Джоанн Харрис

Кошка, шляпа и кусок веревки

Крису, от рассказов которого всегда кровь стынет в жилах

Предисловие

Однажды во время интервью мне был задан такой вопрос: «Если бы вам пришлось высадиться на необитаемый остров, какие три вещи вы взяли бы с собой?»

И я довольно легкомысленно ответила: «Кошку, шляпу и кусок веревки». Отчасти потому, что мне понравилась эта веселая, беспечно-хвастливая фраза; и потом, все эти вещи действительно обладают многочисленными потенциальными возможностями — как вместе, так и по отдельности, — что и делает подобный выбор не просто суммой трех произвольных слагаемых.

Ну, кошку я бы взяла для компании. Шляпу — чтобы прикрыть голову от солнца. А кусок веревки можно использовать в самых различных целях, в том числе и для игры с кошкой; с ее помощью, например, легко удержать шляпу на голове даже при сильном ветре. Возможен также следующий сценарий: из шляпы и веревки делается примитивная верша для ловли рыбы (предположительно, чтобы накормить кошку). Или иной, менее привлекательный вариант: я делаю из веревки удавку для кошки, а кошачью тушку готовлю себе на обед, используя шляпу в качестве сотейника. (Если честно, я даже представить себе не могу, что мне когда-либо захочется съесть кошку, но кто его знает, как оно обернется, если я надолго застряну на необитаемом острове?) В общем, по-моему, можно придумать еще сотню вариантов использования трех этих вещей.

Рассказы в этом сборнике как бы немного сродни бредовой идее насчет необитаемого острова, кошки, шляпы и куска веревки. С первого взгляда может показаться, что они совершенно между собой не связаны, но в итоге вы поймете, что множеством нитей они связаны не только друг с другом, но и с некоторыми моими романами: то действие происходит в местах, уже отчасти знакомых по иным описаниям, то встречаются уже знакомые персонажи. Хотя некоторые истории, разумеется, стоят особняком — во всяком случае, на сегодняшний день это так, но это отнюдь не означает, что так будет всегда. Зачастую рассказы являют собой для меня нечто большее, чем простая сумма их непосредственных составляющих; я воспринимаю их скорее как некие незавершенные географические карты миров, которые до конца еще мною не открыты и которые только и ждут, чтобы кто-то взял карандаш и провел между определенными точками те соединительные линии, которые сумел обнаружить.

Как я признавалась в сборнике «Jigs and Reels»,[1] сюжеты рассказов далеко не всегда даются мне легко. Порой их выносит на берег моего необитаемого острова (мы говорили о нем чуть раньше), точно плавник или случайный груз с утонувшего судна; порой я привожу их домой из своих странствий; а порой они бренчат и грохочут у меня в голове месяцами — а то и годами, — как монетки, случайно угодившие внутрь пылесоса, пока я не выпущу их на волю. Так или иначе, я надеюсь, что благодаря этим историям вы сможете чуть дальше заглянуть на территорию, пока мной до конца не исследованную, и, возможно, встретитесь там со старыми друзьями или обретете новых. Только не забудьте захватить с собой кошку и шляпу — а уж с помощью достаточно длинного куска веревки вы всегда сумеете отыскать дорогу домой.

Песнь реки

Рассказы вообще-то похожи на русских матрешек: открываешь их одну за другой и в каждой находишь новую, поменьше. Вот этот вот я написала, когда ездила в Конго с организацией «Medecins sans Frontieres»[2]. Уже одно то, почему я там оказалась, — отдельная история. В Браззавиле мне довелось познакомиться с группой мальчишек, совсем еще маленьких, которые изобрели весьма оригинальный (и очень опасный) способ зарабатывать на хлеб. Собравшись под верандой одного из немногих уцелевших в городе ресторанов, они за жалкие гроши, а то и за горсть объедков были готовы развлечь посетителей тем, что прыгали в воду в самом опасном месте, у тамошних порогов, затем выплывали на стремнину и как бы сплавлялись вниз по течению, а течение в этих местах поистине бешеное[3]. Эти дети — среди них не было ни одного старше десяти лет — по двадцать раз на дню рисковали жизнью, зачастую лишь ради недоеденной кем-то куриной ножки или куска хлеба. Но самое главное — они, похоже, и сами получали удовольствие от своего опасного занятия.

Ну, река-то всегда рядом. Так любит приговаривать Мама Жанна, и выражение лица у нее при этом делается как у наших стариков, когда они спорят о чем-то уж совсем непонятном: например, почему аэроплан удерживается в воздухе или почему Господь сделал муху цеце летучей. Словами про реку Мама Жанна отвечает на все — на жалобы, на вопросы, на слезы. Все дело в реке, говорит она. А ведь и правда: Конго всегда рядом.

Уж я-то знаю, что она всегда тут: я всю жизнь на нее смотрю. И характер ее мне хорошо известен; она похожа на свирепого пса: иной раз вздумает поиграть с тобой, да тут же и вцепится в глотку, словно решив, что уж больно ты разыгрался. Я все про нее знаю: и где рыба лучше всего ловится, и где лучше всего купаться, и где течение самое быстрое, и где притаились коварные отмели. На реке Конго я знаю каждый островок, каждую песчаную косу и, конечно, то место, где несколько лет назад застрелили последнего гиппопотама. Хотя, если послушать, что об этом рассказывают, так получится, что в тот день туда сбежались все жители Браззавиля — а раз так, надо было этого старого бегемота прямиком в Библию поместить — рядом с историей о чудесном исцелении бесноватого и не менее чудесной ловлей рыбы в Галилейском озере. Хотя, как говорит Мама Жанна, все рыбаки и охотники и на свет-то родились только для того, чтобы врать.

По-моему, и тут все дело в нашей реке; похоже, это она их врать заставляет.

Здесь и правда всякие истории словно сами собой собираются. Точно водяные гиацинты, они приплывают сюда с севера вместе с течением, расцветая и размножаясь прямо на ходу. Например, история о трех колдунах, или о мальчике-орле, или о рыбе-дьяволе — между прочим, эта рыба такая громадная, что запросто может даже бегемоту хребет перекусить, а крокодила и вовсе в один присест проглотит. Ну, это-то, по крайней мере, правда; у меня и доказательство есть: зуб рыбы-дьявола! Я его выменяла (на сигарету и полпалочки жвачки) у одного парня с баржи. Между прочим, зуб этот длиннее моего пальца! Я проделала в зубе дырочку, продела в нее кусок проволоки и теперь всегда ношу зуб рыбы-дьявола на шее, хотя Мама Жанна и пытается меня убедить, что этого делать не следует, потому что в этом зубе заключена черная магия. Кроме того, она считает, что не годится десятилетней девочке болтаться среди речных барж.

Мама Жанна говорит, что если бы она была моей матерью, то научила бы меня и готовить, и шить, и заплетать волосы в косички, а потом красиво их укладывать, чтобы легче было поймать себе мужа. «Вот каким уловкам ты должна учиться, девочка, — говорит она мне, — вот каков должен быть твой улов, а не какая-то мерзкая старая рыба-дьявол, которую ты бы и съесть-то не смогла, даже если б сумела вытащить ее из воды». Но я и сама могу о себе позаботиться, и мне вовсе не обязательно делать то, что велит Мама Жанна. И потом, она ведь сама говорит: люди приходят и уходят, а река всегда рядом.

На речных порогах мы работаем вчетвером: Мартышка, Усач, Голливудский Красавчик и я. Конечно, это не настоящие имена. Настоящее имя — это ведь тайна, великая тайна. Так что у меня, например, прозвище Нгок, что значит «крокодил» — это потому, что я здорово плаваю. А хорошо плавать — это и есть главная наша забота и работа.

Как раз на границе нашей территории находится ресторан «Les Rapides».[4] Это такой большой дом, весь белый, с просторной верандой, нависающей над водой. До войны посетителей там было много, но теперь ресторан редко бывает полон хотя бы на четверть; туда приходят в основном бизнесмены в серых костюмах с квадратными плечами, или хорошенькие женщины с крашеными волосами в таких воздушных платьицах с оборками, или солдаты и мелкие чиновники; иногда, правда, бывают там и важные mendele — белые люди, приехавшие, как я понимаю, по делу; вот только настоящих туристов там давно уже не бывало. В ресторан люди ходят, конечно, затем, чтобы вкусно поесть — trois-pieces и pili-pili[5] с жареными бананами; печеная тыква с черным рисом и арахисовым соусом; крокодилье мясо с блинчатым пирогом фуфу и фасолью. Даже голова кружится, стоит мне подумать, сколько там готовят разной вкусной еды; а еще там, например, подают помидоры, буквально плавающие в масле, и жареную речную рыбу, и свежий белый хлеб с хрустящей корочкой, и жареных цыплят с пылу с жару, и маниоку, и горошек. Конечно же, ведь люди и приходят туда, чтобы вкусно поесть — это само собой, — но их манит еще и река, ее пороги и водопады. С веранды ресторана видно далеко-далеко, на много миль окрест; видна даже Киншаса на том берегу, где горят костры; река там несется, как бешеная, так и скачет, так и крутит, так и завивается меж валунами, поднимая в воздух целые тучи водяной пыли. Правда, возле Хиппо-айленда, острова Гиппопотама, еще страшнее — там течение образует самый настоящий, жуткий, желто-серый водоворот; но и здесь течение тоже ого-го, а уж грохот стоит…

«Словно стадо слонов идет» — так Мама Жанна говорит. Стадо огромных коричневых слонов, у которых ноги толщиной с пальмовый ствол. Я, правда, пока еще ни одного слона не видела, но в столичном зоопарке есть череп одного гигантского слона, так он величиной с кабину грузовика — белый, как мел, и ноздреватый, а из беззубого рта торчит потрескавшийся бивень.

«Словно воскресное утро», — говорит Мартышка; словно хор в церкви; словно танцы; словно грохот барабанов.

«Словно вертолеты», — говорит Усач, если, конечно, вообще сподобится хоть слово произнести. Словно минометы и артиллерийские снаряды; словно треск выстрелов, похожий, по-моему, на вжиканье белья по стиральной доске. «Словно шум от радиопомех, — прибавляет Голливудский Красавчик, — когда шаришь в эфире, пытаясь поймать нужную частоту», — и это правда: оттуда и впрямь доносится этот фантастический мертвый шепот, шелест, скрежет, царапанье.

У реки для каждого своя песня, говорит Мама Жанна, и все эти песни разные и никогда не повторяются. Вот почему люди на самом деле приходят в «Les Rapides»: не столько из-за вкусной еды или потрясного вида с веранды, укрытой от солнца ветвями манговых деревьев, сколько из-за реки, ее звуков, ее бешеного течения, ее властного зова, ее песни. Я знаю, что это именно так; впрочем, другие тоже это понимают. Даже наш Усач с этим согласен, хотя ему уже четырнадцать, и он уверен, что знает больше всех. Вот почему наша работа на реке — это не просто работа.

Что вовсе не означает, что мы — не профессионалы. Кто-то зарабатывает себе на жизнь, вырезая всякие штуки из дерева; кто-то идет служить в армию; некоторые на рынках подрабатывают, или водят такси, или просто торгуют на обочине дороги. А мы работаем на реке. Точнее, на речных порогах.

Наши пороги — это хайвей для всех видов приработка. Рыбаки ставят сети и верши, камнетесы бьют щебень на прибрежных скалах, прачки стирают белье, а воры… ну, они тоже заняты своим ремеслом. Я всех этих людей хорошо знаю: мальчишек с вершами, старых рыбаков в пирогах, сборщиков мусора с длинными шестами и мешками. А чуть ниже по течению есть очень удобная бухта — отличное место для купания. Там Мама Жанна обычно и моется, и стирает. А купаются там в основном женщины да малышня; мы там не плаваем. Еще не хватало! Наше излюбленное место гораздо выше по течению; это участок берега от ресторана «Les Rapides» до отмелей, где бьют щебень. Мы больше никому не позволяем работать на нашем участке, мы его, можно сказать, заслужили — Мартышка, Усач, Голливудский Красавчик и я. Особенно я — и не только потому, что я очень хорошо плаваю; я еще и моложе всех, а еще я там единственная девочка. Мама Жанна говорит, что ни одна нормальная девочка на такое не осмелится; во-первых, она никогда не разденется чуть ли не догола, а во-вторых, никогда в жизни не станет прыгать в реку там, где течение самое быстрое, и, доплыв до стремнины, мчаться на ней верхом через перекаты.

С нашей стороны пороги как бы разделяют реку на три рукава. Один — мы называем его Горкой — совсем близко к берегу; вода там так стремительно несется по кривой (очень похожей на изогнутую заднюю ногу собаки) среди скал, что дух захватывает. За вторым порогом — Глотка; это довольно далеко, и чтобы туда добраться, нужно сперва отплыть от берега по широкой дуге, а потом обогнуть очень неприятный омут, настоящую воронку, прячущуюся среди крупных камней. Для всего этого требуется немало сил, но самое главное — умение; тут надо действовать быстро и ловко, ведь если тебя развернет, плыть придется против течения, а это попросту невозможно; тут только на умение и можно надеяться; нужно обязательно использовать течение реки, стараясь сделать так, чтобы тебя отнесло достаточно далеко от берега, но обязательно при этом попасть в относительно безопасный коридор между скалами. Но если, сворачивая в этот коридор, ты хотя бы на локоть промахнешься, тогда держись: река начнет трепать тебя так яростно, как собака треплет пойманную крысу, а потом все-таки затянет в проклятый омут. Если очень повезет, омут может тебя и выплюнуть; тогда ты стремительно скатишься вниз по каменистому перекату, и ничего особенно страшного с тобой не случится — ну, разве что обдерешь кожу на боках и на заднице, да с берега тебя наградят громким смехом и ядовитыми шутками. Такое и впрямь иногда случается, правда, со мной такого еще не бывало. Но куда чаще… впрочем, об этом лучше не думать. «Добрый Господь сам сеет свой урожай, — говорит Мама Жанна, — и сколько ни плачь, ни одного семечка обратно не вернешь».

Ну, а войти в третий коридор — это вообще почти немыслимо. О тех, кому это удалось, ходят легенды. От нас до третьего коридора страшно далеко, гораздо дальше, чем до второго, — наверное, раза в три дальше; сперва нужно добраться до Глотки, а уж потом плыть туда. А иначе никак. Да и то неизвестно, доплывешь ли. Примерно на полпути к тем плоским скалам, где бьют щебень, речной поток разделяется, обтекая большую розовую скалу, которую мы прозвали Черепахой. Она и впрямь похожа на черепаху с округлым панцирем. Так вот, по одну сторону от этой скалы довольно легко можно выбраться прямо на стремнину. Зато по другую сторону — острые подводные камни, которые мы прозвали Кусачки — так и норовят тебе ногу откусить. Но если ты достаточно ловок — и если повезет! — мне кажется, все-таки можно попробовать прорваться от Глотки через стремнину к третьему рукаву, а потом на мощном округлом плече реки прокатиться до самого глубокого места Впадины.

Я, правда, пока что не могу на такое решиться, хотя уже давно обдумала, как это можно было бы сделать; я построила целую схему пути до третьего рукава с помощью всяких подручных материалов — речного мусора, луковиц водяного гиацинта; в общем-то, я почти уверена, что смогу туда доплыть. Вот только никто еще этого не делал, насколько я знаю. Мартышка утверждает, что там полно крокодилов, но на самом деле он просто боится. Да он и плавает хуже всех из-за своей изуродованной ноги; никогда даже не пытается доплыть до Глотки или оседлать реку. Но Усач все-таки разрешает ему ходить с нами; у него есть резиновая покрышка от грузовика, и он в ней преспокойно устраивается, точно птичка в гнездышке. Не уверена, что это так уж справедливо — если бы на месте Мартышки оказалась я, держу пари, Усач ни за что бы меня в свою компанию не принял! Усач у нас за вожака; мы называем его Генералом и должны делать то, что он нам прикажет. Мне это не всегда нравится — трудно вечно ходить в лейтенантах, если даже какой-то Мартышка считает себя полковником. С другой стороны, во всем остальном Усач почти всегда поступает по справедливости; и потом, скажите, разве кто-нибудь другой позволил бы мне, девчонке, присоединиться к их отряду?

Короче, каждый день с девяти до пяти мы торчим под верандой «Les Rapides» и тренируемся. Сперва все самое простое — чтобы разогреться; Мартышка плавает на своей покрышке, а остальные с воплями резвятся рядом. И лишь после этого мы начинаем показывать настоящие фокусы — ныряем с высоких скал, демонстрируем групповые прыжки и «крокодила» (это когда мы плывем одной длинной неразрывной цепью); где-то в полдень мы делаем перерыв, чтобы немного передохнуть и перекусить — если, конечно, удается раздобыть какой-нибудь еды. Иногда удается выпросить у Мамы Жанны печеный колобок или ломоть холодной маниоки. А иногда приходится довольствоваться мелкими зелеными манго — мы сбиваем их палками с деревьев, которыми обсажена веранда ресторана. Но после двенадцати, когда начинает собираться народ, ничем таким заниматься уже невозможно; мы должны вести себя хорошо, не то рискуем лишиться заработка.

А работаем мы, как я уже говорила, на реке. Точнее, с людьми, которые приходят к реке, и, если хотите знать мое мнение, каждый, кто способен потратить на обед пару тысяч конголезских франков, для нас уже достойная добыча. Мы ни в коем случае не попрошайничаем — этого мы делать никогда бы не стали! — но мы ведь не можем помешать людям на нас смотреть, верно? А если нам порой кто-то бросит пару монет, или куриную косточку с остатками мяса, или кусок хлеба, что здесь плохого? Маме Жанне, правда, это не нравится, но она делает вид, что ничего не замечает. В конце концов, это плата за труд, который ничуть не хуже любого другого; а нам, между прочим, наша работа доставляет куда больше радости, чем тем, кто бьет щебень у реки.

Родилась я где-то в верховьях. Это было давно, еще до войны — я и не помню, как наше селение называется; да там, по-моему, и не было ничего особенного; иногда, правда, вспоминается какая-то хижина, крытая пальмовыми ветками, и множество бегающих вокруг кур, и то, как мать носила меня на спине, завернув в кусок ткани; а еще я помню, что пахло там совсем иначе, чем в городе, — это был лесной запах, запах влажной земли, деревьев, тростника и маниоки, варившейся в котлах. Возможно, желание вновь почуять этот лесной запах и привело меня в итоге на остров Гиппопотама. И хотя оттуда довольно далеко каждый день ходить в город, зато так приятно вечером, засыпая, слушать, как поет река и ей вторят лягушки и готовящиеся ко сну птицы.

Больше на этом острове почти никто не бывает, разве что рыбаки. Считается, что он окутан какими-то злыми чарами. Папа Плезанс, например, утверждает, что дух последнего убитого там бегемота ждет своего часа, чтобы отомстить. А Мама Жанна говорит, что магия на острове поселилась потому, что во время войны там случались разные нехорошие вещи. Впрочем, она на этот счет особенно не распространяется, а значит, там и впрямь творилось что-то плохое, потому что обычно Мама Жанна готова обсуждать хоть каждую ножку сороконожки по отдельности. Впрочем, война была давным-давно, по крайней мере, года три назад, и теперь, по-моему, на острове очень даже тихо и хорошо. Хотя многие по-прежнему обходят его стороной, потому что о нем ходит немало всяких слухов, связанных с духами и колдунами. Сама я ни одного духа, ни колдуна там ни разу не видела. И Папа Плезанс тоже, а он там каждый день бывает, приплывает туда на своей пироге. Зато возле острова водятся отличные усачи,[6] и я очень рада, что все остальные этого места сторонятся. Больше всего я люблю, чтобы в мою жизнь никто не встревал.

На берегу, по ту сторону рукава, у Мамы Жанны есть хижина, где она живет со своей дочерью, Мамой Ким, и внучкой, Малышкой Бланш. Раньше с ними жил еще муж Мамы Ким, но теперь он там не живет. С этим связана какая-то темная история — какие-то разборки между мужчинами и женщинами. Мама Жанна мне что-то такое рассказывала, но мне, в общем-то, на такие дела плевать. У Папы Плезанса тоже есть хижина и при ней огородик — несколько грядок с овощами; а под большим манговым деревом он устроил себе мастерскую. Папа Плезанс приходится нашему Усачу дядей. Он делает пироги — точнее, раньше делал, пока война не началась; пироги у него получались очень красивые и легкие на ходу; воду они разрезали совершенно беззвучно. Папа Плезанс и меня научил управлять пирогой на быстрине; показал, как оседлать поток и как работать кормовым веслом, чтобы не перевернуть легкое суденышко. Сам он уплывает порой очень далеко, к самым водопадам, и свои верши иной раз ставит среди тех жутких подводных камней, которые мы прозвали Кусачками. Иногда мне приходится ему помогать, хотя это ужасно скучно — совсем не то, что сплавляться верхом на стремнине. И потом, Папа Плезанс никогда мне ничего за работу не платит, так что я при первой же возможности стараюсь ускользнуть от него и сама поднимаюсь вверх по реке, куда мне нужно.

Сегодня я пришла в «Les Rapides» рано, всего через час после рассвета. Остальные, конечно, еще не явились, и я уселась на берегу, поджидая ребят. Жуя кусок горького бамбукового побега, я высматривала в воде рыбу-дьявола. Вокруг не было ни души, лишь какой-то старик торчал посреди реки на своей пироге, да несколько птиц летали, почти касаясь бурой воды. Я прождала, наверное, не меньше часа, когда, наконец, пришел Мартышка со своим резиновым кругом. Собственно, я уже начинала догадываться, что грядут неприятности, а тут еще и заметила, что Мартышка этак искоса на меня поглядывает с этой своей противной усмешечкой, которая всегда свидетельствует о том, что за пазухой он спрятал какую-то гадость, но его самого это не касается. Мартышка всегда мне завидовал, это я давно знаю. Может, потому, что я гораздо лучше плаваю, а может, из-за того, что у меня-то ноги длинные и прямые, а он со своей изуродованной стопой сильно хромает, прямо-таки припадает к земле при ходьбе.

— А где остальные? — спросила я.

— Скоро придут, — ответил он и похвастался: — А Папа Плезанс всех нас позвал к себе и накормил завтраком — печеными колобками!

Вот это и впрямь удивительно! Старый Папа Плезанс никогда никого просто так завтраком кормить не станет. Интересно, что ему понадобилось? И почему это он всех моих друзей позавтракать пригласил, а мне позволил одной пойти к «Les Rapides»?

— Папа говорит, что ты только зря время теряешь, — сказал Мартышка, потом достал недоеденный колобок и с аппетитом за него принялся. — Он говорит, что на реке надо деньги делать.

— Что? То есть с ним рыбачить? Пусть ему помогают те, кто как следует плавать не умеет!

Мартышка явно разозлился и, зловредно прищурившись, сказал:

— А еще Папа говорит, чтобы ты у него под ногами больше не болталась. Он и Усачу это сказал. Сказал, что теперь ты у него будешь работать. А в «Les Rapides» чтоб больше ходить не смела.

Я просто ушам своим не верила.

— Да кто он такой, твой Папа Плезанс? Он что, родня мне? Кто он такой, чтобы мне приказывать! — возмутилась я. — Нечего ему за меня решать, что мне делать и чего не делать! Я не обязана даром на него работать только потому, что он дядя Усача!

— Так он Усачу сказал, — упрямо повторил Мартышка, — а я тебе передал.

— Нет уж, это мое дело! — заявила я и услышала, как предательски дрогнул мой голос.

— Ничего не твое, — тут же возразил Мартышка. — Место у «Les Rapides» принадлежат команде Усача.

Я промолчала, пытаясь разобраться, чем мне все это грозит. Мартышка между тем доедал свой колобок, по-прежнему поглядывая на меня со своей противной усмешкой — наверное, думал, что я заплачу или что-то в этом духе. Только я такого удовольствия ему не доставила.

— Ты же просто у Генерала на посылках! — высокомерно заявила я. — А где он сам-то?

Мартышка мотнул головой куда-то в сторону дробильщиков щебня.

— Только ты лучше туда не ходи, Нгок, — предупредил он, заметив, что я встала и двинулась по тропе. — Тебе там не поздоровится.

— Может, попробуешь меня остановить? — бросила я через плечо.

Он только плечами пожал и, прихрамывая, потащился следом, хотя и держался на расстоянии.

— Вот увидишь! — снова сказал он, но я сделала вид, что ничего не слышу.

Остальные действительно собрались у плоских скал, где бьют щебень. Однако Усач на меня даже не взглянул, а Голливудский Красавчик развлекался тем, что «пек блины» плоскими камешками в бухточке для купания и притворялся крутым.

— Мартышка говорит, будто вы больше не хотите, чтоб я с вами ходила к «Les Rapides»! — с ходу выпалила я, не дожидаясь, пока Усач сам сподобится со мной заговорить.

Усач ничего мне не ответил, даже глаз на меня не поднял, что-то внимательно рассматривая у себя под ногами.

— Что, язык проглотил? — спросила я.

Он пробормотал что-то невнятное — вроде того, что ему надоело иметь дело с малолетними девчонками.

— Ну и пожалуйста! Только перекаты не тебе одному принадлежат! — возмущенно крикнула я, снова заметив, как предательски дрогнул голос — то ли от сдерживаемых слез, то ли от бешеной ярости; я и впрямь была зла, как рыба-дьявол. — Если я захочу тут плавать, так ты меня не остановишь!

Однако он мог меня остановить и прекрасно это понимал. Трое мальчишек против меня одной… И потом, на суше-то все они гораздо сильнее меня, даже трус Мартышка со своей кривой ногой. Сильнее и старше. Но я уже закусила удила. Пусть только попробуют меня тронуть! Вряд ли у них смелости хватит! Я осторожно прикоснулась кончиками пальцев к своему амулету — зубу рыбы-дьявола, который всегда носила на шее, — и взмолилась про себя: «Рыба-дьявол, вдохни в меня немножко своей души, дай мне сил и смелости!»

— Уходи отсюда. Ступай домой, — велел мне Усач.

— Ты что, все-таки хочешь мне помешать? Ну, попробуй! — И вдруг мне в голову пришла совершенно неожиданная мысль, свежая и сильная, точно голос Бога. Впрочем, может, Бога, а может, и рыбы-дьявола; только «голос» этот я слышала настолько отчетливо, что у меня даже дыхание перехватило. И представив это себе, я вдруг начала смеяться, прямо-таки задыхалась от смеха, и мальчишки, по-моему, решили, что я совсем спятила.

— Ты чего это ржешь, Нгок? — несколько смущенно поинтересовался Голливудский Красавчик. Уж ему-то было чего стыдиться: не далее как на прошлой неделе я собственными глазами видела, как он попытался доплыть до Глотки, но слишком сильно забрал в сторону, описывая дугу, и в результате налетел на Черепаху, так что течение ткнуло его мордой прямо в ил. Усач, конечно, плавает гораздо лучше, ну а Мартышка никогда даже и не пытается отплывать далеко от берега, не говоря уж о том, чтобы оседлать стремнину. Я прекрасно понимала, что в воде легко одержу победу над любым из них, любого перегоню, даже Усача — особенно если день будет хороший, а на шее у меня будет висеть зуб рыбы-дьявола, который всегда приносит мне удачу.

— Значит, ты хочешь, чтобы перекаты принадлежали только тебе? — спросила я, все еще смеясь. — Давай тогда заключим сделку, парень. Посмотрим, кто из нас круче. И пусть решает сама река.

Они так и уставились на меня — Мартышка испуганно, Голливудский Красавчик со смехом, и только Усач был по-прежнему спокоен и серьезен.

— Что ты хочешь этим сказать? — наконец спросил он.

— Я хочу сказать, что вызываю тебя на поединок! — заявила я. — Банда Усача против банды Нгок. Победитель получает перекаты и место у «Les Rapides». Побежденный возвращается к Папе Плезансу.

Мартышка нервно хихикнул.

— Ты что, рехнулась?

— Может, и рехнулась, только плаваю я не хуже крокодила.

Усач нахмурился. Обычно он немногословен, но если уж что скажет, то все его слушают. Он ведь у нас Генерал и должен понимать, что ни один настоящий генерал никогда от предложенного поединка не откажется. Один раз откажись, и подумают, что ты трусишь. Два раза откажешься, и никто тебе больше подчиняться не будет. А уж если три — все, ты покойник.

— Какое состязание ты предлагаешь?

— Серьезное, — сразу ответила я. — Омут в Большой Впадине.

Усач долго молчал, потом кивнул и бросил:

— О’кей. — И, не глядя на меня, повернулся и пошел куда-то вверх по течению, в сторону «Les Rapides».

Стоя на берегу бухточки для купанья, я думала о том, что сегодня Впадина кажется еще более темной, страшной и далекой, чем прежде. Река вздулась после дождей, прошедших на прошлой неделе; течение стремительно уносило вдаль широкие полосы водяного гиацинта; вода пахла чем-то кислым; самое большее через месяц должны были начаться затяжные муссонные дожди. В муссон перекаты становятся слишком опасными; тогда там даже очень хорошему пловцу не сдюжить. В сезон дождей даже крокодилы, случается, гибнут, если их занесет в грохочущий по камням поток. Сейчас, правда, настоящие дожди еще не начались, но до них уже рукой подать. Мне стало не по себе, но я все же направилась к нашему обычному месту встречи под верандой ресторана — в такую рань там, естественно, никого не было, но официант уже накрывал столы в тени большого мангового дерева, а из открытых дверей кухни вкусно пахло чем-то жареным.

— Ты уверена? — спросил Усач, в упор посмотрев на меня. Сам он выглядел совершенно спокойным, но мне показалось, что он вспотел; может, от жары, а может, и от чего-то другого. Мартышка стоял с ним рядом, держа под мышкой свой резиновый круг, и от возбуждения так таращил глаза, что были видны белки.

— Что, страшно стало? — поддразнила я Усача.

Он лишь молча пожал плечами, словно желая сказать, что плыть до омута в Большой Впадине очень далеко, однако его это вовсе не пугает, хотя это самое опасное место на ближних порогах, да и река здесь разливается прямо-таки невероятно широко.

— Ну, хорошо, — сказала я, и мы снова посмотрели друг на друга.

— Ты плыви первая.

