстве. Родной ее Киев возрождался, рос, хорошел, как и должно столице большой республики. Время от времени Лора печатала в газете “Комсомольское знамя” небольшие заметки. В этой газете когда-то печатался с успехом Лева и временами Лора. Газета тогда называлась “Сталинское племя”,— но меняются времена, переименовываются улицы, газеты, уходят одни, приходят другие люди. Лоре надо было тоже начинать сначала, она ждала, когда на нее нахлынет былое страстное желание писать статьи, очерки, когда ее подхватит сильная тема, в которую можно уйти с головой.

Сейчас Лора ехала к местам крупных боев, определивших окончательно наш перевес в Отечественной войне, нашу Победу. Она знала: Лева погиб не здесь, не в этой земле покоятся его останки. Но здесь, верилось, найдет она свою тему, которой будет служить все оставшиеся годы. Эта тема — борьба за мир. Она вырастает из великого множества солдатских могил, из страданий и потерь. Она уже видела женщин, вышедших на улицы в городах разных стран со знаменами и транспарантами в руках, женщин, проклявших войну и требующих мира — для всех и навсегда.

Лору тянуло к масштабной публицистике, общественный нерв опять трепетал в ней. И она чувствовала: Лева с ней, как тогда, в юности.

Ей хотелось написать о солдатских могилах, о вдовах, которые едут к этим могилам через много лет после конца войны, хотелось бить тревогу, навсегда уничтожить войну.

В пути она вспоминала свою жизнь, и Лева, казалось, ехал вместе с ней. Никогда она не чувствовала себя так близко к нему, как сейчас. Она его видела: глаза блестят, вьющиеся волосы рощей стоят над высоким лбом, он торопится, он бежит, ему всегда некогда,— не ее ли это отражение, не его ли воплощение в ней?

ПИСЬМО В СЕРОМ КОНВЕРТЕ

Мария Николаевна

Февраль 1943 г.

Дорогая, не пугайся, получив эти каракули: пишу левой, в правую ранен, совсем легко, в предплечье, навылет. Я в медсанбате, дадут несколько дней, но до вас не доберусь, далеко. Не огорчайся, родная... Ночью искал звезду, с которой ты говоришь. Прошу тебя, не торопись в Москву — будет трудно с детишками, голодно. Устал писать, кончаю. Скоро заживет правая, напишу много. Пока обнимаю одной левой, но крепко.

Дождались весны. Солнце быстро растопило снег, проклюнулась свежая травка, набухли почки на черемухе. Дружная спорая весна — уже радость. А еще и радостное известие: наши войска освободили Вязьму, большая победа — выбили немцев из укрепленного района. Москвичи начали поговаривать о возвращении. Из интерната забрали нескольких ребят, и вояку Жарбица, и Люсю Лисичку. Маше так хотелось домой. Старый Пылаев вернулся в Москву сразу после сталинградской победы, семью оставил в Казахстане.

Матрена Михеевна уговаривала: “Куда тебе с двоима-то? Живи! Али тебе так уж у нас плохо? Огород посадим, я тебе грядок дам да еще под картошку делянку в степи. Овощи свои будут. Молочка давать начну поболе, как Чернуха прибавит на летней траве. Огурцов грядку заложим на навозе, твою лично”.

Маша благодарила, кивала согласно — да, да. Овощи — это хорошо, свекла, морковка, полезно, лук, петрушка, всякая зелень, хорошо, вкусно. А сама думала, как бы получить пропуск в Москву. В Москве увиделась бы она с мужем. Думала о пропуске, но копала огород вместе с девчатами, ладила грядки. Ребята вылезли под солнце, сновали туда-сюда. Катенька помогала, а Митяшка убегал, надо было следить, чтоб не сунулся в речку, берег крутой, и с Мишкой, теленком, у них был уже бой. Мишка тоже бегал, радуясь весне, взбрыкивал, бодался, жевал белье, висящее на веревке.

Господи, как хорошо-то — солнце, тепло, птицы поют, Вязьму отбили, мама нашлась... Домой бы уехать поскорее.

И думалось порой: какая несправедливость — все детям, детям, для детей. Два года они с мужем не виделись. Хоть бы встретиться на один день, наговориться, обнять, отогреть душу, надышаться, наглядеться. Нет, ничего нельзя. Нельзя ничего желать для себя. Все им, только им. Вот и заехали за тысячи километров, за много дней военного трудного пути. Не доехать, не добраться друг до друга. Он приезжал в Москву после ранения, жил дома несколько дней. Он был там, она — здесь.

Март 1943 г.

Сегодня, 13-го утром, ты услышала по радио об освобождении города Вязьмы. Слова “первыми ворвались в город части полковника Петерса” — это о нас (зачеркнуто)... одни развалины. Рассказы жителей страшны, еще ужаснее картины. Писать об этом невозможно. И раньше видел немало зверского, но такого систематического уничтожения города и его населения не встречал. Методическое, с немецкой тщательностью проведенное зверство.

В последних боях потерял многих друзей. Все это удесятеряет силы. Дни идут в каком-то непрерывном горении, сутками без сна. Так много всего: врывался в деревни, брал в плен, проводил митинги, приветствовал встречающих. Хочется не идти, а лететь вперед... Впереди еще Смоленск, Минск, много еще нашей земли, страны. Прости, что так бессвязно, очень устал. Писал ли тебе, что я награжден медалью “За отвагу”?

...Самое страшное на войне не война, а зверства немцев. Жгут деревни дотла, до последнего сарайчика. Жгут людей — сгоняют из нескольких деревень в одну, в просторные избы и поджигают. Вот сейчас недалеко от меня, в сожженной деревне, лежат 132 обуглившихся трупа мирных жителей — женщины, старики, дети. Молодых, здоровых угоняют, а если не успевают, по дороге расстреливают. И детские трупы в колодцах. Видел сам. Непостижимо, что делают люди. Неужели это люди?.. Эту войну мы все воспринимаем как свою кровную личную обиду. ...Простить нельзя, забыть нельзя. Нам предстоит еще пролить много крови и пота, но самое страшное позади. Впереди победа, которую мы завоевываем упорно, настойчиво...

...Как хорошо жить! Но жить гордым, смелым, мужественным. Совсем особое чувство гордости, когда идешь по земле, отвоеванной у фашистов. Это священная земля, наполненная кровью, и от сознания этого природа кажется еще торжественней, прекрасней, каждый листок на дереве приобретает невиданную ценность...

...Только теперь я понял по-настоящему, что значит Куликово поле, Бородино, Малахов курган, слова наполняются новым смыслом.

...Спешу поделиться с тобой большой радостью — меня наградили орденом Красной Звезды.

...Каждый день жизни для меня представляет необыкновенную ценность. Нигде, как на войне, нельзя так ценить каждое мгновение...

Шло лето, грело солнце, повеселели, посмуглели дети — целый день на воле. Мария Николаевна брала Катю, когда ходила с интернатскими в сопки. Так называлось предгорье — мягкие травянистые холмы, богато осыпанные дикой клубникой. Подниматься выше и заходить в лес Фаина Фоминична строго запретила: в лесу водятся медведи, а теперь, когда обокрали чулан при кухне, стали говорить о лихих людях — бандитах или дезертирах, которые прячутся в лесу.

Овощи на огороде росли необычайно быстро: уже дергали морковку, молодую свеклу, ели сладкий горох, все кушанья посыпали зеленью — петрушкой, укропом.

Мария Николаевна списалась с матерью: та приедет в начале осени. Матрена Михеевна встретила это известие сумрачно. Она привязалась к своим квартирантам, особенно к ребятам, заботилась, но любила и покомандовать — запросто, по-матерински. А как теперь будет? Да и тесновато в их небольшом доме. “Может, подыщете себе другую квартеру”,— сказала она, внезапно переходя на “вы”. Маша только ахнула в ответ. Она не могла представить жизнь без Михеевны, они просто приросли к ней. Что делать? Через два дня хозяйка сказала: “Ладно, над матерью не мудри, пусть едет, авось уживемся”. Но Аглая Васильевна была очень слаба, ее отправили на долечивание в санаторий.

От Николая давно не было писем. Маша была уверена: он участвует в большом жестоком сражении, которое началось пятого июля под Курском. Писем ждать не приходилось.

“Спаси, сохрани, помилуй”,— молила Мария Николаевна яркую звезду, глядя ночью в окно. Звезда мерцала под Машиным взглядом, тонкие лучи вспыхивали и гасли, будто отвечали, пытались что-то передать. Но Маша не понимала этих знаков.

Лето шло к концу, приближалась осень, Маша готовилась к новой алтайской зиме. Огород обещал хороший урожай, овощей было не так много, но каждый овощ удивлял своим размером и весом. Договорились с дедом Харитоном о меде, в обмен на костюм Николая. Хозяйка обещала топленого масла.

Уже не было простынь под одеяла, утирались втроем одним полотенцем. Михеевна утешала: “Мы жизнь прожили — простынь стелили под низ, накрывались только одеялом и утирались одним полотенцем, у нас вон девять человек была семья, что ж, девять полотенец развешивать возле умывальника? Вы, городские, балованные. Обойдешься, были бы дети сыты”.

У детей налились щеки, они пополнели, у Митяшки живот пузырем. Он крепко подружился с дедом Харитоном, то и дело убегал к старику, а тот потчевал его всем подряд: морковкой, горохом, огурцами с медом. Митяшка приносил от деда гостинцы — полные кармашки стручков, шляпку подсолнуха, большой красный помидор.

От деда же научился малый матерщине. У старого с двух слов на третье матерок, не то чтобы ругань, а так — баловство. Михеевна забавлялась, а Маша сердилась, шлепала. Митя не понимал за что, обижался. Катя вдруг тоже стала сквернословить. “Так все говорят,— отвечала она матери,— бабушка Михеевна тоже ругается, когда тебя нету”.

И Мария Николаевна махнула рукой: “Ладно, были бы здоровы”. Это было любимое изречение Фаины Фоминичны.

Маша хотела домой, домой было нельзя, муж был прав. Ее охватило тупое безразличие ко всему. Она делала, что надо, и на работе, и дома, но делала неохотно, скучно. Ей самой было неприятно это равнодушие, но преодолеть его она не могла.

По ночам, во сне, она жила напряженно, тревожно, в опасности. Ей снилась война, которой она не видела, враги — от них надо было бежать или прятаться, ей слышалась немецкая речь, пулеметные очереди и взрывы. Это были путаные, страшные сны.

Но еще страшнее казались ей сны простые, с их скрытым, туманным смыслом: мертвая голова на шпалах меж рельсами, черный сатиновый халат, который ей предлагают взамен обычного, белого, она покупает туфли — они оказываются тапками, сшитыми на покойника

Сны обсуждались с Михеевной, иногда еще и с зашедшей случайно соседкой. Толкования деревенского устного сонника мало подходили к Машиным снам. Лошадь означала ложь, река — речи, девочку увидеть — к диву, мальчика — маяться, рыба — к слезам, яйца — кто-то явится.

Угадывание и растолковывание ночных видений утомляли Машу, но Михеевна полюбила это занятие и бывала недовольна, если сон оказывался неинтересным или трудно объяснимым.

Как-то утром Маша сказала, что ей ничего не снилось. Это была неправда. Просто она не хотела рассказывать свой сон, обсуждать.

Она увидела во сне Николая без гимнастерки, в рубашке, расстегнутой на груди. К рубашке был приколот большой неведомый орден. Николай смотрел на нее ласково и печально. Губы его шевелились, казалось, он говорит, но так тихо, что Маша не слышит.

“Что, что?” — спрашивает Мария Николаевна громко и просыпается. Первые минуты ее наполняет радость состоявшегося свидания — так ясно, четко, во всей жизненной яви, видела она его лицо, ничуть не забытое, точно отпечатанное в ее памяти. “Почему орден на рубашке?” — спрашивает она, еще не проснувшись окончательно.

И, наконец, проснулась совсем и сказала громко: “Это плохой сон”.

Женщинам вообще свойственно суеверие. А в годы войны, постоянной тревоги, напряженного ожидания это трепетание сердца, вслушивание, угадывание обострились необычайно. Что удивительного, если месяцами ждешь вестей, знаешь: каждый миг может случиться несчастье. Прислушивались и приглядывались, всматривались в окружающее, искали утешения, добрых знаков, огорчались недобрыми.

В саду зацветают астры — цветы осенние, летние уже отцвели. Нарядный цветник — розовые, лиловые, желтые головки, меж них граммофончики белого душистого табака. Девушки не забросили свой садик, хоть и кажется, что время не для радостей и забав.

Но радости сердце человеческое просит всегда. И почему рябине, усыпанной красными гроздьями, не веселить наш глаз? Она растет, цветет, плоды на ней поспевают под нежаркими лучами солнца. Да и солнце светит! И трава еще зеленая. А в воздухе летают тонкие паутинки — примета бабьего лета.

Радует цветущая земля взор, веселит душу.

Но идет война. Можно ли забыть о ней? Нет, нельзя. Разве что на мгновение. Обмануться блаженной минутой — мирной, зеленой, солнечной.

В начале сентября почтарка принесла Марии Николаевне два письма. Обычный треугольник был от мужа, второе, в сером конверте, надписано чужой рукой. Она начала читать письмо Николая, но отложила — чужое письмо тревожило. Разорвала конверт.

“Дорогая наша Мария Николаевна, пишут Вам товарищи и друзья Вашего мужа Николая Ивановича Пылаева. Это его воля, мы ее выполняем.

Ваш муж пал смертью храбрых 12 августа сего года. Он был ранен смертельно осколком снаряда в грудь, не успели даже положить на носилки, как он скончался. Товарищи, кто был при нем в последнюю минуту, передают его предсмертные слова, всего три слова: Маша... дети... напишите.

Мы успели похоронить его...”

Затем о похоронах — о гробе, который сделали, хотя и торопились идти дальше, о прощании, о салюте из автоматов...

Кончалось письмо словами: “Мы все любили его, как доброго человека и смелого воина. Делим с Вами горе и просим держаться, сколько есть сил Ваших”.

Она не упала, осталась сидеть на скамейке, только стало так темно, что не видно детей, и на темном небе черной дырой глядело солнце, вот тогда, должно быть, она потеряла сознание на один миг, не падая, не смыкая век.

Июль 1943 г

...Стараюсь представить себе вашу жизнь, какие вы сейчас, а мысли возвращаются на отцовскую дачу: Катюшка в красной кофточке возле клумбы с маками, маленький Митенька в коляске. А ты, моя любимая, хлопочешь, снуешь по дому. Но какая ты сейчас — не вижу, не представляю

Прошли два года — они и протянулись и промелькнули.

...Придет ли тот день, когда я войду в дом, обниму тебя, посажу на диван, положу голову тебе на колени, а ты будешь гладить и перебирать мои волосы?

Ты будешь моей самой большой наградой за все, что я испытал и пережил...

Так хочется увидеть тебя во сне, но сны мне не снятся.

Через месяц Мария Николаевна с детьми уехала домой, в Москву. Пропуск выхлопотал старый Пылаев. Он встретил Машу, был ласков с детьми, сказал, что будет помогать. Отец осунулся, постарел — тяжело перенес смерть сына. Аглая Васильевна ответила на Машино письмо, что поспешит к ней и внукам, как только получит разрешение на въезд в Москву.

Ждали, когда затихнет, заснет квартира с ее двадцатью обитателями, когда уснут дети в своих кроватках,— тогда наступал их час, время отъединенности от суетливого и шумного быта. Теперь они были вдвоем, одни, принадлежали друг другу и больше никому и ничему.

В тихие ночные часы часто возникал разговор о доме, любимая мечта Николая. Маша сначала посмеивалась, потом начинала слушать и постепенно включалась в эту игру.

— ...Дом будет стоять на берегу моря...

— Какого моря?

— Не знаю, Маша. Ты любишь уточнять... На берегу какого-нибудь моря, немного над морем. Это будет очень светлый дом, с большими окнами, наполненный солнцем и морским свежим ветром. В нем не будет вещей...

— Совсем никаких?

— Будет мало вещей, только самое необходимое. Машу начинал занимать полупустой дом, наполненный солнцем и ветром.

— Вокруг будут деревья, кустарник, цветы.

— И много разных птиц.

— В доме будем жить мы и наши дети.

— У нас будет еще один сынок...

— Не один, а двое: Колюшка, в честь твоего отца, и Ванечка, в честь моего...

Они мечтали, а пока у них была комната средней величины с окнами в переулок, напротив окон — двухэтажный дом старой стройки, но летом жили в доме — пустом и светлом, на даче отца.

В одном из писем с фронта Николай написал: “Ты помнишь о нашем доме? Как далеко он сейчас! Но потерпи,— когда я вернусь, дом непременно будет”. Он пожалел Машу и не написал “если я вернусь”...

Он не вернулся, дома не было. Никакого дома, кроме прежней комнаты, из которой уехали в сорок первом и где теперь окна наполовину были забиты фанерой. Появилась в комнате железная печка на ножках, с трубой, выведенной в дымоход в стене. Откуда печка? Вероятно, ее раздобыл и поставил Николай, когда пробыл здесь несколько дней после госпиталя. Печка была его последней заботой о них. Маша топила ее наколотыми поленцами и плакала.

После эвакуации, после трех лет жизни не дома, эта комната была домом. Дом помогал выдерживать горе.

Белый голубь слетел — письмо принес,

серый голубь слетел — другое принес,

черный ворон летит — страшну весть несет.

Как убитый ты лег в поле-полюшке,

в бою страшном, бою огненном.