— Нет, ты!

Лицо Усача было точно вырезано из дерева — такое же застывшее и темное; и по нему ничего нельзя было прочесть.

— О’кей. Тогда поплывем вместе.

— Нет, парень, — растерянно сказал Голливудский Красавчик. — Это слишком рискованно! — Вообще-то он был прав: плыть на такое расстояние, да еще и пересекая стремнину, безопасней по очереди, в одиночку; при этом надо как можно точнее рассчитать и расстояние, и угол поворота, исходя из собственных возможностей, потому что отклонишься хоть на дюйм не в ту сторону и запросто можешь погибнуть — либо в водоворот засосет, либо вдребезги расколошматит об острые подводные камни. А уж если два человека, плывущие рядом, невольно столкнутся друг с другом, точно плавучие травяные островки, да их еще и развернет при этом поперек течения, тогда все, обоим хана.

— Хорошо, — сказала я. — Поплывем вместе.

Даже если никому ничего ни доказывать, ни показывать не нужно, мы всегда тренируемся, прежде чем сделать длительный заплыв. Сперва пару раз сплаваем до Горки; затем один-два раза «крокодилом»; потом еще несколько разминочных прыжков в воду — глядишь, мы уже и готовы, можно до самой Глотки плыть. Но сегодня нам с Усачом было не до детских упражнений. Мартышка уселся на берегу, спрятав ноги в свой резиновый круг, и неотрывно глядел на нас; Голливудский Красавчик, сгорбившись, пристроился под арочной опорой веранды; а мы с Усачом тем временем внимательно изучали реку, время от времени швыряя туда разные предметы — пластиковую бутылку, кусок дерева — и пытаясь прикинуть скорость и направление течений, которые предстоит преодолеть, если мы хотим доплыть до Большой Впадины.

Никто из нас, разумеется, никаких пробных заплывов совершать не собирался. Оба опасались, что сдадут нервы и, таким образом, мы — хотя бы отчасти — продемонстрируем собственную слабость и страх. Но мне было совершенно ясно: без пробного заплыва шансы на успех определенно понижаются. По правилам нам бы следовало раз десять, по крайней мере, доплыть до Глотки и обратно, прежде чем предпринимать такую отчаянную попытку — плыть через три рукава до омута в Большой Впадине и дальше, на тот берег реки. Однако я и без того с трудом заставляла себя стоять на своем, и мне совсем не хотелось остужать жар моего гнева в реке, прежде чем придется совершить решающий заплыв.

Прошло еще минут двадцать, и я почувствовала, что гнев начинает остывать сам собой. А Усач все продолжал следить за рекой, пытаясь определить скорость ветра и воды, но время от времени быстро-быстро на меня поглядывал — видно, надеялся, что я первая дрогну. Я еще раз помолилась про себя своему божеству: «Прошу тебя, рыба-дьявол, дай мне скорость, мужество и удачу!» — и одарила Усача сияющей улыбкой. Не знаю, обманула ли его эта улыбка, но сама я в любом случае ждать больше не собиралась. Я встала, обвязала юбку вокруг ног и коротко спросила:

— Готов?

— Ты точно спятила! — сказал Мартышка с какой-то мрачной уверенностью. — Если река тебя не возьмет, так крокодилы сожрут!

— Крокодилы не любят мест, где течение слишком быстрое, — резко ответила я, глядя поверх головы Мартышки на далекий речной рукав, который сейчас и разглядеть-то можно было лишь с трудом. Где-то там, вдали, в мерцающей дымке, виднелась узкая блестящая полоска воды, отливающая золотом и, может быть, чуть более гладкая, чем остальная поверхность реки. Это было очень красиво; так же красиво, как красива блестящая спинка ядовитой змеи. Я еще подумала, что и «укусить» эта блестящая полоска может не хуже змеи.

— Ну что, готова? — спросил Усач, явно рассчитывая, что я откажусь от состязания — это по его глазам было видно.

— Я всегда готова, — сказала я, и мы оба отошли на несколько шагов, чтобы получше разбежаться. В три прыжка мы, почти касаясь друг друга локтями, подлетели к самому краю обрыва и, еще раз оттолкнувшись, прыгнули вниз. Я сразу пролетела значительно дальше и с громким плеском вошла в воду ногами вперед, чувствуя, как течение своим хвостом тянет меня прямиком к Глотке.

Оказавшись под водой, я сразу почувствовала силу придонных течений, куда более мощных, чем поверхностные, и, с силой работая ногами, вынырнула и осмотрелась. Усач был где-то поблизости, я это чувствовала, но пока что его не видела и даже не пыталась искать. Я изо всех сил рвалась вперед, на стремнину, точно от этого зависела вся моя жизнь. Ниже по течению скала Черепаха недоуменно пожимала над водой своим гигантским розовым плечом, и я, ориентируясь на нее и с силой отталкиваясь ногами, рванула в сторону Глотки, прекрасно понимая, что, если выплыву с неправильной стороны от Черепахи, если промахнусь мимо входа в проток, меня затащит в путаницу омутов и острых подводных скал — если, конечно, река раньше не успеет раздавить меня, как протухшее яйцо.

За спиной и чуть левее, ближе к протоку, я услышала сопение Усача, яростно сопротивлявшегося могучему течению. Он был гораздо сильнее меня, но и куда тяжелее; а я, подняв ноги повыше, чтобы их не затягивало придонным течением, плыла вперед, легкая, как кувшинка. Друг другу мы не говорили ни слова; рот, нос да и глаза тоже то и дело заливало водой, а думать я могла только о том проходе между скал, по которому меня несло течение, норовя развернуть и утопить; я хватала ртом воздух, видя, что Черепаха все ближе, и все ближе становились страшные воронки, что прятались по обе стороны от нее.

Бум-бум-бум — течение заставило меня собственным телом пересчитать округлые верхушки скал, едва прикрытые водой и напоминавшие позвонки на спине невероятно худого человека. Я проплыла точно над ними, теряя скорость и задыхаясь, и увидела прямо над собой громаду Черепахи; по одну ее сторону, ближе к берегу, в широкой излучине рукава, река спокойно несла свои воды к Глотке, а по другую начиналась практически неизведанная территория с жуткими омутами и перекатами. Набрав в грудь побольше воздуха, я крепко обхватила себя руками и с силой оттолкнулась ногами от Черепахи как раз в тот момент, когда река собралась очередным толчком попросту швырнуть меня о скалу. Но мои сильные длинные ноги выручили меня и на этот раз, и я ринулась навстречу неведомому. В этом протоке течение было еще более мощным; река старалась всосать меня в себя, тянула за ноги рывками то горячих, то холодных придонных течений, била об острые подводные скалы, которых здесь оказалось ужасно много, и я понятия не имела, как их обогнуть, потому что плыла по этому коридору впервые; я больно стукалась о них, обдирая кожу на ступнях и лодыжках, а один особенно острый выступ разорвал мне всю внутреннюю сторону ноги от подъема до колена.

Это были даже не Кусачки, а какие-то Ногогрызы. Ничего иного я и не ожидала; но здешние камни и впрямь могли запросто перекусить человека пополам, такие они были огромные и острые; они торчали над водой, точно зубы самой реки, и их мощные корни уходили глубоко в ее дно. Я поджимала ноги и старалась плыть как можно быстрее, но проклятые камни все равно то и дело наносили мне очередную рану. Я услышала, как где-то позади громко вскрикнул Усач, но оглядываться и смотреть, что с ним и почему он крикнул, не стала. Сейчас мне казалось, что расстояние до Большой Впадины ровно в два раза больше, чем мы думали раньше, и течение здесь в два раза быстрее, чем в привычных для нас местах; а тот, дальний, рукав реки, что проходил над самым глубоким местом Впадины, выглядел отсюда как широкая дорога из сказки о заколдованном замке, который сам собой перемещается с места на место и в один прекрасный день может запросто исчезнуть вместе с ведущей к нему дорогой, а потом снова появиться где-нибудь в другом месте, скажем, на другой стороне земного шара, укрытый пушистым ковром снега, которого я никогда в жизни не видела…

И я снова взмолилась, мельком глянув на магический зуб рыбы-дьявола: «Пожалуйста, унеси меня подальше от этого страшного места!» Прибавив скорости, я поплыла прочь от этой каменистой полосы и успела заметить, что Усач, немного от меня отставший, сделал то же самое; только если я ринулась прямо вперед, то он совершил ошибку, чуть отклонившись в сторону от огибающего скалу потока. Этот поток, покрутившись над смертельно опасным омутом, подхватил меня и сам понес дальше, по направлению к Глотке, оттолкнув Усача, и тот теперь оказался в самой опасной зоне. Не оглядываясь на своего соперника и не сбиваясь с курса, я быстро плыла к цели, подхваченная потоком, легкая и стремительная, точно одна из тех чудесных пирог, которые делает Папа Плезанс.

Большая Впадина! Теперь я уже хорошо ее видела; она была прямо по курсу, и тот чуть изогнутый рукав, по которому я плыла, должен был привести меня прямо к цели, тогда мне останется лишь, воспользовавшись мощью течения, проплыть над тем страшным омутом — перелететь через него, точно выпущенный из рогатки камешек. Предвкушая победу, я блаженно раскрыла рот и — оп-ля! — оседлала реку, слегка подогнув под себя ноги, как это делает Мартышка, когда плывет на своем резиновом круге, и позволила ей нести меня по необозримой водной глади прямиком к самому глубокому омуту.

Мне казалось, будто я лечу. Лечу, и падаю, и снова взлетаю. Я даже подумала на минутку, что все это мне просто снится — и эта тяжелая плотная масса черной воды подо мной, и ее второй слой, желто-коричневый, и мелкие куски речного мусора, коловшие и царапавшие мое и без того израненное горящее тело; и все равно ощущение полета было непередаваемым, чудесным. А потом меня вдруг охватило странное чувство — будто я не просто плыву по реке, но стала частью реки; я пела ее песнь, и она вторила мне на разные голоса, и я была совершенно уверена: если захочу, то легко смогу доплыть и до противоположного берега, до самой Киншасы, и ничто — даже крокодилы! — не помешает мне и не сможет причинить мне вреда.

А потом я оглянулась. Ох, не следовало этого делать! Ведь я была уже почти у цели, уже почти коснулась краев Большого Омута. Но все-таки оглянулась — возможно, мне хотелось удостовериться, что Усач собственными глазами видит, что я уже победила, видит миг моей славы, — и радость моя сразу померкла, и холодный ужас сковал мою душу.

Я тогда правильно догадалась: Усач действительно не удержался, и его снесло бурным потоком, что, изгибаясь, приводил пловца обратно, к омуту, который мы называли Глоткой. Впрочем, если бы Усач продолжал придерживаться этого направления, все наверняка обошлось бы; его бы вынесло течением в прямой и довольно безопасный рукав по ту сторону Черепахи, а оттуда он сумел бы доплыть по длинному чистому коридору к бухте, где все купаются. Но он, видно, решил не поддаваться течению и предпринял отчаянную попытку: повернул назад и поплыл против течения — затея поистине безнадежная. И река, конечно же, сразу остановила его, перевернула на спину и поволокла назад, к Черепахе, к тем острым подводным скалам, к черному водовороту омута. Слишком поздно Усач понял свою ошибку; я видела, как над водой то и дело появляется его темноволосая голова, как отчаянно он цепляется худыми руками за торчащую из воды острую верхушку речной скалы, а река сердито набрасывается на него, вертит, мотает, да еще и брыкается, точно норовистый конь, оскорбленный тем, что на нем вздумали ездить верхом да еще без седла. Все это я увидела как-то сразу, в одно мгновение — и разгневанную реку, и Усача, цеплявшегося за скалу в тщетной надежде спастись, и страшный черный водоворот чуть дальше по течению. Если бы Усач плыл с меньшей скоростью и не так сопротивлялся течению, река бы, наверное, просто пронесла его над омутом, но он этот драгоценный миг упустил и, похоже, совершенно утратил самообладание. И теперь отчаянно цеплялся за скользкую скалу, все время с нее соскальзывая, и то ли выл, то ли пронзительно кричал от страха, но все его вопли заглушала громкая торжествующая песнь реки.

А передо мной буквально на расстоянии вытянутой руки был Большой Омут. И он тоже пел свою песнь, пел поистине оглушительно и звал меня — иди ко мне, Нгок! — но я знала: там, позади, остался мой друг, он тонет, и хотя у меня просто сердце разрывалось, так мне не хотелось прерывать свой отчаянный бросок, уже почти завершившийся успехом, я понимала, что никогда не смогу позволить черному омуту проглотить Усача.

Я оттолкнулась и поплыла назад, к острым скалам. Несколько секунд Впадина еще цеплялась за меня, еще пела мне свою песнь, но потом ей, видно, надоело меня уговаривать, и она с силой выплюнула меня — так ребенок в сердцах выплевывает колючее семечко, случайно попавшее ему в рот, — и я стрелой понеслась прочь, обдирая колени и ступни о подводные камни. Я возвращалась к Глотке, прекрасно понимая, чем рискую. Ведь мне нужно было в точности повторить путь Усача, а потом, не теряя ни секунды, подхватить его, пока он еще на плаву, и что было сил тащить прочь, пока нас обоих не затянуло в омут. Ошибись я в расчетах хоть капельку, и омут запросто нас проглотит; мы попросту исчезнем под водой и никогда уж больше не вынырнем. Дюйм в ту или другую сторону — и я промахнусь, пролечу мимо Усача. Я в последний раз помолилась рыбе-дьяволу: «Ох, пожалуйста, дай мне добраться до Усача!» — и, набрав в грудь побольше воздуха, так что легкие чуть не лопнули, уселась прямо на гребень стремнины, выпрямилась и разом долетела до нужного поворота, а там соскользнула с гребня и поплыла к Усачу.

Он, должно быть, увидел меня и догадался, что я хочу сделать. Потому что мгновенно, без лишних слов, схватил меня за руку и отцепился от скалы, а я, благодаря набранной скорости, сумела удержаться внутри бешеного потока, и он пронес нас обоих, крутя точно пустые бутылки, прямо над проклятым омутом и вышвырнул на острые камни, торчавшие из воды, как зубья бороны.

— Держись, Усач! — Я едва слышала собственный голос, так громко звучала песнь реки. Теперь она надо мной смеялась, я хорошо это понимала; негромко и басовито гудели скалы, хихикала галька, и все вместе это напоминало веселый вечер у костра, танцы под рокот барабанов. А речной поток, миновав Глотку, уже снова выглаживался, замедлял свой бег и плавно подходил к купальне на берегу. Теперь под ногами уже не чувствовалось острых камней, и Усач, выпустив мою руку, поплыл сам; плыл он медленно, словно прихрамывая, и загребал в сторону мелководья.

Остальные уже поджидали нас там, и вид у них был такой, словно они не уверены в том, что действительно видели все это собственными глазами.

— Эй, что там у вас случилось? — нетерпеливо спросил Мартышка, едва мы с Усачом рухнули на сухие плоские камни там, где рабочие бьют щебень, и стали осматривать свои ноги, сплошь покрытые порезами и ссадинами.

Я посмотрела на Усача. Он на мой взгляд не ответил. Лицо его, похоже, совсем одеревенело и было очень темным, сияла только кровавая ссадина на лбу, прямо над глазом — наверное, он ударился о ту островерхую скалу, когда цеплялся за нее.

— Так ты доплыла до Большой Впадины, Нгок? — голос Голливудского Красавчика дрожал от возбуждения. — По-моему, я тебя видел возле нее, только уж больно это далеко, я толком и не разглядел…

И я поняла: пора высказаться. Рассказать им всем, как я прикоснулась к краю Впадины — на самом деле прикоснулась, — кончиками пальцев дотронулась до нее, словно до какой-то сказочной рыбины, которую никому никогда не поймать, разве что во сне. Если я все это сейчас расскажу, то стану Генералом. А Усач отправится домой, к Папе Плезансу. И самый выгодный участок на берегу реки возле «Les Rapides» будет моим…

Усач так ни разу и не взглянул на меня. Словно запер на замок свое одеревеневшее лицо.

— Ну? — не выдержал Мартышка. — Значит, ты выиграла?

Ответила я не сразу. Сперва долго молчала, а потом сказала, качая головой:

— Нет. Я почти доплыла, но потом Глотка меня все-таки затянула, так что можешь считать, парень, что у нас ничья. Никто не выиграл.

Голливудский Красавчик, похоже, был разочарован.

— Эй, Нгок, — заметил он, — а где же твой магический зуб? Потеряла?

Я ощупала шею, заранее зная, что зуба там нет. Скорее всего, река решила взять его обратно; а может, просто дух рыбы-дьявола вернул себе свое…

В общем, мы по-прежнему работаем на реке. Все четверо: Усач, Мартышка, Голливудский Красавчик и я. Возникли, правда, некоторые сложности с Папой Плезансом, но Мама Жанна неожиданно встала на мою сторону — я тогда еще подумала: как это странно и совсем на нее не похоже; наверное, Папа Плезанс сам числился у нее в «черном списке» из-за какого-нибудь невыплаченного долга.

И река теперь снова наша; во всяком случае — пока; ну, не вся река, конечно, а та полоска берега, что тянется от «Les Rapides» до плоских скал, где бьют щебень. Работаем мы каждый день, но никто из нас больше ни разу не пытался доплыть до Большой Впадины и ее страшного омута. Думаю, когда-нибудь мы снова попробуем это сделать. Усач по-прежнему считается нашим Генералом, но больше уж так нами не командует. И я заметила, как с некоторых пор блестят глаза у Голливудского Красавчика — ясное дело, новый вызов Усачу бросит именно он. А вот я никогда уже этого не сделаю. С моей стороны было глупо даже предполагать, что и я могла бы стать Генералом в компании мальчишек; теперь я понимаю, что плохо уже и то, что я до сих пор стараюсь от них не отставать. И все же иногда я вижу, как они смотрят на меня, и читаю в их глазах восхищение, смешанное с ужасом; они прекрасно понимают, какую отчаянную попытку я тогда предприняла, какую великую победу почти одержала, и смутно чувствуют, что момент моей, почти завоеванной, славы окутывает какая-то тайна. Ничего, когда-нибудь, возможно, я снова эту славу завоюю!

А река по-прежнему всегда рядом, как говорит Мама Жанна; да, река всегда рядом — с ее сонным молчанием, с ее ужасной яростью, с ее несмолкающей песнью, которая все продолжается, продолжается и продолжается вечно, включая в себя все магические заклинания, все сны, все сказки и истории, что зародились в самом чреве Африки и теперь плывут в открытое море, влекомые могучим течением Конго.

Фейт и Хоуп[7] улетают на юг

В свой сборник «Jigs and Reels» я включила рассказ «Фейт и Хоуп идут по магазинам» — это история о двух достойных и сильных духом пожилых дамах, живущих в доме престарелых. Мне эти две старушки очень полюбились, и если судить по количеству писем о них, которые я получила, полюбились они и многим моим читателям. С тех пор я еще несколько раз их навещала и, возможно, буду навещать еще.

Как это мило, что вы к нам заглянули, ведь далеко не каждый станет тратить свое драгоценное время на разговоры с нами, болтливыми старушонками, которым больше и заняться-то нечем. И все-таки даже здесь всегда что-нибудь да происходит; здесь — это в доме для престарелых «Медоубэнк». У нас что ни день разыгрываются настоящие спектакли — то драма, то трагедия, а то и фарс. Уверяю вас, в этом отношении наш «домашний театр» ничуть не менее интересен, чем театры фешенебельного Уэст-Энда; я часто повторяю это своему сыну Тому, который забегает ко мне раз в неделю и каждый раз торопится поскорее умчаться. Мне он приносит цветочки, купленные на автомобильной заправке (обычно это хризантемы, которые, к моему большому сожалению, стоят довольно долго), и, разумеется, вываливает кучу всяких сплетен о том мире, что находится за стенами нашего прибежища.

Ну, нет, не совсем так… тут я немного переборщила. Рассказы Тома скорее похожи на букеты, которые он мне приносит: разумные, совершенно лишенные фантазии и довольно скучные. Но ведь он все-таки действительно каждую неделю ко мне приходит, благослови его Бог, и это для меня самое важное; тем более в условиях нашего дома, где гости бывают так редко. И потом, мой Том выгодно отличается от большей части этих гостей — с их жизнью, похожей на мыльную оперу, с их нескрываемой гордостью теми должностями, которых они достигли, с их почти трогательной уверенностью, что в шестьдесят лет жизнь кончается (или, по крайней мере, должна закончиться), с их отвратительными, всем надоевшими ограничениями, которыми они сами себя окружили и старательно ото всех прячут. Уж мы-то с Хоуп хорошо это знаем.

Вы ведь знакомы с Хоуп? Ну, конечно. Для нее, слепой, ваши визиты — по-моему, еще большая радость, чем для меня. Здесь нас, конечно, пытаются чем-то развлечь, но, если ты когда-то была профессором Кембриджа, любила ходить по театрам, посещала коктейли, майские балы и рождественские концерты в «Кингз»,[8] тебе никогда не доставят настоящего удовольствия здешние развлечения, вроде игры в бинго по вечерам во вторник. С другой стороны, постепенно мы все-таки приучаемся ценить маленькие удовольствия (в основном самые простые, самые обычные), ибо, как говаривал один француз, приятель Хоуп, даже Сизифа можно представить себе счастливым. (Сизиф, если вы случайно не знаете, — это человек, которого боги навечно приговорили вкатывать на гору тяжеленный камень.) Я, конечно, не такая интеллектуалка, как Хоуп, но, кажется, все же понимаю, что этот француз имел в виду. Он хотел сказать, что нет ничего такого, к чему нельзя было бы привыкнуть — со временем, конечно.

Разумеется, в таком месте, как «Медоубэнк», всегда найдутся недовольные. Вот, например, Поляк Джон — его фамилию никто толком произнести не способен, — так он никогда и слова доброго ни для кого не найдет. Или, скажем, мистер Браун — у него вполне приличное чувство юмора, хоть он и немец; однако он каждый раз впадает в депрессию, стоит ему посмотреть по телевизору фильм про войну. Или миссис Суотен — ей все завидуют, потому что к ней каждую неделю приезжает сын с женой и детьми и забирает ее отсюда, да и внуки все время навещают, и невестка ее, очень милая женщина, постоянно приходит, да еще и с подарками, — но она вечно ворчит, жалуется и стонет: и скучно ей, и дети редко приходят, и пищеварение не в порядке, и еда в этом доме ужасная, и никто не представляет, как ей приходится страдать.

Миссис Суотен — единственный человек (если не считать Лоррен, нашей новой сиделки), способный вывести из себя даже Хоуп. Но ничего, мы с Хоуп и с этим как-то справляемся. По примеру Сары, героини детской книжки «Маленькая принцесса» (Хоуп очень любила в детстве «Маленькую принцессу», и месяц назад я в очередной раз прочитала ей эту книжку вслух — сразу после того, как мы закончили «Лолиту»), мы стараемся не позволять всяким живущим рядом с нами «миссис Суотен» отравлять нам жизнь и пытаемся — по мере возможности, конечно, — радоваться любой мелочи. В общем, мы бы очень хотели вести себя как настоящие принцессы, хотя никакие мы, разумеется, не принцессы.

Впрочем, бывают и в нашей жизни приятные исключения. На этой неделе, например, 10 августа, нам предстоит поездка к морю. Каждый год в августе всех обитателей «Медоубэнк» запихивают в бокастый оранжевый туристический автобус — вместе с грудой одеял, корзинами для пикника, бидонами с чаем и молоком, а также дежурными сиделками, веселыми или встревоженными, в зависимости от темперамента, — и мы отправляемся в Блэкпул;[9] Хоуп называет наш автобус «экспресс Несдержанность».

Я всегда любила Блэкпул. Мы ведь, знаете ли, каждый год туда ездили, когда Том был маленьким. Помнится, я лениво за ним присматривала, а он спокойно играл себе в крошечных озерцах, сохраняющихся в углублениях скал после отлива. Питер тем временем спал на теплом сером песке, и волны, вздыхая, набегали на берег и отступали, шурша по гальке. Тогда Блэкпул был поистине нашим местом; мы всегда останавливались в одной и той же дешевой гостинице, где все нас хорошо знали, и миссис Нимз всегда готовила нам на завтрак яичницу с беконом, любовно воркуя над Томом, который «так сильно вырос». У нас там была «своя», привычная чайная-кондитерская, куда мы ходили пить горячий шоколад после купания в холодном море, и «своя» любимая забегаловка под названием «Счастливая пикша», где мы всегда ели на ланч фиш-н-чипс. Возможно, именно поэтому я по-прежнему люблю Блэкпул с его длинной полосой пляжей, парадным шествием магазинов, с его пирсом и волноломом, о который при высоком приливе разбиваются такие огромные волны, что брызги порой долетают до шоссе. Хоуп любит Блэкпул, так сказать, за неимением лучшего; и я легко могу себе представить, что Блэкпул для нее — это в определенном смысле ступенька вниз, поскольку она привыкла проводить отпуск на Ривьере; только сама Хоуп никогда так не скажет; она всегда с нетерпением ждет поездки к морю — испытывая, по-моему, не меньший энтузиазм и не меньшее возбуждение, чем я. Вот почему нам оказалось особенно трудно пережить жестокое разочарование, когда Лоррен объявила, что в этом году мы с Хоуп в Блэкпул поехать не сможем.

Лоррен — это новенькая сестра-сиделка; блондинка, естественно, довольно-таки ядовитого оттенка с обведенными контурным карандашом губами и вечным запахом «Сочной фруктовой» жвачки. Лоррен сменила Келли, сестричку несколько туповатую, но совершенно безвредную, и быстро стала любимицей Морин, нашей заведующей. У Лоррен тоже есть свои любимчики, среди которых мы с Хоуп, разумеется, не числимся. Когда Морин уезжает куда-нибудь по делам (что случается примерно раз в неделю), всем в доме заправляет именно Лоррен; собственно, заботы ее сводятся к тому, что она сидит в комнате отдыха и пьет чай с бисквитами, «способствующими пищеварению», или начинает всех будоражить и стравливать. Миссис Суотен, ее большая поклонница, утверждает, что Лоррен — единственный по-настоящему разумный человек в «Медоубэнк», хотя мы с Хоуп давно заметили, что все их разговоры вертятся преимущественно вокруг сына миссис Суотен, отнюдь не заслуживающего такого внимания, и, самое главное, наследства, которое он может получить после смерти миссис Суотен. Насколько я сумела понять, получить он должен невероятно много, и что в итоге? А в итоге Лоррен, которая не проработала у нас в доме и двух месяцев, сумела убедить миссис Суотен, что сын «совершенно ее забросил».

«Охотница за „скорой помощью“»— так с отвращением называет ее Хоуп. Эти хищницы иной раз встречаются в таких местах, как «Медоубэнк»; девицы вроде Лоррен незаметно втираются в доверие к старикам, льстят недовольным и медленно впрыскивают в их души свой яд. И люди привыкают к этому яду, как к наркотику, и со временем приобретают даже некоторую зависимость от него; собственно, примерно то же самое происходит и со зрителями тех ядовитых «реалити-шоу», которыми так увлекается Лоррен. Меркнут маленькие удовольствия, и человек начинает думать, что куда большее удовольствие можно получить, жалея себя, постоянно жалуясь на жизнь или делая гадости соседям по дому престарелых. Так действует Лоррен; и хотя Морин — тоже отнюдь не добрая самаритянка со своим нелепым рождественским весельем и пустой улыбкой во весь рот, как у подвыпившего моряка, она все же бесконечно лучше, чем Лоррен, которая считает нас с Хоуп «чересчур умными» и с помощью разных закулисных интриг пытается лишить нас даже тех маленьких радостей, которые у нас еще остались.

Например, поездки в Блэкпул.

Позвольте объяснить. Несколько месяцев назад нам с Хоуп удалось сбежать — мы всего лишь на денек съездили в Лондон, только и всего, — но для персонала «Медоубэнк» это было почти равносильно бегству из тюрьмы. Случилось это еще до назначения Морин — и тем более до появления Лоррен, — но я уверена: сама мысль о подобном нарушении правил способна сразу вызвать у Морин праведный гнев. Как, впрочем, и у Лоррен, но по иной причине; она, кстати, теперь то и дело повторяет нам слащавым тоном злой воспитательницы детского сада, как гадко с нашей стороны было убежать из приюта, как все из-за нас беспокоились и что хорошим уроком нам послужит то, что мы пропустили возможность записаться на августовскую поездку в Блэкпул, а потому нам придется остаться дома под присмотром санитара Криса и Печального Гарри, исполняющего у нас обязанности медбрата.

«Записаться» — прелесть какая! Да нам никогда не нужно было записываться, и никаких списков для однодневной поездки никто никогда не составлял. Впрочем, когда к власти пришла Морин, все переменилось; постоянно стала звучать тема Здоровья и Безопасности; стал учитываться уровень страховки; возникла необходимость подписывать какие-то разрешительные документы — в общем, теперь требуется пройти целую административную процедуру, даже если речь идет о какой-нибудь коротенькой экскурсии или развлекательной поездке.

— Извините, девочки, у вас была возможность попасть в список, но вы ее упустили, — ласково заключила Лоррен. — Правила есть правила, и вы, конечно же, не можете надеяться, что Морин сделает для вас исключение.

Должна признаться, мне вообще не нравится эта затея с разрешениями буквально на все, которые должен подписывать мой сын Том, — уж больно это напоминает времена, когда он приносил из школы мне на подпись бесконечные бланки разрешений и требовал, чтобы я его отпустила то на экскурсию во Францию, то кататься на лыжах в Италию. Дело в том, что подобные поездки мы с мужем могли себе позволить с большим трудом, но все же старались найти на них деньги, потому что Том был хорошим мальчиком и явно делал успехи; кроме того, нам вовсе не хотелось выставлять его перед друзьями в жалком виде. Теперь, разумеется, Том проводит отпуск в самых разных уголках земного шара — в Нью-Йорке, во Флориде, в Сиднее, на острове Тенерифе, — хотя по-прежнему обязан каждый раз приглашать в эти поездки и меня. Он, знаете ли, никогда не обладал развитым воображением и даже представить себе не может, бедный мальчик, что я, может, только и мечтаю со свистом скатиться по piste noir[10] в Валь-д’Изер, или послушать в Венеции посвященную мне серенаду, или понежиться в гамаке на Гавайях в обнимку с двумя гавайцами. Мне кажется, Том по-прежнему уверен, что Блэкпул — это предел моих мечтаний.

Что же касается Хоуп… Ну, Хоуп вообще крайне редко выплескивает свои чувства наружу. Я, конечно, кое-что замечаю — но только потому, что знаю Хоуп лучше кого бы то ни было и не сомневаюсь: вряд ли она доставит этой садистке Лоррен хоть каплю удовольствия.

— Блэкпул? — переспросила она высокомерным тоном кембриджского профессора. — Что вы, Лоррен, мне куда приятней спокойно посидеть в гостиной и выпить чашечку чая. У нас, знаете ли, была вилла в Эзе-сюр-Мер, это на Французской Ривьере, и мы втроем ездили туда дважды в год, пока Прис не выросла. В те времена это было очень милое тихое местечко — никакой толпы, никаких киношников, никаких знаменитостей, не то что сейчас. Мы даже, чтобы совсем уж не заскучать, время от времени совершали вылазки в Канны, если там, скажем, устраивали прием, на который нам действительно хотелось пойти. Однако по большей части предпочитали проводить время у себя на вилле, купаться в своем бассейне или совершать прогулки на яхте, принадлежавшей нашему приятелю Ксавье, — он, кстати, дружил с Кэри Грантом,[11] и порой мы с Кэри…

К этому времени у меня уже не хватило сил сдерживаться, и я начала так хохотать, что чуть не разлила чай.

— Все в порядке, — с трудом выговорила я, беря Хоуп за руку. — Она ушла.

— Это хорошо, — сказала Хоуп. — Терпеть не могу выпендриваться, как выражались мои студенты, но порой обстоятельства…

Я видела, что Лоррен исподтишка наблюдает за нами, устроившись в самом дальнем углу комнаты отдыха; на лице ее отчетливо читалось крайнее раздражение.

— Но порой обстоятельства того требуют, — закончила я, все еще усмехаясь. — Хотя бы для того, чтобы посмотреть, как у этой особы изменится выражение лица.

Хоуп, которая посмотреть на это, разумеется, не могла, улыбнулась и сказала, ловко налив себе чаю в здешнюю чашку:

— Значит, на этот раз никакого Блэкпула. Ну, ничего, у нас еще, слава богу, следующее лето впереди. Подай мне, пожалуйста, Фейт, это проклятое печенье, «способствующее пищеварению».

Следующее лето… О том, что будет следующим летом, хорошо рассуждать, когда тебе двадцать пять, но в нашем возрасте до следующего лета смогут дожить отнюдь не все обитатели этого дома. Мы-то с Хоуп еще держимся, а вот миссис МакАлистер, например, уже с трудом соображает, какой сегодня день недели; а мистеру Баннерману, у которого легкие были прямо-таки изрешечены пулями, приходится по ночам подключать специальный аппарат, чтобы он мог хоть как-то дышать, однако он до сих пор курит, как паровоз, этот сквернослов и старый пьяница, потому что, по его собственным словам, кому, черт возьми, это надо — жить вечно?

Кроме того, я чисто случайно знаю, как много значат для Хоуп наши редкие поездки к морю. О, разумеется, я и сама очень радуюсь этим поездкам, хотя многое из того, что я так хорошо помню, в Блэкпуле уже исчезло. «Счастливая пикша», например, превратилась в ирландский паб, а дешевые гестхаусы уступили место дорогим современным гостиницам. К счастью, Хоуп ничего этого попросту не видит, а потому избавлена от подобных мелких разочарований. Она по-прежнему с наслаждением вдыхает в Блэкпуле типично английские запахи морского побережья — смешанный аромат морской соли, нанесенного приливами ила, бензина, жареной рыбы, масла для загара и сахарной ваты. Она с наслаждением слушает шепот волн, набегающих на галечный пляж, крики детей, шлепающих босиком по кромке воды. Ей приятно чувствовать под босыми ногами морской песок — я-то в своем инвалидном кресле никак не могу поводить ее по песочку, а вот Крис всегда с ней гуляет, подводя ее к самой воде, — и слушать податливый хруст щебня на дорожке, ведущей на пляж. Она радуется нашему общему пикнику — его всегда устраивают в одной и той же части пологого пляжа, где можем легко спуститься к воде даже мы, колясочники, — чаю из термоса, двум аккуратным, в четвертушку ломтя, сэндвичам (всегда одинаковым, чтобы не вызвать аллергии: один с тунцом, один с яйцом) и одному-единственному розовенькому пирожному, на девять десятых состоящему из сахара и украшенному ярко-красной синтетической половинкой вишенки; примерно такие пирожные нам покупали в детстве ко дню рождения. Хоуп нравится подбирать у самой воды ракушки — крупные, толстостенные, типично английские ракушки с чешуйчатыми створками и порослью других мелких ракушек-«пассажиров», а внутри такие гладкие, перламутровые — и складывать в карман округлые голыши, обкатанные морем.

То, чего она не видит, я всегда могу ей описать, хотя Хоуп многое подмечает гораздо лучше меня. И это отнюдь не связано с каким-то шестым чувством или чем-то подобным; просто она умеет на полную катушку использовать то, что у нее еще осталось в распоряжении.

— Ничего страшного, все будет хорошо, — утешила она меня, когда я снова пожаловалась, что нас оставили за бортом. — Мы прекрасно без этого обойдемся. Вспомни Сару…

Вспомни Сару. Легко сказать! Несправедливость того, как с нами поступили, не давала мне спать всю ночь; мерзкая мелкая несправедливость. «Правила есть правила», — сказала Лоррен, но мы обе прекрасно поняли, почему нас лишили удовольствия, наказав, точно детей, пойманных за сараем с сигаретой. Все это имело самое непосредственное отношение к власти над людьми, которых легко можно запугать, подчинить себе; и Лоррен, как прочие грубияны и задиры, сама будучи слабой, любила полюбоваться слабостью других. Разумеется, у нас хватило ума не показать ей, насколько мы расстроены. Только Веселый Крис это заметил — и очень рассердился из-за нас, хотя помочь нам ничем не мог. Мы даже Морин не стали жаловаться — хотя я сомневаюсь, что обращение к ней могло хоть что-то изменить. Мы просто сидели и мирно беседовали о Ривьере; о запахе тимьяна, который волнами наплывает с холмов; о том, сколькими волшебными оттенками синего и голубого обладает вода в Средиземном море; о макрели, поджаренной на решетке; о вкусных холодных коктейлях, которые так приятно пить, сидя на краю бассейна; о девушках в бикини из яркой материи в горошек, которые в изысканных позах возлежат в шезлонгах на палубе яхты с поднятыми парусами, похожими на крылья фантастической птицы…

Только Крис знал правду. Веселый Крис с серьгой в ухе и густыми патлами, стянутыми сзади в хвост. На самом деле он даже санитаром здесь не считался — хоть и выполнял работу медбрата за жалкие ползарплаты, — зато мы любили его больше всех; он, единственный из всего персонала, действительно по-дружески с нами беседовал и считал, что мы такие же полноценные люди, как и все остальные.

— Не повезло вам, Буч, — только и сказал он, услыхав, что мы с Хоуп никуда не едем; но в том, как он это сказал, было куда больше искреннего сочувствия, чем во всех сладеньких разъяснениях Лоррен. — Похоже, нам тут вместе торчать, — с улыбкой прибавил он, — я ведь тоже угодил в список нежелательных элементов.

Эти слова заставили меня улыбнуться. Лоррен нашего Криса терпеть не может, зато его любят все остальные обитатели нашего дома, хоть он и не настоящий медбрат; меня он называет Буч, а Хоуп — Санденс,[12] никогда не пресмыкается перед начальством и не выказывает особого уважения тем, кто выше по должности, хотя они, наверное, именно этого и ожидают от человека, оказавшегося в его положении.

— Ничего, зато мы с вами вдоволь всяких старых песен попоем, верно?

Крис часто поет нам, когда не слышит начальство, — и рок-баллады, и арии из мюзиклов, и веселые песенки из старых водевилей, которым научился от своей бабушки. Голос у него весьма приятный, и он знает все старые хиты, а однажды — и это видели многие — он покружил меня в вальсе вместе с моим инвалидным креслом, и я так смеялась, что у меня даже голова закружилась; но при этом, какую бы чушь он ни нес, я ни разу не заметила в его поведении ни капли того унизительного, доброжелательно-снисходительного отношения, которое постоянно чувствуется у таких людей, как Морин и Лоррен.

— Спасибо, Кристофер, это будет просто чудесно, — с улыбкой сказала Хоуп, и Крис ушел обнадеженный тем, что все-таки сумел нас немного развеселить. Увы, на самом деле все обстояло куда печальней. Хоуп, конечно, никогда бы в этом не призналась, но я-то видела, как ужасно она огорчена. И дело было не в комфортабельном автобусе, не в термосах с чуть теплым чаем, не в том волшебном — из детства — пирожном с вишенкой, не в сладостном прикосновении босых ног к влажному морскому песку, не в соленом запахе моря. И даже не в том, что с нами разговаривали, как с малыми неразумными детьми. Главным было то, что нас попросту оставили за бортом; бросили и уехали. Блэкпул давал все же некую иллюзию свободы, надежду на досрочное освобождение из этой тюрьмы; спасением был уже сам тамошний воздух, легкая летняя атмосфера курортного приморского городка, веселая шумная толпа молодых людей на улицах, спешащих по своим делам. В атмосфере «Медоубэнк» всегда, знаете ли, чувствуется этакий специфический запах, точнее, смесь запахов — цветочного освежителя воздуха, вареной капусты, как в школьной столовой, и того, что почти всегда ощущается в таких местах, где бок о бок живет много немолодых и даже совсем дряхлых людей: пыльного, затхлого запаха старости. Хоуп каждый день пользуется духами «Шанель № 5» и утверждает, что только благодаря им избегает этого старушечьего запаха. В общем, я прекрасно понимала, каково ей сейчас.

А когда настал день поездки в Блэкпул, мы, затаив глубоко в душе ощущение полной заброшенности и отчаяния, смотрели, как обитатели дома собираются в дорогу; но мы обе, наверное, предпочли бы умереть, чем позволить кому бы то ни было заметить нашу тоску. Старички и старушки чистили и проветривали свои летние пальто (в «Медоубэнк» считается шикарным, если даже в самые жаркие дни, выходя из дома, непременно надевать пальто, шляпу, шарф и перчатки), укладывали вещи в дорожные сумки, рассовывали по карманам запасные носовые платки, выкладывали на видное место зонты и вставляли зубные протезы; словом, делали множество самых разнообразных вещей, которые казались им абсолютно необходимыми для того, чтобы провести один день на морском побережье.

Миссис Суотен с дамской сумочкой в руках бросила на меня выразительный взгляд и сказала:

— Говорят, сегодня на побережье все двадцать пять. Почти как на Средиземном море!

— Как приятно, — тут же откликнулась Хоуп. — Только мы с Фейт жару не любим. Когда слишком жарко, лучше, по-моему, остаться дома и посмотреть телевизор.

Миссис Суотен, которая целыми днями торчала у телевизора, смотрела мультфильмы про «Джерри-прыгуна», вызывавшие у нее все более сильное раздражение, даже зубами скрипнула от досады.

— Ну, это как вам будет угодно! — сказала она и, задрав нос, с достоинством проследовала к автобусу.

Поляк Джон некоторое время смотрел ей вслед, а потом сказал:

— Не слушайте ее. Наверняка снова дождь пойдет. Ничуть в этом не сомневаюсь. Стоит нам только поехать к морю, как непременно начинается дождь. Сам-то я не большой любитель моря, но любая поездка лучше, чем еще один день, проведенный в этом Освенциме, правда?

Мистер Браун, проходя мимо, услышал эти слова и обернулся. Мистер Браун — маленький, аккуратный, лысый человечек; он ходит, опираясь на палку, и очень любит поддразнивать Поляка Джона.

— Эх ты, невежа! — воскликнул он, бросив на него свирепый взгляд. — Разве ты не знаешь, что у меня отец погиб в Освенциме?

Подобное заявление Поляка Джона явно смутило. Впрочем, мы с Хоуп тоже впервые об этом услышали; мы трое так и уставились на мистера Брауна, думая, уж не произошли ли в его мозгу какие-то странные аберрации, как у миссис МакАлистер.

Но мистер Браун кивнул, словно подтверждая свои слова, и пояснил:

— Да, так и было. Он попросту напился вусмерть и свалился со сторожевой вышки. — С этими словами он удалился, оставив нас с Хоуп помирать со смеху, а Поляка Джона кипеть от ярости (далеко уже не впервые) и злобно глядеть ему вслед.

— Ну, если «дружеская» атмосфера во время поездки будет такова, — сказала я, — пожалуй, и впрямь лучше никуда не ездить.

— Согласна, — поддержала меня Хоуп. — Только представь себе — целых два часа торчать в битком набитом автобусе, где эта парочка без конца ссорится! Да там еще будут торчать Морин, Лоррен и миссис Суотен в придачу! Нет, я начинаю думать, что Сартр был прав, утверждая, что ад — это другие.

Иногда Хоуп забывает, что я незнакома с ее французскими коллегами. Хотя высказывание этого человека показалось мне весьма удачным. И все-таки, когда все обитатели «Медоубэнк» наконец собрались и были готовы к отъезду, мне снова стало не по себе и снова охватило ужасное чувство одиночества и заброшенности. Оранжевый автобус распахнул дверцы, первыми туда погрузились наши сиделки — маленькая Хелен, сердитая Клэр, страшно довольная собой Лоррен (да и пусть ее!) и, наконец, толстая Морин, которая чуть не лопалась от восторга и все блеяла: «Ну, разве не замечательно? Разве не замечательно?» — и, как кур, загоняла в автобус последних припозднившихся экскурсантов. Устроившаяся на заднем сиденье миссис МакАлистер, маленькая, высохшая, ясноглазая, все оглядывалась на нас в окошко и пищала, как птичка: «До свидания! До свидания!» — тоненьким возбужденным голоском. Наверное, думала, что ее везут домой. Может быть, именно поэтому она в этот теплый день напялила на себя практически весь свой гардероб — во всяком случае, я заметила три пальто, шотландский плед и два легких дождевика, коричневый и бледно-голубой; из всех оттопыренных карманов у нее торчали запасные туфли. Это было почти смешно, и я даже слегка усмехнулась, но стоило автобусу выкатиться на подъездную дорожку, стоило гравию заскрипеть под его мощными колесами — ах, этот звук так похож на шелест волн, набегающих на усыпанный галькой берег! — и я не сумела сдержать слез. Не сомневаюсь, что и Хоуп в эти минуты испытывала примерно те же чувства.

— Вспомни Сару, — шепнула я ей, прекрасно понимая, что в данном случае «Маленькая принцесса» нам не поможет. Наверное, и чай не смог помочь, но я все-таки налила нам обеим по чашке из большого чайника, стоявшего на столике у стены, а потом подъехала на своем инвалидном кресле к окну — окна у нас в гостиной фонарем — и стала смотреть на улицу.

Похоже, день предстоял очень долгий и очень тоскливый.

У чая был привкус рыбы. Так здесь часто бывает, особенно если чай перестоится, и я отставила чашку. Хоуп подошла и села со мною рядом; вдоль стены тянулись особые перила, позволявшие ей, слепой, самостоятельно передвигаться. Довольно долго она сидела, не говоря ни слова, пила этот отвратительный, пахнущий рыбой чай и с наслаждением подставляла лицо теплым лучам утреннего солнца.

— Ну что ж, Фейт, — промолвила она наконец, — вот мы и остались с тобой вдвоем.

И это была чистая правда. В «Медоубэнк Хоум» нет специального больничного крыла, и каждый, кому необходима ежедневная медицинская помощь, вынужден обращаться в госпиталь при монастыре Всех Святых, это на нашей же улице, только чуть дальше. Я и сама как-то посещала эту больницу, когда у меня был затяжной бронхит; а мистер Баннерман был и вовсе вынужден ходить туда каждую неделю на осмотр. Но сегодня даже мистер Баннерман уехал к морю, и в доме, кроме нас, остались только дежурная Дениза, медбрат Печальный Гарри (на крайний случай) и Крис; но Крису Морин надавала столько поручений на время своего отсутствия (вымыть окна, поменять перегоревшие лампочки, взрыхлить и выполоть клумбы), что я сильно сомневалась, что мы хотя бы к вечеру сумеем его увидеть.

До полудня все шло именно так, как я и предполагала. Принесли и унесли чай; затем подали ланч (запеканку с творогом), которую мы поковыряли без особой охоты. Здесь время вообще течет иначе, чем во внешнем мире, но сегодня оно текло, казалось, как-то особенно — невыносимо! — медленно. Обычно в полдень по телевизору показывают какой-нибудь фильм, но сегодня даже фильма не было; на экране толпились какие-то скучные люди, которые жаловались на своих родственников, примерно как наша миссис Суотен. Хоуп держалась изо всех сил, но к двум часам даже она утратила способность вести со мной бесконечные разговоры ни о чем, и мы с ней торчали в гостиной, точно две держалки для книг на полке, и мечтали, чтобы этот день поскорее кончился и по гравию вновь зашуршали колеса автобуса. Однако я понимала, что и тогда будет еще не конец. Еще придется выслушивать их рассказы, что они видели и что делали. Выезды за пределы «Медоубэнк» у нас крайне редки, и эта поездка к морю наверняка на ближайшие полгода обеспечит всех пищей для сплетен и сладких воспоминаний — помните-как-в-тот-раз-в-Блэкпуле? — меня уже заранее тошнило при одной мысли об этом. Хоуп явно одолевали те же предчувствия; на самом деле Хоуп гораздо чаще в большей или меньшей степени приходится сталкиваться с бестактными восклицаниями наших безмозглых «благожелательных» соседей: «ах-дорогая-если-бы-вы-только-могли-это-видеть!» — которыми они каждый раз напоминают ей, что она слепая.

И вдруг, глянув на нее, я обратила внимание на то, какое у нее лицо. Мне даже показалось, что она плачет — хотя Хоуп никогда не плачет. А вот сама я и впрямь плакала. Беззвучно, конечно. Но Хоуп все равно сразу это почувствовала и взяла меня за руку. Нет, подумала я, наверное, я все-таки ошибалась, наверное, оно все-таки существует, это шестое чувство. Мы сидели так довольно долго — а потом я была просто вынуждена позвать Печального Гарри, чтобы он отвез меня в ванную комнату, где я могла бы умыться.

Вернувшись в гостиную, я обнаружила, что вместе с Хоуп меня ждет Крис.

— Привет, Буч! — сказал он, широко улыбаясь, и я мгновенно приободрилась. Есть в Крисе что-то такое, отчего у человека сразу становится легче на душе; порой ему достаточно сказать какую-нибудь ерунду, а тебя словно веселая танцевальная мелодия подхватывает. В детстве я страшно любила кататься на карусели, которую устанавливали на ярмарке, и с наслаждением, смеясь, без передышки совершала круг за кругом на двухместном сиденье в виде огромной чаши. Вот Крис иногда пробуждает в моей душе примерно такие же чувства, как та карусель. Наверное, потому, что он еще очень молод — хотя, с другой стороны, мой сын Том никогда у меня подобных чувств не вызывал, даже когда ему было двадцать.

— Вы уже покончили со всеми своими делами, Крис? — спросила я. Я прекрасно знала, как много у него на сегодня всяких поручений, но все же надеялась, что он сумеет уделить нам хотя бы несколько минут.

— Я целиком в вашем распоряжении, моя дорогая, — с улыбкой ответствовал он и так лихо раскрутил меня в моем инвалидном кресле, что Печальный Гарри даже слегка испугался. — Между прочим, я тут вам кое-что принес. — И небрежным взмахом руки он отослал Гарри прочь: — Это секрет, Гарри, так что катись-ка отсюда.

Печальный Гарри в притворной обиде закатил глаза и ушел. Он тоже парень неплохой — правда, не такой веселый, как Крис, но и до противной зануды Лоррен ему далеко, — и я заметила, как он улыбнулся, закрывая за собой дверь.

— Секрет? — переспросила Хоуп с улыбкой.

— Вы еще спрашиваете! Для начала, Буч, гляньте-ка повнимательней. — И он высыпал мне на колени целую груду блестящих журналов и брошюр. Альгамбра, Вест-Индия, Ривьера, острова Кука — вот что было рассыпано у меня на коленях! Я видела лагуны с песчаными пляжами, чудесные заливчики, заросшие белыми лилиями, яхты, SPA-бассейны, резные деревянные блюда, полные тропических фруктов — ананасов, кокосов, манго, папайи…

В том, что касается чтения, наши с Хоуп вкусы несколько разнятся: она предпочитает книги, а я всегда питала слабость к глянцевым журналам. Чем больше глянца, тем лучше. Я люблю репортажи с презентаций высокой моды или с роскошных приемов в саду под открытым небом; фотографии новейших моделей автомобилей и дизайнерской обуви. Я даже слегка пискнула от восторга, увидев все эти блестящие обложки, а Крис рассмеялся и сказал:

— Это еще не все. Закройте-ка глаза.

— Что?

— Закройте глаза. Обе. И не открывайте, пока я не разрешу.

И мы закрыли глаза, чувствуя себя совершеннейшими детьми, и это было удивительно приятное ощущение. Несколько минут Крис совершал вокруг нас какие-то действия; я слышала, как он что-то убирает и что-то ставит на пол; потом чиркнул спичкой; звякнуло стекло; зашуршала бумага; послышалась целая череда загадочных щелчков и стуков, которые я распознать не сумела. Наконец я почувствовала, что он толкает мое кресло снова в сторону эркера; еще секунда, и он перетащил туда же кресло Хоуп и усадил ее. Я чувствовала теплое прикосновение солнечных лучей к моим волосам и нежное дуновение ветерка, а откуда-то из-за открытого окна доносилось монотонное гудение пчел.

— О’кей, дамы, — сказал Крис. — Открывайте глаза. Мы отправляемся.

Мы сидели в эркере спиной к окну, и послеполуденное солнце освещало комнату, словно волшебный фонарь. Повернув голову, я увидела, что Крис успел подвесить к люстре в холле несколько резных подвесок из цветного стекла, и лучи отраженного света пестрыми зайчиками плясали по простеньким обоям. Он также прикрепил к стенам несколько ярких постеров (хотя правила «Медоубэнк» это строжайше запрещали): белые дома под пурпурным закатным небом; зеленые острова, сфотографированные с воздуха и похожие на танцовщиц фламенко, трясущих своими юбками; обнаженные по пояс молодые красавцы, топчущие в огромных чанах зеленый виноград. Я громко рассмеялась — настолько все это было нелепо — и увидела, что Крис ставит на буфет четыре глазурованных свечи и зажигает их (нарушая тем самым еще одно незыблемое правило «Медоубэнк»). На свечах я сумела прочесть какое-то иностранное слово — Diptyque,[13] — которого не поняла. От свечей исходил приятный слабый аромат.

— Это ведь тимьян, верно? — услышала я голос Хоуп. — Ну да, дикий пурпурный тимьян! В Изе за нашим домом и чуть выше все склоны зарастают этим тимьяном, так что летом нас постоянно сопровождал его запах. Ох, Кристофер, и где только вы его разыскали?

Крис усмехнулся.

— Я решил, что сегодня нам не вредно было бы слетать на побережье. В Италии август слишком жаркий, а на Ривьере народу полным-полно. Остается Прованс? Но он, пожалуй, чересчур британский. А Флорида чересчур американская. Вот мне и подумалось: а что, если нам немного погулять по большой белой дюне в Аркашоне, которая полого спускается к берегу Атлантического океана? Или просто посидеть там в тени сосен, слушая треск сверчков и далекий гул моря? Вы, кстати, слышите шум волн?

И я действительно услышала шепот морских волн, набегающих на берег, и их негромкое шипение, когда они отступают назад, словно набрав полный рот мелких камешков; услышала стрекот сверчков, ощутила дуновение ветра над головой…

Гипноз? Не совсем; я успела заметить, как Крис включил магнитофон, всегда стоявший у нас в комнате отдыха; из четырех больших динамиков как раз и доносились звуки моря и ветра. Крис, перехватив мой взгляд, усмехнулся:

— Ну что, нравится?

Я молча кивнула: говорить я была не в состоянии.

— А еще пахнет лавандой… — мечтательно промолвила Хоуп. — Голубой лавандой, которую мы любили зашивать в подушки. И травой — скошенной травой! — и зреющими фигами…

Наверное, Крис зажег еще какие-то ароматические свечи, подумала я; впрочем, у Хоуп обоняние всегда было куда лучше моего; я-то вообще едва различала все эти запахи. Зато отлично слышала гул моря, и шум сосен, и пронзительные крики птиц в поднебесье, таком же горячем и голубом, как на фотографиях в рекламных проспектах…

А Крис, опустившись перед нами на колени, разул нас — сперва Хоуп, потом меня. Туфли у нас были неброского, разумного, коричневого цвета, не особенно красивые, конечно, зато легко снимались и надевались — такие туфли в «Медоубэнк» носили все. Крис отшвырнул их (ах, правила, правила!), и они пролетели через всю комнату, а он быстро куда-то сходил и вернулся с квадратным тазом, полным воды, которая тяжело плескалась через край. Он подставил таз с водой Хоуп под ноги и предупредил:

— Боюсь, вода в Атлантике даже летом несколько холодновата. — Только тут я увидела, что в тазу не только вода, но и довольно много плоских округлых камешков, какие часто встретишь на морском берегу. Хоуп с наслаждением опустила в воду свои босые старые ноги, и лицо ее вспыхнуло от нежданной радости.

— Ой! — вырвалось у нее. И в голосе послышались интонации пятнадцатилетней девочки, чуть задыхающейся от волнения и ярко разрумянившейся.

Крис сиял во весь рот.

— Не волнуйтесь, Буч, вечная моя любовь, — сказал он мне и снова куда-то ушел, бросив на ходу: — О вас я тоже, разумеется, не забыл.

Таз, который он принес для меня, был полон мягкого, сухого, рассыпчатого песка, который щекотал мне пальцы и слегка похрустывал под пятками. Я с наслаждением зарыла стопы в песок — ими я еще могла немного двигать, хотя с тех пор, как я ухитрялась выделывать сложные танцевальные па, прошло уже столько лет, что и вспомнить страшно, — и мысли мои унеслись в сладостные времена моего детства; мне снова было пять лет, и пляж в Брэкпуле снова был двадцать миль в длину, и летние облака казались мне клочьями чудесной сахарной ваты…

— После сытного ланча вы вряд ли успели проголодаться, — продолжал между тем Крис, — но я подумал, что надо все же попробовать предложить вам кое-что — вдруг понравится. — И откуда-то из очередной волшебной пещеры Аладдина, прятавшейся за стеной нашей гостиной, он притащил поднос с чудными яствами. — Конечно, не шампанское с черной икрой, — сказал он, — это мне не по карману, но я очень старался.

И это было заметно: там были чудесные канапе с оливками, сливочным сыром и тоненькими ломтиками семги; шоколадные пирожные и мягкое сливочное мороженое с манго и клубникой; ледяные коктейли с виски и маринованными маслинами (уж это-то было определенно против всяких правил!) и желтый лимонад; но лучше всего было то, что на подносе я не увидела ни сэндвичей с тунцом и яйцом, ни розовых «волшебных» пирожных с синтетической вишенкой!

Мне и в голову не приходило, что я настолько голодна. Мы с Хоуп прикончили все до последнего крекера! А потом снова с наслаждением шлепали по воде и песку, а Крис поднял крышку старого рояля, на котором, кроме него, по-моему, никогда никто не играл, и мы втроем спели все наши старые любимые песни: «An Eighteen-Stone Champion», «You Know Last Night» и т. п., а потом Крис и Хоуп исполнили знаменитую песню Эдит Пиаф «Non, Je Ne Regrette Rien», после чего мы обе вдруг почувствовали себя настолько усталыми, что как-то незаметно уснули, а когда проснулись, то оказалось, что Крис успел унести и пустой поднос, и тазы с водой, песком и камешками и снял со стен постеры, а с люстры — цветные подвески.

И только магнитофон был все еще включен (должно быть, Крис успел перемотать пленку, пока мы спали). Свечи он тоже унес, но в комнате еще чувствовался их аромат — скошенной травы, зреющих фиг, лаванды и тимьяна; и этот аромат совершенно перекрывал тот характерный запах, что вечно царит в «Медоубэнк»; а когда я вернулась к себе в комнату, то нашла там все принесенные им рекламные проспекты и журналы; они были аккуратно засунуты за книги, стоявшие на полке, а на книгах лежала записка от Криса.

«С возвращением», — было написано в ней.

Я вернулась в гостиную как раз вовремя: почти сразу же мы с Хоуп услышали, как на подъездную дорожку сворачивает прибывший автобус. Хоуп бережно вынула из магнитофона кассету и спрятала ее в карман платья. Поджидая остальных, мы с ней не произнесли ни слова, но крепко держались за руки и улыбались. Вскоре появились и все наши друзья: Поляк Джон, миссис МакАлистер, мистер Баннерман, мистер Браун и бедная миссис Суотен, которая тут же принялась жаловаться: она потеряла на берегу свой кружевной платочек, в туфли у нее насыпалось слишком много песку, солнце палило так нещадно, что у нее наверняка тепловой удар, и в целом, сказала она, все было просто отвратительно, и никому не было дела до ее ужасных страданий. В общем, если б она только знала…

В царившей в гостиной суматохе никто не заметил, что и у нас тоже туфли в песке. Никто не обратил внимания на то, что мы обе без малейшего аппетита ковыряем вилкой «праздничные» котлеты, поданные на обед, — разве что Печальный Гарри как-то странно на нас посматривал, но Гарри болтать не любит, — и никому, похоже, не было дела до того, как рано мы обе улеглись спать. Хоуп сразу же после обеда удалилась к себе, чтобы насладиться ароматом свечей, которые Крис сунул ей в прикроватную тумбочку, а я отправилась листать и рассматривать глянцевые проспекты, мечтая об апельсиновых рощах, коктейлях «дайкири» с клубникой, полетах в дальние страны и морских путешествиях на яхте. На следующей неделе мы, возможно, попробуем отправиться в Грецию. Или, может, на Багамы, или в Австралию, или в Париж, или в Нью-Йорк… Пусть Том не думает, что только он может туда ездить! Мы с Хоуп тоже на это способны. И потом, как любит говорить Хоуп, любое путешествие расширяет горизонты и прочищает мозги.