Провожала тебя — плакала,

писем ждала — плакала,

а пришла похоронка, и слезы нейдут.

Стоят слезыньки комом в горлышке,

ой и душат меня, убивают меня.

Мне б расплакаться, разлиться ручьем,

потечи быстрой реченькой,

к тем местам-полям, где ты смертью пал.

Ой и страшно мне, ой и тошно мне

оставаться одной с детьми малыми.

Как мне будет жить, как детей растить

без тебя, мово друга милова.

Плачут березыньки в лесу,

плачут ивушки над рекой,

плачем мы, солдатские вдовы,

слезами горькими.

ПОКЛОН РОДНОМУ ДОМУ

Лизавета Тимофеевна

Я своего не любила. Знаете, когда полюбила? Как на войну пошел. Писем начала ждать, думать, беспокоиться.

Замуж я пошла не по любви, не из корысти, а по наваждению — как заговоренная. С детства была я подверженная колдовству, очаровывалась легко. Шести лет ушла за цыганами. Мать догнала: кто девчонку украл?! Никто не крал. Цыганка за ручку подержала да в глазки глянула, вот и все, я уж за ней пошла. Так у меня и с Васей получилось. И как знала я, что жить мы будем плохо, так и вышло.

Ссорились, ругал меня бесперечь, случалось, замахивался, но бить не бил. Силищи он был огромадной, и рост во какой, и кулаки как два молота, а я небольшая, худенькая, один раз вдаришь, и нет меня. Удерживался. Но вспыхивал, чуть что не по нем. “А я тебе говорила, что жить будем плохо? Говорила. Так оно и есть”.

Замуж вышла восемнадцати лет. Дома еще и речи не было меня выдавать. Старшую сестру выдали двадцати лет, вторая, девятнадцати, еще была невыданная. Никто меня не торопил, отец любил и приучил с ним работать, помогать.

У нас в селе Ломтеве делали порцыгары разного дерева — и клен, и липа, и береза карельская. Отец, бывало, каждую досочку ощупает, оглядит, и так повернет и эдак — узор найти, высмотреть картинку: птицу, зверя иль рыбу. Хорошо работал, на совесть, не спешил и мне говорил: “Спех — всякому делу грех”. Порцыгары его были красивые, дорогие, зарабатывал хорошо. А я склеивала, отделывала до блеска, полировала. Он меня хвалил: “Ловкие у тебя пальчики, Лизок”,— а мне так лестно, так радостно, когда он похвалит.

У нас округ Звенигорода раньше были деревянные ремесла: одно село — гитары, другое — балалайки, наше — порцыгары. Теперь в нашем селе делают эти, как их, крюки, что по льду бьют, деревянные, да, вспомнила: клюшки. Мастерскую в церкви открыли. Стоит наша церква заброшенная, кирпичи наружу повылезли, с кровли железа содрана, а один лист с купола не оторвался, так и висит, на ветру стучит сколько лет, может, и полвека — стучит-скрипит, скрежещет. А на самом верхе выросла березка — тоненькая, кривая, уж какой год растет, холодно ей там, зябко, а в жару — томно, а она все жива, терпит. Занесло семечко ветром в такую высь, и принялось оно — на страдание.

Мне на нашу церкву смотреть горько, теперь-то вижу ее редко, когда попаду к племянникам в гости, к отцу на могилку, мы уж сколько лет в Звенигороде. Но как приеду, как гляну, аж сердце схватит. И не то чтобы я думала: нельзя церкву к делу применить, раз уж стоит она пустая, но почему ж не поберечь, зачем доводить до полного развалу и срамоты, все ж строение, работа чья-то, труд, и для чего-то служит, кому-то нужна.

В этой церкви меня крестили, здесь я молилась. С юных лет была сердцем ко всему божественному приверженная. В нашей семье одна я была такая: и к обедне, и к вечерне, и во все праздники ходила. Еще посты соблюдала. А учила меня всему церковному соседская старуха, моего Васи бабка, а может, и прабабка.

Она была очень строгая к вере — чтобы все, как положено, сполнять. Боялась я ее, ходит с клюкой, стучит. Страшная! Борода да еще и волосы из ноздрей. Ужасть! Дома-то ее не больно слушали, вот она и взялась за меня — видит, девушка молитвенная и в церкву по пути.

Вася был нашим соседом. Семья большая, с ним десятеро детей. Жили они небогато, скорей, даже бедно Мать моя говорила, что они ленивые: столько рук — можно бы и подняться. Отец отвечал: рук, дескать, много, да и ртов немало. Одной землей не проживешь, нужно и рукомесло иметь.

Отец Васин, Пичужин, был плотник, и хороший, а сыновья Пичужины ничему не наученные, кроме крестьянского дела. Зато погулять любили: трень-брень на балалайке да тюли-люли на гармошке, вот все умение

Девушка я была тихая, несмелая, от парней отворачивалась, на гуляньях на круг плясать не выходила, но петь вместе со всеми любила. Голосу сильного не было, однако пела чисто.

Зналась я только с двумя парнями, соседями своими,— Васей и Сашей. Вася по одну, Саша по другую сторону от нас. Василий был красивый, рослый, лицом немного на цыгана похожий, плясать и гулять любил. Как говорится — удалой парень. А Саша тихий, вроде меня, и был он мне по нраву. Когда у нас школу открыли, мы вместе пошли, большие уж были, но Вася был старше, раньше учился, а где — не знаю. Недолго. Грамотным был, но читать не любил, книжки у него не водились. Зато как начались футболы да всякая физкультура, то всюду был первый, а как сделался комсомольцем, то стал даже главным по физкультделу у нас на селе.

Пристал ко мне Вася, можно сказать прилип, присох, и ходит, и ходит за мной, а то под окошком станет и окликает: “Выдь, ну выдь на минутку”. Я ему: “Не могу, я работаю”. А он: “Ну хоть выгляни”. Не знаю, чем я его так взяла. Красоты во мне не было. Коса была хорошая, до колен, светлая, глаза голубые. Отец мне, бывало, напевал: “Ах, глазки, глазки голубые... ” Беленькая была, солнце меня не брало. Мать говорила — на Снегурку похожая, белая как кипень.

Стоило мне со двора пойти, как Вася за мной, будто меня караулил. А Саша, тот издали смотрит, глядит и глядит, а подойти не смеет. И я на него гляжу и тоже не смею. Совсем его Васька от меня оттеснил. Как вечером с улицы идем, то всегда втроем. Саша молчком, а Вася с шутками и прибаутками. Постоим у моей калитки, они вроде пережидают, кто раньше уйдет, а я повернусь да и пойду — спокойной вам ночи!

Однажды Вася меня на улице догнал и говорит: “Лиза, выходи за меня замуж”. А я ему: “Не собираюсь я замуж, не думаю даже, мне и дома неплохо”. И правда, как вспомню дом, отца, мать, сестру свою Глашеньку, так мне и по сей день жалко-жалко той тихой светлой жизни. Ушла я из нее будто не своей волей и более никогда так не жила.

И раньше я по дороге в церкву часто с Васиной бабкой встречалась, а тут она будто ждет-поджидает, я из калитки, она из калитки с клюкой и, если я затороплюсь, будто ее не вижу, окликнет: “Погодь”,— чтобы идти вместе. Раньше она меня все по божественному наставляла, спрашивала, как молюсь да как крещусь, пальцы так ли складываю да не забыла ли, какой сейчас пост и какого святого нынче день. Теперь же пошли другие речи. Про Васю — какой он хороший, к родным приветный, братьев-сестер не обижает, отцу-матери не перечит, ее, бабку, почитает. Слушаю ее, а про себя думаю: ну да — не перечит, в комсомол вступал, небось у родителей да у бабки не спрашивался. У нас тогда комсомольцев мало было, наперечет. Ему надо было против Бога да против церкви говорить, учить людей жить по-новому и от всего старого отвыкать. Вот, думаю, Васенька, как ты дома управляешься с этой работой, бабку свою учишь иль нет?

А тут она меня стала уговаривать за Васю, такая бабушка настырная — говорит и говорит. Выходи, мол, за него, не пожалеешь, он вот как тебя любить будет, на руках носить, парень-то какой, да за него любая девка рада выйти, вот и дождешься, отобьют его у тебя.

Слушала я молчком, а то вдруг мне надоело, и я сказала: не люблю, мол, его и замуж выходить не тороплюсь.

Она как озлилась! Клюкой стукнула, остановилась и давай меня отчитывать. Какая, говорит, девушка, истинно в Бога верущая, та не про любовь должна думать, а чтобы божью волю сполнить. Замужество, говорит, дело святое — семья, дети. Муж тебя любить будет, а тебе надо любить только Господа нашего Иисуса Христа и никого более, да еще Богородицу и святых отцов, а из них пуще всех Савву преподобного, что Звенигородский монастырь поставил в защиту от врагов-супостатов. И еще сказала: девушка должна замуж идти в полной чистоте, пока еще до нее и рукой никто не касался, и чтоб она даже и в помыслах ничего такого не держала. Вот это и есть долг верущей девушки перед Богом.

Стала я раздумывать над ее словами: а может, и правда Богу угоднее буду, если выйду не по любви, а по долгу.

Глупенькая была, чисто дурочка! Потом поняла: оплела, заговорила меня старуха. Глазищи свои на меня как вытопорит, зрачки в зрачки как уставит и завораживает, заморачивает, чтобы, значит, по ее воле было сделано.

А Вася долбит свое: выходи за меня да выходи. Ему скоро в армию идти, боялся меня упустить.

Говорю отцу: замуж думаю выходить, что вы, папа, скажете? Узнал отец, что за Василия, отговаривать стал. Семья большая, бедная, парень своевольный, с норовом. Потом говорит: делай, как знаешь, по годам тебе можно и подождать, но если он тебе шибко по сердцу, то иди. Только выходите на самостоятельную жизнь, с ними не селись, они недружные, а бабка у них ведьма.

Мать тоже не запретила, сказала надвое: сломает он тебя, дочка, сомнет, не управишься ты с ним. Конечно, парень видный, такого мужа иметь лестно, всем он глянется, но спокою не жди. Однако, если душа лежит, иди, возраст, знать, своего требует.

Мне было предсказание, что замуж меня не возьмут. Лет шестнадцати я была, как поехали мы всей семьей к тетке, маминой сестре, на свадьбу — дочь она замуж выдавала. Под Серпуховом мамы моей деревня, родина ее. Загостились. Собрался молодежи цельный косяк — двоюродные, троюродные. Там две тетки жили, дядька, у всех дети, большие, маленькие.

Наладились мы как-то в карты играть, человек десять народу, от взрослых укрылись в чьей-то избе, малышей не взяли. Карты дело серьезное. Во что тогда играли? В подкидного, в носы, в Акулю. Мне редко дома доводилось, так я не очень понятливая была. Сижу промеж двух братьев двоюродных, один помогает, другой мешает. Деньги на блюдечко клали — по копейке. Капитал небольшой, но ребят от этих копеек в такой азарт кидало — крик, шум, гомон в избе стоит. И шумят, и орехи с семечками грызут. А мне не до орехов, в картах бы разобраться.

А у меня коса тогда была длинная, ниже колен,— как сяду на лавку, так до полу коса.

В этой избе, у родных наших, жил заяц, зайчонком еще его принесли и вырастили, звали просто Зая. Мы, гости, и не знали про этого зайца. Идет игра, а я чувствую, кто-то меня за косу трогает, тихонько так. Подумала на братишку, он легонько подергает разок-другой — не больно, а чуть щекотно, я и молчу. Мне бы косу-то наперед перекинуть, а я картами занятая.

Одна девчонка пошла воды испить, да как крикнет; “Ой, гляньте-ка, Зайка у Лизы косу скоротил!” Все вскочили, карты бросили: и впрямь вот такой кусок, с две ладошки, от косы заяц отгрыз.

Тетка сказала: плохая примета, замуж Лизку не возьмут. Мама рассердилась, однако волосы мои у зайца отобрала, он их в корзинку свою снес, и дома сожгла в печи с каким-то наговором.

Коса моя больше не выросла, как заяц отмерил, такая и осталась. А замуж я все-таки вышла.

Душа моя не лежала идти за Васю. Не хотела моя душенька, а я ее приневолила. Заколдовали они меня, не иначе... Сколь-то времени я еще ответ не давала, раздумывала, но тут Вася этому конец положил.

Сейчас как вспомню, так смех берет над собой, над нами обоими — ох и глупые были! А тогда испугалась не на шутку.

Идем с гулянья, опять же втроем, с Сашей. Вдруг Вася меня за руку схватил, повернул назад — идем, Лизавета, к церкви. И потащил. Саша остановился было, потом пошел своим путем. А Вася меня тянет и тянет и молчит. Дошли до церкви, он тянет на паперть. Народу вокруг нет, час поздний, село спит.

Теперь, говорит, Лизка, становись на колени. И сам становится рядом тоже на колени. А меня все держит, руку стиснул, аж больно. Говорит:

— Хватит меня мучить, клянись, что пойдешь за меня, перед церквой клянись.

Онемела я, стою на коленках, молчу, а про себя думаю: господи, да что же он придумал такое? А он свое: клянись да клянись. И слова подсказывает:

— Клянусь я, Лизавета Тимофеевна Столярова, перед святой церквой, перед престолом Божиим...

Кто его научил? Не иначе, бабка. Молчу, не знаю, что делать. Бежать? Дак он держит, как в железы зажал. Кричать? Дак от людей стыдно. Смотрю, а у него слезы по лицу текут.

Сердце мое отозвалось: жалеть начинаю, утешить его хочется. А он вдруг другой рукой пистолет вытащил и мне в ребра уставил, да больно так, ровно гвоздь втыкает.

— Ну, долго ты еще думать будешь? Говори, а то враз застрелю.

Испугалась я ужасть как, сказала те слова, что он хотел, поклялась перед церквой, что выйду за него. Только жалость, какая едва в душу торкнулась, замерла, истаяла.

Поклялась, а как он пистолет убрал, добавила:

— Только знай, что жить мы с тобой будем плохо.

Да и подумать: какая тут любовь, если с пистолетом? Потом-то я узнала — пистолет был незаряженный и вовсе негодный, нашел его Вася на чердаке, отец Васин в ту, первую, войну с фронта привез, подобрал где-то на забаву ребятам. Так Вася мне потом объяснил, а раньше говорил, будто им оружие выдавали на кулаков, защищаться. Любил приврать для интересу, случалось.

Свадьбу справляли будто по-новому, без церкви, а на самом деле венчались, только в другом селе, дальнем, чтоб Васю из комсомола не выгнали. А венчаться требовали все: мои родители, его мать с отцом, а главное — его бабка, да и сама я иначе несогласная была. Бабка, когда его учила клятву с меня брать, сказала: только чтоб венчаться, иначе клятва силы иметь не будет. Все это потом открылось.

Покорилась я Божьему веленью, Васиному хотенью. Пожили в нашем селе недолго, Васю послали работать в Звенигород, дали нам комнату в большом доме, общем, когда-то у купца отнятом. Комнату да кусок сада под окнами, не более сотки. Заскучала я в этой клетке, как птица пойманная, но долго скучать не пришлось. Вася пошел служить в Красную Армию за Урал, а я уехала к своим, в родное село. Там и родила свою первенькую — Алевтинку.

Потом одно за другим, и за год все перевернулось: сестру выдали в другое село, отец заболел тяжко и вскоре помер, и остались мы с мамой и моей дочкой одне. А потом вышел случай наш дом деревенский продать, а в Звенигороде другой купить, чтобы с матерью мне не разлучаться. И стали мы звенигородские до конца жизни.

Служит мой Василий Петрович в армии, на второй год вызвал — приезжай навестить, а то никто не верит, что я женатый, к другим жены приезжают, не приедешь, так знай — девушек и тут много есть. Не хотелось, но съездила. Про дом ничего не сказала, дом-то на меня купили, как я стала звенигородская. Сколько-то денег и я добавила, продала из своих вещей что было хорошего. Но боялась я мужа и не сказала. Вася в армии специальность получил по строительному делу: и плотничал, и штукатурил, а кроме того, полюбилось ему столярничать. Отец мой сказал бы: “Вот и руки у него отросли”.

Как вернулся Василий из армии, он нам эти руки и доказал. Приехал в нашу комнату — она на замке, соседи сказали, где меня искать. Налетел на нас с мамой, как туча с громом. Все расшвырял, разметал,— я здесь жить не буду, пошли, Лизка, домой, как ты без меня смела дом покупать. А я ему: “Васенька, ты что, я не на твои деньги, на мамины. Чем тебе дом плох? Ты ему порадуйся, дому-то, неужто лучше в общежитии ютиться?” А Вася в ответ дверью вдарил, аж филенка выскочила, и ушел.

Домик у нас с мамой хороший, старенький, но крепкий, над домом липы высокие, лет сто, не меньше, позади сад и огород, яблони растут, смородина, малина. Четыре окошечка на палисадник — это зальце, да четыре в сад — комнатка, кухонька. Посредине дома печь русская, деревенская, весь дом греет. Мы с мамой сад уже обрядили, малину прочистили, смородины подсадили, яблоням сухие ветки срезали, стволы известкой забелили. Позади дома овощи, картошка, а в палисаднике цветы разные посажены. Хорошо! Чем Васе немило?

Однако месяца не прошло, вернулся Василий. Но не по-хорошему. Говорит, что с тещей жить не хочет, давай дом разделим надвое. Мама у меня тихая, ласковая. Обиделась, но меня уговаривает. Согласись, Лизанька, пускай дом делит, не отнимать же у дочери отца через такой капрыз, не расходиться же тебе с мужем из такой малости. А я все равно с тобой буду, хоть и за стенкой.

Еще раз попробовала его уговорить, а он мне в ответ: мне, может, вообще с тобой жить не следует — я комсомольский работник в районном масштабе, а ты что? Ты швея-надомница и к тому же религиозно одурманенная женщина. Ах, я ему говорю, как ты с меня клятву брал на паперти, тебе не мешало, что я “в дурмане”, а теперь не по нраву. Если не подхожу я тебе, найди другую, которая без клятвы за тобой пойдет и с преогромным удовольствием. Не понравилось Васе, как я сказала, замолчал.

Уступила я ему, давай дели дом, порти на свой лад. Он все сам, своими руками, и стенки поставил, и двери навесил, и вторые сенцы пристроил. Суродовал дом: вместо зальца в четыре окна получились две узенькие комнатки, а кухню с комнатой, что окнами в сад, разделил на четыре клетушки. Сделал по-своему и стал добрый: вот вам дверка из одной кухоньки в другую, ходите друг к дружке, когда захочете.

Устроился Вася вскоре столяром на мебельную фабрику. Я ему говорю: давай образование заканчивай, у тебя ж только четыре класса. Пошел в ФЗУ поступать, ребята его на смех, во какой дядька заявился. Не стал учиться: я, мол, и так хороший столяр, обойдусь без учения. Столярничает, но разряд дали низкий, обидно.

Живем мирно, утих. Я работаю надомницей, шью рабочую одежду, рукавицы брезентовые, две машинки у нас, и мама помогает, вдвоем по хозяйству управляемся.

Теперь так — ждем второго ребенка, Вася с утра до вечера про сынка толкует, люльку-качалку сготовил, уже и саночки ладит, сынка катать. Рожала в больнице, она у нас рядом, старая больница, в ней Чехов-писатель работал, врачом.

Как сказала мне акушерка: “Поздравляю с дочкой”,— ну, думаю, будет шум. И точно: расстроился Василий Петрович до полной дури. Люльку топором порубал, подумайте! Привел нас домой и давай мне свой претензий выкладывать: почему, мол, не сын, он так хотел сына, да его ли это ребенок, он посчитал, выходит, не его, он один в своей комнате жил, а я с кем-то ребенка нагуляла. Сперва я плакать, уговаривать, потом осерчала: если не твой ребенок, то ступай обратно в свою комнату и больше не приходи, голову мне не морочь, обойдемся. Утих. Потом привыкать начал. Станет у коляски, смотрит, смотрит на Липочку — мы ее Олимпиадой назвали, тогда еще этих олимпиад физкультурных не слыхать было,— станет и смотрит. Кто ни зайдет, все говорят “вылитый отец”, и правда, девчонка получилась похожая на Василия, хотя и беленькая — в меня. А начала малышка смеяться да гулькать, разговаривать с ней стал и кроватку смастерил. Простил нас, значит.

Время идет, дочери растут, живем ладно, спокойно, иногда поругаемся, но не шибко, привыкать стали, сроднились. Вася не пьет, только по воскресеньям и в праздники должен выпить. Мы понимаем: мужчина, без этого не обойтись, припасали. Сколь-то раз загуливал, ночевать не приходил. Прощения просил, уверял: одни мужики, обошлось без баб. Хоть я не верила,— уж очень он женщинам нравился да и любил покрасоваться, поболтать, пошутить,— но прощала, видно, все ж не было у меня настоящей любви,— ревность меня не брала.

А за эту его свободу получила я право делать свое, что нравится, а мне нравилось, когда в доме икона в углу висит и перед нею лампадка светится маленьким огоньком, будто глаз Божий на нас смотрит, на всю нашу жизнь.

И вдруг война на нас рухнула,— будто дом загорелся, пожар вспыхнул. Не ждали не гадали, да и откудова нам что знать? Вася давно уж эту тарелку черную на стенку приладили, слушаем радиво с утра до ночи и только слышим: все хорошо, и самые мы богатые, и самые сильные, и случаем война, так нахлобучим врагу, что он ног не унесет.

В первые же дни Васенька мой ушел воевать. Собирала спешно, даже пирожков испечь не успела. Что в доме было, всего дала — и колбаски, и сала соленого большой кусок, сухариков, что в печи высушены, чаю да сахару. Знала: голодно ему будет, Вася едок был сильный,— большие мужики едят помногу.

Проводили мы отца своего до военкомата, Алевтинка со мной пошла, а Липочка осталась с мамой дома.

Прощай, Лизок, прощай — не серчай. Жди со скорой победой! Врага буду бить беспощадною рукой. Как грохнет наша красная артиллерия, так уложит немцев ряд за рядом, ровненькими рядочками.

Думать буду о вас каждый день непрестанно. Маме скажи от меня поклон низкий, пусть не вспоминает плохо, виноват я перед ней. И перед тобою тоже, Лизанька, Лизок... Тинка, маму чтоб слушались! Снимитесь на карточку вместе — ты с девчонками. Пришлешь, как адрес узнаешь. Давай поцелуемся на прощание. Ждите, и чтоб у меня... Ох, Лизанька, какая ты легонькая, пташка моя, чуть потяжеле Тинки. Ну ступайте, нам уже по машинам командуют. Прощайте, и пиши мне, пиши, не забывай!

Краса и гордость Подмосковья, Звенигород стоит на левом берегу Москвы-реки, вверх по течению, от столицы на запад. Стоит древний город на пяти холмах, и круче и выше других насыпной холм, земляная крепость возрастом более семисот лет. С древнего холма глядит на заречные открытые дали старинная церковь — строение большой простоты и несказанной прелести,— сложенная из белого камня мастерами, имена которых неизвестны. Поставлена церковь велением князя Юрия Димитриевича в одна тысяча триста девяносто девятом году, и расписывали ее изнутри по стенам и куполу Андрей Рублев с учениками и другие мастера писать красками по штукатурке.

И с низовья, и с верховья речного видно было эту церковь далеко, привечала она издали доброго путника, звала и манила к себе, а с отъезжающими прощалась.

Холм оброс соснами и другими деревьями, несколько могучих ясеней, свидетелей давнего прошлого, прикрыли церковь с запада, севера и востока, а по южному склону поднимают вверх серебристо-зеленые кроны дряхлеющие ивы, растущие от изножья холма, неохватные стволы которых разрушают дупла и трещины. Но серебряно-серый купол с золоченым крестом виден отовсюду, сама же церковь, когда идешь по другому берегу реки, вниз или вверх, то открывается, то прячется, будто поворачивается перед вами, радуется своей красоте.

Холм с церковью называется Городок, с него, с земляного укрепления, и начинался Звенигород. Стояли тут на площади, тесно прижавшись друг к другу, княжий дворец и деревянные домики горожан под защитой каменной церкви, казавшейся тогда огромным строением, и могла она вместить в случае нашествия врага всех жителей города.

Но не был доступен врагу старый Звенигород. Земляную крепость окружали воды малой речки Жерловки и многих ручьев и ключей, бивших из-под земли. С низины Заречья, с юга, защищала город Москва-река — широкая, полноводная и быстрая. С северной стороны стеной стоял глухой лес и был еще насыпан земляной вал над отвесным крутым склоном крепости.

И еще была у древнего Звенигорода защита: в трех верстах с запада сторожил его монастырь, поставленный на горе игуменом Троице-Сергиевской лавры, учеником Сергия Радонежского, Саввой. Призвал же Савву преподобного к основанию нового монастыря князь Юрий Звенигородский, крестник и воспитанник Сергия Радонежского.

Место выбрали самое подходящее — на горе, называемой Сторожи, под которой протекала небольшая, но глубокая речка, выходящая из лесной чащобы,— Сторожка. Речка огибала холм с запада и впадала в Москву-реку.

Тут и стал в четырнадцатом веке монастырь-сторож, названный по имени его основателя и первого игумена Саввино-Сторожевским, и был поначалу весь состроен из дерева: и сторожевые башни, и братские кельи, и вокруг деревянный тын из вбитых в землю цельных могучих стволов.

Шли годы, прошли века, монастырь стал большой каменной крепостью с высокими стенами, башнями-бойницами, наполненными водой рвами, тяжелыми дубовыми воротами, окованными железом. Посредине, внутри ограды, построена была белокаменная церковь Рождества Богородицы, размером больше, возрастом чуть моложе Звенигородской, названной “Успение Богородицы”. Гак Савва-игумен и князь Юрий поручали Богородице материнскую защиту этой земли и воздвигнутых на ней русскими мастерами дивных строений.

Спустя два века, при царе Алексее Михайловиче, у западной стены был построен дворец из белого камня, а у восточной, напротив,— царицыны палаты из красного кирпича с фигурными крыльцами и башенками А потом прибавилось и братских домов с монашескими кельями, выстроились еще две церкви, высоко поднялась над одной из них причудливая звонница, где в три яруса висели колокола, большие и малые. Звон их был так чист, а мастерство звонарей монастырских так велико, что приезжали их слушать именитые музыканты.

Окружили монастырь обширные угодья, потеснили лес, пашни, огороды, сады, возделанные трудолюбивыми монахами.

А когда не нужны стали монастыри, открыли здесь здравницу, потом сделали музей.

Прошли годы и годы, пробил час народной беды, напал на страну нашу вероломный и хитрый враг, войском сильнее, оружием страшнее, не воин, а изувер и мучитель — убийца женщин, детей и стариков.

Пошел враг по нашей земле, и, как стал приближаться к Можайску, загудел вдруг большой колокол на звоннице Саввино-Сторожевского монастыря, последний из колоколов, оставленный наверху, загудел, будто кто бьет по нему рукой нешибко, а как вошел немец в Можайск, как двинулся дальше на Звенигород, застонал колокол громким стоном, сорвался с колокольни и упал наземь. Глубоко вошел в землю колокол, сотряслись башни и стены монастырские, и долго тревожно гудела земля. А по колоколу прошла глубокая трещина, и голосу в нем не стало более — навсегда.

И древний Сторожевский монастырь и земляная крепость Городок вновь понесли прямую свою службу — сторожи земли Русской. Стал монастырь на защиту звенигородского края, вновь преобразился в крепость, на стенах его и в бойницах притаились орудия и пулеметы, на кровлях установились зенитки,— пришли в монастырь воинские части, и преградил Саввино-Сторожевский монастырь путь врагу, перекрыл огнем дороги на Москву.

Приготовился к защите и Городок. На земляном валу были вырыты окопы, пулеметные гнезда, а на старых разлапистых соснах построены деревянные площадки для наблюдателей и снайперов.

Подступы к Звенигороду с запада были закрыты, и по дороге, охраняемой стариной русской и нашим советским воинством, враги пройти не смогли. Стали они искать обхода и, хоть смертельно боялись нашего леса, двинулись по узким лесным дорогам к деревне Ершово, чтобы выйти к городу с другой, северной, стороны.

Как немцы взяли Можайск, дали нам от горсовета приказ — покинуть город и уходить в Ершово. Напугались мы, растерялись, плачем, что делать — не знаем.

На Ершово идти, так больно близко Ершово-то, девять километров. А как покинуть свой дом? Как все бросить? Куда скотину девать? У нас-то хоть скотины всего-навсего коза с поросенком да кошка с собакой, но и этих как оставить? А у кого корова? Давали машины, но было их мало, в первую очередь вывозили городских служащих, начальство, учителей, больных из больницы, врачей. Нам сказали: идите пешком, у вас все на ногах, дойдете. Пешком что на себе унесешь? Зима скоро, как остаться без валенок, без польтов зимних, без одеялов? Такая взяла тоска-кручина, что сказать невозможно.

А немцы идут и идут, в Москву торопятся, и как об этом подумаешь, то своя беда в горошину скатывается перед общей нашей бедой.

Со всех сторон слышишь разное. Одни говорят, что немцы сожгут наш город, а жителей погонят вперед себя под снаряды и пули наших войск, другие говорят, что местным нашим властям вышел приказ из центру все сжечь, чтобы врагу оставить одни уголья да пепел.

Да тут с ума сойдешь, если обдуматься,— в сердце, в голову не всходит. Мы с мамой поговорим, что делать, поговорим да и бросим. У нас заказ был срочный, военный — шили брезентовые пояса для гранат. Строчили на двух машинках.

Все же я котомки пошила — две поболе, нам с мамой, две помене —девчонкам. Сухари сушила в печке, с хлебом уже плохо было — вовремя не привозят. Стрельбу слыхать то тише, то громче, то с одной стороны, то с другой. Самолеты немецкие налетят, зенитки наши бьют по ним, с Городка, с Посада. Самолетов боялись, один в больницу фугаску бросил, корпуса больничные светлые, большие, прицел летчикам хороший. Через ту бомбу и мы без стекол остались на терраске, все воздушной волной выбило. Зажигалки бросали, а город-то деревянный, пожары вспыхивали то и дело. Дежурили. Днем работаем, ночью не спим.

Войск наших в самом городе не было, только зенитчики, а на нашем краю, северном, никого и ничего. И казалось нам, что мы брошенные, забытые, безо всякой защиты. Шли слухи, будто Звенигород уже окружен и выхода из него нет. Мы поверили: машина за поясами не пришла, раньше одно забирали, другое привозили, а вот не едут, должно, проезду к нам не стало.

Перед праздниками Октябрьскими, за несколько дней, немец с самолета голубенькие бумажки сбросил. Объявлял в тех бумажках, что Москва к Седьмому ноября непременно будет взятая, и были там еще глупые слова: “Пеки, Марья, пироги, плясай, Варья, в две ноги... Месите тесто, не найдете места”. Можно бы посмеяться, да не до смеха нам было.

Осень была холодная, снег рано выпадывать начал, выпадет да и растает. Зима обещалась ранняя. Одно утро девчонки пошли за водой, колонка у нас на углу, прибегли с пустыми ведрами, зубами стучат: “Мамочка, немцы на Лермонтовской!” Ведь рядом, пять домов от нас. Насилу добилась от девочек толку. Идут, мол, трое немцев по обочине, где снег на траве лежит, на лыжах идут цепочкой, спокойно разговаривают и даже смеются нахальным смехом. Оказалось, разведка ихняя.

Ну дождались, досиделись! Я схватилась котомки укладать, вещи, какие остаются, прибирать. В печурку, знаете печурку? Такое углубление в печной стенке — валенки сушить, вот я туда поклала что получше из одежи, одеялу шерстяную умяла, утискала все, доской забила, глиной обмазала, забелила — стенка и стенка.

Что ни делаю, все плачу, не знаю, вернемся ли когда домой, будет ли цел наш дом. В те дни, что я рассовывала да расталкивала всякую нашу хурду-мурду,— а руки-то дрожат, а из рук-то все валится,— пришли на наш конец красноармейцы, солдатики наши. К нам в дом поставили десять человек, на мамину половину, она перешла ко мне. Потом, дня через два, приходит ко мне лейтенант, немолодой, говорит: а к вам ставим майора с ординарцем. А разве, говорю, мало десять человек на дом?.. Глупая, до этих ли счетов-расчетов всем нам было? Лейтенант приказал, как отрезал,— вы с семьей будете на кухне, майору отдадите большую комнату, с диваном, ординарцу — маленькую.

Пришли наши постояльцы. Вперед ординарец с вещами. От него я узнала: майор переходит к нам от Зинки Чуликиной, большой дом на той стороне, прожил он там два дня, просил, чтобы дали ему другую квартиру, пусть в какой-никакой домишко, к солдатке с детьми. А Зинка была гульливая баба, без стыда и совести, хоть и с парнишком. Так она, тварь эдакая, не дала тому майору спокою. Ординарец сказал — майор наш строгий, к тому ж у него большое горе, семья вся погибла: жена, мать, сынишка ехали из Таганрога, эшелон разбомбили немцы. “А хозяйка с того дома женщина паскудная и безо всякого понятия”.

Майора мы приняли как родного. Хорош он был, верно, из кубанских казаков, черноглазый, кудрявый, такой рослый — стулья к дивану пришлось подставлять. Наутро сказал: “Очень хорошо я у вас выспался, матушка”. А стулья-то из-под ног уехали. Он меня “матушкой” называл, мать мою — “бабуленька”, а девчонок — “дочками”. Прожил у нас всего пять дней. Наши к бою готовились, мы от солдат знали: будет большой бой, аккурат с этого конца наши пойдут на немца, а он уже подобрался к Ершову в обход монастыря, лесом. А ведь мы было на Ершово по той дороге собирались уходить, Бог миловал — попали бы прямо к ним в лапы

Теперь дают из горсовета новую команду — идти на Перхушково, это неблизко. Дорога от немцев свободная, но открытая, больше полем, и потому опасная от самолетов.

Мне ж опять никуда неохота двигаться. С этим отличным майором нам так спокойно, будто мы в крепости, от врагов защищенные. Обед я общий готовила, старалась угодить, ординарец мне тушенки дал, масла, крупы, а у нас картошка, капустка квашеная, огурчики, грибы Майор хвалил, и мы довольные: хлеба и мяса у нас давно не было.

Начался от Ершова артобстрел, и поднялась у нас, жителей, паника: хватать, что можно унесть, и бежать на Перхушково. Майор уходит в бой по ершовскои дороге. Надел полушубок свой белый, такой из себя ладный, так душа за него болит, обнял меня, нагнулся, в макушку поцеловал, потом девчонок поднял, тоже целует, а я потихоньку крещу его со спины. Попрощался и наказывает мне: “Не уходите пешие, я за вами машину пришлю в Перхушково отвезть, ждите!”