Никаких Бедфордских водопадов на свете нет!

В раннем детстве я безоговорочно верила в магию Рождества. А теперь, сколько ни стараюсь, я уже почти ничего хорошего в этом празднике не вижу, в глаза бросается лишь его кричаще безвкусный торгашеский дух, да все чаще возникает ощущение обманутых надежд и растущего разочарования. Этот рассказ я написала из желания воспротивиться всеобщему крушению иллюзий. Но отнюдь не уверена, что результат получился именно тот, которого я добивалась.

Шесть утра, а Санта на последнем издыхании. Очень кстати я его проверил; нельзя же допустить, чтобы именно сегодня у меня на лужайке перед домом торчал никуда не годный Санта. Очень портит настроение, знаете ли; а тут еще и соседи у меня все как на подбор противные — вечно им то одно не нравится, то другое. На прошлой неделе, например, их не устраивали мои пингвины. Три пингвина, веселые такие ребятишки. Последнее мое добавление к Стене Света; один пингвин в колпаке Санта-Клауса, а два других несут ледяные коньки; стоит их включить, и они начинают исполнять «Зимнюю волшебную страну», а потом всю ночь мигают огоньками.

Они и одного дня простоять не успели, как ко мне с жалобой явился мистер Бредшоу.

— Послушай, дружище, мы еще можем как-то мириться с твоими волшебными огоньками, танцующими снежными хлопьями, рождественскими елками, надувным снеговиком, вертепом и тремя волхвами; мы даже этого сверкающего Санту с его двенадцатью оленями готовы терпеть, но пингвины — это уже перебор. Нет, дорогой, их придется убрать.

По мне, так это у него перебор; он реагирует на моих пингвинов как-то уж чересчур болезненно. По-моему, нет ничего плохого в том, что я зажег несколько огоньков в канун Рождества. Я же не прошу никого другого этим заниматься. И не обижаюсь, когда соседи не отвечают на мои поздравительные открытки. Если честно, я и не жду ни от кого из них ни доброжелательности, ни особого расположения, но, по-моему, просто оставить меня в покое они вполне могли бы. Просто оставить меня в покое и позволить мне наслаждаться рождественским настроением так, как это нравится мне самому? Увы! Их вечно что-нибудь не устраивает. Если не пингвины, так колокольчики над санями Санты, которые им, видите ли, спать не дают. А один агент по продаже недвижимости даже попытался обвинить меня в том, что я сбиваю цены на дома. И в магазин кто-то пожаловался, что ему из-за моей Стены Света вовремя не привозят заказанные продукты. Порой даже наш почтальон начинает как-то странно на меня поглядывать, а сам остановится на подъездной дорожке и пялит глаза на мой дом. Местная шпана, случается, начинает в час ночи голосить во все горло «Silent Night» и оставляет у меня на крыльце пустые банки из-под пива. А на днях в супермаркете какой-то парень, увидев меня, завопил: «Эй, Санта, а где же твой олень?» — и новая кассирша, блондинка такая, не удержалась и самым непрофессиональным образом захихикала.

Вот почему я почти все продукты стараюсь заказывать на дом. Впрочем, это нетрудно; звонишь в отдел доставки с утра в понедельник, часов в девять, а через пару часов к твоему дому подъезжает фургон — и вот тебе, пожалуйста, запас продуктов на неделю: 1 средней величины мороженая индейка; 5 фунтов картофеля «Кинг Эдвардз», такого белого с красными пятнами; 1 фунт брюссельской капусты; 1 фунт моркови; 1 пакет шалфея и 1 пакет зеленого лука и прочей зелени; 1 банка соуса «Бисто»; 7 штук колбасок «Чиполата»; 7 тонких ломтиков бекона с прослойками жира; 1 роскошный «Рождественский пудинг»; 1 пакет роскошных сладких пирожков; 1 пакет драчены — кормить птиц; 1 бутылка сладкого шерри; 1 банка бранстонских пикулей; 1 средней величины буханка хлеба от «Уорбертона»; 1 маленькая коробка шоколадных конфет «Милк Трей» и, наконец, последнее, но едва ли не самое важное: 1 пакет экономичных крекеров, таких зеленых и красных, к которым прилагаются карнавальные шляпы и прочие безобидные штучки.

Я очень люблю Рождество. Правда, люблю. И поздравительные открытки писать люблю. И подарки заворачивать. И обязательно слушаю речь королевы и рождественский альбом Фила Спектора. Я обожаю елку с канителью и маленькими шоколадками, завернутыми в фольгу. И свою Стену Света. И искусственный снег на каминной полке. И венок из искусственной омелы на входной двери. А вот из еды я даже не знаю, что мне нравится больше — рождественский обед, приготовленный по всем правилам, или сэндвичи с холодной индюшатиной и пикулями, которыми я подкрепляюсь поздно ночью, когда смотрю какой-нибудь старый фильм — «Белое Рождество» или «Жизнь чудесна»,[14] — сидя перед камином, возле которого висят шерстяные носки, а рядом на столике стоит бокал шерри и лежит одна-единственная шоколадка, и в душе моей зреет головокружительное предвкушение того, что именно сегодня ночью, единственной из всех волшебных ночей года, со мной может случиться… да просто все, что угодно!

Белое Рождество… К сожалению, такое у нас бывает не слишком часто. Чаще приходится обходиться искусственным снегом и ватой, обрызганной специальным «сверкающим» спреем из жестяной банки. Разумеется, всем этим ухищрениям далеко до настоящего снега с его безмолвным кружением и ощущением того, что теперь все на свете чудесным образом переменится и обновится. «Let it snow, let it snow, let it snow»,[15] — как поется в популярной песенке. Шанс, что снег все-таки пойдет, разумеется, невелик, особенно если учесть глобальное потепление, о котором мы постоянно слышим, но надеяться-то все-таки можно…

Филлис капитулировала два года назад. Она ушла из дома как раз между «Моркам и Уайз шоу»[16] и речью королевы (в видеозаписи 1977 года, одной из многих ее речей, бережно хранимых на всякий случай). Даже подарок свой распечатать не пожелала. Она — что весьма для нее типично — оставила какую-то сумбурную записку, в которой сообщала, что больше не в силах все это выносить и что надеялась, что, выйдя на пенсию, мы начнем путешествовать, но этого не произошло, а ей так хотелось перемен, но она мне непременно напишет, как только устроится. И она действительно регулярно мне пишет — раз в год я получаю от нее длинное, исполненное сознания собственного долга письмо (но ни в коем случае не рождественскую открытку!) с пожеланиями всего наилучшего.

Она никогда по-настоящему не ощущала духа Рождества — в отличие от меня.

О, как бы мне хотелось, чтобы каждый день было Рождество…

Только представьте себе: каждый день — Рождество; каждый день все начинается сначала; каждый день снова праздник! Каштаны, жарящиеся на решетке под открытым небом (хотя я вполне могу обойтись и обычной газовой плитой); песенка «Я видел, как мамочка целовала Санта-Клауса»…

Однако меня и впрямь несколько беспокоит состояние моего Санты: его вполне могли повредить нарочно. Например, кто-то из моих ворчливых соседей, имеющих на меня зуб, или дети гуляли-гуляли и решили немного похулиганить. С другой стороны, вполне мог сгореть какой-нибудь предохранитель, или просто лампочка перегорела — такое ведь часто случается; хотя днем я стараюсь все же выключать свою иллюминацию (я ведь на пенсии, знаете ли, так что приходится думать о счетах за электричество), понимая, что моя Стена Света явно не рассчитана на столь интенсивное использование. И все же менять ее я не стану. Ни ради дружбы с мистером Бредшоу, ни ради благожелательного отношения соседей; я не откажусь от нее даже ради самого лучшего на свете китайского чая.

Фильм «Жизнь чудесна» я смотрел уже 354 раза. 1946 год, режиссер Фрэнк Капра, актеры Джеймс Стюарт и Генри Трэверз. Этот фильм был создан, когда мне было шесть лет, и он рассказывал о таком мире, где мужчины носили шляпы и целиком и полностью отвечали за финансовое положение семьи. В этом мире розовощекие детишки катались на коньках по замерзшему деревенскому пруду, и соседи относились друг к другу по-соседски, а не вели себя как самодовольные яппи, которые, будучи хозяевами многих здешних домов, желают непременно продать их подороже.

В этом фильме город назывался Бедфорд-Фоллз — Бедфордские Водопады. Много лет я считал это место вполне реальным. И очень хотел там жить — даже однажды собрался туда эмигрировать, надеясь, что только меня и ждут в этом чудесном городке, по колено засыпанном снегом и охваченном радостной святочной суетой. Но потом мне объяснили, что такого места на свете нет. А я взял и доказал, что все они ошибаются! Я переименовал свой дом и улицу и теперь проживаю по адресу: коттедж «Бедфордские водопады», улица Праздничная, Молбри; и Рождество у меня бывает тогда, когда я этого захочу.

Разумеется, все вокруг считают, что я спятил. Ну и пусть; я не более сумасшедший, чем тот коротышка из закусочной «фиш-н-чипс», который воображает себя Элвисом Пресли; или Смит, что живет на нашей улице, только чуть дальше, который и вовсе считает себя друидом или кем-то в этом роде; или миссис Гоулайтли,[17] которая в три часа ночи любит прогуливаться на автомобильной парковке у универсама «Теско»; или наши Эл и Кристина, которые все стараются к Новому году непременно сбросить по пять стоунов[18] каждый. И почему, скажите на милость, Рождество следует непременно праздновать раз в году? Почему мне нельзя праздновать то, что мне нравится и когда я сам этого хочу?

Не могу сказать, что это легко — всегда так поступать. Быть не таким, как все, вообще непросто — Джимми Стюарт[19] хорошо это понимал, играя в фильме «Жизнь чудесна»; но еще труднее отказаться от того, к чему ты стремишься, что считаешь самым правильным в жизни. Вот Джимми Стюарт обладал истинной чистотой и целостностью характера. И своими поступками заставлял других тоже меняться. А ведь это очень важно. Вот и я пытаюсь это делать — по-своему, конечно. Пытаюсь изменять вещи. Пытаюсь зажечь небо. Вернуть на лица детей, слоняющихся по улицам с прилипшим к нижней губе окурком, восхищение чудом. А Рождество по сути своей — это время чудес, не так ли? Время волшебства, тайны, маленьких рюмочек вина и сверкающих от счастья глаз. Я, знаете ли, по-настоящему верю в чудеса. Приходится верить — не правда ли? — когда ничего другого не остается.

Но до чего же трудно сохранять эту веру день за днем, когда никто вокруг твоей веры не разделяет, когда все считают тебя посмешищем. В прошлом году, в декабре, я попытался принять участие в одном шоу, устроенном новостной телепрограммой; мне самому хотелось понять, зачем я все это делаю и почему так поступаю. Мне они там показались сперва такими милыми; дама-интервьюер была хорошенькая и очень добрая с виду; операторы с удовольствием лакомились моими сладкими пирожками, пили мой чай и смеялись над моими шутками. Но передачу показали в августе, в самый неподходящий сезон, хотя о ней даже в газетах написали — под заголовком «Изменяющий ход времени Санта молит о пришествии снега», — и некоторое время к нам отовсюду приезжали люди, чтобы посмотреть на мою Стену Света и посмеяться над сумасшедшим старым ублюдком, который думает, что Рождество бывает каждый день.

Какое-то время это было даже отчасти забавно. Дети приходили, чтобы побеседовать со мной; некоторые даже присылали мне к Рождеству поздравительные открытки. А потом вдруг все кончилось. Обо мне узнали не там, где нужно, и какие-то вандалы вломились ко мне в сад и вдрызг разнесли всю мою иллюминацию; а некоторые газеты даже стали распространять слухи, что я — извращенец, обманом заманивающий к себе в дом малышей. Подобные статейки выходили под заголовками типа «Злой Санта» — и в итоге дети стали меня избегать, а то и писали с помощью баллончиков с краской всякие гадости на моей садовой изгороди. С тех пор прошло уже четыре месяца, но гадости они по-прежнему пишут.

Я отремонтировал своего Санту. К счастью, у него только проводка разболталась, и особого вреда эти вандалы ему не нанесли. Наверное, это должно было немного поднять мне настроение, но отчего-то веселей не стало. В шесть утра еще совсем темно, и я в последний раз включаю свою Стену Света — просто чтобы увидеть ее во всей красе до восхода солнца. Смешно, но ощущения, что близится Рождество, у меня при этом больше не возникало. Похоже, я в кои-то веки совпал с календарем; в кои-то веки шагал в ногу со всем остальным миром. Даже сломанные часы два раза в день показывают время правильно — Филлис часто так говорила; именно такими сломанными часами я и чувствовал себя этим рождественским утром. Часами, у которых есть только циферблат, но нет маятника.

Обычно в шесть утра я готовлю себе легкий завтрак — чай и тосты с джемом, — затем чищу брюссельскую капусту, морковь и картошку и сую в духовку индейку, чтобы к ланчу она была готова. Но сегодня я что-то не испытывал ни малейшего желания этим заниматься. Телевизор? Там по одному из кабельных каналов идет «Рождественский гимн» (классическая вариация 1938 года с Реджинальдом Оуэном); странно, но именно сегодня мне почему-то совершенно не хотелось смотреть старые фильмы. Этот фильм я видел 104 раза (и еще 57 раз римейк 1951 года с Аластером Симом). А на другом канале вот-вот начнется «Белое Рождество» (его я видел 301 раз, а может, и больше), затем пойдет «Жизнь чудесна». Столько старых фильмов на разных каналах, но сегодня они мне почему-то были совсем не интересны. Ладно, попробуем включить радио. На всех станциях рождественская музыка. У меня у самого целая куча рождественских записей — от хора «Кингз Колледж», который фантастически исполняет «Silent Night», до Майка Бата с его «Wombling Merry Christmas». Я все это знаю наизусть, но сегодня ни на чем сосредоточиться не могу. В итоге от музыки у меня даже голова начала кружиться, а от чрезмерно веселых голосов диджеев в душе воцарилась ужасающая тишина.

Let it snow, let it snow, let it snow…

Я выглянул в окно, но снег так и не пошел. За окном был только ветер да огромное черно-синее небо без звезд. В соседних домах уже начинали зажигать свет. Дети Бредшоу, одному пять, другому семь, встали уже давно — я видел, как они возятся у себя в спальне, как прижимают к окну свои чумазые мордашки, желая полюбоваться пляшущими у меня на крыше пингвинами.

Проклятые пингвины! Круглые сутки, не умолкая, поют «Чудесная зимняя страна»! И как только я это выдерживаю? Нет, мистер Бредшоу прав: эти пингвины — и в самом деле ошибка. Я решительно встал и, хотя до рассвета было еще добрых два часа, выключил Стену Света.

Внезапная темнота меня буквально оглушила; обычно, тем более при раздернутых шторах, снаружи в гостиную попадает достаточно света, чтобы там было почти светло. Но сейчас моя гостиная была освещена лишь огоньками на маленькой искусственной елочке возле телевизора и гирляндой волшебных фонариков на каминной полке. Просто из любопытства я и это все тоже выключил. В полной темноте мне стало немного легче. И я попытался себе представить, что вот возьму и не стану на этот раз праздновать никакого Рождества! Не будет ни пудинга, ни пирожков, ни речи королевы, ни фильма «Жизнь чудесна», ни картошки, запеченной в сливках, ни соуса «Бисто», ни сэндвичей с индюшатиной, ни старых записей «Моркам и Уайз», ни подарков, ни елочной канители — только покой и благодать.

На мгновение эта мысль меня прямо-таки заворожила. Уступить, освободиться от всего этого и просто почитать — скажем, какой-нибудь триллер или исторический роман — за простеньким ланчем из сыра и крекеров. Или, может быть, даже заглянуть к Филлис. Она ведь живет совсем недалеко — нужно всего лишь доехать на автобусе до Медоубэнк-роуд… И я уже почти видел, как делаю все это — покупаю билет, иду по гравиевой дорожке, стучусь в дверь (возможно, к дверному молотку будет прикреплена гирлянда из падуба), говорю ей: «Доброе утро, Филлис!» (хотя, возможно, «Веселого Рождества!» я ей и не скажу), вижу ее улыбку, ощущаю исходящий от нее аромат розовой воды и свежего белья. Это ведь проще простого! И никаких тебе огней, никаких чудес. Никакого ангела, указующего путь. Никаких Бедфордских Водопадов.

А ведь ты легко мог бы это сделать. Да-да, запросто. Голос, что звучал у меня в ушах, был немного похож на голос Аластера Сима из «Рождественского гимна», версия 1951 года. Бодрый такой, властный, его просто так не заставишь умолкнуть. Возьми и просто остановись. Прямо сегодня. В эту самую минуту. Сейчас.

Неужели я действительно смогу это сделать? Эта мысль принесла мне неописуемое облегчение. Облегчение и одновременно ощущение ужасного, невыразимого страха. Как это — остановиться? Просто взять и остановиться? И что же я тогда буду делать?

И я снова представил себе, как иду по гравиевой дорожке к дому Фил. Я почти слышал морозный хруст гравия у себя под ногами. У ее дверей наверняка будет горшок с лавандой, а вдоль дорожки рядком морозоустойчивые анютины глазки. У Филлис на редкость милая улыбка, особенно когда ее застанешь врасплох, и очаровательная привычка убирать за ухо прядь непокорных волос. Возможно, на каминной полке будет стоять горячий чайник, а на столике у кресла — коробка печенья. Она любит рассматривать рекламные проспекты о путешествиях; и, возможно, на этот раз мы стали бы делать это вместе и могли бы провести Рождество, скажем, в Португалии, в Италии или в Испании. Ведь в это время года в Англии и впрямь слишком холодно. Да и перемена мест нам отнюдь бы не помешала.

Я почти видел все это, почти слышал — точно некую воображаемую музыку. Иная, новая жизнь, новые надежды, новые места — далеко за пределами Бедфордских Водопадов с их вечным искусственным снегом. Несколько мгновений я был точно в бреду; вскочил, оставив любимое кресло, и уже коснулся ручки двери, оставив на вешалке свои пальто и шляпу, ибо мне казалось, что даже одна секунда, которую я потрачу на то, чтобы обернуться и взять их, может стать последней, фатальной, и тогда Бедфордские Водопады все-таки сумеют затянуть меня обратно…

И вдруг, совершенно неожиданно, раздался звонок в дверь.

Сегодня? В шесть утра? Неслыханно! Это точно не почтальон (почту в Рождество не разносят). И явно не представители семейства Бредшоу с жалобой на слишком яркий свет у меня во дворе. Кто же тогда? Что за таинственный гость? Или это просто кто-то пошутил? Я поспешно распахнул дверь. Ледяной ветер ворвался в комнату, принеся с собой запахи Рождества — гвоздики, яблок, хвои, бренди, — но за дверью никого не оказалось. И калитка закрыта, и улица совершенно пуста. Но колокольчик-то звонил!

Каждый раз, как услышишь, как звонит колокольчик…

Я узнал этот голос, голос Генри Трэверза из фильма «Жизнь чудесна» — добрый, теплый, которому невозможно сопротивляться. Странно, но этот голос был чем-то похож и на мой собственный; причем настолько, что незнакомый человек вряд ли сумел бы различить наши голоса. Как мне могло прийти в голову, что моя работа закончена? Что я имею право в такой день оставить свой пост? Тебе, между прочим, еще подарки заворачивать нужно, требовательно напомнил голос. И брюссельскую капусту почистить, и рождественские гимны спеть, и картошку поджарить; нужно скатать начинку в шарики и выложить в форму для запекания вместе с колбасками и ломтиками бекона; выпотрошить размороженную индейку; выложить пудинг в керамическую миску и приготовить его на пару. Если всех этих дел не переделать, кто знает, какие ужасные шлюзы могут тогда открыться? Какие звезды могут погаснуть? Какие проповеди пропадут зря? Какие души так и не обретут спасения?

Нет, теперь я отчетливо понимал: об уходе не может быть и речи. Я — как те сломанные часы, стрелки которых навсегда замерли, показывая некий невообразимый час. Пусть уж другие движутся дальше, если должны, если могут, а у меня пока что обязанностей хватает. И дел, которые нужно завершить. И жертв, которые нужно принести. И носков, в которые нужно положить подарки. И предостережений, которые нужно сделать. И жизней, которых нужно коснуться. Нравится это кому-то или нет, но я являю собой Призрак Рождества и обязан выполнить то, что мне поручено.

Я очень медленно повернулся к двери спиной, щелкнул выключателем, и Стена Света вспыхнула вновь, а на каминной полке замигали волшебные фонарики. Должно быть, когда я открывал дверь, запах сосновой хвои, такой странно ностальгический, успел просочиться внутрь и все еще царил у меня в гостиной. И, посмотрев в фиолетовое небо, уже начинавшее медленно светлеть, я увидел, как оттуда, кружась, падают первые легкие снежинки.

Желаете возобновить связь?

Интернет представляется мне самым подходящим местом для возникновения историй о привидениях. Светящийся в глубокой ночи экран лэптопа; голоса из иного мира. Когда я писала «Blueeyedboy»[20] — а это, хотя, наверное, не все со мной согласятся, тоже явно история о привидениях, — я обнаружила, что все сильней восхищаюсь тем, сколь сильно мы теперь зависим от виртуального мира; от тех отношений, которые мы в этом виртуальном мире завязываем; от сообществ, которые мы там создаем; от людей, с которыми мы там контактируем, хотя в реальной жизни, возможно, никогда с ними и не встретимся. Этот мир может стать как дружеским застольем, так и самым одиноким местом на свете. Все зависит от восприятия.

Там, в Сети, никто по-настоящему не умирает. Это истина, которую я только теперь начинаю постигать. То, что кажется абсолютно эфемерным, собрано здесь и хранится вечно; оно может оказаться даже хорошо спрятанным, и все же его вполне можно вновь отыскать и извлечь, чем и занимаются те, кто действительно хочет восстановить некие тонкие ломтики прошлого, отдельные страницы из архивов забвения.

Я впервые воспользовалась Твиттером два года назад, чтобы поддерживать связь со своим сыном Чарли. Ему было девятнадцать, и он учился в университете вдалеке от меня. Мы всегда были с ним очень близки, и я понимала: когда он уедет, в моей жизни возникнет некая пустота. Вот только ни размеров, ни глубины этой пустоты я себе не представляла; как не представляла и того, сколько долгих часов проведу в ожидании звонка от него, снедаемая вечным беспокойством. И не то чтобы я чего-то боялась, но жить одной, без него, в этом просторном доме, оказалось гораздо труднее, чем я ожидала.

У нас очень большой дом; возможно, даже слишком большой для двоих — матери и сына. Сад, занимающий целых четыре акра; большой луг, лес, речка, протекающая через этот лес. Но Чарли как-то ухитрялся заполнить собой все пространство вокруг меня, и оно оживало, взрывалось, жужжало от его беспокойной энергии. А теперь смотреть вокруг стало почти невыносимо. Нет, мне не казалось, что я окружена пустотой, но привычное пространство словно населили призраки прошлого: пятилетний Чарли в своем домике на дереве; Чарли с полной банкой головастиков; Чарли, играющий на гитаре; Чарли, устраивающий с помощью старого деревянного театра марионеток представление под музыку «We Will Rock You» из альбома «Queen’s Greatest Hits» в СD-записи. Пока он не уехал, я и не подозревала, как много места способен занять один-единственный мальчик и как много тишины обрушится на меня в его отсутствие; той тишины, которая давит на наш дом так, словно у него вдруг увеличилась сила тяжести.

Но затем сын ввел меня в мир социальных сетей — в Facebook, YouTube и, самое главное, Twitter, который я сперва отвергла как наименее значимый из всех, но который, как я теперь понимаю, и стал для меня спасательным кругом. Теперь я обрела способность почти касаться своего сына и знать все, что происходит в его новом мире; я получила возможность связаться с ним в любую минуту, когда только захочу, — и все это имело для меня огромное значение, и все это я, несмотря на всю свою нелюбовь к технике, приняла. Приняла всей душой. Ради сына, конечно.

Мое имя в Сети — @MTnestgirl, что-то вроде «девушки из гнездышка», — явно связано с любовью Чарли к музыкальному театру и ко мне, его дорогой матери. Себе Чарли выбрал сетевой ник @Llamadude, довольно нелепое имечко, по-моему, но странным образом очень ему подходящее.[21]

— Я всегда буду на связи, — сказал он. — Обещаю. Где бы я ни находился.

И он всегда был на связи: связывался со мной по мобильному BlackBerry из университета; из разных кафе и разных стран; во время концертов, загородных поездок и всяких фестивалей. Мобильная связь, разумеется, есть не везде, но Чарли свое слово держал: мы каждый день общались с ним в Твиттере. На это нужно совсем мало времени; максимум сто сорок знаков, несколько мгновений, чтобы кликнуть адрес или послать фото со своего телефона…

И вдруг оказалось, что я больше не одна; теперь я была там, вместе с Чарли и его друзьями. Я вместе с ними ходила на лекции, вместе с ними смотрела интересующие их фильмы, слушала музыку, которая им нравится. Чарли пользовался Твиттером для связи с невероятно широким кругом людей: не только с друзьями из своей реальной жизни, но и с театральными режиссерами, которых он никогда в жизни не видел, с актерами, певцами, писателями, представителями различных технических специальностей. И его виртуальные друзья стали и моими друзьями тоже. Я заходила на их вебсайты и блоги; смотрела их клипы и концерты; участвовала в их жизни. Словно загадочным образом заглядывая в зазеркалье, я могла наблюдать за тем, как мой сын взаимодействует с людьми. Я не могла прикоснуться к нему «во плоти», но участвовала буквально во всем, чем он занимался, — точно некий любящий призрак, недремлющее око, призрак из машины.[22]

Новости в Твиттере разносятся чрезвычайно быстро. И с той же скоростью могут разбиваться сердца. Зимнее утро, обледенелая дорога, грузовик, появившийся невесть откуда, и мой сын на своем байке — на том самом, что я ему подарила на восемнадцатый день рождения…

Сто сорок знаков — этого более чем достаточно, чтобы твоему миру пришел конец. Сперва посыпались разные сообщения как у меня в Фейсбуке, так и у него — OMG[23], это правда — насчет @lamadude? Что нового о нем слышно? Кто хоть что-нибудь о нем знает? А на связь с @MTnestgirl выходили?

А потом, почти сразу же, повторявшееся все снова и снова восклицание: Ах, мать твою!..

Смерть должна быть безмолвной, сказала я себе. Смерть должна походить на черную дыру. Но весть о гибели Чарли разнеслась по Твиттеру с тем же морфическим резонансом, с той же мистической, загадочной силой, какая удерживает тысячи птиц в стае и придает этой стае форму расширяющейся спирали, исходящей пронзительным полубессознательным криком…

Говорят, что птицы — это посланники между мирами живых и мертвых. В то утро птицы в Твиттере, эти виртуальные предвестники смерти, выступили необычайно мощно; они кричали дико и беспомощно, и шелест их крыльев был точно стена белого шума.

До смерти Чарли у меня было всего около дюжины фолловеров. Теперь же со мной на связь выходили люди, совершенно мне незнакомые. Сотни людей! Чего они хотели? Выразить сочувствие? Тайно позлорадствовать? Или, может, разделить со мной трагедию, произошедшую в реальной жизни?

Я сказала себе: я должна уйти из Сети. Мне стало почти невыносимо в Фейсбуке. Там страшная весть о гибели Чарли разнеслась всего за несколько минут. Тысячи пользователей Твиттера вышли со мной на связь. Незнакомые люди выражали мне соболезнования; певцы и актеры, с которыми виртуально общался мой сын, присылали слова сочувствия. Я чувствовала, что это выше моих сил, что мне этого не вынести, но отключиться не могла.

Я помню, как Чарли однажды рассказал мне о Коте Шрёдингера,[24] существе одновременно и живом, и мертвом, помещенном как бы между двумя реальностями. Так вот, в Твиттере Чарли был еще жив; я по-прежнему видела его страницу в Фейсбуке, понимая, что всего за час до того, как отослать свой пост, он с восхищением предвкушал поездку в Лондон на спектакль «Les Miserables»;[25] что на завтрак он съел сэндвич с беконом; что сменил свой прежний аватар на фотографию, которую я сделала много лет назад, — двенадцатилетний Чарли с торжествующим видом стоит на берегу моря, широко расставив ноги над монументальным замком из песка, а на парапет обрушиваются приливные волны с белыми гребешками, и чайки стремительно ныряют в воду…

А в том, другом, реальном, мире я продолжала совершать некие телодвижения, словно все еще была жива. Но теперь все вокруг казалось мне чем-то вроде фотографий, выполненных в технике сепии. Подготовка к похоронам; похороны; мужчины и женщины, похожие на стаю черных птиц с картин Магритта,[26] вьющихся вокруг дыры в земле. И я ринулась обратно в Твиттер, испытывая смешанное ощущение страшного горя и вместе с тем облегчения — облегчения, потому что покинула этот мертвый мир; горя, потому что вынуждена была собственными глазами видеть, как количество посещений на странице Чарли все уменьшается, и последние уже имеют пометку не «24 часа назад», а куда более отдаленные даты.

Тогда я решила удалить аккаунт Чарли. Но для этого мне был нужен его пароль. Впрочем, этот пароль одинаково подходил для всех его аккаунтов; его страница в Фейсбуке была по-прежнему открыта, и на стене у него было полно посланий. И на его канале в YouTube кипела жизнь; там было полно его видео; а когда я снова залогинилась в Твиттере, то первое, что я увидела, это рекомендованный список лиц, с которыми мне, возможно, захочется вступить в переписку, и среди них был, разумеется, @Llamadude.