Мы остались, ждем. А кругом суета, крики. Солдаты уходят по ершовской дороге, жители двигаются к мосту, к станции. А тут стрельба подгоняет, нет-нет засвистит в воздухе да как бухнет неподалеку, аж всех тряхнет и уши заложит. Одни уходят — кричат, другие остаются — плачут, одним страшно все бросить, другим боязно от немцев потерпеть. Собаки то лают, то воют, куры кудахчут, тачки гремят по мостовой, женщины то детей зовут, то коров понужают. Боже ж мой, глядеть и слушать страшно.

Прибегает брат мой двоюродный Степан, он хромой, не мобилизованный. “Что вы сидите, немцы через час будут здесь”. Мы ему про машину, про майора, он только рукой махнул: до вас ли ему, дескать. Заметались мы, забегали, не знаем что и делаем. Кур в подпол позасунули, зерна им насыпали, льду колотого. Поросенка Степан зарезал, солдатам предлагал — не взяли, так тушу в саду закопал, даже мяса куска не видели, доберегли, значит. Козу Майку за рога на веревку, берем с собой, другие и коров ведут. А как быть с собакой Жулькой, с котом Цыганом? Степан аж плюнул, вот еще забота — собаку на цепи оставить, не то увяжется, все так делают, а кот и сам от дома не отойдет.

Девчонки реветь — жалко собаку, кота. А я уж не о коте, обо всем плачу — о доме, о саде, о муже, жив ли еще, о жизни нашей поломанной.

Тронулись, пошли, путь не близкий — километров двадцать, а то и больше Идет народ полной улицей, и чем дальше по городу, тем больше нас — целая толпа. Идут женщины с детьми, какой на руках, какой за ручку, кто в коляске, идут старики и старухи, одни еще тащат узлы, другие сами едва бредут, с палочками. Скотину ведут — коз, коров. Кто вещи везет на тележках, в детских колясках, кто на себе несет — в котомках за плечами, в сумках. Детки, какие постарше, тоже нагруженные, с ношей. Малыши бегут, ножками семенят вприпрыжку, поспевают за матерями. Гомонит толпа, козы блеют, коровы мычат, а за кем собаки увязались, так лают собачки. Все понимают: несчастье с нами, беда — кто плачет, а кто немцев клянет.

По мосту проходили долго, затор, хорошо, старики взялись командовать, чтобы поскорее, но без давки, подгоняли и легулировали. Очень боялись, не налетел бы немец, не порушил бы мост, не положил бы нас всех под бомбою Мост, слава Богу, миновали, но только прошли Введенское, налетел самолет, завыл, завыл, и будто на голову садится, и начал из пулемета обстреливать. Народ в канаву, в траву, в кусты. Скотинушка наша тоже наземь ложится, и понужать не надо. Первый раз налетел, никого не убил, двоих ранило, но не сильно, перевязали тряпками, ни йоду, ни бинтов у нас нет.

Хоть и не было убитых, а страху натерпелись — ужасть, и ноги дрожат, не сразу и пойдешь, а на душе темно: что ж за люди немцы, женщин с детьми да стариков из пулемета стрелять? А вот оказалось, такие они есть, одно слово — фашисты.

Поближе к Голицыну места вовсе сквозные, открытые, и тут опять на нас налет. Корову сгубили — упала, встать не может, ногами бьет-бьет, никак не подняться. Старушка хозяйка понужает: “Ну, Милка, вставай, ну, Милушка, вставай, родимая, поднимайся”. За веревку тянет, к рогам привязанную, плачет, причитает. А животина бьется-бьется и опять набок. Мужичок старенький подошел, посмотрел, говорит: иди, бабушка, отстанешь от людей, брось свою коровку, у ней спина перешиблена.

Чуть двинулись вперед, опять немец летит. Прямо по головам пролетел. Одну женщину скосил, беременную, лежит она, голубушка, глаза закатываются, на губах кровь, а дите в утробе так и бьется, так и дергается,— смерть ему, нероженому, пришла. Рядом мальчонка малый кричит: вставай, мамка, пойдем скорей. Подхватили парнишку женщины, а он из рук рвется, кричит, ногами бьет.

Господи, страх, ужасть, сердце падает, а ноги идут, идут — торопятся поскорей до лесу дойти. Во второй налет вырвалась, убегла наша коза, ну и Бог с ней, может, поживет на вольной траве сколь-нибудь.

Говорю, что сама видела, что возле нас случилось, а что там позади, кто знает, там еще километров на пять тянется народ. Еще запомнилась мне старуха: самолет над нами кружит, все полегли, а она стоит, руки подняла, в одной руке клюка, в другой узелок махонький, платок на плечи сполз, волосы седые растрепались, клюкой на немца грозится и кричит, кричит, воет страшным голосом и немца того клянет, и всех его близких, и Гитлера, и Германию, и у Бога просит кары на их головы на веки веков.

К вечеру добрались мы до Перхушкова. Постучались в один дом, в другой, отвечают: мы уже приняли, у нас уже полно, идите в поселковый Совет. А на дворе ночь, а ноги уж не стоят, и мама едва живая, и Липочка плачет. В третий дом пустила нас добрая хозяйка, хоть у нее уже была беженка с дитем. Чаем напоила, нам уж не до еды, так устали, уложила кого куда — маму на печь, где сама спала с девкой, мне с дочками сенник дала на пол и одеялу ватную.

Девочки заснули, постанывают во сне, напуганные. А я лежу, не могу спать — ноги, спина болят, душа болит, сердце разрывается, в голове черные мысли. Наутро пошла в поселковый Совет, там пункт был, где беженцев устраивали, беженцами нас не называли, это я так говорю, потому другое название не выговариваю: эва-ку-риро-ванные. Дали мне талоны на хлеб, направили на работу в штаб уборщицей, а там вскорости приставили за начальником ходить — убирать, стирать, сапоги чистить, какие скажет поручения сполнять. Старалась я, хоть душа к нему, как к майору, не лежала. Что у начальника из еды оставалось, он все мне отдавал, а я — детям да маме. Давали нам кой-чего, но редко. Сыты мы не были — привыкли в мирной жизни к картошке-матушке да к хлебу-батюшке, есть до полного живота, а тут одни крохи.

У начальника своего, Петра Федотыча, спросила, какое сейчас положение на фронте, а то мы все слушаем, что люди говорят, а говорят разное, и что немцы уже в пригородах московских — тоже говорят. Мне Петр Федотыч сказал правду — столица наша в опасности, сильно напер немец с Волоколамска, но мы Москву не отдадим врагу, солдаты наши жизни кладут тысячами, бьются люто насмерть, но и немцу достается. Про парад рассказал, какой был на Красной площади Седьмого ноября. Вот и посмеялся немец, вот тебе и “танцуй, Варья, в две ноги!”. Сказала о немецком листке Петру Федотычу, а он мне: “Ладно, скоро он у нас сам затанцует... на четырех ногах”.

И назавтра начались страшенные бои за Голицыном. Такая стрельба, такая бомбежка, к нам так отдает, что дом весь ходуном ходит, с потолка сыплется, все скрипит, тьма, свету не стало. И днем и ночью на Голицыно наши идут — машины, танки,— земля вся дрожит.

Спали мы под столом — стол большой, дубовый, старой работы, столешня из толстых досок, ноги-столбы, ну, думаем, ежели дом рухнет, то стол спасет, хозяйка в подвал звала, мы не захотели.

Разбили наши немцев подле Голицына, но, видно, дорогой ценой — раненых везут машина за машиной, госпиталь полный, который в школе, срочно другой открыли в двухэтажном доме. Перешла я работать в госпиталь санитаркой. Сначала брать меня не хотели — очень уж худая, щуплая. А я доказываю: все, мол, буду делать, и носить могу, я к работе привычная. Взяли. Работала я без часов, иногда и сутки-двое без смены. Тяжело было, и душа болела за солдатиков наших: скольких покалечило, сколько поумирало у нас на руках.

Переменился фронт — пошли мы немца гнать. Зимушка-зима наша русская на нашей стороне была, помогала. Мороз вдарил лютый.

В январе освободили наши Можайск, и мы двинулись домой. Знала я, что в Звенигороде в санатории близ станции большой госпиталь открыли, мне врачи здешние хорошую бумагу отписали, говорят — там тебя примут.

Двинулись мы к дому, опять пешком, мама осталась в Перхушкове до теплых дней, не дойду, говорит, а я думаю: ну, как и дома-то нашего уже нет. Взяли бабуню в госпиталь белье разбирать, спасибо им. А мы пошли, и шли, шли, дороги-то трудные, а вдоль дорог такая страсть наворочена: машины подбитые, пушки застрявшие, лошади мертвые и солдаты убитые, снегом захороненные, еще не убратые.

Два раза погреться просились в деревнях, в одной и заночевали. Сразу нам было этот путь не взять. Наконец дошли, добрались до дома своего. Глядим — целый стоит, снегом занесенный, запорошенный, окна белым морозом заслеплены. Как взошли в калитку, упала я на колени, поклонилась дому своему, заплакала с радости ли, с печали, не знаю, говорю: “Здравствуй, дом, спасибо, цел остался”. Девчонки — к собачьей будке. Цепочка лежит, ошейник расстегнутый. Пожалел кто-то Жульку.

Двери незаперты. Зашли, а там один разор, одна ужасть. Солдаты наши стояли, видно, те, что из боев вышли. Кругом банки жестяные, тряпки, бинты кровавые, на терраске навалено, все примерзло, в комнатах цветы загибшие, занавески оборванные, стены в грязи, все в окурках, плевках. И ничего-то нет, что оставалось,— ни перин, ни подушек на чердаке, ни посуды в кухне, ни картошки в подполе. Подушки с перинами — это уж, конечно, соседи понаведывались, те, что оставались, не ушли. А что было у меня в печурке запрятано, все поистлело, спеклось, топили сильно, калили печь беспрестанно — вся черная, в трещинах. Села на табурет, руки висят плетьми. Однако недолго сидела, побежала за дровами. А дров тоже нет, полный сарай пожгли, в одном углу чуть осталось. Пришла соседка-старушка, никуда она тронуться не могла, оставалась. Принесла наш чайник и кастрюлю. “Прости меня,— говорит,- думала, может, вас убьют немцы, дак не нужно будет”. Посмеялась я: “Ну и хорошо, что взяла, сохранила”. Пустила она нас к себе, покуда дом не очистим.

Бабуня эта сказала, что перину с подушками взяла паскуда Зинка Чуликина, а курей из подпола вытащили другие соседи, люди хозяйственные, зажиточные, с коровой, с разной мелкой скотиной и птицей. Эти соседи прямо говорили: “Мы никуда не стронемся, убьют так убьют, оберут так оберут, а может, и не тронут, все ж и немцы люди”.

Да Бог с ними, соседями, и добра не жаль, и кур они от смерти спасли. Главное дело — дом цел, мы живы и немец уже за Можай прогнатый.

Кинулись мы с девчатами грязь возить. Сгоряча, в работе, не думали, что дальше будет и чем поужинать придется. К ужину еще кой-чего нашлось в наших котомках, а дальше-то как жить? Есть нечего, ой как — совсем нечего. Подпол обшарила, на два чугунка картошки нагребла, что в земле закопалась, полумерзлой. Дров тоже на две-три топки, огляделась, что распилить-расколоть можно, собрала, спасибо, топор с пилой уцелели в сарае под потолком.

Сели ужинать: картошечку вареную с сольцой, бабка луковку дала, кипяточку на запивку. Вдруг слышим, кто-то мявкнул, тихо, слабенько так. Липочка дверь открыла — Цыган! Тощий, длинный, об ноги трется. Липочка его оглаживает, картошечки от себя дала. Понюхал, а есть не ест — глядите-ка, какой гордый, значит, промышлял чего-то. Не забыл нас, мурлычет, на всю избу слыхать.

Тут вдруг Алевтинка вскочила да картошинку, что Цыган обнюхал, с полу и в рот. Господи, до чего ж девчонки голодные были! А Липочка реветь: “Мамка, это ж моя картошинка, чего она хватает”. Пошутила я: “Кто за кошкой доедает — усы кошачьи вырастают”.

Липочка у нас так животных любит, и зверей, и птиц, и всегда кого-нибудь найдет — голодного, драного, брошенного, подберет и будет выхаживать. Такая была в девчонках, такая и осталась. Теперь и я сама такая.

И скажу — никто из людей так вам спасибо не скажет, как звери и птицы, за доброту и заботу вашу. Вот почему их и любишь. Нет у них неблагодарных.

Госпиталь у станции еще не открылся, говорят, приходите через неделю. Неделя! А как ее прожить? Опять дом обшарила — в подполе в старой кошелке нашла три яйца, куры нам оставили, спасибо им.

Назавтра пошла к соседям, тем, что кур наших побрали. Шесть куриц и петух, неужели, думаю, полмешка картофеля не стоят? Попрошу в долг, знаю, у них картошки много, хорошо осенью собрали. Прошу: дайте, христа ради, картошечки, через неделю пойду работать, дети совсем оголодали. Хозяин открыл подпол, закряхтел старый, полез, а я сверху глянула, ох и много картошки, да такой ровной, крупной. А он все копается, кряхтит, думаю, набирает в мешок. Вылезает, а в руках четыре картофелины, правда большие. Не удержалась я — заплакала. Видно, хозяйку совесть взяла, дала еще пару картошек и баночку пшена насыпала.

Рассчитала я — на три еды хватит, сварила супчик густой. Поели, кастрюльку вылизали. Велела девочкам одеваться, берем санки — в лес за дровами.

Страшно! Говорят, можно немца встретить заблудившего, а то и волка или собак диких. Но как быть — топить надо, зима. Далеко идти не пришлось, вскоре навязали хворосту целый воз и обратно двинулись: мы с Липочкой тянем, Тинка сзади палкой пихает. Вдруг увидела она сосенку перебитую. Захватим, говорит, вершинку, я поволоку. Побежала к дереву, да как вскрикнет, рот зажала рукой и стоит. Я к ней, а за сосенкой лежит немец. Весь белый, как все равно статуй, молодой, и лицо красивое. Замерз, в камень обратился, застыл. А глаза открыты, стеклянные глаза, и в них сосны отражаются, ветками шевелят, и кажется, глядят глаза, будто живые.

Тинка хотела его палкой пхнуть, я не позволила. Покойник, нельзя, он уже свое наказание получил, нашел смерть в русском лесу.

Отошли к своим дровам, а Липочка вдруг заплакала. “Ты чего?” — “Жалко!” Тинка кричит: “Поглядите-ка, немца ей жалко!” Я Липочке велела глаза утереть, нос выбить, об немце не думать. Идем, а сама думаю: “Небось мать у него, плакать будет, а может, и жена есть, тоже заплачет”.

Прошел день-два, Липочка опять немца вспоминает, хоть и без слез. А Тинка сестру прибила, говорит, “за дурость”. “Знаешь, мама, она сказала: а может, он был добрый”. Вот ведь детское сердчишко,— чего только не досталось пережить от немцев, а жалеет.

Сказку Липочка придумала — о добром Гансе. “У одной немецкой старушки было три сына — два злых и один добрый. Злых звали Фрицами, а доброго — Гансом. И было у них в немецком государстве главным начальником страшное чудовище по имени Гитлер, по-русски значит Злодей.

Позвал Гитлер всех трех братьев, велел идти воевать, Советский Союз захватывать. Фрицы охотно согласились, а Ганс не захотел. Тогда Гитлер ему сказал: или иди, или мы тебя сейчас расстреляем. А Ганс убивать не хотел, но чтобы его убили, он тоже не хотел. Простились братья со своей мамой-старушкой и поехали на войну. Привезли всех немецких солдат под Можайск. Кругом леса, густые-прегустые. Увидал Ганс лес, спрятался в самую чащу. Он воевать никак не хотел. Стал жить в лесу: собирал ягоды, грибы, орехи, костер разводил и грибы на палочках жарил. Потом пришли холода: все холодней и холодней, а спички у Ганса кончились. Пошел Ганс искать, где бы согреться. Шел-шел и вдруг вышел на улицу. Кругом тишина, дома стоят, а людей не видать. Постучал Ганс в один дом, в другой, никто не открывает. Ушли люди, от немцев попрятались. Подошел к третьему дому, видит, на крыльце кот черный сидит. “Пусти меня, кот, погреться”.— “Нет, не пущу, вы, немцы, моих хозяек из дома выгнали, зачем же тебя пускать. Иди, откуда пришел”.— “Но я-то не выгонял твоих хозяев”.— “А я тебе не верю”.

Выпустил кот когти, зашипел и как заорет страшным голосом. Повернул Ганс, пошел обратно в лес. А мороз еще сильнее сделался. Ганс замерз и умер. Он лежит под соснами на спине, очень белый и очень красивый, но совсем мертвый”.

За эту сказку сестра Тинка побила Липочку, и очень больно. Лизавета Тимофеевна послушала сказку и сказала старшей: “За что ты ее побила, не пойму, все правильно — немцы, конечно, разные бывают. Но все равно, все виноваты. А ты, Липочка, про фрицев забыла кончить: “А фрицев убили советские наши воины, и Гитлера они убьют тоже”.

За дровами приходилось ездить часто, зима морозная, что привезем — на две, от силы на три топки. Встречались еще нам немцы, убитые, замерзшие. У нас говорили “мороженые немцы”, мне это не нравилось, я девочкам запретила так говорить. Смерть есть смерть, над мертвыми нечего охальничать.