Еще хуже обстояло дело с электронной почтой. Она автоматически поступала на мой адрес через определенные интервалы с сообщением: «Пользователь, страницу которого вы смотрите (@Llamadude), не выходил в Сеть 14 дней. Хотите возобновить связь?»

Сперва я подобные послания удаляла. Пыталась блокировать их доступ, но Чарли когда-то давно сам меня подключил, и теперь я не знала, как изменить настройку.

«Хотите возобновить связь?»

Я подумывала о том, чтобы вообще перестать пользоваться Сетью. Но Твиттер уже стал для меня чем-то большим, чем просто средство связи. Там я чувствовала себя ближе к Чарли. Там, среди его виртуальных друзей. Там люди по-прежнему упоминали его имя, и в таких случаях оно непременно появлялось на моей странице в Фейсбуке. А иногда и все комменты с тегом сетевого имени Чарли; и было так легко представить его среди живых — слушающим других людей, участвующим в общей беседе. Мне кажется, что таким способом и сами они как бы сохраняли ему жизнь среди живых, убеждая себя и других, что все мы его по-прежнему помним.

— Тебе надо чаще выходить из дома, — твердила мне моя мать. — Это же просто нездорово, наконец! Ты все время сидишь здесь и хандришь. Если ты будешь часами торчать в Твиттере, это все равно не вернет назад нашего мальчика…

Да, конечно, мама, Твиттер его не вернет, однако…

У египтян были пирамиды. У викторианцев — мраморные гробницы. А у Чарли был Твиттер; может, это и нездорово, но именно там мой сын продолжал жить; там он преуспевал в делах, там он был похоронен и навеки помещен в священную крипту. Я обнаружила, что невольно включаю его имя в каждый свой твит. Мои комментарии заполняли его страницу в Фейсбуке. Все больше отдалялся от меня тот день, когда он опубликовал свой последний пост. Некоторые приходят на кладбище, чтобы поговорить с любимыми, давно уже лежащими в могиле; я же разговаривала с Чарли, сидя у себя в комнате, и рядом со мной стояла чашка с крепким чаем и тарелочка с печеньем. Я рассказывала сыну, как провела время; описывала наш сад; цитировала стихи из мюзиклов; пересылала на его адрес те посты из Твиттера, которые ему бы наверняка понравились. Постепенно число моих фолловеров стало расти. В данный момент их более двух тысяч.

И только автоматические уведомления напоминали мне о том, что он уже в ином мире: «Пользователь, страницу которого вы смотрите (@Llamadude), не выходил в Сеть 40 дней. Хотите возобновить связь?»

На этот раз я нажала на опцию «Да».

И через какое-то время у меня в «почтовом ящике» появилось сообщение:

«@Llamadude ответил на ваш твит».

Разумеется, это было невозможно. Наверняка ошибка, подумала я. Никто больше страницей Чарли не пользовался. Мой сын был очень щепетилен и всегда заботился о безопасности; пароли он выбирал очень тщательно, стараясь исключить любую попытку хакерства. Я поспешно залогинилась в Твиттере и перелистала адреса тех, кто мне писал.

Вот оно! Да, это было от него. От @Llamadude. Три маленьких символа, объединенных в триграмму — точка с запятой, тире, скобка, — одно из многочисленных изобретений, известных интернет-сообществу, как emoticons, символы эмоций. В данном случае это был как бы подмигивающий глаз с легкой улыбкой и рядом аватар моего покойного сына.

;-)

Довольно долго я просто смотрела на этот значок и не могла отвести глаз. Простое соединение знаков препинания. И я, разумеется, понимала, что это прислал не мой сын; и все же какая-то часть моей души этому пониманию противилась. Тесты, проведенные с пользователями Твиттера, давно доказали, что мы испытываем такой же прилив эндорфинов, когда смотрим на аватар своего друга, как и когда видим этого друга во плоти. Для меня это был Чарли, и это он улыбался мне оттуда, из могилы…

Должно быть, кто-то все же хакнул его аккаунт. Либо это, либо кто-то из друзей Чарли сумел узнать его пароль. Я с тревогой ждала неизбежной волны всяких дурацких посланий, которые должны были бы последовать, если в его аккаунт действительно влезли; или, что еще хуже, пьяных откровений кого-то из его приятелей, с которым они вместе снимали квартиру и который решил присвоить себе его сетевое имя. Но ничего подобного не произошло. Там была только эта улыбка…

;-)

И никто больше, похоже, ее не заметил. Большинство френдов Чарли с моей страницы ушло. Мои фолловеры тоже постепенно расплывались в разные стороны, их куда больше интересовали всякие вооруженные столкновения и войны. Я рассказала об этом матери, и та настоятельно потребовала, чтобы я обратилась к хорошему врачу, «способному исцелить меня от тяжелой депрессии».

Но я уже чувствовала, как во мне что-то меняется. Моя мать никогда бы не сумела меня понять. Крошечное послание, полученное мной от сына, успело изменить как бы саму структуру моего горя. И нечто, казалось бы, утраченное навсегда, стало медленно выплывать из беспросветной черноты…

Не всегда легко поддерживать контакт. Интернет при всей его сложности все еще продолжает развиваться и не везде работает одинаково хорошо. В самых отдаленных уголках света все еще приходится порой ожидать несколько минут — а то и часов, — чтобы возникла жизненно необходимая вам связь.

Эта мысль представлялась мне слишком абсурдной, чтобы я смогла выразить ее словами. И все же, когда по-прежнему ночи напролет я просиживала за письменным столом, не сводя глаз с экрана компьютера, эта мысль не давала мне покоя — было в ней нечто неотразимое. Ведь когда-то Чарли обещал всегда быть со мной на связи. И теперь ему просто нужно было немного больше времени, чтобы появиться в Сети.

«Пользователь, страницу которого вы смотрите (@Llamadude), не выходил в Сеть 90 дней. Хотите возобновить связь?»

Я ждала подтверждения. И оно наконец пришло в виде некой ссылки, некой сложной цепочки кодов, которую подсократили в соответствии с требованием Твиттера: не более 140 знаков.

@Llamadude кинул вам ссылку.

Я кликнула указанный адрес. Экран опустел, и мне на мгновение стало страшно; я подумала: «Наверное, какой-то вирус». Затем появился курсор в виде песочных часов, и я поняла, что надо подождать, пока загрузится картинка. Это заняло несколько минут; затем в верхней части экрана появился текст, и я поняла, что это ссылка на чью-то страницу в GoogleEarth. А потом появилась картинка: это была фотография, сделанная с высоты птичьего полета. Я разглядела дом, несколько деревьев, речушку…

«Да ведь это же мой дом!» — догадалась я.

Мой дом, сфотографированный в один из тех дней, когда листва на деревьях начинает менять окраску. И моя машина припаркована у ворот. И дальше, на краю лужайки, на земле, лежит какой-то яркий предмет, блестя в солнечных лучах…

Это, конечно же, был мотоцикл Чарли. Тот самый, на котором он ехал в день своей гибели. И теперь я совершенно точно вспомнила, когда был сделан этот снимок: в сентябре 2009 года, как раз перед началом его учебы в колледже. Тогда у нас над головой пролетал какой-то вертолет — его тень так и осталась на фотографии; а мы с Чарли сидели вон там, в тени больших деревьев. И если хорошенько вглядеться, то сквозь густую листву вы, возможно, сумели бы нас увидеть — две крошечные фигурки, исполненные надежды и застывшие в вечности.

Я вдруг почувствовала, что меня бьет озноб. Зачем он послал мне эту фотографию? Никакой записки при ней не было, не было даже смайлика. Что он пытался мне сказать? Что не стоит считать его исчезнувшим навсегда? Что я каким-то образом смогу поддерживать с ним связь?

Я просидела перед компьютером всю ночь. Боялась, что если выйду из Сети или переключусь на другую страницу, то эту мне больше никогда не найти. Я немножко поспала, сидя на стуле, съела сэндвич, проверила почту и заглянула в Твиттер, обнаружив, что могу это делать, не теряя связи с Чарли. Весь следующий день, а потом и ночь я опять провела за компьютером, ожидая дальнейших указаний. А там, за стенами моего дома, дни и ночи мелькали, точно слившиеся в одну полосу окна мчащегося поезда.

Несколько дней назад ко мне заехала мать. Я слышала, как она стучится в дверь, но так ей и не открыла: мне не хочется оставлять компьютер без присмотра. Вскоре мать ушла. Но до сих пор время от времени пытается мне звонить, только я никогда не беру трубку.

После смерти Чарли прошло сто дней. Почти все мои фолловеры исчезли. Но теперь меня это почти не заботит — ведь Чарли по-прежнему со мной. Правда, у меня слегка кружится голова, когда я встаю из-за стола. Наверное, ем маловато. Впрочем, у меня и аппетита-то совсем нет. Но мне очень помогает, когда я смотрю на фотографию, присланную Чарли, где наш дом сфотографирован с высоты птичьего полета — словно некий ангел сделал этот снимок на память о том, что он так любил …

И когда мне удается как следует сосредоточиться, я порой могу поверить в то, что фотография немного изменилась: в левом дальнем углу появилось какое-то неясное пятно, а среди деревьев промелькнуло что-то цветное. И потом, разве мотоцикл Чарли не лежал на краю лужайки? А теперь он стоит, прислоненный к стене. Разве раньше так было? Да нет, я уверена, что раньше он лежал на земле!

«Пользователь, страницу которого вы смотрите (@Llamadude), не выходил в Сеть 120 дней. Желаете возобновить связь?»

;-)

Дождливые воскресенья и понедельники

Некоторые люди особенно чувствительны к атмосферным явлениям. В том числе и я. В яркие солнечные дни творческая энергия во мне бьет ключом; а когда погода скучная, серая, дождливая, я иной раз и одно предложение напечатать не в состоянии. Обычно я борюсь с подобной сезонной летаргией, зажигая яркую лампу над рабочим столом и одеваясь в веселые тона; но и это помогает мало, и дождливые дни продолжают нагонять на меня тоску.

Наверное, кому-то нужно выполнять функции бога дождя. Хотя в те времена, когда некто составлял меню погодных явлений, этот некто мог бы хоть на минутку задуматься, каково будет тем, на кого эти погодные явления обрушатся, и насколько это приятно — день за днем жить под дождем и летом, и зимой, и утром, и ночью. Хотя, если по справедливости, то в понятие «погодные явления» следует включить все разновидности осадков: снег, слякоть, морось, мелкий дождичек и внезапный ливень, шотландский туман и лондонский смог, апрельские грозы, вихри, смерчи, тропические муссоны и, разумеется, старый добрый дождь — легкий, умеренный, сильный и все прочие возможные его разновидности.

Но кто-то же должен всем этим заниматься; и в данной местности в течение последних, скажем, пяти тысяч лет этим занимался именно я.

Разумеется, в разных странах у меня и обличья разные. В дождевых лесах Южной Америки я существую в ипостаси Чака[27] — бога дождя и молнии у индейцев майя или Тлалока[28] — ацтекского бога дождя и грома, мужа богини всех вод, морей и рек Чальчшутликуэ;[29] в некоторых африканских странах меня называют Хевиосо[30] — хранитель небесной засухи; в Австралии я — Бара, божество муссона, вечно враждующее с иссушающим ветром Мамаригой. Я видел драконов в Китае и ками[31] в Японии; в обличье Повелителя Дождей Ю Ши[32] в эпоху Желтого Императора я победил Хуан Ди.[33] Я был Таранисом-Громовником[34] и Энлилем[35] — Проращивателем ячменя; я был Тритоном[36] — Утишителем Бурь. Меня почитали и любили, мне поклонялись, меня благословляли, меня проклинали и умоляли, на меня пытались воздействовать с помощью магии.

В настоящее время я просто изо всех сил стараюсь, так сказать, соблюдать сухой закон.

Видите ли, довольно тяжело быть богом дождя, когда твоя лучшая пора уже миновала. В былые времена дождь действительно имел значение — зимние бури вызывали священный трепет, летние ливни становились поводом к празднику. А в наши дни у этих предсказателей погоды, метеорологов, все схвачено. Достаточно просто посмотреть в окно, увидеть, что люди идут в плащах, раскрыв над головой зонты, и, пожав плечами, сказать про себя: опять дождь, ну и ладно.

Мне, конечно, «повезло»: просто невозможно выбрать более отвратительное место для жизни, чем Манхэттен. В Нью-Йорке вообще никто ничего не замечает; там с тротуаров после дождя удаляют скользкую грязь, а, скажем, гром и молния воспринимаются как часть некоего светового шоу, которое в этом огромном городе продолжается 24 часа в сутки. И все-таки даже в Нью-Йорке люди чувствуют мое присутствие — на каком-то подсознательном уровне, наверное; при моем приближении у них портится настроение, они с кислым видом поднимают воротник, растерянно поглядывая на небо, особенно когда за один день выпадает месячная норма осадков, а то и в два-три раза больше.

Я торчу здесь уже двенадцать месяцев. В два раза дольше, чем где бы то ни было; я не люблю подолгу жить на одном месте. Хотя в целом Нью-Йорк меня, как ни удивительно, вполне устраивает: мне нравится смотреть, как неоновые огни рекламы просвечивают сквозь залитые дождем окна моей маленькой двухкомнатной квартирки на четвертом этаже; мне нравится душный, чуть кисловатый запах мокрой пыли на тротуарах после короткого летнего ливня; нравится мощный треск электрических разрядов, когда молнии бьют прямо в громоотводы на крышах небоскребов; нравится легкий пушистый снежок зимой…

В настоящее время я зовусь Артур Плювиоз.[37] Звучит как-то по-французски, как с некоторым неодобрением утверждает хозяин моей квартиры. И я объясняю (вполне правдиво), что никогда даже не был во Франции (хотя слышал, что одно из моих воплощений по-прежнему живет в Париже — так уж случилось; теперь он танцует в кабаре, выступает в мокрых, прилипших к телу майках под псевдонимом Reine Beaux[38]). Сам же я нигде не работаю. Пока что мне вполне хватает того, что удалось заработать, помогая одному шарлатану из южных штатов, якобы умевшему вызывать дождь; этот тип, закоренелый мошенник, возомнил о себе бог знает что и в итоге прошлым летом сошел с ума — после того, как его визит в маленький фермерский городок Дьютерономия,[39] расположенный в штате Канзас, закончился совершенно ненормальными ливнями, не прекращавшимися полгода.

Я все еще с ностальгией вспоминаю и этот городок, и те сверхъестественные ливни, последние в своем роде. Кукурузу и прочие зерновые смыло с полей напрочь; облака висели так низко, что едва не касались земли; гром в небесах грохотал, как товарный поезд. Такими незаурядными деяниями вполне можно было гордиться; можно было гордиться этими новыми широкими пространствами, ступая по этим опустошенным землям как их хозяин, а не жалкий их раб…

А вот Нью-Йорк — совсем другое дело. Хотя сперва я этого толком не понял. Мне этот город показался очередными «каменными джунглями», где вместо деревьев — огромные блочные строения, сплошное стекло и бетон, потемневшие от дождя; где над витринами магазинов в потоках льющейся с неба воды нервно мигает неоновая реклама; где люди в почерневших от влаги плащах бегут по улицам, низко опустив голову и глядя себе под ноги; где лишь изредка над темной толпой игриво качнется колючее колесо пестрого зонта. О да, думал я, все это я уже видел и раньше. Лондон, Москва, Рим — все большие города под дождем одинаковы. Да и все люди тоже.

А потом я встретил ее. Ту девушку. Вы знаете, кого я имею в виду. Я и до этого видел ее из пару раз из окна; ее невозможно не заметить — она выделяется в любой толпе. Волосы до пояса; глаза, как море; и даже в дождь в легком желтом платьице.

На этот раз она остановилась возле моего дома, надеясь укрыться от дождя в вестибюле. Случайное совпадение, знаете ли. А я как раз случайно спускался по лестнице и случайно ее увидел — она выглядела промокшей насквозь и горько плакала. Ну, я и отвел ее в свою пустую маленькую квартирку со шторами, серыми, как дождевые струи, и серым, как дождевая туча, ковром; потом предложил ей облачиться в один из моих теплых свитеров и приготовил для нее чашку чая с лимоном.

— Проклятый дождь! — с чувством сказала она.

Я подал ей полотенце, чтобы она просушила мокрые волосы. Она была натуральной блондинкой — волосы, как солнце, когда оно вдруг выглянет из-под грозовой тучи. А имя у нее было какое-то, по-моему, иностранное[40] — шведское или что-то в этом роде, — хотя друзья называли ее Санни.[41] На подоле ее желтого платья были вышиты маленькие ромашки — впрочем, может, это были самые настоящие ромашки, не вышитые, не знаю, — а на ногах — летние веревочные сандалии, зеленые такие. В общем, я тут же в нее влюбился. Любовь — трах-ба-бах! — обрушилась на меня ни с того ни с сего, точно гром среди ясного неба.

— Проклятый дождь!

— Да, дождь действительно идет, — согласился я, — но вам следовало взять с собой зонтик.

— А у меня нет зонтика!

— Прошу вас, выбирайте любой! — И я с удовольствием распахнул дверцы гардероба, демонстрируя его содержимое.

Некоторое время Санни молчала, рассматривая мою коллекцию, и ее голубые глаза раскрывались все шире и шире.

Ну, зонтов у меня, пожалуй, действительно очень много. Разных. Есть черные с тиковыми ручками и шелковые с ручками из слоновой кости; есть скромные и очень удобные складные синие зонтики, которые можно даже в карман сунуть, и фривольные сочно-красные, почти неприличные; есть детские зонтики с пучеглазыми лягушатами; есть прозрачные, куполообразные, чем-то похожие на медуз; а есть зонты, украшенные произведениями искусства (кувшинками Моне, маленькими человечками Лоури, красавицами Модильяни с темными, как терн, глазами); психоделические английские зонты могут, например, быть совмещены с клюшкой для игры в гольф, а американские украшены цветами различных университетских студенческих братств; есть также шикарные французские зонтики с надписью «Merde, il pleut!».[42]

Санни долго изучала все это богатство, потом вытерла слезы и сказала:

— Вы, я вижу, большой любитель зонтов.

— Я коллекционер, — пожал я плечами. — Давайте, давайте! Выбирайте!

— Но мне не хотелось бы разорять вашу коллекцию…

— Ничего страшного, мне это будет только приятно. — Дождь за окном припустил еще сильнее, и я уже более настойчиво предложил: — Прошу вас, выберите себе наконец подходящий зонт! Лето, похоже, будет дождливое.

И она наконец выбрала себе подходящий зонт: небесно-голубой с тонкой посеребренной ручкой и рисунком в виде ромашек. Он, и правда, очень ей подходил. Так я ей и сказал, понимая, что со мной явно творится что-то небывалое. В мозгу у меня вовсю звенели колокола тревоги, но я едва слышал их звон, ибо его напрочь заглушал некий ангельский хор, звучавший, казалось, повсюду вокруг нее.

— Спасибо, — поблагодарила меня Санни и вдруг снова расплакалась, закрыв лицо руками, точно маленькая девочка, и прижимая к груди подаренный зонтик. — Ох, извините, — еле вымолвила она, когда чуточку успокоилась, — это все из-за дождя. Я совершенно его не выношу! Знаете, как в той песенке о дождливых воскресеньях и понедельниках? Он такой холодный, противный! И вокруг от него делается так темно… — Голос у нее сорвался, но она заставила себя улыбнуться. — Простите! Я понимаю, что веду себя просто глупо! Но я, честное слово, ненавижу дождь! Боюсь, вы уже решили, что я совсем сумасшедшая…

Я заставил умолкнуть собственную гордость. Ведь гордость есть даже у бога дождя, знаете ли; к тому же, признаться, я всегда считал мощный ливень одним из лучших произведений своего искусства.

— Да нет, конечно же, — успокоил я Санни, ласково беря ее за руку. — Просто вы, наверное, подцепили эту печальную штуку — как там она называется? — ах да, SAD, «Seasonal Affective Disorder».[43] Или я ошибаюсь?

— Наверное, вы правы. — Она снова улыбнулась, и ее улыбка была как рассвет. Вокруг сразу запели птицы, расцвели цветы, птицы и звери оживились, защебетали, заиграли, забегали в весеннем лесу… Ох, похоже, что эту печальную штуку подхватил я сам. Причем в тяжелой форме.

— Посмотрите-ка, — сказал я. — А дождь-то перестал.

С какой же душевной болью я его останавливал! Но оно того стоило — одна ее улыбка уже искупала все. Я шевельнул большим пальцем, и тучи расступились — правда, совсем немножко. Зато люди, работавшие на пшеничном поле в Канзасе, страшно удивились, увидев, как из синего и абсолютно безоблачного неба вдруг повалили крупные тяжелые хлопья снега.

А над нашими головами затрепетало над землей одно-единственное перышко солнечного света.

— Глядите, радуга! — радостно воскликнула Санни.

Хм-м… Однажды я выступал в ипостаси Нгалиода, Змея-Радуги, который служит неким мостом между двумя мирами — живых и мертвых. Я чуть приподнял мизинец, и в Киншасе сезон дождей начался почти на три месяца раньше обычного. Зато на Манхэттене радуга сперва ярко вспыхнула, затем удвоилась и осветила полгорода своим великолепным семицветным сиянием.

Санни ойкнула и даже затаила от восторга дыхание.

— Вот только радуги, к сожалению, без дождя не бывает, — негромко заметил я.

Она только глянула на меня своими поразительными глазами.

— А нельзя ли нам прогуляться под этой радугой? — спросила она, помолчав.

— Разумеется, если хотите.

Я тоже выбрал себе зонт — коричневый, с рисунком из концентрических кругов — и вместе с нею (она держала в руке свой небесно-голубой зонтик с ромашками) вышел на улицу. Солнце сверкало в плоских голубых лужах, и Санни с наслаждением топала прямо по этим лужам в своих летних сандалиях, отчего брызги так и летели во все стороны. Впрочем, небольшой дождичек все-таки продолжал моросить, но с таким веселым шумом, словно кто-то хлопал в маленькие ладошки. Грозовые облака собрались, почувствовав мое приближение, но я развеял их и пока что отослал подальше одним неопределенным мановением руки. В ту же минуту на японский город Окинава обрушился непонятный вихрь, разгромивший торговый центр, нанеся ущерб в четырнадцать миллионов долларов.

А на Манхэттене радуги танцевали вокруг нас, точно безумные дервиши.

— С ума сойти! — смеясь, воскликнула Санни. — Никогда раньше не видела ничего подобного!

Я кивнул, улыбаясь. Вряд ли хоть один человек в Нью-Йорке когда-либо видел нечто подобное.

Должно быть, наши воплощения существуют в любом уголке земного шара. Старые боги, забытые и полузабытые, ставшие смертными и еле перебивающиеся заработками в кабаре или бродячих цирках тех стран, которыми некогда повелевали. Забыть себя совсем нетрудно; забыть себя и свое прошлое — и существовать в формате обычной жизни людей, переезжая с места на место, самыми различными способами скрывая те навыки, которые еще, возможно, сохранились, и лишь иногда позволяя себе кого-нибудь, скажем, исцелить; лишь иногда испытывая неожиданные вспышки чудесного вдохновения, похожие на те грозовые тучи, что сперва собираются у горизонта в голубом августовском небе, а потом закрывают весь небосклон, нависая над истомившейся, пышущей жаром землей.

Я подумал, а знает ли она — подозревает ли хотя бы в мечтах, — кто она в действительности такая? Обломки божественной сущности, разбросанные и развеянные над вечно расширяющейся Вселенной. Атум,[44] проклевывающийся из солярного яйца; Тейя,[45] супруга Гипериона;[46] японская богиня Аматэрасу;[47] мексиканский Тескатлипока;[48] а может, просто Светлая Соль или милая простодушная Санни со своим голубым зонтиком в ромашках под сверкающим дождем.

Вообще-то я подозревал, что ничего такого она не знает. Уж слишком сиюминутным существом она мне казалась; то вся в слезах, а уже через секунду смеется от радости. И все же таких, как она, больше нет — она уникальна. Уж богов-то я видел немало — в самых различных обличьях и воплощениях. Исполняя свои обязанности, я просто вынужден был порой с ними встречаться. Впрочем, большинство этих богов выглядели сломленными стариками, вечно стенающими по поводу былого величия и страшно недовольными малым количеством посвященных им храмов и неподобающим поведением нынешних последователей их культа.

Санни была ни капли на них не похожа. Даже в Нью-Йорке, где никто никогда ничего не замечает, ее замечали всегда. Мельком, на ходу, краем глаза, но замечали; и лица светлели при виде этой девочки, и согнутые спины распрямлялись, словно по волшебству; даже полицейские на перекрестках с физиономиями, похожими на сырое тесто, как-то неуловимо расслаблялись, когда она проходила мимо; очень часто люди просто останавливались и начинали смотреть в небо, или принюхиваться к запахам, приносимым ветром, или без всякой видимой причины улыбаться друг другу.

Ну, а как же я? Сказать по правде, это затянувшееся притворство меня просто убивало. Кишки у меня сводило от боли; голова раскалывалась; пальцы на руках и на ногах сводило, потому что я без конца дергал и шевелил ими, разгоняя облака. И, естественно, невольно творил по всему свету разные неприятные вещи: на Мехико, например, обрушился ливень из живых рыб; в Илинге, близ Лондона, возник небольшой смерч; а над одной французской деревушкой, что на берегу реки Бэз, менее чем за десять минут выпало целых двенадцать сантиметров осадков в виде дождя. А вместе с дождем на землю сыпались живые лягушки. Зеленые.

Зато Санни была счастлива. Собственно, только это и имело для меня значение. Вокруг нее плясали радуги, пел дождь, сияло солнце, проглядывая меж пурпурными облаками. Меня же эта вынужденная сухость убивала, но я по-прежнему мечтал, чтобы так продолжалось вечно. Чтобы мы с ней — дождь и солнце — все шли и шли рука об руку по шумной улице Манхэттена…

Ее сандалии совершенно промокли, и я купил ей резиновые сапожки — желтые с утятами, — в которых она и продолжала шлепать по лужам; а еще я купил ей голубой дождевик с пуговицами в виде маленьких цветочков. Мы ели мороженое, прячась под голубым зонтиком с ромашками, и болтали — она рассказывала о своем детстве в солнечной Швеции или где-то там еще, где, как ей казалось, она когда-то жила, я же поведал ей о своих приключениях в городке Дьютерономия в штате Канзас. И радуги по-прежнему танцевали вокруг нас, и прохожие по-прежнему шли с каким-то растерянно-радостным выражением на лице; порой кое-кто замечал вслух, что погода сегодня какая-то совсем уж необычная, но гораздо чаще встречавшиеся нам люди хранили молчание.

Я держался изо всех сил. Я так долго держался исключительно ради нее. Но даже я не мог сдерживаться вечно. Голова болела невыносимо; пальцы буквально зудели, так не терпелось им дать знак облакам, чтобы те напакостили здесь от души. И в конце концов это все-таки произошло: тучи затмили солнце, радуги погасли, веселое хлопанье детских ладошек превратилось в тяжелое хлюпанье, а потом и в мощный, точно удары тяжелых арбалетных стрел, грохот дождевых струй по легкому голубому зонтику с ромашками. И, разумеется, ее солнечная улыбка сразу погасла.

— Артур, пожалуйста, простите, но мне пора.

Я посмотрел на нее. Честно говоря, я и не переставал на нее смотреть.

— Наступают дождливые дни, да?

— Простите, но я…

— Ничего, все нормально. Вы ни в чем не виноваты.

— Но я хочу, чтобы вы знали: я действительно прекрасно провела время! — И она улыбнулась мне еще раз застенчивой улыбкой маленькой девочки, которая благодарит «взрослого дядю» за чудесный праздник. Она уже повернулась, чтобы уйти, но вдруг стрелой метнулась назад и быстро поцеловала меня в щеку — будто клюнула. — А мы сможем еще раз так погулять? — спросила она. — Когда-нибудь, когда дождя не будет?

— Конечно, сможем, — солгал я. — В любое время.

Разумеется, я уже тогда прекрасно понимал, что это невозможно. Не успев еще выпутаться из окутавшей меня розовой пелены, я заставил себя думать о переезде — о том, чтобы поскорее упаковать пожитки и бежать из этого города как можно дальше, возможно даже, на другой континент. На самом деле мне вовсе не пришлось уезжать так далеко. Я всего лишь покинул свою прежнюю маленькую квартирку, забрав с собой коллекцию зонтов, и в итоге нашел себе вполне сносное жилье в Бруклине, где с тех пор дожди стали выпадать гораздо чаще, чем, скажем, на Манхэттене.

Не могу сказать, что мне не хотелось снова ее увидеть — великие боги, этого я хотел больше всего на свете! — но я же должен был считаться со своими непосредственными обязанностями, верно? К тому же мне приходилось постоянно учитывать происки тех богов и различных их воплощений, которые считались нашими врагами; нельзя было сбрасывать со счетов и последствия тех потрясений, которые наша с ней встреча способна вызвать на земном шаре. Ураганы, смерчи, цунами — даже самый отъявленный романтик понимает, что на одних радугах настоящей любви не построишь.

Вот почему я тогда позволил ей уйти; а сам неотрывно смотрел ей вслед — как она идет по улице в своем желтом платьице, держа в руке зонтик с ромашками. А когда она добралась до поворота, я отчетливо видел, как солнечный луч, пронзив тучи, ярко высветил ее маленькую веселую фигурку. И Санни навсегда ушла из моей жизни.

— Я люблю тебя, — сказал я ей вслед, стоя под проливным дождем. Вода стекала по моему лицу холодными маленькими ручейками, но головная боль совершенно прошла. Зато в сердце моем зародилась новая боль, которой еще мгновение назад там не было.

Как я и сказал, лето обещало быть дождливым.

Дриада

Любовь приходит к нам в самых неожиданных местах. Эта странная маленькая история — возможно, единственная история любви между представителями не просто очень разных биологических видов; дело в том, что один из них не имел ни малейшего отношения к млекопитающим.