А голод нас забирал. Слабость, ноги дрожат, в глазах темнеет. За девочек боюсь, Липочка совсем сникла, она не крепкого была здоровья и раньше. В доме ни куска, ни крупинки. Заснули девчонки, а я молюсь и молюсь: Господи, спаси моих деток, неужели, все переживши, нам теперь в своем дому помирать? Спать легла, дрожу, никак не согреюсь — голодному все холодно.

Наутро, как встали, приехала машина газик с военными, стучат в двери крепко, гляжу в окошко — лейтенант, два солдата в полушубках, на шапках звездочки — наши. А открывать боязно, говорили, что немцы, переодетые в советскую форму, по домам грабят, насильничают. Боюсь, не отзываюсь даже. “Хозяйка, открывай!— шумят.— Мы видим — вы дома”. Отвечаю: “Не могу открыть, боюсь я вас”. Тогда они меж собой поговорили, один и спрашивает: “А что кот Цыган, живой или нет?” Поняла я, что они тут при майоре жили, нас знают. Открыла. Спрашиваю перво-наперво: “А что майор, где он теперь?” Молчат. Потом один ответил: “Далеко он, хозяюшка, за семьей своей отправился, а похоронен тут, близ Ершова”. Заплакали мы с девочками. Они утешают: “Не плачь, солдатка, кругом горе, столько убитых, всех не оплачешь”. Спросили, почему машины тогда не дождались, майор посылал за нами. Сказали, что немцы, отступая, взорвали ершовскую церковь и в ней наших солдат, военнопленных.

Погрелись наши гости с часок, я им кипятку подала, больше ничего, говорю, нет, извините. Они нас чаем напоили, хлебом с колбасой накормили, девчонки кинулись есть, лейтенант говорит, нет-нет, много нельзя, мы видим, вы сильно голодные. Оставили нам всего полный стол: тушенки, жира, крупы, колбасы, хлеба. Мы смотрим на этот стол, застыли как заколдованные. Ночью ведь я думала: видно, скорый конец нам будет. Ан нет, не пришел конец! И еще оставили нам майоровы товарищи керосину канистру и мешочек соли,— говорят, пригодится.

Уехали наши бойцы, а я все майора вспоминаю — он-то и есть наш спаситель, голубчик наш.

Пошла я дня через три за Москву-реку, чтобы картошки раздобыть, на керосин, на соль выменять. Все мы сидели тогда в темноте, с лучиной, ели не посоливши. Взяла бутылку керосина, сольцы, санки везу с мешком привязанным. На том берегу, в Заречье, деревни нетронутые, немец их миновал и не обстреливал. Пошла в Шарапово, километров с восемь будет, сама слабая, еле бреду, так и тянет отдохнуть, на саночках посидеть, но нельзя — мороз. Дотащилась. Захожу в одну избу, а хозяева за столом, обедают. Супом пахнет горячим картофельным, с лучком. Тут у меня в глазах потемнело, ноги подломились, опустилась я у порожка на пол. Они меня подняли, за стол посадили, супчику налили. Ем, а у самой слезы катятся. “Суп-то без соли, знать, посолить хочешь?” Это дед ихний сказал. А я то и забыла, что с солью пришла. Давайте, мол, дедушка, солоницу. Обрадовались все, и хозяйка, и ребята. Подкрепилась, согрелась, сговорились мы с хозяйкой дали мне полмешка картошки, еще пяток луковиц больших, помогли мешок на санки пристроить, сенца подложили, половичок я припасла прикрыть сверху и двинулась домой. Верите, я с этим полмешком насилушки добралась.

Однако с картошкой да с майоровой посылкой (я так считала — от него эта помощь) мы сил маленько набрались, а вскоре начала я работать в новом госпитале.

Дали две палаты, восьмеро солдатиков, и все тяжелые, все сильно раненные. Выхаживала их, как детей родных,— кормила, умывала, перестилала, чистоту держала. И еще надо было мыть коридоры большие, ну это когда солдатики засыпали.

Научилась я уколы делать — сестер палатных не хватало. На себе училась, да еще с одной друг дружку кололи. Себя не так страшно было колоть, хотя и трудно,— мяса на мне совсем не стало, кожа да кости,— а вот раненых колоть страшно было, я дрожала, а дрожать-то нельзя. Солдатики, какие окрепшие, подбадривали: “Вперед, Лизавета Тимофеевна, коли штыком в задницу!” Потом я осмелела, дело пошло.

Давали мне паек: хлеба пятьсот граммов, тушонки две банки в месяц, жиров грамм триста, сахару. Ну и кусочки разные забирала, кто что есть не хотел. Старшая сестра не разрешала, а солдаты сами приказывали, чего, мол, слушать, все равно пропадет, другие подберут. Я не брезговала, несу домой девчонкам. Но и с этим всем досыта мы все равно не ели.

Премию мне дали за хорошую работу — мешок картошки мороженой. Что ж, и такой были рады, оладушки я из нее пекла.

Уставала ужасть как. Одиночки ночевали в госпитале — комната была для персонала. А детные каждый вечер домой. Девчонки мои одне, и я тороплюсь, поспешаю, знаю, что боятся.

Выйду из госпиталя, уже темно, тишина, кругом сугробы, елки чернеют, как дойду до моста, приостановлюсь: идти ли по мосту, по дороге, через деревню — километров пять, или спуститься на лед, перейти реку наискось, тропка там проторена, ведет через поле на верхний конец города. По тропке километра три. Только поле снежное пустынное, голое, а через реку лес темнеет, впереди на горе Звенигород, и такой же темный, как лес, огонечек не проблеснет. Боязно! Постою, подумаю и — на мост. Долго боялась я полем ходить. Всего боялась: волков из лесу, человека лихого — сумку отнимет, а там хлеб,— с тропки боялась сбиться, в снегу увязнуть.

Однажды, сильно припозднившись, заспешила домой, пошла по тропке полем. Морозно было, небо ясное, звездочки светят. Прошла полпути, отсюда леса уже не видать, и города из-под горы тоже не видно. Все белым-бело, кто-то сзади идет. Испугалась сильно: надо бы оглянуться, посмотреть — остановиться боюсь. А он, этот, что сзади, слышно — дышит. Тут я со страху запела потихоньку: “Отче пресвятый, Владыко Савва, пошли мне ангела хранителя и защитителя от всякого злого обстояния, от врагов видимых и невидимых...”

Иду, пою тихонечко, а у самой ушки на макушке — идет ли тот, сзади. Ой идет, ой дышит. Не стерпела, стала и оглянулась: батюшки святы — волк! А может, пес большой, вроде волка. Тоже остановился. Ухи поднятые, хвост поджатый. Может, тоже боится. Однако как с таким зверем за спиной идти? Ему однова прыгнуть и свалить, а свалимши, враз загрызет. Видно, сильно голодный — живот подвело, бока впали, дышит тяжко. Может, больной. И страшно, и жалко. Спрашиваю: “Откуда ты, животный, взялся? Что увязался? И кто ты есть — волк или пес?” А он сел, слушает. Раз сел, значит, он собака. Волк бы слушать не стал. Нашарила я в сумке мешочек, в нем куски разные, с тарелок собраны, нащупала косточку с хрящиком, с жилками,— уж так мне ее было жаль отдавать! Положила на тропку, еще корочку хлебную прибавила. Говорю песу: на, съешь и больше не проси, нет у меня больше, не обижайся. Повернулась и пошла быстро-быстро, без оглядки. Может, и шел он за мной сколь-то, я уж не слушала. Много тогда было голодных, брошенных, особенно собак жалко, что хозяева уходя на привязи оставили: какие сорвались, с обиды одичали, а какие приняли голодную смерть возле своих домов. Эх, война, война, и людям и зверям горькая мука!

Иду, поспешаю, делов полно: печку истопить, суп на завтра сварить, к ужину разогреть, что с собой несу, чайку с девчатами попить, словечком перемолвиться — целый день без меня, одне. А пока все переделаешь, уже ночь глубокая, девчонки лягут спать, мне же в пять вставать, к семи на работу. И так день за днем, без выходных, как война приказала.

Немца от наших мест отогнали, и начала почта приходить. От Васи враз пришло несколько писем. Давнишние были письма. Писал, как был ранен в руку, легко, писал, рана зажила, собираюсь опять на фронт. На нем легко все заживало, здоровый был, крепкий. Беспокоился — от нас никаких вестей. Ну понятно, где уж было нашим письмам дойти.

Почтарка теперь бросала клинушки эти беленькие, письма, угольником сложенные, прямо в фортку. И ждала я, скучала без Васиных писем. Писал ласково, сердечно, никогда раньше так со мной не говорил.

Здравствуй, Лизок! Не знаю про вас, как живы-здоровы, дома или в другом месте, и где именно. Душа болит об вас. Ты, Лизанька, пташка малая, а я кто? Медведь косолапый. Пришлось тебе от меня потерпеть. Ты уж прости, не серчай. Когда мы теперь свидимся? Этого никто не знает. Если только вернусь живой, буду тебя на руках носить, нянчить, как дитю малую. Натерпелась ты с ребятами, намучилась. Как бы узнать про вас: как девчонки, как мама, как дом наш, как ты сама, Лизочек.

Мы гоним немца с родной земли, наше дело правое, победа за нами. Сейчас нам идти, идти вперед и стрелять, стрелять из всех видов оружия по врагу. Надейся на скорую встречу.

А в сорок четвертом написал Вася из госпиталя под Харьковом, что ранен в грудь, пуля прошла навылет, сильно не повредила, рана заживает хорошо. Ждали его после госпиталя домой на десять дней, думали, повидаемся. А его послали на переподготовку, чему-то новому обучать, он же был артиллеристом. Оттуда написал: очень ему голодно, паек против госпиталя слабый, и он просится на фронт, учеба на ум нейдет. Просила не спешить, потерпеть, окрепнуть. Выслала одну за другой две посылочки. Мы-то теперь уж не голодные были, огород, сад, кой-чего по карточкам на девчонок да мой паек в госпитале. Могли послать. Но Вася мне ответил: от детей не отрывай, мне разрешили на фронт, я уже здоровый, а учиться все равно неспособный, так что увидимся после победы, теперь скоро, недолго тебе осталось тяжкую жизнь переносить.

Письма — наши к Васе, и его к нам — шли долго, он все дальше уходил на запад.

Но весной сорок пятого не стало писем — две недели, три, месяц, полтора. И приснился мне сон, но так, будто не сон это, а в яви. В окошко стукнули, поднимаюсь с постели, гляжу, а в палисаднике стоит старичок старенький, весь белый, и будто узнаю его — неписаного, живого Николая-угодника. А он ко мне руку протянул ладошкой вперед, показывает белую бумажку, пустую. Вот и все.

Поняла я, к чему этот сон: не будет больше от Васи писем.

Говорю девчонкам: с отцом плохо, ой плохо. И пошли тут сны, один другого страшнее.

Изболелась душа, отправилась я в военкомат не знают ли чего. А у них похоронки лежат заготовленные, гора-горой. Начала девушка почтовая эту гору перекладывать, и чем ближе к концу, тем меня сильнее озноб бьет, аж зубы стучат. И вот последнюю берет бумажку, глянула и молчит. Взяла я у нее из рук и читаю: “Пичужин Василий Петрович пал смертью храбрых...” В глазах у меня потемнело, начала я со стула сползать на пол. В сознание привели, валерьяновки накапали и домой проводили. Увидели меня дочки, все поняли, заплакали мы вместе горькими слезами.

Только месяца через три после Победы добрался до нас Васин товарищ, привез, что из кармана гимнастерки успел вынуть. Два моих письма, фотокарточка наша, пулей простреленные, той пулей отец наш и был убит. Сказал товарищ: хоронить не могли, не успевали, шли вперед, быстро шли, а бои были страшные и убитых было много, их потом уж закапывали, может, найдем общую их могилу, тогда сообщу.

Мы радовались, что войне конец. Отпраздновали Победу — уж я плакала-плакала. И во всех-то домах такие, как я, вдовы, мужей своих отдавшие, матери, сыновей лишенные.

Мама домой вернулась летом сорок третьего, до тех пор жила в Перхушкове. Пока работала, держалась. Потом стала слабеть, зимой простыла, бронхит, лечилась дома, сделалось воспаление в легких, взяли в больницу, но не поднялась. Похоронили мы ее, и осталась я одна с дочками. Живем втроем. После Победы полегче стало, а все равно трудно-труднешенько. Наголодались, измотались, а подниматься не с чего. Госпиталь закрылся, пайка не стало, хлеба по карточкам убавили, другое что выдавали редко. Работы в Звенигороде никакой нет. Вспомнила старых знакомых, у мамы когда-то жили на даче. Поехала к ним в Москву. Они меня позвали убирать, стирать, к другим направили, и стала я поденщицей. Платили мне и деньгами и продуктами, кто как мог. Натружусь за день, наломаюсь, а вечером еду домой, к девчонкам. Электричек не было, паровоз тащился часа два, приезжала ночью. Боялась. Шалили тогда по поездам, вагоны темные, один огарок на полвагона, обирали пассажиров. Один раз и мне довелось попасть в ограбление, только я сумку успела швырнуть под лавку, в самую темь, и так спаслась. Работала я не каждый день, свое хозяйство поднимать надо было.

Мы уж третий год огород вскапывали под овощи. Первый раз картофель сажали глазками, клубень резали на части, экономили. Теперь уж картошечка, слава богу, росла в пол-огорода. И все остальное было, понемногу,— лучок, морковка, свекла. Огурчиков пока не заводили, солить ничего не солили, варенья тоже не запасали — сахару, времени и сил не было. Нуждались, конечно, в мясе, в жирах — этого сильно не хватало. Девчонки пошли учиться — Тина в ФЗУ, а Липочка в школу.

Чо не смогла младшенькая учиться, сил у нее не было, слабенькая сделалась, вся прозрачная, худенькая, и я испугалась — не померла бы. До весны учебу дотянули, отметки хорошие ей вывели, но в восьмой класс я ее не пустила. Вижу, никнет моя Липочка, полежать тянет ее, и жилочки все насквозь светятся. Устроила я ее на легкую работу в хорошее место, в дом отдыха, в канцелярию. Работа не тяжелая и питание в столовой, хоть и немного — жиры и мясца кусочек. А у нас и вовсе этого нет.

Учителя меня корили: девочка хорошо учится, дайте ей образование среднее закончить. Говорю, закончит, видите, она вся истаяла, дайте ей подняться.

И верно, на другой год вернулась в школу поздоровевши, закончила с отличием, а потом поступила в строительный техникум. Теперь уж она инженер-строитель, с дипломом, только дело это не по ее характеру. Живет со мной. Вышла замуж, но вскоре разошлась, грубый был человек, не смогла она его перетерпеть, не по душе.

Алевтина тоже пошла по инженерному делу — машины строить — и еще бы раньше Липочки диплом получила, но вышел у нее перерыв в образовании: еще на производстве была, училась в вечернем, закрутила с одним и заимела ребенка. Аборты тогда запрещены были, бабы уродовались, как сумеют, старухи были, промышляли этим, многих на тот свет отправили. Она у меня совета просила, что делать. “Рожай,— говорю,— всякому свое счастье, авось вырастим” Родила мальчонку, назвали Васенькой, в честь деда. До трех месяцев покормила сына, потом мне отдала, говорит, я в институт перехожу на дневное отделение, но не в Москве, а в Ленинграде. “Как же так,— говорю,— он еще грудной младенец, разве можно ребенка бросать?” А она мне: “Ты говорила “рожай, вырастим”, вот и расти!” Она всегда нахальная была, Тинка, и до других дела ей не было. Вот и оказалась я опять в матерях. Спасибо, кухня молочная открылась, работу нашла дома делать — белье шить для больниц и детских садов.

Помог мне маленький Васенька с горем сладить. А то я все с мужем своим разговаривала, то про себя, а то и вслух,— советовалась, отвечал он мне, и в жизни у нас не было такого ладу. Только, думалось, плохо у меня с головой. А с ребенком все это прошло, столько заботы на меня упало. Так и растила его, он меня мамой звал. Алевтина в Ленинграде институт окончила и замуж вышла. Рассказала мужу про Васю, но он его усыновлять не захотел, а потом у них сын родился, и Васенька сделался совсем мой.

Вырастила я детей, вытянула. И Вася в армии отслужил, техникум кончил по электричеству, и уже женат, и сынок есть, правнучек мой. Живут неподалеку, навещает меня Вася, что в доме починить, уладить — все сделает. Электричество провел по всему участку, вечером везде лампы горят — люминация.

Живу на старости лет в покое с Липочкой вдвоем. Делаю что мне любится: в саду работаю, по праздникам пою в церкви, в хоре, голос не пропал, чистый. Мы с Липочкой птиц любим, зверушек — белок, ежей. Подкармливаем всех. Ежиха еженят стала приводить, а дятел супругу прилетать научил. Синицы, те и вовсе хозяйки стали — на терраску летают запросто, а то и в кухню наведаются. Белочка каждый день прибегает из ближнего оврага. И всем есть угощение по вкусу, кому творожку, кому орешков да семечек, кому каша пшенная.

Однажды, вскорости после войны, подобрала Липочка на асфальте птичку махонькую, не покалеченную, а так, примятую. Что за птичка, мы не знали, но видно по клювику, что не птенец. Мы ее выходили, Липочка все мошек по вечерам ловила, комаров — птичку кормить, потом она и клевать начала. Так поверите ли, птичка так ко мне привыкла, что сидит и сидит у меня на голове, в волосах, будто это ее личное гнездо. Что ни делаю по дому, все с птичкой на темечке. Она полетает, полетает и обратно ко мне садится. Даже смех берет. А лягу, глаза закрою, малютка мне реснички клювиком перебирает, причесывает. Такая мне утеха была, сказать не могу. Однако оторвалась она от меня весной — в сад улетела. Наведывалась сначала, а потом и вовсе нас покинула, должно, улетела на вольную жизнь.

И все мы с Липочкой вспоминали ее и думали: что за птичка такая чудесная? Откуда взялась и куда улетела?

Я прощаюсь со Звенигородом. Лето прошло — первые дни сентября. Пора уезжать. Позавчера ребята пошли в школу, все с букетами, целое шествие цветов двигалось из Посада через мост и поднималось в гору.

Медленно иду по деревянному низкому мосту, останавливаюсь, оглядываюсь. Как хороша Москва-река в лучах предзакатного солнца,— они пронизывают заросли ивняка, свет играет в листьях разными оттенками зеленого. Быстрые струи вырываются прямо из-под ног, свежесть и запахи близкой воды овевают лицо. Солнце наполняет желтеющие кроны старых ив, растущих под Городком, и отсюда, с моста, они кажутся большими золотыми шарами.

Люблю Звенигород, люблю его старину — монастырь, храмы, хоромы окрестных усадеб, его природу — глубокие тенистые овраги с бьющими из-под земли студеными ключами, соснами, стремящимися ввысь, его леса и луга, речные излучины, за которыми открываются новые просторы, далекие дымчатые дали, видные сверху, с гор.

Привязалась и к здешним людям: вот уже двадцать лет снимаю на лето дачу то у одних, то у других. Хозяева этих скромных домиков труженики — днем на производстве в ближних краях, вечером около дома, в огороде, в саду.

Здесь, в Звенигороде, свела меня судьба с двумя прекрасными женщинами, тоже пережившими войну. Это Лизавета Тимофеевна и Аксинья Кузьминична. Одна живет здесь, другая приезжала летом, дачницей.

Примут ли они, признают ли себя в написанных мною портретах,— все же это не фотография, а живопись. Многое из рассказанного ими вошло в эту книгу. Еще дороже, чем воспоминания, для меня их дружба, в которой каждая открывала богатство своей души. Разные натуры, но есть в них общее, для меня важное: они русские крестьянки. Такими они остались и расставшись с деревней, одна раньше, другая позже.

Много ценного укладывается в два слова “русская крестьянка”. Твердость и чистота нравственных устоев, принятых от предков и впитанных от родной земли, сила и стойкость духа, доброта и терпение, материнская мягкость и женская гордость.

Прошли эти женщины через страшные испытания: вынесли войну, сохранили детей, вырастили, поставили на ноги, исплакались, перетерпев горе, но не сломились, не опустили руки. Вместе с теми, кто сражался, они трудом своим и заботой, верностью и преданностью спасли Родину.

Мысли такие от них далеки, и скажи им это, удивятся,— потому что они великие скромницы и вообще мало думают о себе. Может, я не говорила бы этого об Аксинье Кузьминичне и Лизавете Тимофеевне, но ведь за ними стоят сотни, тысячи, сотни тысяч таких же.

Многое держалось и держится на них, и хочется верить, что душевное здоровье и чистота, переданные детям и внукам, помогут подняться нашему народу, уставшему от испытаний.

Сокрушающие бури принял на себя русский народ. Ломали бури под корень, порою вырывали с корнем, и завалы от буреломов еще не истлели на нашей земле, но глубинные корни свои народ сохранил.

Вынесли мы страшную войну, потери наши и поныне не сосчитаны, и не только в убитых они, а во многом другом также. Потеряны были надежды на перемену жизни, которую принесет выстраданный мир,— на справедливость и свободу.

И все ж поднимаются из глубин живительные соки, пробиваются вновь от глубинных корней ростки надежды... Только бы не сломать, сберечь, дать окрепнуть и вырасти.

Отрываюсь от мыслей, от речных далей и вижу, как спускается к мосту худенькая женщина в голубом платье с бидоном в руке. Узнаю Лизавету Тимофеевну. “А я на ключик пошла, да решила: зайду сначала к вам, может, уехали”.— “Ну как я могла — не простившись?” Зову к себе, нет, уже поздно. Так и прощаемся — на мосту. То я дойду до ее конца, то она идет обратно со мной. Говорим о детях, о внуках, о ручной ее белке — убежала из сада, не поймали бы мальчишки.

О многом мы думаем согласно. Лизавета Тимофеевна говорит, что в конце жизни особенно начинаешь любить все живое — “аж сердце щемит”. Мне тоже ведома эта пронзительная любовь. Даже тех, к кому ранее была полностью равнодушна, кого, случалось, бездумно убивала, — ос, пауков, — не трогаю, выручаю из беды и стараюсь не наступить на переползающего дорожку.

“А людей,— спрашиваю,— жалко?” — “Людей не так, люди сами себя защитить могут. Несчастных, конечно, жаль. Однако зла люди творят много, а звери и птицы зла не знают”.

Вспомнила, как на днях кто-то спустил в реку картонную коробку с кошкой, как намокла коробка и погружалась в воду, плывя по стремнине, а кошка едва держалась на углу и, уцепившись за стенки, жалобно мяукала, умоляя о спасении. С берега смотрели: кто бранил мальчишек (их, конечно, проделка), кто смеялся, кто ждал с интересом, как кошка утонет. Но рыбак с лодки зацепил удочкой, причалил коробку, спас. Говорили, что сделали это вовсе не мальчишки, а владелица дома, у которой дачники оставили кошку.

Мы еще на мосту, у берега, совсем близко от нас копошится в прибрежной воде что-то большое, темное. Водяная крыса! Грызет сочные стебли осоки, не обращая на нас внимания. Рядом останавливается полная женщина в платочке, спрашивает: “Внутрия?” Да, нутрия. Здесь их разводят, но правильно называть не научатся. Крыса не отплывает, делает свое дело. “У нее небось тут нора близко и дети есть”. В глазах женщины блеснул алчный огонек. Может, думает: хорошо бы поймать “внутрию”, откопать нору с детенышами — вот и начало завода.

Лизавета Тимофеевна тянет меня за руку обратно, к середине моста — сейчас толпу соберем, еще начнет кто нутрию ловить. Здесь, на чистом свете, среди реки, дальше от берега, глаза у Лизаветы Тимофеевны ярко-голубые. Говорю ей: “Глаза, как у молодой”. Ей приятно, улыбается, но вежливость требует возразить. “Какая уж молодость? — Потом рассказывает: — Недавно шла тоже на ключик — с голубым бидоном, и платок голубой, и платья на мне эта, голубая. Навстречу отец Никодим: “Ах-ах-ах, и вся-то она голубая, и глаза голубые — настоящая незабудка”. Смеется”.

Ей приятно, что заметили, взглянули, любуясь, похвалили. Ведь это бывает редко, а в жизни ей недостало любви, ласки и восхищения

Она в церкви все еще поет “вторым сопраном”, голос есть, но сил уже мало, устает. В хоре одни старушки, часто ошибаются, путают, отец Никодим сердится и поправляет их безжалостно громко. Лизавета Тимофеевна службу помнит с давних пор, с детства. Прощаемся: “До следующего лета!” — “Если будем живы...”

Звенигородский лес, когда-то бескрайний, теперь затеснен со всех сторон и всеми обижен. Виноваты мы перед русским лесом, добрым, дружелюбным.

Вечером он стоит перед моими окнами темной стеной, и только сквозь верхушки деревьев, через тонкий узор черного кружева, просвечивает чуть розоватое небо, отсвет гаснущей вечерней зари.

Лес будто совсем рядом, но на самом деле между крайней улицей городка и лесом лежит овраг. Здесь протекает ручей, скрытый осокой, он прячется в зарослях голубых незабудок, его почти не видно, только слышно. Под мостками, на пересечении двух тропок, сливаются два ручья. Один, более сильный, течет из глубины леса по старому оврагу, другой, меньший, вытекает из оврага молодого. Главный ручей был когда-то речкой и сохранил ее имя — Жерловка. “Жерло” означает отверстие, пустоту, провал. Вода многих ключей, выбегающая из подземных пустот, наполняла Жерловку, питает и сейчас оба ручья, стесненных завалами в узких, непрочищенных руслах.

От мостков расходятся две тропки, одна идет вдоль опушки, по краю меньшего оврага, другая поднимается отвесно на крутой склон оврага старого. Первая ведет от поляны к поляне, вторая сразу уводит в глухой лес.

Поляны открываются в светлом лесу одна за другой, и почти на каждой стоит одинокое большое дерево, выросшее свободно, не затесненное, не затемненное, раскинувшееся просторно на свету и на ветру. На одной поляне шатровая ель, высокая стройная красавица в кружевных оборках свисающей хвои; на другой кряжистый дуб сильными узловатыми ветвями поднимает ввысь ровную округлую крону; на третьей — береза-тройняшка вытянула из одного гнезда три ствола, далеко вверх унеся легкие ветки, играющие на ветру А есть поляны, отданные только цветам и травам,— лесным колокольчикам, зверобою, ромашкам,— их окружает хоровод молодых елок.

Пройдешь немного, и лес уже изменился. Вот сосновая рощица, вытянувшаяся из тесных посадок, в ней сумеречно, много сухих веток, молоденьким соснам не хватает свободы, чтобы раскинуться.

Дорожка вскоре повернет, пойдет книзу, посвежеет воздух, тут в чаще прячется овраг и берет начало Жерловка. Это настоящая чащоба, через которую не продерешься,— елки, осина, кусты можжевельника. А вот опять иной лес: зеленый полумрак, под ногами мох и папоротник. И все разнообразие, все эти картины открываются перед вами одна за другой.

Лес зеленый, зелень разноцветная, разных оттенков. Темные до синевы ветки больших елей, светлые, в желтизну, побеги молоденьких елочек, глянцево-зеленые листики берез и бархатисто-зеленые листья липы, серовато-зеленая, отливающая серебром хвоя молодых сосен. Живописен летний лес, а лес осенний? Давно нарисованы картины осеннего леса, и лучше, чем сказано в четырех словах — “в багрец и золото одетые леса”,— не скажешь.

А запахи леса? Аромат нагретых солнцем смолистых стволов и теплой хвои, и другой — хвои, намокшей под дождем, особый, терпкий, крепящий запах дуба или влажный, с грибным привкусом запах лесной чащи...

Столько наслаждения и радости дает лес, и как мало мы бережем его, как много наносим ему ран, сколько причиняем вреда!.. Не в беззащитности ли, не в доброте ли его причина нашего небрежения и невнимания?

Лес утешает и успокаивает тех, кто устал от шума и суеты, от спешки. После долгой прогулки, отдыхая, прижмитесь к дереву, обхватите ствол руками, прислонясь щекой, и вы почувствуете легкое покачивание, услышите тихое поскрипывание, щека ваша ощутит тепло коры, чешуйчатой, или гладко-шелковистой, или сурово-морщинистой. От дерева идут к вам токи дружелюбия— дерево поддерживает вас, передает вам свою крепость.

Хоженый-перехоженый лес всегда приберегает для вас что-нибудь новое, какой-то неведомый, невиданный еще уголок. Так открылась вдруг заброшенная заросшая дорога — зеленая. Чтобы попасть на нее, надо обогнуть большую травянистую вмятину, налитую дождевой водой, не высыхающую и заселенную всяческой водяной живностью. Дорога тиха и безлюдна. В ее начале стоит старый дуб с двойным стволом, выгнутым у подножия. На него можно присесть, послушать птиц и жестяной шелест дубовых листьев. На травянистой дороге едва различимы две колеи. Когда-то тут ездили на телегах. Куда? Должно быть, просто в лес, дорога никуда не ведет. Теперь она закрыта — перегорожена упавшей сухой, серебряной от старости лиственницей с голыми жесткими ветвями, вколовшимися в землю. И будет лежать это дерево, как и другие упавшие, как сухие ветки в молодом сосняке, как лежит десятилетия прогнившая колода, замыкающая лесную дорогу.

Дальше начинается вековая березовая роща, деревья так стары, что потеряли свою белизну, стволы серые, будто присыпаны золой. Дряхлеют старые березы, вот свалилась одна, другая, переломившись, повисла на соседках, укорачивая их жизнь.

А человек не приходит на помощь.

Тропка приводит к малиннику, заросшему густо крапивой. Могучая крапива — признак близкого жилья, и, правда, начинаются служебные постройки дома отдыха, вокруг них свалка металлолома и разной дряни. Лучше возьмем левее и выйдем на крутой склон все того же лесного оврага, по которому бежит Жерловка. Замыкается кольцо нашей прогулки. Мы стоим на высоком берегу Жерловки, теперь малого ручья. С этой горы видны вершины сосен, растущих по склонам, спускающихся вниз и поднимающихся вдали по другим склонам других оврагов. Иссиня-зеленое море, чуть посеребренное поверху, колышется на ветру. Отсюда, с самой верхней точки, овраг открывается, как лесное ущелье, крутой склон усиливает чувство высоты, и кажется, что самый воздух внизу окрашен синевой.

Звенигородский лес пережил, выстоял войну. Выдержит ли он нас — наши вторжения, наше равнодушие, невежество, пакощенье?

У ДАЛЕКИХ МОГИЛ

Конец пути

Приближалась встреча с могилами, со смертью, обездолившей женщин. Они притихли, сидели в одном купе, жались друг к другу.

Аксинья вдруг засмеялась.

— Хотите, сон вам скажу, как я в Америку к президенту ездила?

— Небось сейчас и придумала...

— А пусть и придумала, давай, Ксюша, разговори нас...

— Вот слушайте: приехала я в Америку, говорю: “Мне бы повидать президента вашего”. Отвечают: “Он в белом доме сидит, а белый дом отсюдова далеко”. Расспросила, как идти, по какой дороге, пошла. Подхожу, белый дом издали видать: стоит на горушке, белый, как сугроб снежный, аж в глазах режет. Взошла на крыльцо, а там стража, не пущают. Вышел ко мне офицер ихний,— что, да как, и откудова явились. Объясняю: я, мол, вдова, русская крестьянка, из-под города Орла, из Советского Союза, приехала у президента кой-чего спросить. Офицер говорит: президент сильно занятой, принимать не расположенный, но я вас допущу, раз вы из такой дали приехали, только знайте: задать можете три вопроса, не больше, а если будете неуважение позволять, то будет вам плохо. Стоит позади президента главный охранник, с револьвертом, и в случае чего будет стрелять. Первое предупреждение — стрелит в потолок, второе — вам под ноги, а третий раз стрелит в самое сердце.

Хорошо, говорю, я согласна, ведите к президенту. Сдайте, говорит, в гардероб свое оружие. Какое оружие? Ну, что есть: гранаты, автоматы, пистолеты, минометы... Да нет у меня ничего, вот — пустые руки. А пальто сымать? Оглядел меня, говорит, пальто можете не сымать, идите в пальте. А она у меня хорошая, бархатная,— я молодая щаповита была, любила рядиться. И платок на голове с цветами да с кистями. Посмотрел офицер, видно, я ему пондравилась, идите, говорит, я вас сам провожу.

Пошли. А дом большой-пребольшой, одна зала за другой, везде богато — люстры хрустальные, горки с посудой хрустальной, фикусы высокие в кадушках. Под ногами ковры. Входим в главную залу, все золотом изукрашено, все блестит, и стоит в глубине трон, перед ним телевизор, а на троне сидит президент. Мужчина как мужчина, не старый еще, одет прилично, не хуже как наше правительство. А позади трона стоит большущий негр, и в руке у него револьверт, тоже большой.

Офицер меня в дверях покинул, негр рукой поманил, входи, дескать, не бойся. Поклонилась я вежливо, не низко, но степенно, говорю: позвольте мне, сударь, спросить у вас кое-что. Президент отвечает: давайте спрашивайте, вы, говорит, советиш-русски, я вас принял, хоть и занят шибко, страна большая, делов много, так что спрашивайте побыстрее.

Первое хочу спросить у вас, сударь, почему вы второй фронт так долго не открывали, Гитлеру на хвост не наступали, сколько у нас через это народу полегло, сколько слез наших бабьих пролито.

Тут негр как бахнет в потолок, я испугалась, но выстояла, а президент, хоть вздрогнул, все ж ответил:

Потому, говорит, фронт не открывали, что, первое дело, своих людей жалели-берегли, второе — на вашей земле воевать не хотели. Еще что?

А второй вопрос, сударь, кто ж у вас такой умный — придумал, что Советский Союз на Америку войной идти хочет?

Тут негр как бабахнет мне под ноги, я зашаталась, чуть не упала, но оправилась, жду. Однако президент молчит, отвечать не хочет. Говорю третий вопрос:

А бога вы, сударь, не боитесь?

Тут негр пистолет в меня нацелил да как трахнет, я и упала. Лежу, думаю, жива я ай нет? Потом глаза приоткрыла, вижу окошко насупротив, а за окошком солнце восходит. Значит, жива пока Аксинья Кузьминична!

— Ну, Ксюша, ловка ты байки складывать!

Посмеялись, но тут же опять примолкли. Потом кто-то сказал тихо, будто выдохнул то, что у всех на душе:

— Только бы войны не было.

И в этих словах, которые теперь так часто произносят, ощущалась вся тяжесть перенесенного ими.

— Не будет войны, не может теперь ее быть.

— Это почему ж “не может”?

— Да теперь если война начнется, то разом всех и прикончит...

— И будет конец всей жизни на Земле?

— Конец света, так и предсказано. А кто конца хочет, ни один народ.