В тихом уголке Ботанических Садов, между рядом старых деревьев и густо увитой падубом изгородью есть маленькая зеленая металлическая скамья. Стена зелени почти полностью скрывает ее, так что туда редко кто забирается, и потом, скамья эта всегда в тени, да и вид с нее на лужайки и аллеи не так уж хорош. К скамье прикреплена табличка: «В память о Жозефине Морган Кларк, 1912–1989». Это я знаю совершенно точно, поскольку сама ее туда и прикрепила. Впрочем, с этой дамой мы были едва знакомы; мало того, я ее вообще почти не замечала, и лишь однажды дождливым весенним днем пути наши случайно пересеклись, и после этого мы на короткое время стали почти друзьями.

Мне было двадцать пять лет, я ждала ребенка и собиралась разводиться. Каких-то пять лет назад жизнь казалась мне бесконечным светлым коридором с распахнутыми настежь дверьми, но теперь я прямо-таки отчетливо слышала, как эти двери одна за другой с грохотом захлопываются у меня перед носом — замужество; работа; мечты. Моей единственной радостью стали прогулки по Ботаническим Садам с их заросшими мохом, извилистыми, пересекающими друг друга тропинками, с их тихими дубовыми и липовыми аллеями. Сады стали моим убежищем, и, пока Дэвид был на работе (то есть почти все время), я гуляла там, наслаждаясь ароматом скошенной травы и игрой солнечных лучей, пробивавшихся сквозь густую листву. Здесь было удивительно тихо и спокойно; и людей я встречала очень мало, чему была только рада. Среди немногочисленных посетителей Садов было, правда, одно исключение: пожилая дама в темном пальто, которая всегда сидела на одной и той же скамейке под деревьями и что-то рисовала карандашом в блокноте. В дождливую погоду она брала с собой зонт; в солнечные дни — соломенную шляпу. Даму звали Жозефина Кларк; и даже через двадцать пять лет, когда одна моя дочь уже вышла замуж, а вторая заканчивала школу, я не могла ее забыть, как не могла забыть и ту историю, которую она поведала мне о своей первой и единственной любви.

То утро у меня выдалось на редкость неудачное. Дэвид ушел, в очередной раз со мной поругавшись; он молча выпил кофе и под проливным дождем отправился в свой офис. Я чувствовала себя ужасно тяжеловесной и тупоумной в своем балахоне для беременных; кухню пора было мыть; по телевизору ничего интересного не показывали, и всё в мире казалось каким-то пожухлым, точно края старой газеты, которую читали и перечитывали, пока строчки не стерлись. К середине дня я поняла, что с меня хватит. К тому же дождь вроде бы прекратился, и я решила пойти в Сады. Но стоило мне туда добраться и войти в огромные кованые ворота, как дождь полил с новой силой — на землю обрушилась прямо-таки ревущая стена дождя! — и я поспешила укрыться под ближайшим деревом, где, как оказалось, уже приютилась миссис Кларк.

Мы сидели рядышком на скамейке, и она что-то тихонько рисовала в своем блокноте, а я следила за бесконечным дождем, испытывая легкое раздражение, какое часто возникает в случае вынужденной близости к незнакомому человеку. Сидя с ней рядом, я невольно заглядывала в ее альбом — естественно, украдкой, как это бывает, например, в метро, когда пытаешься читать газету сидящего рядом с тобой пассажира. Страницы в ее блокноте были испещрены всякими зарисовками деревьев. Точнее, одного дерева — это я поняла, когда пригляделась повнимательнее. Это было наше дерево — тот самый бук, под которым мы сидели; его только что распустившиеся юные листочки так и дрожали под проливным дождем. Миссис Кларк рисовала мягким меловым карандашом зеленого цвета и делала это очень уверенно и вместе с тем деликатно; ей удавалось передать и текстуру коры бука, и мощь его высокого прямого ствола, и трепет листвы. Она заметила, что я подглядываю, и мне пришлось извиниться.

— Ничего страшного, дорогая, — успокоила она меня. — Смотрите на здоровье, если вам хочется. — И она протянула мне блокнот.

Я взяла его исключительно из вежливости. На самом деле мне вовсе не хотелось перелистывать страницу за страницей и вести разговоры с незнакомой старой дамой о ее рисунках, мне хотелось побыть одной, хотелось, чтобы дождь перестал. Но рисунки оказались поистине чудесными — даже я смогла это понять, хотя в живописи совсем не разбираюсь; они были изящные, с четким ощущением текстуры, и весьма лаконичные, созданные буквально несколькими штрихами. На одной странице были изображены исключительно листья; на другой — кора; а одна была целиком посвящена тому нежному изгибу, где ветка отходит от ствола и ее кора, довольно грубая у основания, постепенно становится все более тонкой и гладкой там, где изящно изогнутый конец ветки скрывается в гуще листвы. На отдельной странице ветви были изображены зимой, а на следующей — летом, покрытые густой зеленью; миссис Кларк отдельно рисовала молодые побеги и корни своего бука, а отдельно — сорванные ветром осенние листья. В этом альбоме было, должно быть, страниц пятьдесят подобных детальных изображений; и все рисунки были прекрасны, и все, насколько я могла понять, посвящены одному и тому же дереву.

Подняв глаза, я заметила, что она наблюдает за мной. У нее были очень ясные глаза, карие, исполненные приветливого любопытства, а ее маленькое живое личико осветилось какой-то странной улыбкой, когда она взяла у меня свой блокнот и сказала:

— Не правда ли, он — поистине чудесное произведение природы?

Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять, что «он» — это дерево.

— Я всегда питала особую слабость к букам, — продолжала миссис Кларк. — С раннего детства. Не все деревья так дружелюбны; а некоторые — особенно дубы и кедры — могут быть даже весьма враждебны по отношению к людям. Но, в конце концов, это не их вина; если бы вас тысячелетиями подвергали гонениям и пытались истребить, вы бы тоже, я полагаю, начали испытывать к людям определенную расовую неприязнь, не так ли? — И она улыбнулась мне, бедная дорогая старушка, а я нервно посмотрела по сторонам, решая, стоит ли рискнуть и совершить под проливным дождем бросок до автобусной остановки, чтобы укрыться там под навесом, а потом юркнуть в автобус. Идея казалась мне не слишком привлекательной, да и старушка была абсолютно безвредной, так что я улыбнулась в ответ и кивнула, надеясь, что этого достаточно.

— Вот почему мне неприятны подобные вещи, — сказала миссис Кларк, указывая на скамью, на которой мы сидели. — Деревянная скамья под живым буком — в ней словно воплощена вся наша история истребления деревьев. Мой муж был плотником. Но в живых деревьях никогда ничего не понимал. Для него весь смысл дерева заключался в готовой продукции — в половых досках, в мебели. Он утверждал, что деревья ничего не чувствуют. По-моему, просто недопустимо, чтобы человек всю жизнь оставался столь глупым и невежественным, не так ли? — Она засмеялась и ласково провела пальцем по краю своего блокнота. — Правда, я тогда была еще очень молода; в те дни от девушки, собственно, ждали одного: чтобы она, покинув родительский дом, вышла замуж и родила детей. А если ты этого не делала, значит, что-то с тобой не так. Вот и я, обманывая себя, в двадцать два года вышла замуж за Стэна Кларка, почему-то выбрав именно его из всех прочих женихов, и мы с ним поселились в небольшой двухэтажной квартирке — две комнаты внизу, две наверху, — неподалеку от Стейшн-роуд. Но и после свадьбы я все с удивлением думала: неужели это и есть то самое? Неужели это все?

Именно в этот момент ее рассказа мне и следовало уйти. К черту вежливость; к черту дождь! Но ведь миссис Кларк рассказывала не только о себе — это, как ни странно, была и моя история; я остро чувствовала, какой отклик ее слова находят в исполненных гулкого одиночества коридорах моей души. Я, сама того не замечая, кивала ей с искренним пониманием, а в ее ясных карих глазах видела сочувствие и неожиданно живое чувство юмора.

— Что ж, все мы стараемся найти утешение, где только можем, — сказала она, слегка пожав плечами. — Стэн ничего не знал, а когда о чем-то не знаешь, так оно и боли причинить не может, верно? Впрочем, Стэнли никогда не обладал развитым воображением. Да, глядя на меня, никому бы и в голову ничего такого не пришло. Я прекрасно вела дом, я много работала, я воспитывала сына — никто и не догадывался, что у меня есть возлюбленный, что живет он совсем рядом, что мы долгие часы проводим вместе.

Миссис Кларк снова на меня посмотрела, и ее живое, покрытое тысячью морщинок личико осветила улыбка.

— О да, у меня был возлюбленный! — сказала она. — И он обладал всеми достоинствами, какими должен обладать настоящий мужчина. Высокий, молчаливый, уверенный, сильный. А какой сексуальный! Порой, когда он был обнажен, я с трудом сдерживала себя, настолько он был красив. Дело лишь в том, что мужчиной-то он и не был.

Миссис Кларк вздохнула и снова погладила кончиком пальца корешок альбома.

— По правде говоря, — продолжала она, — его даже «он» нельзя называть. У деревьев ведь нет гендерных признаков — во всяком случае, в английском языке это неодушевленные существительные, — зато все они, безусловно, личности. Дубы мужеподобны со своими глубокими корнями и злопамятными характерами. Березы женственны и ветрены; похожи на них и боярышник с вишней. Но мое любимое дерево — бук, медный бук, осенью он рыжеголовый, а весной поражает воображение самыми невероятными оттенками пурпурного и зеленого. У моего бука была бледная гладкая кожа, гибкие, как у танцора, конечности, стройное и сильное тело. В серую дождливую погоду он был мрачен и скучен, а в солнечную сиял, как светильники Тиффани, весь бронзовый и розовый, как арлекин, весь в солнечных зайчиках, как в веснушках. А если встать под ним, в шуме его листвы слышался голос океана. Он стоял в центре нашего садика, так что именно его я видела последним, ложась спать, и первым — когда вставала утром; а в иные дни, клянусь, единственной причиной, почему я вообще заставляла себя встать с постели, было понимание, что он ждет меня, и его красивый мощный силуэт отчетливо виден на фоне яркого, как павлиний хвост, неба.

Год за годом я училась соответствовать его образу жизни. Деревья ведь живут очень медленно и долго. Год моей жизни ему казался всего лишь днем, и я приучала себя быть терпеливой, тратить на беседу с ним месяц, а не несколько минут, а на общение — годы, а не дни. Я всегда неплохо рисовала — хотя Стэн считал это напрасной тратой времени, — вот и стала рисовать мой бук (или даже так: Мой Бук, ведь со временем он стал мне необычайно дорог), я рисовала и рисовала его, зимой, летом и снова зимой, рисовала с любовью, с пристальным вниманием к мельчайшим деталям. Постепенно это увлечение стало напоминать одержимость — я восхищалась его формой, его упоительной красотой, медлительным и сложным языком его листьев и молодых побегов. Летом он разговаривал со мной с помощью своих ветвей, а зимой я сама нашептывала свои секреты его спящим корням.

Знаете, ведь именно деревьям более всех прочих живых существ свойственны покой и созерцательность. Впрочем, и мы, люди, изначально отнюдь не были предназначены для жизни с такой лихорадочной скоростью; мы словно вечно убегаем от преследования, словно вечно за чем-то гонимся, что-то хватаем и тут же бросаемся вдогонку за следующей вещью; мы бегаем, точно лабораторные крысы по лабиринту, стремясь к неизбежному и на ходу пожирая, судорожно заглатывая предложенные нам горькие угощения. Деревья совсем другие. Находясь среди деревьев, я замечаю, как мое дыхание становится ровнее, я начинаю чувствовать биение собственного сердца, сознавать, в какой гармонии движется окружающий меня мир, слышать голоса океанов, хотя никогда их не видела и, наверное, никогда уже не увижу. Мой Бук никогда не испытывал ненужного беспокойства, никогда не суетился и не приходил в ярость по пустякам и никогда не отговаривался тем, что слишком занят, — он всегда был готов посмотреть на тебя или выслушать. Другие деревья, может, и отличались более поверхностным отношением к жизни, а то и лживостью, жестокостью или даже несправедливостью — но только не Мой Бук. Мой Бук всегда занимал подобающее ему место и всегда оставался самим собой. И с течением лет я стала испытывать все большую зависимость от его спокойной безмятежности и все большее отвращение к людям, этим потным, розовым лабораторным крысам с их отвратительными привычками; меня все сильней тянуло к деревьям — тянуло медленно, но неотвратимо.

Но даже когда я стала это понимать, мне понадобилось немало времени, чтобы осознать, сколь сильно мое чувство. В те времена белой женщине нелегко было признаться даже в любви к чернокожему мужчине — или, того хуже, белого мужчины к чернокожей женщине! — но подобная аберрация любви… О таком даже в Библии ничего не сказано, и я готова была предположить, что я, может быть, единственная в своем роде? Единственная, кому свойственно подобное извращение. Ведь даже в библейском Второзаконии не упоминается о возможности любовных отношений между представителями столь различных видов, один из которых даже к не относится млекопитающим.

Итак, более десяти лет я обманывала себя, говоря, что никакая это не любовь. Но время шло, а моя одержимость все возрастала; теперь большую часть времени я проводила вне дома и рисовала; мой сын Дэниэл сделал первые шаги в тени Моего Бука; а я теплыми летними ночами тихонько прокрадывалась в сад — босиком, прямо в ночной рубашке, а Стэн тем временем наверху храпел так, что и мертвый бы, наверно, проснулся, — и обнимала твердое живое тело своего возлюбленного, крепко прижимаясь к нему под мерцающими звездами.

Но не всегда просто было сохранить эту тайну. Я уже говорила, что Стэн не обладал живым воображением, однако отличался подозрительностью и, должно быть, почуял какой-то обман. Ему и раньше не особенно нравились мои занятия рисованием, а теперь, похоже, мое маленькое хобби и вовсе стало его раздражать; казалось, он видит в моей увлеченности деревьями нечто такое, что заставляет его чувствовать себя не в своей тарелке. С годами характер Стэна отнюдь не улучшился. В ту пору, когда он за мной ухаживал, он казался застенчивым молодым человеком, не особенно умным и довольно неуклюжим, как это обычно бывает с теми, кто лучше всего себя чувствует, работая руками. Теперь он скис — постарел раньше времени — и по-настоящему оживал лишь у себя в мастерской. Мастер он был действительно прекрасный, много работал и делал великолепные вещи, но годы, что я провела рядом с Буком, заставили меня иначе смотреть на плотницкое мастерство; теперь я принимала подарки Стэна — плошки из древесины фруктовых деревьев, кофейные столики, изящные горки для посуды, отлично отполированные и вообще сделанные на славу, — едва скрывая нетерпение и все возраставшее отвращение.

А он — и это было самое страшное — стал поговаривать о том, чтобы переехать из нашего дома в новый, двухквартирный, очень хорошенький, с отдельным входом и собственным садом, а не «какой-то жалкой лужайкой, посреди которой торчит старое дерево». Он убеждал меня, что мы вполне можем себе это позволить; говорил, что там будет достаточно просторно для маленького Дэна; и хотя я, качая головой, отказывалась даже обсуждать этот переезд, в доме все же стали появляться рекламные проспекты, яркие, как весенние крокусы, и в них будущим жильцам обещали ванную при каждой спальне, и уютную гостиную с камином, и гараж в подвальном этаже, и центральное газовое отопление. Вынуждена признать: звучало это весьма соблазнительно. Но уехать, оставить Мой Бук? Нет, это было немыслимо! Я уже пребывала в полной от него зависимости. Я так хорошо теперь его знала и понимала; я была совершенно уверена, что и он отлично меня понимает; мало того, что он во мне нуждается, он любит меня, и такой любви еще никогда не знали его гордые и древние сородичи.

Возможно, моя тревога меня и выдала. А может, я просто недооценила Стэна, который все всегда воспринимал исключительно с практической точки зрения и который всегда так громко храпел, когда я прокрадывалась в сад. Я только помню, как это было ужасно, когда как-то раз ночью я вернулась в дом — возбужденная темнотой, звездами, шумом ветра в ветвях Моего Бука, с растрепанными волосами, босиком, с перепачканными зеленым мхом ногами, — и оказалось, что Стэн меня поджидает.

— У тебя что, дружок завелся? — спросил он.

Я не сделала ни малейшей попытки отрицать это; на самом деле я испытала почти облегчение, признавшись в этом самой себе. Люди нашего поколения воспринимали развод как нечто постыдное, как признание собственного поражения. Я понимала: будет суд, Стэнли будет непримирим, в эту мерзкую разборку втянут и Дэниэла, и, разумеется, все наши друзья примут сторону Стэнли и будут тщетно выяснять, кто же это такой, мой таинственный любовник. И все же я решилась — я приняла этот бой, и в сердце моем так громко пели птицы, что я лишь с трудом сдерживалась, чтобы не рассмеяться мужу в лицо.

— Значит, все-таки завелся, да? — Лицо Стэна стало темным, как гнилое яблоко, но глаза так и сверкали, так и буравили меня. — Кто он?

— А вот этого ты никогда не узнаешь.

Остаток ночи я провела под Моим Буком, завернувшись в одеяло. Было ветрено, но не очень холодно, а когда я проснулась, ветер уже стих, и я лежала, укрытая пышным одеялом из пурпурно-зеленой листвы. Вернувшись в дом, я обнаружила, что Стэн ушел, прихватив с собой плотницкие инструменты и чемодан с одеждой. А к концу недели к нему перебрался и Дэниэл. Я понимала: мальчику двенадцать, а в таком возрасте особенно нужен отец, и потом, Дэн всегда был скорее сыном Стэна, чем моим. И все же я была счастлива. Я ни с кем не общалась, но одинокой себя не чувствовала. Напротив — я испытывала ощущение какой-то невероятной свободы. После ухода Стэна и Дэниэла все мои чувства странным образом обострились, и я большую часть времени проводила под Моим Буком, слушая, как в земле что-то все время движется — прорастает трава, неторопливо, дюйм за дюймом, растут под слоем темной почвы корни деревьев.

Впервые в жизни я чувствовала и понимала все, что происходит вокруг меня; я слышала птиц на вершине дерева, и насекомых, прогрызающих туннели в коре, и подземные источники на глубине полумили. Теперь я спала под Моим Буком каждую ночь. Я часто забывала поесть. Даже рисовать перестала. Я просто сутками напролет лежала под царственной кроной Моего Бука, и порой мне определенно начинало казаться, что я могла бы отрастить свои собственные корни, и они погружались бы в почву мягко и нежно все глубже и глубже, пока от меня самой не осталось бы никаких следов. Это было истинное блаженство. Время больше не имело для меня никакого значения; я забыла язык спешки и плоти. Дважды соседка окликала меня через забор, но голос ее показался мне настолько пронзительным и неприятным, что я решила не отвечать. Шли дожди, но холода я не чувствовала; напротив, повернув лицо навстречу дождевым струям, я ловила капли открытым ртом, чувствуя, что именно такое питание мне сейчас и необходимо. День за днем я все отчетливей понимала, что наконец-то соединяюсь с НИМ, что мы, точно двое супругов из старинной легенды — Филемон и Бавкида,[49] кажется, которые превратились в деревья, чтобы никогда не разлучаться. Я была совершенно счастлива; я сама натянула на себя землю, точно теплое стеганое одеяло, и погрузила в нее пальцы, понимая, что это случится очень скоро. Я чувствовала, что конечности мои уже пустили корни, ибо даже когда я пыталась хотя бы слегка пошевелить ими, то уже не могла этого сделать. Теперь, если меня кто-то и окликал из-за ограды, я еле слышала эти крики; я отвернула лицо к земле, я уткнулась в нее, как ребенок, засыпая, утыкается носом в подушку, и со всех сторон меня окружали звуки Моего Бука — утешающие, любящие, зовущие.

Но что-то все же происходило вокруг, что-то нас беспокоило, мы чувствовали это своими корнями. Какой-то пронзительный голос, слишком высокий, чтобы мы могли его понять, какие-то движения, слишком быстрые, чтобы мы могли их отследить. Крысы вернулись, ужасные розовые крысы, и пока мы спали и видели свои прохладные медлительные сны, они метались вокруг нас, суетились, визжали, грызли землю зубами, торопливо разрывали ее лапами. Я пыталась протестовать, но язык мой мне уже не повиновался. И розовые крысы с корнем вырвали меня из земли; их морды склонились надо мною, и по мере того, как в моем сознании «мы» вновь превратилось в «я», уши вновь стали отчетливо воспринимать их голоса — и в этом общем хоре впервые за все последнее время вдруг очень громко прозвучал голос Моего Бука, исполненный горя и печали, и голос этот заглушил все прочие звуки того, нижнего, мира.

«О, моя дорогая, милая моя…»

«Вызовите „Скорую“, она ведь совсем…»

«О, любовь моя…»

Я очнулась в кровати на чистых белых простынях с осознанием того, что время начало новый отсчет. Стэн, как мне сказали, просидел у моей постели четырнадцать ночей подряд; медсестры дружно восторгались его собачьей преданностью. Ведь, по их словам, я едва не умерла. Мне еще очень повезло, сказали они, у меня была запущенная пневмония, кроме того, мой организм очень ослабел из-за недостаточного питания и обезвоживания; еще несколько часов, и они бы меня потеряли. Стэн, сказали они, уже вернулся домой, и сейчас он тоже дома, но скоро снова придет; он действительно пришел и принялся что-то говорить мне, хоть я и очень старалась его не слушать, вскоре я поняла, что начисто утратила способность не слышать людские голоса.

— Прости меня, любимая, — говорил Стэн. — Мне бы следовало раньше заметить, что с тобой что-то не так.

Видимо, в его понимании все это вполне понятным образом складывалось в одну картинку: мои невротические реакции, отвращение к сексу, стремление к одиночеству, странная тяга, почти одержимость, к изучению деревьев… Собственно, имел место некий нервный срыв, сказал он, только и всего; ничего, скоро мне станет лучше, а потом я непременно совсем поправлюсь, он, мой добрый старый Стэн, мне это обещает, и, конечно же, он будет всегда обо мне заботиться. Та наша с ним глупая ссора осталась в прошлом; он понимает, что не было у меня никакого любовника. Ничего, скоро я снова буду в полном порядке. А вот, кстати, и очень хорошая новость: он нашел покупателя на наш дом. Первоклассного покупателя, без посредников. Так что не успею я и оглянуться, как мы будем жить в новом хорошеньком домике на две квартиры — мы ведь о таком всегда мечтали, правда? — с собственным симпатичным садиком, в котором уж точно не будет этих проклятых старых деревьев…

Я тщетно пыталась что-то сказать, прервать этот бесконечный поток, но так и не смогла произнести ни слова. Стэн ласково взял меня за руку и попытался успокоить:

— Не волнуйся, дорогая. Все уже устроено. Наш дом покупают очень милые люди, они будут хорошо за ним ухаживать. Конечно, то огромное старое дерево придется убрать…

Я изо всех сил шевелила губами, но Стэн на мой немой призыв не реагировал.

— Конечно, придется, любимая. Нельзя же его там оставить, ведь оно весь свет загораживает. И потом, я бы не хотел рисковать — уж больно удачные покупатели подвернулись. Ну все, теперь ты немного отдохни и ни о чем не беспокойся. Теперь я буду о тебе беспокоиться.

В наш старый дом я уже больше не вернулась. Вряд ли я смогла бы это вынести, зная то, что там произошло. И нового двухквартирного домика я так и не увидела; я просто отказалась туда переезжать и при первой же возможности сняла себе квартирку возле Ботанических Садов. Но и после этого Стэн не сдался. Почти целый год они с Дэниэлом каждое воскресенье навещали меня. Только нам нечего было сказать друг другу. Да, жизнь мне они тогда спасли, но лучшая часть меня так и осталась там, под Моим Буком; в общем, не могло быть и речи о возвращении к прежней жизни, да я бы и не смогла, даже если б захотела. А однажды, почти через год после того, как я выписалась из больницы, Стэн принес мне подарок, завернутый в креповую бумагу.

— Разверни, — сказал он, — я сам это сделал тебе в подарок.

Оказалось, что это деревянное блюдо — огромное, почти два фута в диаметре. Довольно грубо вырезанное в форме сердца, оно было выточено из цельного куска дерева — и на плашке, полученной в результате распила толстого древесного ствола, до сих пор явственно виднелись годичные кольца.

— Я подумал, тебе захочется иметь это на память, — сказал Стэн. — Я же видел, как ты любила это дерево, и все такое.

Все слова замерли у меня на устах, я молча коснулась кромки блюда. Она была гладкая, холодная, безупречно отполированная. Кончиком пальца я отыскала то местечко, что было в самой сердцевине дерева, и — возможно, тут виной мое воображение — на мгновение я вроде бы ощутила некий ответный трепет, словно палец мой невольно коснулся умирающего нерва.

— Оно прекрасно, — сказала я вполне искренне.

— Спасибо, любимая, — благодарно улыбнулся Стэн.

Теперь это блюдо стоит у меня на обеденном столе. Да, это она мне его оставила. И все свои блокноты с карандашными набросками, и все свои рисунки деревьев. Больше у нее, бедняжки, никого не было. Стэн ко времени нашего с ней знакомства уже десять лет как умер, а она после этого перебралась в дом престарелых. «Ивы» — так он назывался. Я пыталась отыскать Дэниэла, но в «Ивах» его контактного адреса не оказалось. Заведующая сказала, что он вроде бы живет в Новой Зеландии, но толком никто о нем ничего не знал.

В тихом уголке Ботанических Садов, между рядом старых деревьев и густо заросшей падубом оградой есть маленькая металлическая скамейка, выкрашенная зеленой краской. В густой зелени этой скамьи почти не видно, и на ней редко кто сидит, кроме меня. Люди вокруг слишком поглощены собственными заботами, им недосуг остановиться и поговорить, да мне, собственно, никто из них и не нужен. Ведь у меня, в конце концов, есть мои деревья.

Гарри Стоун и круглосуточно открытый храм Элвиса

Иногда люди дарят мне историю, даже не подозревая об этом. Этот рассказ, например, появился благодаря майке с забавным логотипом, присланной мне одним американским фаном; на майке было написано: «Круглосуточно открытый храм Элвиса». Очевидно, это и впрямь настоящий храм, и у этой «религии» есть немало искренних последователей. В наши дни, мне кажется, мы всюду пытаемся найти для себя что-то, во что можно искренне верить. В общем, я всего лишь переместила этот храм в один из йоркширских городков и уменьшила число верующих до одного, но принцип оставила прежним.

«Что сделал бы Элвис?»

Этот вопрос я часто задавал себе в трудную минуту, скажем, когда надо совершить непростой выбор или разрешить какую-нибудь моральную дилемму. Например, сижу я в битком набитом вагоне метро, вокруг, естественно, полно людей, и вот входит женщина, похоже, беременная, а может, и нет — трудно сказать, столько у нее спереди всего накручено. Она втискивается, как котлета в сэндвич, между парнишкой в бейсболке от «Берберри»[50] и какой-то пожилой дамой с пакетами из «Теско».[51] А я что? Во-первых, у меня довольно громоздкий футляр с гитарой, а во-вторых, я чувствую себя полной развалиной после вчерашнего вечера в «Лорде Нельсоне». Вот и спрашиваю себя: «А что на моем месте сделал бы Элвис?»

Ну, для начала он никогда бы не поехал в метро до Хаддерсфилда — это совершенно очевидно. Но, в общем, я встаю — ведь встаю же? — да еще и вежливо улыбаюсь и учтивым жестом (которому, правда, слегка помешал футляр с гитарой, который тут же стукнулся о перекладину для рук) предлагаю этой условно-беременной сесть. Парнишка у меня за спиной хихикает, пожилая дама, обремененная покупками, смотрит неприязненно, явно намекая, что место следовало бы уступить ей, а эта условно-беременная тут же плюхается на освободившееся место, не сказав мне ни слова благодарности, открывает пакет с хрустящим картофелем (с запахом копченого бекона) и начинает хрумкать. Корова невоспитанная!

Все это я рассказывал Лил примерно полчаса спустя в забегаловке «Кейп-Код», где кормят рыбой и жареной картошкой. У глуповатой Лил даже прозвище «Фишкейк».[52] Лил — самая большая моя поклонница, фан номер один, так сказать (и отличный агент, кстати), она видит и знает все, что происходит и в самом Молбри, и в Деревне,[53] а это чрезвычайно важно для человека моей профессии.

— Какой стыд, дорогой! Хочешь еще картошечки? Самая поджаристая осталась.

Элвис бы согласился — но я решил, что не стоит.

— Да нет, спасибо, Лил. Мне надо быть в форме.

Лил кивнула. Она у меня девушка крупная, у нее гладкое, сильно напудренное лицо и длинные каштановые волосы. Работает в этой забегаловке четыре дня в неделю, а по четвергам гадает на картах Таро в пабе и зовется там не как-нибудь, а Леди Лилит. Так что она вполне представляет себе, что такое шоу-бизнес, и для меня это огромное облегчение, потому что, сказать по совести, народ в основном и понятия не имеет, какого огромного напряжения требует действительно хорошее (может, даже лучшее!) исполнение роли Элвиса Пресли.

— Удачно вчера выступил? — спросила Лил.

— Лучше некуда. — На самом деле было не очень, теперь в «Лорде Нельсоне» публика совсем другая, и сразу видно, что настоящий класс им пока не по зубам. Один тип — такой высокий, тощий, в драной майке, что делало его немного похожим на Брюса Спрингстина, — все орал мне: «Встань, а то тебя не видно! — И, повернувшись к публике, отпускал комментарии вроде: — Да этот коротышка — всего лишь половина Элвиса, так, может, нам половину стоимости билета вернут?» У меня там только один выход, и я заранее попросил Берни (это конферансье, на сцене он выступает под псевдонимом Майк Стэнд), чтобы он не слишком меня с моим ростом закладывал во время своих интермедий. Я понимаю, сказал я ему, что ростом я не вышел, так ведь и сам Король рок-н-ролла был не больно-то высок, это он благодаря работе операторов так здорово выглядел на экране, и потом, все это вообще вопрос точки зрения. На что Майк ответил, что он, черт побери, абсолютно уверен, что Элвис никогда не уходил со сцены в середине номера и уж тем более не вступал в идиотские препирательства с кем-то из зала из-за того лишь, что какой-то осел заявил, что хочет половину обратно.

Ну, это, допустим, справедливо. Я действительно перегнул палку. И все-таки полгода выступлений подряд и все без сучка без задоринки — это, по-моему, чего-нибудь да стоит.

— Если честно, Лили, — сказал я ей, щедро поливая уксусом свою порцию «фиш-н-чипс», — я подумываю перебраться еще куда-нибудь. Есть ведь и другие неплохие места, не один только «Лорд Нельсон», знаешь ли. «Рэт», например.

Это я «Рэтклиф Армз» имел в виду, самый крутой паб в Молбри. Я играл там всего один раз несколько лет назад — пятьдесят фунтов за вечер! Но это были очень опасные деньги.

Лили помрачнела.

— Он тебя не выгнал?

— Разумеется, нет. — Я одарил ее взглядом в стиле «Jailhouse Rock»[54] — в точности как Элвис, поверх поднятого воротника. — Я просто хотел найти что-нибудь поближе к дому. — Я понизил голос. — У меня чисто профессиональные цели.

Она удивленно вытаращила глаза.

— Ты хочешь сказать…

— Угу.

Лили хорошо понимает, о чем не стоит говорить вслух в такой забегаловке, где вокруг так и шныряют разные сомнительные типы; она — единственный человек (не считая моих клиентов, разумеется), знающий эту мою тайну. Днем (а также по вечерам в среду) весь Хаддерсфилд знает меня как Джима Сантану, лучшего исполнителя роли Элвиса (в пабах, на свадьбах и на частных вечеринках); но обычно я хожу по вечерам по улицам нашего города в ином обличье — Гарри Стоуна, частного сыщика, грозы преступников, этакого крестоносца-одиночки, объявившего войну любому проявлению Зла. В общем, если у вас возникнет проблема — и если вы сумеете меня отыскать (можно попытать счастья в трактире «Томпсон» или поискать на маленькой доске объявлений возле почтового отделения Молбри), — то я непременно ее решу. Помните историю с магазином «Фрукты и овощи от Раджа»? Это одно из дел, которые я раскрыл. Мистер Радж полагал, что сумеет и впредь покупать виноград у оптовиков по пятьдесят пенсов за фунт, затем хорошенько вымачивать его в воде, тщательно упаковывать и продавать уже по фунту двадцать пенсов за маленькую корзинку с наклейкой «Виноград, совершенно готовый к употреблению».

Но мистер Радж совершенно не учел проницательности Гарри Стоуна. Я сообщил об этом торговце в Палату Мер и Весов, и они прислали ему весьма жесткое уведомление. В общем, вывели его на чистую воду. Такого он больше творить не будет, это я вам говорю!

Затем было еще дело Даррена Брея — знаете, «Двор пиломатериалов Брея»? — с припаркованным на обочине грузовиком, полным роскошных, но якобы просроченных плашек. А потом дело Джона Уайтхауса, предъявлявшего права на доходы от публикаций работ его покойного отца, доктора наук, тогда как его мать без разрешения пристроила к гаражу целый этаж и даже не подумала уведомить об этом Департамент планирования. Или дело миссис Роулинсон из бара-закусочной, что возле методистской церкви. Весьма находчивая особа! Пристроила на сэндвичи с сыром и пикулями этикетку «Годится для вегетарианцев», прекрасно зная, что ни этот сыр, ни этот маргарин соответствующими органами не одобрены. Это дело оказалось связано с законом о рекламе и отняло у меня целую неделю, которую я провел в этой чертовой закусочной, ожидая доставки товаров и держа наготове цифровую мини-камеру. Я выпил невероятное количество чая с молоком, заботливо приготовленного миссис Роулинсон, но своего добился. Впрочем, как и всегда. Я готов не щадить сил ради общины Молбри. Ради себя самого. И ради Элвиса, конечно.

Надо сказать, платят за подобные расследования не то чтобы щедро. Так что большую часть моих доходов по-прежнему составляет то, что я получаю, исполняя песни Элвиса Пресли; с другой стороны, любому хорошему сыщику требуется прикрытие, и моя сценическая деятельность прекрасно подходит для этой цели, когда, конечно, бывают заказы на выступления. В такие вечера я со многими успеваю познакомиться, ко многому присмотреться и, конечно же, обрести столь необходимых мне осведомителей.

Лили, например. Моя глупышка Лил (она же Леди Лилит по четвергам или по особой договоренности), быстро глянув через плечо — не подслушивает ли кто? — шепотом спросила:

— Кто это?

— Брендан Маки. Тренер футбольной команды «Молбри Майнерз».

Лил задумалась.

— До чего же здоровенный! И, по-моему, весьма раздражительный. И выпить любит. Всегда заказывает пикшу, чипсы, два эскалопа и рубленую колбасу. Принесешь ему колбасу, а он обязательно одну и ту же шутку отпустит: она, мол, «не такая большая, как кое-что у меня, но и у колбасы, милочка, определенные достоинства есть!». С ним еще иногда его жена приходит. Гейл. Такая типичная крашеная блондинка с вечным загаром, немного шлюшистая; брат у нее работает в «В&Q». Она пьет только диетическую коку и всегда требует, чтобы на рыбу ей масла не клали.

— Отлично. — Я же говорил, что моя Лили — прекрасный агент. Я огляделся, но в лавочке никого не было, да и снаружи виднелся лишь мистер Менезис, с аппетитом поедавший чипсы у автобусной остановки; свой слуховой аппарат он отключил, чтобы экономить батарейку. — Между нами, Лил: эта-то Гейл нам и нужна.

— Гейл?

Я кивнул.

— Я вчера перекинулся парой слов с Бренданом. Вечером в «Золотом петухе» после футбольного матча — я там выступал. Собственно, мы с ним просто так разговаривали, ну вот как мы сейчас, и он вдруг намекнул, что у Гейл вроде бы есть кто-то на стороне.

— Так он что, нанял тебя? — спросила Лили.

— Угу. — Ну, почти нанял. На самом деле сказал он примерно вот что: «Много бы я дал, чтобы узнать, чем она занимается, пока я на футбольном поле кувыркаюсь!» Но настоящий сыщик должен уметь читать между строк, особенно если не хочет себя выдать. Я пораскинул мозгами и решил, что мог бы получить с него десятку в день плюс дополнительные расходы, если сумею что-нибудь разузнать. Я понимаю, гонорар невысок, но мне прямо-таки до смерти хотелось расследовать какое-нибудь настоящее преступление, а не какую-то ерунду, связанную с супружеской неверностью; а тут, прикинув, я понял: если Брендану Маки действительно станет ясно, что жена его обманывает, я первым укажу на того, кто ее убил.

А насчет Брендана Маки Лили совершенно права. На мой взгляд, в нем было никак не меньше пяти футов пяти дюймов, да еще пышный кок и ковбойские сапоги на каблуках, так что он, даже сидя, возвышался надо мной, хотя я-то стоял. Это, впрочем, ему явно льстило, и он с удовольствием сообщил мне, что давно так не смеялся — с тех пор, как его бабушка прищемила себе сиську катком для белья. Потом предложил мне выпить и спросил:

— Значит, ты от этого жаворонка Элвиса без ума?

— Угу.

— И много ты своими выступлениями зарабатываешь?

— Нормально. — Я с самого начала почуял, что в тонкостях сценической жизни Маки не разбирается — разве такой тип способен понять, как много значит хороший костюм, или освещение, или пьянящее ощущение волшебства, свободы, вечного стремления к чему-то новому.

— Джим Сантана — это твое настоящее имя или, может, что-то вроде noom-de-ploom?[55]

— Это мое настоящее имя, — сказал я. — Я сменил его еще в 1977 году во время регистрации избирателей.

— Решающий был момент. — Брендан поболтал в кружке остатки пива, и я тоже поболтал в стакане свою коку с ромом. — Я вот что думаю: тут все должно быть по-настоящему, как во время твоих выступлений. Тут ведь дело в чем? Никто не будет к тебе серьезно относиться, если весь день ты самый обыкновенный парень, а вечером превращаешься в Элвиса Пресли.

— О-хо-хо…

— От этого, ей-богу, башню снести может.

Мы еще немного поговорили в таком духе. Уже полконцерта прошло; я уже два раза переодевался, и теперь мне пора было в третий раз переодеться и идти домой. Знаете, я ведь все хиты Элвиса исполняю: «Love me Tender», «Jailhouse Rock», «King of the Road». Люди их обожают, особенно те, кто постарше, — эти вещи напоминают им о том времени, когда они были бунтарями. В наши дни довольно трудно найти хоть что-то, из-за чего стоило бы бунтовать. Все уже отбунтовались. Ничего нового. И, как бы ярко ни зажигал этот ваш Курт Кобейн или Джим Моррисон, — все равно кончается тем, что вы оказываетесь в том же номере отеля, очумев от наркотиков и с отчаянием в душе. Вечным остается только Элвис.

А знаете, я ведь устроил у себя в гостиной его святилище — настоящее, с фотографиями, конвертами от пластинок и всякими фигурками. Лили говорит, что это настоящий «круглосуточно открытый храм Элвиса». Нет, божеством его я, конечно, не считаю, но он — мое вдохновение. Мой идол. Моя муза.

Я пытался все это объяснить Брендану Маки, только куда ему до таких тонкостей. Нет, пустая трата времени. Разве таким людям нечто подобное можно объяснить? Зато, чем больше он пил, тем больше ему хотелось говорить о жене. Ну и ладно. Пусть себе говорит о ней сколько угодно, подумал я. Интересно, что из этого выйдет?

Итак, рассмотрим, какова наша подозреваемая. Гейл Маки. Тридцать два года. Девять лет замужем, детей нет, не работает. Скучающая безмозглая пустышка — впрочем, и я бы таким стал, если б вышел замуж за Брендана. Весь день только тем и занимается, что принимает ванну да делает маникюр — ну и, возможно, ходит на свидания к Некоему Объекту, чтобы получить порцию нежных ласк и обед в придачу. Но действительно ли она изменяет мужу? Вообще-то похоже. По всем признакам так: на вопросы отвечает уклончиво, нередко отключает мобильник, часто не бывает дома по вечерам, а потом, среди ночи, когда Брендан давно уже спит, принимает душ. Было ясно, что муж любит ее до безумия и сцен ей никогда не устраивает. Впрочем, Лили мне говорила, что нрав у Гейл тот еще, так что, скорее всего, понадобятся самые веские доказательства ее вины, чтобы Брендан в это поверил. По крайней мере, фотографии. Ну, наконец-то, думал я, работа, достойная Гарри Стоуна!

— Когда мы начинаем? — спросила Лили, и глаза у нее загорелись.

Ох уж это «мы»! То есть она и я? Если бы я мог работать с ней на пару! Увы, я обречен всю жизнь действовать в гордом одиночестве, поскольку одновременно играю две роли: профессионального сыщика и Элвиса Пресли. И если мои враги когда-нибудь узнают, что я и Лили…

— Понимаешь, Лил, в таких делах непозволительно иметь партнера, — сказал я и, кстати, далеко не в первый раз. — Если хочешь помочь мне, оставайся в тени. Ходи повсюду, слушай… — И вилкой с надетой на нее картошкой я показал ей, как надо ходить. — Ты меня только тормозить будешь, если дело дойдет до схватки. А уж если с тобой что-нибудь случится…

— Ох, Джим, — нежно проговорила Лил. — Но мне так хочется тебе помочь! Пожалуйста, позволь мне…

Я одарил ее нежным взглядом в духе Элвисова «Love me Tender».

— Любимая, — сказал я, — ты и так уже достаточно мне помогла.

Итак, с первой стадией работы было покончено. Теперь требовалось подтвердить подозрения клиента, добыть фотографические свидетельства неверности его жены и, наконец, получить наличные за хорошо сделанную работу. По моим прикидкам, на это могла потребоваться примерно неделя — ну, скажем, дней десять; правда, надо было еще обсудить гонорар и непредвиденные расходы — я надеялся фунтов на сто пятьдесят. Это было бы совсем неплохо. Кстати, так зарабатывать деньги гораздо легче, чем по вечерам в субботу выступать в «Лорде Нельсоне».

Задача номер один — это, естественно, определить местонахождение Объекта. Ну, с этим-то мы справимся легко, решил я. В тот день весьма кстати был футбольный матч, так что я пристроился возле дома Маки с мини-камерой и стал ждать. Было довольно холодно для сентября; я надел макинтош, потуже подпоясался и поднял воротник, а потом мне пришлось даже немного походить вокруг дома, чтобы согреться. Часа в три Гейл наконец вышла из дома — минут через десять после ухода Брендана. В руках у нее была спортивная сумка, волосы высоко забраны в конский хвост, и она им весело помахивала, точно школьница.

Ага, в машину садится, стерва! В маленькую «Фиесту». Такого я не ожидал — у меня самого в тот момент машины не имелось (последнюю пришлось списать со счетов из-за… в общем, из-за некоторых проблем, связанных с предыдущим делом). Надо было быстро искать выход. Идею прыгнуть в такси и ехать за Гейл я сразу отринул — на Медоубэнк-роуд сроду никаких такси не водилось, — и хотя автобус № 10 как раз поворачивал из-за угла, я понимал, что водитель вряд ли согласится с моими требованиями и не позволит догонять «Фиесту» на его драндулете. В конце концов я спринтерским темпом бросился в «Кейп-Код» и одолжил у Лили ее «Микру», а Гейл тем временем и след простыл.

Однако меня не проведешь. Я сразу понял, куда она направляется, и тоже туда последовал. Она, разумеется, ехала на встречу с Объектом в местный спортзал, и я ухитрился сделать парочку достойных кадров в тот момент, когда она выходила из женской раздевалки. Затем я забежал в ближайший спортивный магазин, купил там плавки (шесть фунтов плюс купальная шапочка) и с удобством припарковался в SPA-бассейне, откуда через стеклянную перегородку мог без опаски следить за каждым движением Гейл.

Должен признаться: девушка она физически развитая, прямо настоящий атлет. Час плавания, затем полчаса на гребном тренажере, еще полчаса плавания и еще полчаса занятия степом! И только после этого она наконец отправилась в душ. А когда вышла, ее уже поджидали в джус-баре высокий узкий стакан кофе без кофеина и молодой человек в майке, красиво обтягивавшей мускулистый торс, и спортивных шортах с лайкрой.

Я мигом выскочил из бассейна, принял душ и оделся — Гейл еще и заказ повторить не успела. Однако приведение себя в порядок отняло у меня чуть больше времени, чем я ожидал (в спешке я забыл купить полотенце); зато мне удалось устроиться совсем рядом с этой милой парочкой — отсюда я легко мог сделать несколько дополнительных снимков, уличающих Гейл в неверности, и записать разговоры влюбленных на мини-диктофон, спрятанный в кармане.

Я заказал коку. Девушка за стойкой как-то странно на меня посмотрела — ну да, я, конечно, не слишком часто посещаю бассейн: у меня кок размокает, — и сообщила, что я должен два фунта. Ничего себе! Слава богу, дело тут совершенно ясное. Надо же, два фунта за стакан коки! Возможно, именно это и должно стать темой моего следующего расследования, тем более кока была явно водянистой на вкус. Однако я старательно растягивал этот мерзкий напиток и напрягал слух, пытаясь понять, что там бормочут Гейл и этот парень в лайкре. Похоже, я слишком долго мокнул в этом дурацком бассейне, возможно даже, в уши мне попала вода, потому что я буквально ни одного распроклятого словечка расслышать не мог.

В итоге я невольно ослабил внимание. А может, и меня самого кто-то выслеживал — нередко ведь охотник превращается в дичь из-за случайного выверта судьбы. В общем, я стал замечать, что Гейл как-то очень подозрительно пару раз на меня глянула, и выражение лица у нее при этом было весьма странное, а потом этот парень в лайкре вдруг повернулся и уставился прямо мне в лицо, причем с такой неприкрытой враждебностью, что любой другой на моем месте, чуточку послабее, сразу бы ретировался.

Но я, разумеется, остался. Гарри Стоун отступать не привык! Мало того, я решил сыграть с этим типом в лайкре в «гляделки» и переглядеть его; оказавшись победителем, я поднял свой стакан с водянистой кокой, словно безмолвно с ним чокаясь, и тут Гейл совсем растерялась, даже из-за стола вскочила. Парень в лайкре тоже встал и решительно шагнул в мою сторону, но потом, видно, почувствовав мой стальной взгляд, явно струсил. Затем они прошли через вращающиеся двери к парковке для обслуживающего персонала, где Гейл припарковала свою «Фиесту» (разумеется, нарушив правила, да и боковое зеркало у нее было прикреплено криво).

Я, разумеется, тут же устремился за ними. Проводил их до дома, где жили Маки, а потом проехал дальше, в самый конец улицы, и припарковал машину напротив «Кейп-Код». Лили как раз закрывала лавочку (она ведь по субботам еще и в баре «Рэт» подрабатывает). Заметив меня, она улыбнулась и спросила:

— Ну что, Джим, все в порядке?

Господи, мое прикрытие!

— Я очень спешу, — прошипел я и сунул ей ключи от автомобиля.

— Ой, извини, дорогой! Я только хотела узнать, как идут дела?

— Лучше даже сам Элвис бы не справился! Нет, ты только посмотри! — И я незаметно указал ей на дом Маки, где во всех окнах уже сиял свет, а шторы были задернуты. Объект вместе с подозреваемой находились, по всей видимости, в гостиной и занимались бог знает чем. — Возможно, впрочем, что они просто телевизор смотрят, и тогда мне значительно легче будет к ним подобраться. Очень надеюсь, мне не придется вламываться в дом.

— Будь осторожен, Джим! — Глаза Лили расширились от испуга. — Ты ведь не хочешь, чтобы тебя поймали?

Я усмехнулся.

— Вам придется рано встать, чтобы Стоуна поймать! Да еще со спущенными штанами. Вот так-то, Лил!

Она почему-то покраснела и спросила:

— А можно я с тобой пойду? Хоть на стреме постою…

— Извини, Лил. Но это исключительно мужское дело.

Когда я подошел к дому Маки, мне снова повезло: они неплотно задернули шторы, и в оставленную щель мне отлично была видна гостиная. Я вытащил камеру, готовясь фотографировать, но в комнате никого не оказалось. Поразмыслив, я догадался, что Гейл и ее парень, наверное, пошли на кухню варить кофе. Под окном в гостиной стоял очень симпатичный, весьма комфортабельный диван — самое место, чтобы предаваться преступной страсти, — и что-то мне подсказывало, что вскоре они на этот диван усядутся.

Некоторое время я просто стоял под окном и выжидал. Было холодно, снова пошел дождь, капли воды, попадая за воротник макинтоша, стекали по спине холодными струйками, сапоги промокли насквозь. Однако лишь полного засранца способен остановить какой-то жалкий дождь! И потом я уже получил прививку от сырости, столько времени проторчав в чертовом SPA-бассейне. Куда важнее было то, что сегодня в семь вечера я — точнее, Джим Сантана — должен выступать, и прическе моей явно потребуются серьезные восстановительные усилия, прежде чем меня снова можно будет назвать лучшим исполнителем роли Элвиса.

Но ведь я — настоящий сыщик! Служебный долг и все такое… Нет, я не покинул свой пост. И продолжал торчать под окном, хотя прошло уже никак не меньше четверти часа, чувствуя, что все сильней промокаю и замерзаю. Наконец Объект и подозреваемая вернулись в гостиную — действительно с кофейными чашками в руках — и устроились рядышком на диване. Но, к сожалению, не так близко, как мне бы того хотелось. Я сфотографировал их через щель между шторами, но расслышать, о чем они говорят, не смог. Гейл смеялась, а парень в лайкре так смотрел в ложбинку между ее грудей, словно на него обрушились все праздники Рождества разом. Интересно, подумал я, как бы он себя повел, если бы его сейчас застукал Брендан Маки? Вряд ли у него нашлось бы какое-то вразумительное объяснение.

Ну же, Гейл, давай! В твоем распоряжении далеко не вся ночь! Во всяком случае, я очень на это надеялся, мне ведь в семь надо было непременно уйти, иначе сегодняшнее выступление в полном пролете. Я взглянул на часы: четверть седьмого! Больше всего в эти минуты мне хотелось неопровержимых доказательств неверности этой злосчастной Гейл, чего-нибудь такого, чем можно было бы утереть нос Брендану, а потом получить честно заработанный гонорар. Того, что Гейл просто сидит и мило болтает с этим парнем в лайкре, было совершенно недостаточно. И вряд ли те свидетельства, которые мне уже удалось заполучить, способны убедить Брендана Маки в неверности жены. Я еще ближе придвинулся к окну, взял камеру поудобнее… и вдруг ручища размером с йоркширский окорок тяжело опустилась мне на плечо, а перед носом у меня возникла разъяренная физиономия цвета йоркширской ветчины, и чей-то смутно знакомый голос прогремел:

— Черт побери, да это же Элвис!

— Брендан! — Голос у меня тренированный, и все же от неожиданности я дал петуха. — Э-э… как матч? — спросил я, тут же взяв себя в руки и стараясь держаться спокойно.

— Да кинули нас! Два — ноль. Проклятый рефери! — Брендан слегка нахмурился — казалось, он только сейчас заметил поднятый воротник моего плаща, незнакомую прическу и цифровую камеру у меня в руках. — Эй, ты что это здесь делаешь? — И его рука с моего плеча переместилась мне на горло. — Что здесь вообще происходит?

Я хотел объяснить, но и рта толком раскрыть не успел, поскольку из дома выбежала Гейл, прикрывая голову газетой, а следом за ней выскочил и парень в лайкре.

— Это он, он! — взвизгнула Гейл. — Тот поганый извращенец из спортзала!

Теперь надо было соображать очень быстро.

— Гарри Стоун, — представился я и помахал у нее перед носом своим удостоверением. — Частный сыщик.

— Частный кто? — спросили хором Брендан, Гейл и парень в лайкре.

Гейл взглянула на мое удостоверение, потом прочитала вслух:

— «Гарри Стоун, частный следователь, ведет любые дела, специализируется по проблемам супружеской неверности…» Брен? — Она повернулась к мужу, сверля его глазами, точно лучами лазера. — Какого черта? Что здесь вообще происходит?

Под ее взглядом Брендан Маки явно почувствовал себя неуверенно. Даже его рука, сжимавшая мое горло, несколько ослабила хватку, и я наконец-то смог коснулся земли носками своих ковбойских сапог.

— В любом случае это не настоящее удостоверение, а липа, — сердито заявила Гейл. — Сразу видно, что текст попросту набрали и отпечатали на принтере, а печать и вовсе срисована шариковой ручкой компании «Байро».

— Он все время за нами следил! — подхватил парень в лайкре, чем страшно меня удивил (я не сомневался, что он тут же сделает ноги, стоит ему увидеть перед собой соперника, да еще и на взводе). — Он фотографировал нашу Гейл и других девчонок в спортзале!

— Что? Чем ты в спортзале занимался?

Уф-ф. Все явно пошло совсем не туда. Наша Гейл? Неужели я пропустил какую-то важную деталь? И тут — увы, слишком поздно! — я вспомнил, что Лили говорила о каком-то брате, который работает в «B&Q». Слишком поздно я понял, что это и есть мой Объект. Я снова, теперь гораздо внимательней, рассмотрел парня в лайкре и заметил, что его светлые, выгоревшие волосы и покрытая подозрительно ровным загаром физиономия обладают определенным сходством с лицом Гейл. Как же это я раньше-то ничего не заметил?!

А Брендан снова схватил меня за воротник, злобно шипя:

— Да ты, оказывается, просто мелкий извращенец!

Слишком поздно я попытался спрятать камеру в карман. Брендан оказался гораздо проворней меня — в одну секунду он выхватил у меня камеру и просмотрел отснятые кадры; лицо его при этом все больше мрачнело и наливалось кровью, становясь похожим на сырое мясо. Наверное, лучше всего было бы просто сбежать, спасая и собственную жизнь, и камеру, но подобное поведение представлялось мне в высшей степени неблагородным и недостойным — как для меня, Гарри Стоуна, так и, что важнее, для Элвиса.

Ну, и как поступил бы Элвис на моем месте?

Скорее всего, выдал бы какую-нибудь песню, а может, врезал бы этому Брендану в зубы, пока тот еще не очухался. Впрочем, для себя самого я ни того, ни другого варианта даже не предусматривал. Готов держать пари: в такой ситуации даже Король рок-н-ролла испытал бы определенные затруднения, особенно если б тоже болтался в могучих ручищах Брендана Маки в двенадцати дюймах от поверхности земли.

— Но это же было секретное поручение, — задушенным голосом попытался оправдаться я.

— Секретное? Ты что же, секреты женского белья выведывал, паршивец? — прошипела Гейл.

— Послушай, Брендан, я даже представить себе не мог, какая у твоей Гейл…

— Что? — Его лицо потемнело. — Может, ты хочешь сказать, что у моей жены фигура уродливая?

— Нет, что ты! Мне очень жаль, но я…

— Щас тебе еще больше жаль будет! — пообещал Брендан, замахиваясь кулаком.

— Только не в лицо! — быстро сказал я. — У меня сегодня вечером выступление…

От его удара я на мгновение оглох и ослеп; казалось, прямо в меня врезался метеор неслабых размеров. Даже не пытаясь открыть глаза, я подумал: «Вот и все. Больше мне в клубах не работать. Теперь мой нос будет иметь такую форму, что мне только в качестве человека-слона на сцене выступать». И тут откуда-то из темноты вдруг выплыл тихий знакомый голос, и экзекуция сразу прекратилась.

Это была, конечно, Лили. Она, должно быть, следила за нами с того конца улицы и, увидев, что происходит, бросилась меня спасать. Она схватила Брендана за руку, и тот сразу меня отпустил. Я же говорил, что моя Лили — девушка крупная.

— Ну, хватит, — сказала Лили. — За что вы его так?

Брендан стал рассказывать ей эту запутанную историю, а Гейл и парень в лайкре изредка вставляли свои комментарии. Я же молча стоял рядом и чувствовал себя в полной заднице.

— Значит, вы решили, что он преследует Гейл? — спросила Лил, когда Брендан наконец заткнулся.

— Ну да, — ответил ей парень в лайкре. — А кого же еще?

Лил молча на него уставилась, а через пару секунд на него с удивлением уставилась и Гейл.

— Уж не хочешь ли ты сказать…

Лил кивнула и насмешливо спросила:

— Неужели вы сразу не поняли?

Теперь уже все уставились на меня. И все, даже Брендан, заулыбались.

— Ну вообще-то, если вдуматься…

— Хватит! — возмутился я, начиная понимать, к чему клонит Лил. Как-то мне это не слишком понравилось. — Я, черт побери, к геям никакого отношения не имею! Никакого, ясно вам? Богом клянусь…

И тут Лили одарила меня таким взглядом, что я мигом заткнулся. Заставил себя заткнуться. Хотя, судя по их физиономиям, можно было не сомневаться: эти мерзкие сплетни к концу недели разнесутся по всей нашей деревне. Черт! Ну и свинью они мне подложили! Теперь конец моим выступлениям в «Рэте» — там ведь запах тестостерона прямо в воздухе висит. Там и так выступать нелегко, даже если у тебя один-единственный короткий номер, а уж выйти на сцену в обличье столь сомнительного Элвиса — чистое самоубийство.

— Сволочи! — только и сказал я.

Парень в лайкре сочувственно глянул на меня.

— Да ничего страшного, дружище. Знаешь, сколько лет я это скрывал, прежде чем решился жить в открытую.

— Ага, он жутко стеснялся, — подтвердила Гейл. Теперь она уже улыбалась. И даже Брендан улыбался, и это было, пожалуй, единственным для меня утешением. И физиономия у Брендана снова стала похожа на вареный окорок, а не на сырое мясо. — Знаешь, есть ведь такие специальные места, куда ты вполне можешь пойти. Клубы там всякие и тому подобное. Пари держу, твое выступление стало бы настоящей бомбой, например, в «Розовой пантере». Тебе надо просто познакомиться с нужными людьми, — и она ласково потрепала меня по руке, — а не возле «B&Q» с фотоаппаратом слоняться.

Ну, в общем, вот и все. И у меня просто не было слов, чтобы возразить Гейл. Я укоризненно посмотрел на Лили, но она на мой взгляд не ответила. Она, может, и спасла мне жизнь, с горечью думал я, но какой ценой? Я ведь к самому себе уважение утратил!

Так закончилось дело Брендана Маки. Нет, кое о чем я еще рассказать не успел. У моего фиаско неожиданно обнаружилась серебряная подкладка, благодаря которой были не только оплачены все мои расходы, но и в определенной степени восстановлена моя репутация. Видите ли, Гейл оказалась права насчет таких клубов. Теперь на афишах «Розовой пантеры» мое имя красуется в верхней строчке, я выступаю по вечерам в пятницу и по высшей ставке — сто фунтов за одноразовое выступление плюс чаевые и выпивка — и уже получил немало потрясающих отзывов о своих выступлениях в местных газетах.

«Джим Сантана — самый лучший и весьма достойный исполнитель роли Элвиса, обладающий к тому же самым звучным и приятным голосом». Так писала «Морнинг пост», и я велел напечатать эти слова на своих визитных карточках. Буквально за пару недель я стал чем-то вроде знаменитости. Внезапно всем захотелось посмотреть, как я пою «под Элвиса», а Берни из «Лорда Нельсона» предложил мне снова выступать у них, причем по удвоенной ставке.

И все же, как я объяснял Лили вчера вечером в «Кейп-Код», это означало, что теперь мне придется еще больше работать, чтобы Гарри Стоун мог по-прежнему иметь надежное прикрытие.

— Это ведь не ради денег, Лил, — говорил я. — Слава — друг ненадежный, и Элвис это отлично понимал. Я никогда не позволю ярким огням рампы соблазнить меня. Может, сцена и впрямь моя тайная страсть, но работа сыщика — это моя жизнь.

Лили смущенно кивнула, стараясь не смотреть мне в глаза. Должен признаться: в последнее время я, возможно, был с ней несколько грубоват, а все из-за тех шуточек, которые отпускали в мой адрес Брендан Маки и другие громилы. На самом деле в тот вечер я вообще впервые появился в «Кейп-Код» после истории с «разоблачением» Гейл Маки и сразу заметил, что Лили страшно обеспокоена тем, что ее вмешательство, отчасти спровоцировавшее мое тогдашнее фиаско, могло испортить наши с ней особые отношения. Руки у нее слегка дрожали, когда она проверяла температуру автомата, где жарилась во фритюре картошка, а на щеках играл какой-то странный румянец, вызванный явно не жаром фритюрницы. Видя ее волнение, я почувствовал, как лед в моей душе начинает понемногу таять. Я никогда не мог долго на нее сердиться, знаете ли. А потом, это был пятничный вечер, и значит, на ужин предполагалась жареная рыбка.