— Хотеть не хочет, а оружие делает, да все похитрее.

— Так не народ же...

— Не народ, так правительства.

— Наше правительство против войны и никогда ее не начнет.

— А вот эти — Круппы, Морганы, Рокфеллеры разные, кто на оружии богатеет,— они как?

— Так они-то первые и взорвутся...

— Ну да — взорвутся,— они себе давно небось под землей целое царство построили.

— Царство это и будет им могилою в случае ядерной!

— Эх, бабоньки, что вы расшумелись, давайте скажем свое дельное слово: “Мы, женщины, против войны раз и навсегда”. Мужчина на войне погибает раз, а мы столько раз, сколько похоронок получим. Так и остаемся с мертвой душой...

— Нет, про душу — это неверно. Душа от горя не умирает. Она мудреет и крепнет.

— Верно, Мария Николаевна. Душа умереть не может...

И начался разговор, в котором вера одних, смутная надежда других противостояли трезвому разуму и неверию третьих.

В грядущую встречу с умершим, в свидание двух душ истово верили Аксинья, Федосья, Лизавета Тимофеевна. Аксинья ждала этой встречи, и поэтому о своей смерти думала легко.

— Я жила тяжко, но правильно, ничего худого не делала, мне с Федей встретиться не стыдно будет. Теперь уж ждать недолго, старая стала.

“Встретиться — где? И как встретиться? Возможно ли это, если представить нельзя никак?” — думала Мария Николаевна.

— Я медик, в бессмертие души верить не могу. Умирает мозг человека, а с ним и все, что мы называем душой,— чувства, мысли, память. Молодые наши мужья живы в памяти каждой из нас. Мертвые живы, пока их помнят, вот и все,— вздохнула Нонна Романовна, будто сожалея о бремени знаний.

— Нет-нет, я верю, верю, что увижу еще своего Ванечку. Он меня простит, он поймет, он знает, что я всегда его любила, даже когда замуж вышла за другого.

— Полно тебе каяться. Ты детей своих пожалела, и Ванечка твой давно все понял и давно простил.

Аксинья успокаивала Ганну, тихонько похлопывая по спине, будто баюкала.

— Глупости все это! — ворвалась в разговор Лора Яковлевна.— Никакого бессмертия нет, все это поповские сказки, выдумали одурять народ, и вот поглядите, до сих пор верят, хотя научный атеизм давно доказал...

— Верят, и хорошо, счастливые они, кто верит,— прервала Лору Мария Николаевна.

— И вы, вы тоже верите? — Лора повернулась к ней.— Не может быть, чтобы верили. Верите в райские кущи, в ангелов, в песнопенья, в полное безделье? Подумайте: миллионы, миллиарды душ в бесконечной бездеятельности, какой ужас!

— Хотелось бы верить, жалею, что не верю, а порой кажется, что верю. Не знаю. Правда, без райских кущ и без ангелов. Но ведь человеку не все дано знать. Может, тут — тайна.

— Тайна, милая моя, тайна,— подхватила Аксинья,— ты это хорошо сказала, и человеку не велено знать до срока, а придет срок — откроется.

— Да нет там ничего,— одна чернота, бездонная, бесконечная чернота. И смерть — чернота! — воскликнула Лора.

— А ты не агитируй,— остановила ее Аксинья Кузьминична.— Мы женщины старые, кто верит, пусть верит, так нам утешнее. Вот они верят,— она кивнула в сторону Ганны, притихших Лизаветы Тимофеевны и Федосьи Никитичны.— И ты тоже веришь,— утвердила Аксинья, повернувшись к Марии Николаевне.— Верим, что еще увидимся, и вроде легче.

Тут вдруг разомкнула уста Черная женщина. Будто вышла из глубокого сна, из глубин своего горя, пробудилась, ожила.

— Бездонная чернота? Бесконечная бездонная чернота, говорите вы? Но блеснет в этой черноте звезда, блеснет, засветит кому-то. Я верю в звезду.

Что есть Ничто?

Что есть Вечность?

И не одно ли то же это, если имя ему Смерть? Тихим голосом, робко заговорила Лизавета Тимофеевна:

— А вот во сне... разве не приходят они к нам, мужья наши?.. Видимся же мы с ними во сне...

— Так это память наша,— из нее и появляются они. И всегда молодые, такие, какими мы их видели.

Лизавета Тимофеевна не соглашалась, считала, что душа спящего может странствовать свободно и может прилетать к другой душе.

Тут все заговорили о снах, стали вспоминать и рассказывать. Сны бывали и радостные, и горькие, и счастливые, и тревожные. Но одно общее было у этих снов — ОН и ОНА не прикасались друг к другу.

— Вошел, сел на лавку и молчит. А я будто постелю стелю. Зову, иди, мол, ложись. А он все молчит. Оглянулась, а уж и нет его...

— Идет он по лестнице в большом доме, то ли кино, то ли универмаг, народу полно, а я за ним пробиваюсь — догнать — и никак не достигну, все люди мешают. Вот еще вижу, еще он впереди, а потом и не видно...

Одни рассказывали, другие вспоминали свое молча.

“Он сидит спиной к открытому белому окну, за окном море, солнце. Ворот гимнастерки расстегнут, на груди ордена и медали. Я знаю, что это муж, хотя он совсем не похож на того, которого я провожала на войну. Но я узнаю его по ощущению счастья: легкое щекочущее тепло заполняет мою грудь. Значит, он жив, значит, смерть — ошибка. На самом деле — жив. Но мы ничего не успеваем сказать друг другу. В комнату входит женщина, я сразу понимаю: это его новая жена. Поворачиваюсь молча и ухожу. Иду пустынным осенним лесом — голые ветви, бурая земля. Иду и плачу. Мне горько, больно. Но я знаю: он жив, это главное”.

— И никогда, ни разу он не поцеловал меня,— вздохнула Ганна.

“Да, всегда в отдалении, всегда обособленно. Может, в этой бесплотности снов есть какой-то мудрый запрет, высшее целомудрие. Ведь между нами стоит смерть, преодолеть которую невозможно”,— думала Мария Николаевна.

— А я никогда, ни разу не видела Леву во сне. Ищу его, спрашиваю о нем и всегда слышу: “уехал”, “еще не пришел”, “только что был здесь”.

Да, как много значит для нас сон. И сон без снов, — отдых и покой, и сны во сне с их чудесами.

Мне снилось: с террасы открывается широкая прямая аллея, а может, это вырубленная в лесу просека, деревья тут были разные.

На березах уже висели коричневые сережки, у кленов набухли почки. Зеленая травка пробилась сквозь прошлогодние листья. Ну, конечно, это была вырубка — просека, прямая и широкая, уходила от дома в бесконечность.

Выпал весенний легкий снежок, задержался на еловых лапах, лег на траву. Необременительный снег уже истаивал, повисал на ветках серебристыми каплями.

Будто бы я проснулась на высокой террасе ранним утром, холодно, позади меня дом — деревянный, большой, пустой, неведомый. Смотрю на лес, на уходящую вдаль просеку,— мне хорошо. Тишина, покой, ясность. Зримая тишь в стройных спокойных деревьях — темных елях, розовато-серебристых березах,— в белых узорах снега по зеленой траве. Пустой дом замер в своем одиночестве. Иду по полутемному дому в длинной ночной рубашке, в руках зажженная свеча. Звонкая тишина постукиванье и скрип старых сухих половиц.

Сон отдохновенный и чистый. В нем то, чего недостает в моей жизни: тишина, покой, пространство, ясность.

Поезд шел медленно, не торопясь,— такому поезду не следовало торопиться. Он останавливался на станциях и полустанках, мог задержаться у леса, на краю поля или при дороге неподалеку от деревни. Женщины выходили, шли не спеша, и везде встречались им могилы, братские, одинокие, но больше братских.

Братская могила — конец большого кровопролитного сражения, братство тех, кто бился насмерть, для кого этот бой был последним. Пристанище мертвых, знак памяти живых. Гипсовый воин с автоматом в руках, со слепым отрешенным взором, бетонная плита, бетонный или железный обелиск со звездой наверху. И везде имена, имена. У подножия памятников недавно принесенные венки и свежие цветы. Букеты из лютиков и колокольчиков, незабудки, и ландыши, и просто еловые ветви в светло-зеленых весенних побегах — свидетельство любви, памяти и долга живых. А редкие засохшие венки и цветы — укор нерадивым и беспамятным.

Женщины шли молча от могилы к могиле, останавливались, читали вполголоса имена похороненных.

— Смотри, Ганна,— Иван Ковалев!

— Не, мой Ваня — Коваль. А може, напутали? Голос у Ганны вздрогнул встревоженно.

Милая Ганна, миллионы Иванов убиты в этой войне, среди них тысячи Ковалевых, сотни Ковалей. Успокой свое сердце, положи цветы и на эту могилу, этому Ивану, подумай: он тоже умер совсем молодым, всего двадцати двух лет, кто знает, кого он оставил здесь, на земле, и был ли у него сын или он не успел родить сына. Поклонимся этому Ивану и вместе с ним всем Иванам, также и твоему.

Провожали Нонну Романовну к могиле мужа. Так уж у них повелось — не оставлять друг друга, но, проводив, отойти в сторонку, дать побыть наедине.

Мраморная серая плита, на ней ярким квадратом выделяется красный крест — символ милосердия и спасения, знак неприкосновенности и охраны. Под крестом надпись: “На этом месте погиб в полном составе медико-санитарный батальон от прицельно сброшенной на госпиталь фашистским летчиком бомбы. Октябрь 1941 года. Мы вас никогда не забудем!” А на второй плите, рядом, имена — имена военврачей, фельдшеров, санитаров и погибших там раненых.

Нонна Романовна положила цветы на мрамор, поднялась, спокойная, тихая. Только у правого глаза дергается тонкая жилка. Она прижимает трепещущую жилку пальцем.

— Да, здесь лежит и мой муж — Корнев Алексей Борисович, военврач, вот его имя. Это случилось в первый год войны. А памятник поставили после Победы.

Красный крест, знак защиты раненых, искалеченных, беспомощных людей. Остров спасения. В прошлой войне, всего четверть века до этой, Красный Крест был неприкосновенен

Человечество ушло вперед!

Вперед? Куда же — вперед?

Поезд идет, стучит. Леса сменились перелесками, островками рощ — березовых, дубовых,— и открылись русские просторы — мягкие увалы, пологие холмы, низинки, поросшие кустарником, лозняком, прикрывающим ручьи и речушки. Вспаханный чернозем — угольно-черная, лиловая земля — перемежается с веселыми зелеными полосами озимых.

Лежат неподвижно бескрайние поля, над ними плывут облака, создавая изменчивые небесные пейзажи. Подняв мощные белые паруса, проплывают корабли. Проплыли, и над ними открывались в холодной высоте пасущиеся розовые барашки. Вдруг налетает ветер, и у самой земли проносятся как рваные клочья дыма серые тучки.

И все это — темные пашни, зеленые холмы, голубое небо с цветными облаками — звучит как торжественный хорал нашей земли.

Могила была в поселке, на центральной усадьбе совхоза, в треугольнике, ограниченном тремя низкими деревянными строениями, на пологой возвышенности, пересеченной разъезженными по чернозему дорогами. Деревянные здания — дирекции, школы и клуба — на некотором расстоянии друг от друга образовывали площадь, в центре которой стояла невысокая ограда. Заборчик окружал приземистый могильный холм, железный обелиск и по сторонам его две доски, широкие, как столешницы, с выжженными на них именами похороненных, и надписью, разделенной на две части. На левой доске — “Никто не забыт”, на правой — “Ничто не забыто”.

Братская могила была центром поселка, возле нее собирались на митинги и демонстрации, и погибшие воины как бы участвовали в торжествах села, из которого когда-то выбили немцев.

Имена на доске читала вслух Нонна Романовна, а Федосья Никитична, схватив за руку Аксинью, слушала, ожидая имени сына. И как услыхала фамилию “Казанцев”, так и рухнула с плачем на колени. Не услышала она, что вслед за фамилией шло имя Тимофей. Не Матвей, как ждала она, а Тимофей, старшой ее был похоронен здесь.

Она плакала по Мотеньке: не пропал без вести, не сгиб в неизвестности Матвеюшко, дитятко, а убит и похоронен в нашей русской земле. Утешно ли? Может, и было утешно, но рушилось ее мечтание, что жив он, но далеко.

Мечтание выросло из крохотной, с булавочную головку, надежды, что Матвей жив. Мечталось ей такое: Матвеюшка попал в плен к немцам, освободили его не наши, а другой какой народ, может, французы, может, англичаны или мериканцы. Оказался он на той стороне океана, в страшном далеке. Там начал работать — он и плотничал и столярничал, отец смалу приучал,— зарабатывал неплохо, скопил денег и построил своими руками дом. Конечно, из ихнего мериканского лесу. Встретил хорошую девушку деревенскую, простую, негордую. Матвей ихний язык выучил, говорить умел по-мериканскому. Поженились, начали хозяйствовать, пошла у Матвея семья. Теперь-то ему за сорок, семья большая. Первых он, конечно, назвал по именам отца-матери, а остальных по-тамошнему, как жена захотела. Слышала Федосья — в Америке живут не деревнями, а фермами, вроде как были в России при царе хутора, вот и у Матвея, должно быть, хозяйство росло и выросла ферма.

А что Матвей не писал, значит, нельзя было.

Нельзя — значит, не надо. Мать и не в обиде, раз нельзя. Был бы жив сынок и счастлив. Это отец лютует, так он мужчина. А ее материнское сердце мягкое.

Вот лежит теперь Федосья, руки раскинула, вроде могилу обняла, плачет и не слышит, что ей говорят.

А спутницы шумят: “Как Тимофей? Ты же говорила “Матвей”, и в письме “Матвей”. Видно, ошиблись школьники”. Федосью Никитичну поднимают, ей говорят, она будто не слышит, ей втолковывают — она не понимает.

А поняла — и вовсе растерялась. Мечтание колыхнулось, зашаталось и рухнуло. Не состроится оно вновь. Не будет дома за океаном, с женой, с ребятишками большими и малыми, ее внуками. Нет, не поверить ей вновь.

И зачем она, старая, поехала в такую даль? Сидела бы на печи в родной избе... Ноги опять слабнут, не держат.

— А и что ты разгоревалась, бабуленька. Старшенького могилка нашлась, его проведала, ему-то каково лежать столько лет непроведану...

Поезд идет вперед. Раннее утро. Большое село, кирпичное здание с вывеской — магазин. Улица, обсаженная молодыми деревьями, палисаднички, заборчики. Дома под железными крышами — зелеными, красными. По улице идут люди — один, другой, их еще мало.

Кончилось село, околица. Кучи мусора, не прикрытые, пока не поднимется молодая крапива. Низкие деревянные постройки с маленькими оконцами, распахнутыми воротами. Темная растоптанная земля. Пастух в рваной куртке, меховой шапке, длинный пастуший кнут свернут в кольца на плече. Коров выгоняют на пастбище. Стадо черно-белых грязных коров движется медленно, степенно. Вот корова подняла морду, мычит, за поездом ее не слышно.

Аксинья Кузьминична прислонила свой венок к тяжелому памятнику в виде куба. Он напоминал склеп, по трем стенам шли барельефы, сцены сражений, на четвертой укреплена доска с именами захороненных. Их много. Аксинья читала имена сухим ровным голосом и так же произнесла имя мужа, Федора Прохоровича Матушкина, не остановившись, не прервав чтения вздохом.

Спутницы удивились: закаменела Аксинья или горе скипелось в ней сухим комом?

— Ты что, Ксюша, пошто не плачешь? Аксинья ответила просто:

— Это не могилка, тут не полежишь, не поплачешь, постоять можно, а думка не думается, улетает моя думка. Ничего, потом поплачу.

Вероятно, могила с ее торжественным надгробием была слишком величественна, непроницаема для женских слез и рыданий. Аксиньина слеза не могла упасть на землю, проникнуть в нее, как хотелось бы.

— Зачем могилу искать? Что искать?

Лора Яковлевна ударяет себя в грудь:

— Вот его могила. Лева похоронен тут, вернее — хранится тут. Значит — не могила это, и он не мертвый, а живой. Не видала его мертвым, помню живым.

У Левки, живого, всегда блестели глаза, он всегда торопился, так торопился, что волосы колыхались надо лбом, как на ветру. Он так спешил, что не договаривал слов. И никогда не успевал доесть и допить, вскакивал из-за стола, делал последние глотки стоя, притоптывая ногой, будто уже бежал.

Он всегда уезжал и всегда возвращался.

И опять уехал.

Но не вернулся.

А где его прах, не все ли равно мне? Пока я жива, он будет жить со мной, во мне. Вместе с вами я побывала на могилах. Могилы переживут близких, это память. И не кого-то одного, не двоих о третьем,— всеобщая память, народная. Поклонилась вместе с вами нашим воинам, а с ними и Леве, где бы он ни лежал теперь. Так за все годы я и не узнала о нем ничего. Может, взрывная волна унесла его вместе с товарищами и прах развеяла над полями. Нет могилы. У многих ее нет.

Он тут, у меня в сердце.

— Ах ты, моя горькая,— сказала Аксинья.

Поезд шел дальше, покачивая, успокаивая.

— Может, поплакать? Послушаете, как в деревнях бабы воют.

— Ты заплачешь, дак мы все закричим.

— Нет, я не шибко, я тихонечко. А по ком плакать-то?

— По всем нашим плачь.

— По всем солдатам убитым.

— По всем, кто головушку сложил.

— Раньше-то я умела, теперь не знаю, смогу ли. Так, слушайте. Только молчком.

Аксинья Кузьминична закрыла глаза, посидела, покачиваясь, и заговорила нараспев. Говорила, как пела, а то и пела. И нарастало в ее голосе горе.

Слушали, замерев. Заплачут или нет? Удержались...

Горе, горюшко, досель невидано,

Горе, горюшко, досель неслыхано.

Началась война, война страшная,

Она крадучи шла, душегубица,

Налетел-напал на нас Гитлер-враг,

Мы не знали, не ждали, не сготовились.

А он знал, он ждал, он сготовился.

Он душил-убивал, он огнем палил,

Он и старых и малых в воде топил...

Горе, горюшко, досель невидано,

Горе, горюшко, досель неслыхано.

Ушли наши мужья, нас оставили,

Защищать пошли землю русскую.

Они бились-дрались, не жалея сил,

Они кровушкой землю полили,

Она кровушку нашу приняла,

Она силушки нам прибавила.

Мы погнали врагов со своей земли,

Мы пошли на них стена стеной.

Ой, голубчики, муженьки наши,

Полегли ихни головушки в тяжких боях,

Защитили они страну Советскую,

Свободили они страны близкие.

А мы, жены их, остались одинокие.

А мы горюшка свово не выплачем,

А мы глазыньки свои не высушим.

Из домов нас немцы повыгнали,

И пустили разутых-раздетыих

Да на все на четыре стороны.

Мы идем-бредем, ищем, как пройти,

На руках один, у подола другой,

Только старшенький сам собой идет...

Жизню прожили одинокие,

На одних руках дети выросли.

Ой и тошно мне ту войну вспоминать,

Войну смертную, войну клятую.

Помолчали. Потом Аксинья спросила:

— Ну как, бабоньки, ладно ли?

— Ой ладно, спасибо тебе. За сердце взяло.

— Не заплакали по мужьям-сыновьям?

— Мы мужьями гордились.

— А я плачу, говорить не могу.

Женщина в черном тоже выходила из поезда вместе со всеми, но держалась в стороне, шла позади. Она молчала, молчали и они — ничего не спрашивали, но всегда готовы были ответить, если бы заговорила она. В их молчании, впрочем, не было отчуждения. Они принимали ее как сгусток горя и опасливо не решались к нему прикасаться. Временами они теряли Черную женщину из виду — куда она отходила, не знали. Она всегда была с цветами: уходила с красной гвоздикой, возвращалась с белыми розами. Розы сменяли нарциссы, нарциссы — фиалки. О цветах ее тоже не спрашивали. Робели, а почему — не могли понять.

Мария Николаевна сидела на скамеечке в ограде, остальные отошли,— пусть побудет одна. “Ты, может, поплакать захочешь”,— сказала Аксинья Кузьминична. Не плакала Мария Николаевна. Раньше она боялась могилы, казалось, горе пронзит ее здесь с новой и страшной силой. Да, она испытала удар, но легкий, как слабый электрический разряд, быстро отошла. Она была довольна, что превозмогла свою слабость, поехала. Давно надо было решиться.

Сельское кладбище огибал ров, заросший травой, во рву паслись две коровы. Могил было немного, огороженных почти не было.

Могила Пылаева, устроенная теперь надолго, может, и навсегда, окружена металлической решеткой. В ограде — железный, выкрашенный светлой краской памятник-обелиск со звездой наверху. Мраморная доска прикреплена у основания.

По углам ограды выросли два сиреневых куста, сейчас налившиеся бутонами, на могиле цвели незабудки, мелкие белые цветочки-звездочки, и посаженные только что анютины глазки.

Мария Николаевна вспомнила описание поспешных похорон в письме, и все же товарищи успели положить цветы, сказать теплое слово, дать залп из автоматов, его не заглушил гул близкого боя. Торопились вперед, но кто-то задержался — поставить деревянную пирамидку, наспех сколотить ограду. Все это были знаки любви к Пылаеву, и о ней писали потом во многих письмах к Марии Николаевне.

Теперь за могилой ухаживают ребята из сельской школы Сегодня они помогли Марии Николаевне посадить привезенную рассаду, поставить в воду срезанные цветы — гиацинты, тюльпаны. Ее ждут сегодня же на пионерский сбор, чтобы узнать о Николае Ивановиче,— она расскажет о его детстве.

— Счастливая ты, Маруся,— сказала Аксинья Кузьминична,— есть у тебя своя отдельная могилка...

Нонна Романовна улыбнулась:

— Могилка, правда, не Марусина, а ее мужа, и разве так важно, что отдельная?

Лизавета Тимофеевна сказала:

— Хорошо посидеть в таком тихом уголке,— чтобы травка, деревья, птицы. В Звенигороде так же, где мама похоронена. Васю поминаю там же. Как вернусь,— панихиду отслужу. Он меня простит...

Прибежала девочка в пионерской форме с алым галстуком, с пышным белым бантом в волосах,— возле школы начинается праздничный митинг, директор совхоза просит гостей принять участие.

Школа — низкое деревянное здание, построенное еще в старые времена, со знаком страхового общества “Россия” на фасаде,— чудом уцелела во время войны. В школьном дворе — братская могила. Тоже обелиск, ограда, цветы. На доске — имена погибших.

Возле могилы собрался народ — учителя, школьники, рабочие и служащие совхоза, на скамейках женщины с малышами. Пионеры выстроились на торжественную линейку. Молоденькая вожатая наводит порядок, подравнивает строй, тихонько о чем-то напоминает. Подошли ветераны войны с медалями и орденами на старых гимнастерках, принесли венок из красных бумажных цветов, их пропустили вперед. Приехавших гостей просили подойти ближе.

Зеленая лужайка школьного двора обсажена тополями,— на их ветках молоденькие, блестящие листья. Вокруг деревьев шумели грачи, устраивая новые и подправляя прошлогодние гнезда. Солнце ярко светило, небо чистое — ни облачка, становилось жарко. От яркой зелени, голубого неба, алых пионерских галстуков было празднично и без убранства, без лозунгов и плакатов. Все стояли лицом к братской могиле, к ограде ее были прислонены два венка из веток туи и бумажных цветов. Выступающие выходили к ограде.

Народу было немного. В два ряда стояли пожилые крестьянки в белых платочках, надвинутых на лоб — от солнца. Митинг открыл молодой директор. Сказал о значении великого праздника Победы, освободившей от фашизма весь мир, о том, что брянская земля помнит войну и никогда не забудет. Добавил о трудностях; не хватает рабочих рук, молодежь рвется в город, механизаторов мало, ручной труд выпадает на долю пожилых.

— Вот наши верные кадры, — и директор повернулся к женщинам в белых платках. А они стояли, одинаково сложив на груди темные крупные руки с набухшими венами, и согласно покачивали головами, то будто осуждая молодых уехавших, то подтверждая свою верность труду и родным местам.

Пионеры прочитали стихи и спели песню. Запели и ветераны военную маршевую “Много верст в походах пройдено...”, их поддержали было, но слабо, и песня замолкла.

Попросили гостей выступить, женщины замялись смущенно, но храбро вышла Лора Яковлевна. Бодро, громко сказала она, что все наладится, вырастут эти ребята, возьмутся за штурвал, совхоз построит дома для рабочих, а старое деревянное здание школы снесет и поставит новое, кирпичное, надо верить в лучшее, но не только ждать, а и работать самим.

Директор поблагодарил Лору, ей похлопали.

Неожиданно вышла Аксинья Кузьминична, склонилась перед женщинами-труженицами.

— Низкий поклон вам за то, что без хлеба нас не оставляете. Я-то знаю крестьянский труд. И возраст ваш понимаю, и как спинушка болит,— сама такая. Желаю здоровья и поскорей бы пришла к вам смена. Слышите, ребята, это я вам говорю. Все ж должон кто об этом думать,— добавила она, возвращаясь к своим.

А Марию Николаевну вывела вперед, приобняв за плечи, учительница:

— Скажите хоть два слова.

Мария Николаевна, смущенная, не знала, как начать. Обведя взглядом собравшихся, поблагодарила за все, что сделали и делают для могилы мужа,— за памятник, ограду, цветы, и под конец призналась, как боялась ехать и как рада, что приехала.

Кивали головы в белых платочках — да-да, они знают, как ударила по женщинам война, да-да, и у них в селе остались после Победы одни вдовы.

Пионеры спели “Пусть всегда будет солнце”, и митинг закрылся.

Потом пошли к могиле Пылаева на кладбище: ребята со знаменем и барабанным боем, двое несли венок, за ними шли учителя, ветераны. Барабан вскоре смолк, и слышен стал птичий щебет.

У могилы девочка с белыми бантами, постарше, сказала, что пионеры всегда будут заботиться о могиле Николая Ивановича, погибшего в бою за их село.

Когда все ушли и возле могилы остались только приехавшие, Лизавета Тимофеевна сказала:

— Не обижайся, Мария Николаевна, но ты и вправду счастливая.

Мария Николаевна спрашивала себя — счастливая ли она? Сказать, что она счастлива, сказать это тут, сейчас, она не решалась. Но и несчастной считать себя не могла.

Вероятно, пришло время успокоения, если она может думать об этом так мирно.

И вспомнилось ей надгробие, виденное в музее. Каменное надгробие, пятнадцатый век, Италия.

Лежат рядом ОН и ОНА, молодые супруги, юная пара — округлые лица, пухлые губы. Юноша-рыцарь держит в сложенных руках меч, прикрывающий его тело. Рядом, ростом ему до плеча, женщина-девочка, жена. Ему, должно быть, восемнадцать — двадцать, ей не более шестнадцати. Они умерли одновременно, может, даже в один день. На них надели нарядное платье — в камне повторено узорчатое шитье, кружево, жемчужины. У нее на гладких волосах головной убор, нитка жемчуга спускается на лоб. Руки у них сложены на груди — у него крупные сильные кисти, у нее тонкие хрупкие пальчики.

Надгробие точно изображает усопших — вот так рядом положены они в склеп, на кладбище или в самой церкви.

Может, только перед смертью они поженились. Наверное, не успели узнать, что такое любовь, не испытали еще страсти, едва преодолели первую стыдливость: у них совсем детские лица. И вот срезаны, как два цветка острой косой, мгновенно, жестоко. Вероятно, какая-то страшная болезнь, быть может, чума, она косила тысячи, не милуя, не обходя. Молниеносная, ядовитая, разящая, как в наше время война. Тогда — чума, теперь — война. И такими же беззащитными оставались люди.

А поезд уже идет обратно.

И опять из окна видны поля, луга, перелески, деревушки, села

И опять отстукивает поезд по мостам и мостикам через реки и речушки.

Маленькая станция, веселая толпа на платформе, два парня играют на гармонях, девчонки, обхватив друг дружку, топчутся медленно в танце.

Проводы в армию: новобранцы стоят в кучке, выделяясь круглыми стрижеными головами. Вокруг тесное кольцо родных — матери, отцы, деды и бабки. Одна из женщин срывает цветной платок с головы, вбегает в круг танцующих, притопывая, приплясывая, гармонисты задергали гармошками — плясовая. “Эх, сыпь, Семенна, подсыпай, Семенна...” На нетвердых ногах, вихляясь, пытается плясать пьяненький мужичок. Все повернулись, смотрят, смеются.

Промелькнула толпа, проехали станцию с ее постройками, водонапорную башню, отстучали по стрелкам пересекающихся путей, миновали пакгаузы, сараи, штабеля досок, бревен, горы разбитых ящиков.

И опять луга, роща, речушка...

Путешествие наше заканчивается, и, как бывает перед прощанием, на уходе, думаешь: что-то не договорили, что-то не узнали, не спросили. Конечно, о чем-то забыла я, о чем-то — мои спутницы, да не все и скажешь словами. Осталось нетронутым то, о чем говорить страшно, или трудно, или стыдно.

Еще хотелось узнать у них, не пришла ли к ним в эти одинокие годы новая любовь. Нет, такой, какая была оборвана войной, уже не было. Но что-то было у Лоры Яковлевны? Ах, не стоит об этом и вспоминать. У Нонны Романовны есть друг? Да, старый верный друг, но замуж за него она все-таки не вышла. Казалось, второе замужество невозможно. Про Ганну мы все уже знаем, она рассказала. Не отказывается Ганна — она второго мужа полюбила. У Аксиньи Кузьминичны и думки не было ни о ком — ведь так? Думки не было, правда, но сватать меня сватали — двое. Только я не пошла. Не к чему мне было, самая горькая жизнь уже отошла, вздохнуть хотелось, устала я. Замуж не пошла, баловства никакого не позволяла. Случалось, плакала о себе, о своей доле — что ж я, молодая, красивая, сохну, как осинка подрубленная. Поплачу да и перестану, некогда, все дела, всё заботы. Лизавета Тимофеевна улыбается — чему это, Лизанька? Ах, девоньки, была у меня любовь! Да только воли я себе не дала, при дочерях совестилась. Так и замерла моя любовь, как морозом схваченная. Теперь уж забыто. А Мария Николаевна молчит? А что говорить — были мы молодые, были живые, может, мы не любили, может, нас любили. А ответ наш простой, за всех один — мы вдовы. Вот и Ганна к нам присоединилась.

А где же наша спутница — Черная женщина? Она от этого разговора ушла.

Яблоня высохла. Многие деревья были побиты морозом в Подмосковье в ту зиму. Не раз уж подходил к яблоне хозяин с пилой и топором, оглядывал сухие узластые ветви и опять уходил. Тяжело человеку рубить дерево, посаженное отцами или дедами. Хоть яблоня была старая, однако до убийственной зимы плодоносила хорошо.

Теперь вся кора опала с сухого ствола, и он стоял голый, побуревший. Только с одной стороны — южной — осталась узкая полоска коры, поднималась наверх и уходила в сторону, обнимая одну из ветвей.

На втором году после несчастья на этой ветке распустились почки, появились листья, по третьему году сухая яблоня зацвела: на единственной ожившей ветке появились бледно-розовые цветы. А на четвертый год принесла эта ветка урожай — ведро яблок.

Не спешите срубать яблони, убитые суровым морозом! Теплится где-то в их глубине живая жизнь, робко движутся оттаявшие соки, и вдруг гордо поднимается ветвь, усыпанная цветами, и выдерживает тяжесть принесенных воскресшим деревом плодов.

———————

Нелегкий прошли мы путь, я и мои спутницы. Вот наша фотография — снимок 1970 года. Мы стоим у могилы. Крайняя слева, худая — острый нос, круглые глаза посажены близко, стриженые волосы стоят над головой как взъерошенные перья,— Лора Яковлевна Фогель; рядом в аккуратно повязанном платочке с цветами круглолицая, миловидная и полнотелая — Аксинья Кузьминична Матушкина, из-за ее плеча выглядывает испуганно старенькая Федосья Никитична Казанцева; рядом с Аксиньей, чуть впереди, гордая в осанке, с темной косой вокруг головы, стоит черноглазая Ганна Петровна Коваль; к ней на плечо, полуобняв, положила руку женщина в кожаном пиджаке, коротко острижена, взгляд задорный, подбородок приподнят — это Нонна Романовна Корнева, вправо от нее тонкая, большеглазая, легкие пряди волос выбились из прически, взгляд задумчивый — Мария Николаевна Пылаева; впереди — маленькая, с руками, прижатыми к груди, чуть отвернувшая голову от аппарата — Лизавета Тимофеевна Пичужина.

Высокая; женщина позади всех — это я.

На снимке не хватает еще одной нашей спутницы — Женщины в черном. Ее не видно, потому что она не могла выйти на снимке. Она — наша скорбь, она с нами, она видна только нам.

Мы стоим у ограды, кругом цветы, по сторонам обелиска сирень.

Простой обелиск из окрашенного железа со звездой наверху, на его цоколе мраморная доска с фотографией военного с тонким усталым лицом и надпись:

“Гвардии капитан Николай Николаевич Баранский (1909-1943) геройски погиб в бою за село Алымово 12 августа 1943 года”.

1981—1984

Content

Баранская Наталья Владимировна День поминовения

КАНУН Цветы и венки

В ЯСНЫЙ СОЛНЕЧНЫЙ ДЕНЬ  Мария Николаевна

ПРОВОДЫ Аксинья Кузьминична

И ОПЯТЬ: “ЕМУ НА ЗАПАД...” Лора Яковлевна

“ЕСЛИ ЗАВТРА ВОЙНА”... Мария Николаевна

КРАСНАЯ ГОРА Аксинья Кузьминична

“...ЕЙ В ДРУГУЮ СТОРОНУ...” Лора Яковлевна

В РАЗОРЕННОМ ДОМЕ  Аксинья Кузьминична

ХЛЕБ НАШ НАСУЩНЫЙ Мария Николаевна

КСЮША И ФЕДОР Аксинья Кузьминична

ДВЕ ПОХОРОНКИ Федосья Никитична

ПУТЬ НА АЛТАЙ  Мария Николаевна

ЧЕРНАЯ ВОДА ПОД ЯРОМ  Ганна Петровна

СВИДАНИЕ У ЗВЕЗДЫ  Мария Николаевна

ЗНАК КРАСНОГО КРЕСТА Нонна Романовна

БУРАН  Мария Николаевна

НА РАЗВАЛИНАХ  Лора Яковлевна

ПИСЬМО В СЕРОМ КОНВЕРТЕ  Мария Николаевна

ПОКЛОН РОДНОМУ ДОМУ  Лизавета Тимофеевна

У ДАЛЕКИХ МОГИЛ Конец пути