— Ну, что теперь? — застенчиво спросила Лили, закладывая во фритюрницу куски пикши. Раскаленное масло шипело и плевалось, и я почувствовал, как рот мой невольно наполняется слюной. Никто не умеет так хорошо готовить рыбу, как Лили, и никто не умеет так здорово жарить картошку — она жарит ее прямо со шкуркой, нарезая вручную довольно крупными кусками, и получается именно то, что надо. Соль, уксус, мягкий зеленый горошек и поджаристые кусочки картошки и рыбы — все это вместе она затем заворачивает в горячую промасленную бумагу, а сверху еще и в газету «Дейли мейл».[56]

Она допустила лишь одно маленькое отступление от идеала, спросив:

— Фишкейк?

— Элвис бы, по-моему, не отказался.

— Тогда ешь на здоровье, — сказала она.

И я стал есть.

Призраки рождества

Тот, кто рассказал мне эту маленькую историю, впервые появляется в рассказе «Никаких Бедфордских Водопадов на свете нет!», но с тех пор я успела еще кое-что о нем узнать. Это маленький и очень — в определенном смысле — печальный человечек, который существует в мире снов и иллюзий. Но я подозреваю, что он обладает куда большей душевной целостностью, чем те, кто считает себя людьми исключительно здравомыслящими.

На моей Праздничной улице канун Рождества, сочельник. До полуночи всего пятьдесят пять минут, и кажется, что все-таки наступит настоящее Белое Рождество, даже если оно и ознаменуется всего лишь несколькими снежинками, случайно выпавшими из облаков, висящих в желтоватом небе. Ничего, даже этого будет вполне достаточно. Мы, призраки, давно научились пользоваться той магией, какая в данный момент для нас доступна. Господь свидетель, ныне всякое волшебство — большая редкость, но сегодня оно гостит здесь, на Праздничной улице.

Итак, у нас есть всего час. Таково правило. Час магии один раз в году — и только в том случае, если пойдет снег. Ведь под снегом меняется все: грязные городские тротуары, коньки крыш, каминные трубы, автомобили, замершие на парковке, уличные растения в огромных горшках, молочные бутылки на крыльце, разметочные столбики на автостоянке — все принаряжается к празднику, надевает пушистые белые снеговые шапочки. И когда на зеленую лужайку начинают падать первые снежинки, похожие на мелкие маргаритки, можно увидеть, как из обрамленных белым темных дверных проемов выходят они — Призраки Рождества.

Вот маленькая мисс Гейл, которая так любила всякие старые фильмы — «Белое Рождество», «Жизнь чудесна» и больше всего «Волшебник страны Оз», — она выглядит совсем юной под этим легким снежком и танцует, скользя, в желтых кругах света от уличных фонарей, и на ней чудесные туфельки с красными каблучками. А там старый мистер Медоуз, который каждый день, бывало, прогуливался возле школьной спортплощадки со своей собакой; и мистер Фишер, который собирался стать писателем, да так и не нашел своего единственного сюжета; и Салли Энн, которая всегда хотела только одного: быть хорошенькой и доброй; и Джим Сантана, который всю жизнь так страстно любил Элвиса Пресли, что под конец остался в полном одиночестве. Все они теперь призраки, конечно, — такие же призраки, как и я, как и сама эта дорога, что, извиваясь, уходит вдаль под выпавшим в сочельник снежком и исчезает в неведомых просторах нашей полужизни-полусмерти.

Я знаю, что должен сделать. Я это делал всегда с тех пор, как ушла Филлис. Это случилось много-много лет назад, но я до сих пор по ней тоскую, хотя относительно празднования Рождества наши с ней мнения никогда не совпадали. Сам я, как вы уже знаете, всегда очень любил этот праздник. Речь королевы и маленькие сладкие пирожки. И Фила Спектора в фильме «Жизнь чудесна». И множество волшебных фонариков повсюду — не только на елке, но и по всему дому, и на крыше, и в саду, чтобы казалось, будто все вокруг оплетено ветвями невиданного, сказочного растения, которое все продолжает расти, выбрасывая все новые светящиеся гирлянды фонариков.

Но Фил была иной, чем я. Она остро переживала зимний холод и не любила его. И всегда мечтала о солнце. И вечно беспокоилась о том, что могут подумать соседи. А теперь я остался тут один. Ну и, конечно, мои призраки, и моя Стена Света, и мой неоновый олень, и танцующие пингвины, и светящиеся гирлянды, и венки из разноцветных лампочек, а надо всем этим — радуга до самых Бедфордских Водопадов.

Вот начала мерцать Стена Света — значит, идут призраки. Такого, знаете ли, можно достигнуть только с помощью обыкновенных спичек, хотя теперь все больше требуется, так сказать, хай-тек. Здесь каждый найдет что-нибудь по душе — мерцающие елочные гирлянды, веточки падуба, волшебные фонарики, танцующих снеговиков со сверкающими глазами. Здесь есть большой Санта-Клаус для маленькой мисс Гейл. И когда она маленькими шажками подходит к нему в своих туфельках с красными каблучками, Санта неожиданно выпрыгивает из саней ей навстречу и звенит колокольчиками, и так громко смеется, что кажется, будто это рычит лев. Салли Энн тоже делает робкий шажок вперед, и ее вдруг окутывает волшебное разноцветное облако; а Джим Сантана — снова в щегольском, расшитом блестками костюме Элвиса, с таким же, как у него коком, и таким же высоким блестящим черным шелковым цилиндром — взмахивает рукой и начинает свой первый зажигательный танец. У меня на празднике есть все: и омела, и маленькие сладкие пирожки, и крошечные чашечки фруктового пунша, и все время играет музыка, и мистер Фишер неустанно рассказывает рождественские истории, написанные Диккенсом, и Стена Света нежно пульсирует, вспыхивая то оранжевым, то золотистым, то изумрудным, то синим, и волшебный свет пятнами и полосами ложится на землю, уже слегка присыпанную снегом…

Да, этот короткий миг — целиком наш. И каждый начинает как-то особенно сиять в свете рождественских огней, и все становится иным под этим чистым первым снегом, который валит все гуще, принося с собой все больше волшебства и словно пряча своими мягкими бледными пальцами прошлое под пушистым белым покрывалом вместе со всеми дурными мыслями, плохими поступками и болезненными воспоминаниями.

Именно поэтому они, эти духи, и приходят сюда. Всего лишь на час и всего лишь раз в году. И каждый из них мечтает получить отпущение всех грехов и все начать сначала. Или хотя бы, пока падает снег и играет музыка, побыть немного таким, каким всегда хотел стать.

Пять минут двенадцатого. Придет ли она? Каждый год я жду ее, каждый год понемногу прибавляю света к своей сияющей Стене, надеясь, что уж в этом-то году она наверняка появится — мой призрак былых праздников Рождества, — и я вновь увижу ее милое лицо, услышу ее смех, похожий на звон колокольчиков. Но каждый год я жду напрасно, и мне уже начинает казаться, что чем больше огней я зажигаю, чем больше призраков приходит ко мне на Праздничную улицу, тем меньше у меня шансов когда-либо отыскать моего главного призрака, мою Филлис, которую я потерял в сочельник между речью королевы и шоу «Моркам и Уайз»; потерял глупо — ее, еще совсем не старую, сразил инсульт, и с тех пор она каждое Рождество встречала в доме престарелых «Медоубэнк», глядя в никуда потускневшими глазами, ни с кем не разговаривая, никого не слыша и пребывая как бы не совсем во сне, но и не просыпаясь — словно принцесса, спящая вечным сном под белым снежным одеялом, да, словно принцесса из какой-то страшной волшебной сказки, в которой и волшебства-то никакого нет, как нет и привычной счастливой концовки «и с тех пор она жила долго и счастливо».

Осталась одна минута. Мои призраки чувствуют это и потихоньку начинают уплывать прочь. И я тоже начинаю понемногу выключать иллюминацию. Мистер Фишер уходит первым, мягко погружаясь во тьму; затем исчезает Салли Энн — она вся дрожит, когда ее бальное платье опять превращается в жалкие лохмотья. Следом убегает мисс Гейл, и туфельки с красными каблучками соскальзывают с ее ножек прямо на обледенелой тропинке; затем удаляются Джим, мистер Медоуз и все остальные, вновь превращаясь в сводников, шлюх и прочий сброд по мере того, как гаснут волшебные огни.

Но один я все же оставляю гореть — даже когда церковный колокол уже звонит полночь. Я всегда оставляю один огонек, знаете ли, хотя доктора тысячу раз повторяли мне, что чудес не бывает, даже если на Рождество все-таки пойдет снег. Я думаю так: ничего, я посижу тут еще немного — этот неожиданный снег такой мягкий, нежный, как пух, а последний волшебный огонек небесно-голубой, цвета надежды, делает и снег, и все вокруг еще более прекрасным… Снежинки ложатся мне на руки, на лицо, они убаюкивают меня и, точно засыпающего ребенка, нежно целуют в глаза, и я уплываю во тьму, и мне кажется, что где-то совсем рядом я слышу голос Фил…

«Веселого Рождества», — говорит она.

И вдруг…

На одно лишь мгновение…

…Рождество действительно становится веселым.

Пожар на Манхеттене

Я написала этот рассказ для антологии Нила Геймана. Это нечто вроде сиквела к «Дождливым воскресеньям и понедельникам», а любители моих «рунических» книг узнают в его героях уже знакомых им персонажей, хотя и в несколько ином обличье…

Меня зовут совсем не так, и это даже не совсем прозвище, но вы можете называть меня Лаки.[57] Я живу прямо здесь, на острове Манхэттен, в пентхаусе одного отеля рядом с Центральным парком. Я во всех отношениях образцовый горожанин — пунктуальный, вежливый и опрятный. Я ношу отлично сшитые костюмы и с помощью воска уничтожаю растительность на груди. Вам бы и в голову никогда не пришло, что я — бог.

Истина, на которую часто не обращают внимания, заключается в том, что старые боги — как и старые собаки — все же в итоге умирают. Просто им требуется на это гораздо больше времени, чем людям, только и всего; за время жизни богов может произойти многое — могут пасть великие твердыни, потерпеть крах империи, прекратить свое существование целые миры, и тогда мы — или такие, как мы, окажемся на развалинах этих миров, став никому не нужными и почти всеми забытыми.

Мне, правда, во многих отношениях повезло. Моя стихия — огонь, а он никогда по-настоящему не выходит из моды. У меня немало различных воплощений, и некоторые все еще весьма могущественны — да разве ж может быть иначе? Ведь вы, люди, по-прежнему чрезвычайно примитивны. Вот и я по-прежнему пользуюсь у вас большим уважением, хотя, конечно, не получаю уже таких жертвоприношений, как когда-то, и преспокойно могу воспользоваться своей властью над вами (кто же не хочет власти?) — особенно после наступления темноты, когда зажигают костры. И сухие грозы над равнинами — моих рук дело, это благодаря мне молнии бьют в землю одна за другой, и вспыхивают леса, и горят, рассыпая искры, похоронные костры, а порой и живые люди вспыхивают, как факел…

Но здесь, в Нью-Йорке, я — Лукас Уайлд, ведущий певец-исполнитель рок-группы «Пожар». Ну, это, конечно, громко сказано — группа. Впрочем, наш, пока единственный, альбом «Сожги дотла» стал настоящим раритетом после того, как трагически погиб наш барабанщик — он был прямо на сцене убит ударом какой-то капризной молнии.

Впрочем, может, и не такой уж капризной. Единственный наш тур по США с самого начала прямо-таки преследовали молнии, мы сталкивались с ними раз пятьдесят, и тридцать одна молния попала точно в цель — в итоге мы за какие-то девять недель потеряли трех барабанщиков, шесть «роуди»[58] и целый грузовик оборудования. Даже мне уже стало казаться, что я, пожалуй, немного перегнул палку.

И все-таки шоу получилось великолепное.

Теперь я уже, можно сказать, наполовину пенсионер. Я могу это себе позволить, ибо я — один из двух уцелевших членов нашей группы и получаю вполне приличный, стабильный, хотя и небольшой доход, а когда мне становится скучно, я играю на рояле в фетишистском баре под названием «Красная комната». Сам я, правда, в их развлечениях не участвую и резину не надеваю — слишком уж в ней потно, хотя, конечно, резина — отличный изоляционный материал, этого вы отрицать не станете.

Вы теперь, наверное, уже догадались, что я — существо ночное. Дневной свет, пожалуй, несколько затмевает мой блеск, и потом, только на фоне ночного неба настоящий огонь, в том числе и пожар, способен показать себя во всей красе. Итак, я провожу вечер в «Красной комнате», играя на рояле и глазея на девочек, а потом отправляюсь в деловую часть города, чтобы отдохнуть и восстановить силы. Но не туда, где так любит бывать мой брат, — вот почему я был несколько удивлен, когда в ту ночь налетел на него, осматривая эти, прямо-таки предназначенные для пожаров, улочки на задах верхней части Ист-Сайда, напевая «Зажги во мне пожар» и выбирая подходящее местечко, чтобы совершить поджог.

Неужели я не сказал? Да, похоже, я забыл упомянуть, что в нынешней своей ипостаси я имею брата. Брендана. Мы с ним близнецы. Но отнюдь не близки — у пожара и огня, горящего в камине, маловато общего; Брендан скорее неодобрительно относится к моему «пламенному» образу жизни, предпочитая тихие домашние радости — печь пироги, жарить на решетке мясо. Нет, вы только представьте себе божество огня в роли хозяина ресторана! Одна мысль об этом заставляет меня сгорать от стыда. Но это его дело. Каждый из нас сам решает, каким путем ему отправиться в ад, и потом, должен признаться, те бифштексы, что он собственноручно жарит на решетке, самые лучшие в Нью-Йорке.

Было уже далеко за полночь, я успел выпить немало, и голова у меня слегка кружилась — но пьяным я отнюдь не был, во всяком случае, по моему виду вы бы никогда не сказали, что я изрядно нагрузился; на улицах было тихо и спокойно, насколько вообще может быть спокойно в таком огромном городе, который вообще вряд ли когда-либо спит хотя бы вполглаза. У пожарной лестницы ночевали в картонных коробках какие-то бледные личности, рядом с ними изучала мусорный бак кошка. Уже наступил ноябрь, и над решетками канализации пышными белыми перьями поднимался пар, а тротуары блестели от холодной испарины.

Я как раз вышел на перекресток 81-й и 5-й улиц и напротив Венгерского мясного рынка увидел знакомую фигуру Брендана, его пышные волосы цвета пепла были заткнуты за воротник длинного серого пальто. Мой брат высокий, стройный, движения у него легкие и быстрые, как у танцовщика, я бы, пожалуй, почти простил вас, если бы вы приняли его за меня. Однако при внимательном рассмотрении истинные отличия видны сразу. У меня глаза красно-зеленые, а у него, напротив, зелено-красные. И я ни в коем случае, даже на смертном одре, ни за что не надел бы подобные ботинки.

Впрочем, я вполне радостно его приветствовал:

— Ну что, от меня уже пахнет горелым?

Он повернулся ко мне с совершенно затравленным видом и прошептал:

— Ш-ш-ш! Послушай!

Мне стало любопытно. Я понимаю, конечно, что особой любви мы друг к другу не испытываем и никогда не испытывали, и все же он обычно здоровался первым, и только после этого мы приступали к взаимным обвинениям. Но сегодня он вел себя как-то странно: назвал меня моим истинным именем, потом, приложив палец к губам, поволок меня в какой-то боковой переулок, где жутко воняло мочой.

— Эй, Брен, ты что? Куда ты меня тащишь? — прошептал я, одергивая пиджак.

В ответ он молча мотнул головой в конец почти пустого переулка. Там, едва различимые в густой тени, виднелись силуэты двоих мужчин, они казались почти квадратными в своих долгополых пальто, а низко надвинутые шляпы делали их узкие, вытянутые лица почти неотличимыми друг от друга. Они секунду помедлили, стоя на тротуаре, посмотрели налево, потом направо, пересекли улицу, двигаясь быстро, легко, почти без усилий, как волки или танцоры, и исчезли в ночи.

— Ясно. — Да, мне действительно все было ясно. Этих я совершенно точно уже видел и раньше. В другом месте, в другом обличье, но я хорошо их знал, я нутром чувствовал, кто они такие. И они, разумеется, меня знали. И, можете мне поверить, людьми они только выглядели. Под этими пальто с квадратными плечами, как у сыщиков из мультфильмов, скрывались жуткие оскаленные клыки и острые когти. — Как ты думаешь, что они тут делают?

Брендан пожал плечами.

— Охотятся.

— На кого?

Он снова пожал плечами. Он никогда не отличался словоохотливостью. Даже в человеческом обличье. А я вот люблю поговорить. И нахожу, что иной раз это весьма полезно.

— Значит, ты их и раньше здесь видел?

— Я как раз шел по их следу, когда наткнулся на тебя. Пришлось, правда, по пути два раза поворачивать назад — не хотелось привести их к себе домой.

Ну, тут я вполне его понимал.

— Они вообще-то кто? — спросил я. — Чье-то воплощение? Я таких не помню, пожалуй, со времен Рагнарёка,[59] но вроде бы…

— Ш-ш-ш…

Мне уже начинало несколько надоедать, что он все время на меня шикает и заставляет молчать. Видите ли, Брендан — старший из нас, близнецов, и порой позволяет себе подобные вольности. Я уже собирался должным образом ему ответить, но тут рядом со мной послышались некие странные звуки, и в поле моего зрения возникло весьма странное существо. Я даже не сразу понял, кто это, подобные отщепенцы обычно прячутся, так что на улицах огромного Нью-Йорка их довольно трудно заметить, вот и этот устроился на ночлег в картонной коробке, поставив ее за пожарную лестницу. Однако, выбравшись оттуда, он двигался легко и свободно, полы старого пальто, в которое он был одет, при его быстрых движениях хлопали, как птичьи крылья, и обвивались вокруг его костлявых колен.

Мне достаточно было мельком на него глянуть, и я сразу же его признал. Да, это был он, старик Муни,[60] в данное время являющийся воплощением Мани,[61] Луны. Увы, он почти утратил разум и стал немного похож на Мартовского Зайца,[62] бедный старый педик! Такое часто случается со старыми богами, когда они слишком много пьют: мед поэзии,[63] как известно, напиток крепкий. Но бежать он пока был вполне способен и со всех ног бросился улепетывать, и мы с Бренданом расступились, пропуская его. Я заметил, что те два типа в длинных пальто тут же ринулись ему наперехват.

Они пробежали совсем рядом с нами, и я почувствовал их запах, отвратительный смертоносный запах. Гнилостный. Ну, вы же сами знаете, что невозможно научить хищника чистить зубы и полоскать рот.

Я чувствовал, как Брендана, стоявшего рядом со мной, бьет дрожь. А может, это меня била дрожь? Ей-богу, не уверен. Но мне вдруг стало действительно страшно, я понимал это совершенно отчетливо — хотя в крови у меня циркулировало вполне достаточно алкоголя, чтобы сделать мое восприятие несколько отстраненным. Так или иначе, я замер, боясь шевельнуться и забившись как можно глубже в тень. Те двое остановились у входа в переулок, и старичок Муни тоже остановился, явно не зная, как поступить: сразиться или сбежать. И тут…

Значит, он все-таки решил с ними сразиться! Ладно, подумал я. В конце концов, даже крыса разворачивается и бросается на своего преследователя, если он загонит ее в угол. Впрочем, это отнюдь не означало, что я тоже должен вмешаться. Теперь я чувствовал и запах Муни — его основу составляла жуткая вонь перегара, грязной одежды и немытого тела, и к этим «ароматам» примешивался противный липкий запах меда поэзии. Я понимал, что Муни страшно напуган. Но ведь и он был богом — пусть и здорово потрепанным и склонным к алкоголизму, — а значит, драться он собирался как бог, ведь даже у такого закоренелого пьянчуги, как Муни, есть свои хитрые трюки, испокон века известные всякому лунному божеству.

Так что вполне возможно, что тем двоим придется несладко.

На какое-то время все трое замерли под единственным уличным фонарем — мерзкие хмыри в долгополых пальто и безумный старый поэт, — как бы обозначив собой три вершины некоего треугольника. Затем все разом пришли в движение — движения парней в пальто по-прежнему были скользящими, текучими, как у танцоров, а Муни вдруг резко подпрыгнул с победоносным кличем, на кончиках пальцев у него вспыхнул яркий огонь, и он начертал в воздухе могущественную руну Тир. Я успел заметить, как Тир, сверкнув во тьме, точно стальная лопасть, со свистом полетела в сторону нечисти. Но они успели пригнуться — ни одно балетное па-де-де не могло бы сравниться в грации с этими мимолетными движениями, — затем разошлись в разные стороны и снова сошлись, когда пущенный Муни «снаряд» просвистел мимо. Теперь они направлялись прямиком к старому богу, которого явно несколько ослабила попытка сразить врага с помощью магии.

Для того чтобы воспроизводить старинные руны — не говоря уже о том, чтобы метать их в противника, — требуется немало сил, а Муни большую часть своей магической мощи уже утратил. Он открыл рот — должно быть, хотел произнести заклинание, — но не успел вымолвить ни звука: твари в пальто с квадратными плечами с невероятной, сверхчеловеческой скоростью налетели на него, и я вновь почувствовал исходившее от них зловоние, но теперь оно стало значительно сильнее — воняло так, словно я находился внутри барсучьей норы. Они заходили с двух сторон, на бегу расстегивая пальто, — но действительно ли они бежали? Скорее, пожалуй, они скользили по воздуху, как летучие корабли, разворачивая полы своих длинных пальто, словно паруса, и явно намереваясь накрыть ими осаждаемого лунного бога.

Муни запел — мед поэзии, знаете ли, — и, на мгновение дрогнув, его пьяный голос постепенно окреп и стал истинным голосом великолепного бога Мани. Вокруг него вдруг возникло ослепительное сияние, при виде которого мерзкие хищники оскалились и зарычали, а я с удивлением услышал, что с уст старого безумца льется та самая песнь, которую обычно лунный бог поет, проезжая по небу в своей колеснице. Причем пел Муни на том самом языке, какого вам никогда в жизни не постичь, ибо каждое слово этого языка способно свести смертного с ума от ужаса, смешанного с восторгом, или низвергнуть звезды с небес, или заставить человека упасть замертво, или, напротив, воскресить его из мертвых.

А он все пел, и на миг страшные охотники сперва замедлили шаг, потом остановились, и уж не след ли одинокой слезы блеснул в тени черной шляпы? Мани пел о волшебстве любви и смерти, о красоте одиночества и отчаяния, о том, что даже краткий промельк светлячка способен разогнать тьму — пусть на одно лишь мгновение, равное взмаху его крылышек, одному его вздоху, — прежде чем огонь опалит его, и он погибнет.

Но даже эта божественная песнь смогла остановить врагов Мани всего на несколько секунд. Действительно ли он заставил кого-то из них пролить одинокую слезу или нет, но они по-прежнему были голодны. И снова ринулись на него, широко раскинув руки, — теперь я смог разглядеть, что было у них внутри, под расстегнутыми пальто, я видел совершенно отчетливо: никакого тела там нет! Там не было ни плоти, ни костей, ни шерсти, ни чешуи — только тьма. То была чернота Хаоса — та самая чернота, что находится за пределами цвета, точнее, это было полное отсутствие всякого цвета: черная дыра, вечно голодная и способная пожрать всю Вселенную.

Брендан невольно сделал шаг в ту сторону, но я успел схватить его за руку и удержал. Все равно уже слишком поздно: старый пьянчуга Мани-Муни был приговорен. И вскоре он действительно упал — но не с грохотом, а с каким-то фантастически тяжким вздохом, словно его прокололи насквозь, выпустив из легких весь воздух. А потом эти твари — в их облике уже не было теперь ровным счетом ничего человеческого — набросились на него, как разъяренные гиены, их клыки так и сверкали, а в складках долгополых пальто трещали разряды статического электричества.

И движения их больше не напоминали легкую плавную поступь танцовщиков. В одно мгновение они буквально высосали из Мани всю его сущность — всю кровь, весь мозг, всю его волшебную силу, каждую искорку того, что связывало его с предками и родственными богами. То, что от него теперь осталось, было куда менее похоже даже на то жалкое подобие человеческого существа, которое некогда ночевало в картонной коробке под грязной пожарной лестницей.

Бросив его на тротуаре, они ушли, не забыв тщательно, на все пуговицы, застегнуть свои пальто, дабы не видна была та ужасающая черная пустота, что скрывалась у них под одеждой.

Наступила тишина. Брендан плакал. Он всегда отличался повышенной чувствительностью. Я тоже стер что-то непонятное со щек (надеюсь, всего лишь пот), затем выждал, чтобы дыхание вошло в норму, и только тогда наконец высказался:

— Это было просто отвратительно! Ничего подобного не видел со времен Рагнарёка!

— Ты слышал, как он пел? — спросил Брендан.

— Разумеется, слышал. Кто бы мог подумать, что старик сохранил в душе так много волшебства!

На это мой брат промолчал, пряча заплаканные глаза.

А я вдруг почувствовал страшный голод и сперва хотел предложить Брендану съесть по пицце, но потом отказался от этой идеи: излишне чувствительный Брен вполне мог счесть подобное предложение оскорблением и обидеться.

— Ну, пока. Надеюсь, мы с тобой еще увидимся… — И я побрел прочь довольно-таки неуверенной, надо сказать, походкой, размышляя на ходу, почему это братьям всегда так сложно ладить друг с другом, и от всей души жалея, что так и не смог пригласить Брендана к себе домой.

Мне, к сожалению, не дано было знать заранее, что я уже никогда больше Брендана не увижу — в его тогдашнем воплощении, разумеется.

На следующий день я проснулся очень поздно. С головной болью и знакомым тошнотворным ощущением, как после изрядной попойки, а потом вспомнил — так вспоминаешь, что вроде бы сорвал спину в спортзале, но понимаешь, насколько это было серьезно, только выспавшись на поврежденной спине, — и тут же резко сел в кровати.

«Те два типа в пальто, — подумал я. — Да, те два типа».

Прошлой ночью я наверняка был пьян куда сильней, чем мне казалось, потому что утром просто похолодел от ужаса, вспомнив этих жутких субъектов. Отложенный шок — с этим я хорошо знаком, и, чтобы побороть его последствия, я позвонил и заказал завтрак в номер. Кофе, бекон и оладьи с целыми реками кленового сиропа помогли мне практически выздороветь, и хотя уже это было очень неплохо — тем более при сложившихся обстоятельствах, — я обнаружил, что никак не могу выбросить из головы картину гибели старого Муни и то, как два мерзких типа в пальто подкрадывались к нему, а потом с каким-то жутким кулдыканьем высосали из него все жизненные соки, всю магическую силу, после чего тщательно застегнулись на все пуговицы и как ни в чем не бывало отправились по своим делам. Так сказать, поэзия в движении.

Немного поразмыслив по поводу собственного счастливого спасения — ну, я вообще-то догадывался, что если бы первым они почуяли не след Муни, а мой, то непременно сцапали бы Искренне Вашего, а заодно и его братца Брена (в качестве, так сказать, двойного дежурного блюда), — я как-то совсем помрачнел. Мне пришло в голову, что если парни в долгополых пальто действительно охотятся на таких, как мы, то это была в лучшем случае отсрочка, а не спасение, и рано или позднее эти твари непременно начнут щелкать зубами у меня под дверью.

Так что, покончив с завтраком, я позвонил Брену. Но у него был включен автоответчик. Пришлось искать номер телефона его ресторана. Впрочем, и там трубку тоже никто не брал.

Можно, конечно, было бы попробовал позвонить ему на мобильный, но, как я уже говорил, близки мы не были, и номера его мобильного телефона я не знал, как не знал ни имени его девушки, ни даже номера его дома. Сейчас, впрочем, было уже слишком поздно это выяснять. Может, потом все само собой выяснится. Carpe diem,[64] как говорится. Так что я быстренько принял душ, оделся, вышел из дома и под собирающимися тучами поспешил в «Летучую пиццу», где работает Брен (нет, ну до чего идиотское, тупое название!), в надежде хоть что-то разузнать о моем брате-близнеце.

Уже подходя к ресторану, я понял: что-то неладно. Собственно, я догадался об этом еще за десять кварталов, а воющие сирены, пожарные машины, крики и клубы дыма лишь стали лишним подтверждением моей догадки. Было что-то зловещее и в собиравшихся в небе тучах, и в том, как они пушились, точно русская шапка-ушанка, как топорщились иглами молний, видя под собой эти страшные разрушения. А когда я подошел совсем близко, у меня просто сердце в пятки ушло. Да, здесь действительно было неладно.

Я внимательно огляделся, убедился, что слежки за мной нет, и левой рукой начертал в воздухе руну Бьяркан, формой напоминавшую подзорную трубу, а затем внимательно посмотрел в ее «глазок». Дым я увидел. И молнии, странным образом вздымавшиеся с земли, и лицо моего брата, очень бледное и напряженное. А еще я увидел огонь, тьму и, как я и боялся, ту Тень — а также ее приспешников-волков, ее охотников, одетых все в те же неуклюжие пальто.

«Те самые, — подумал я и выругался. — Снова они!»

Теперь я понял, где впервые познакомился с ними, — тогда они были в ином обличье, но тоже достаточно гнусном, сам я в те времена обладал куда большим могуществом и силой, чем сейчас, и, должен признаться, попросту не обратил на них должного внимания. Зато теперь я не спускал с них глаз и непрерывно рисовал в воздухе над собой укрывающие руны. Осторожно обогнув столб черного дыма и погребальный костер на месте ресторана и, насколько я мог понять, моего брата Брендана, ибо, согласно моему внутреннему видению, выглядел он как самый настоящий покойник, я все-таки добрался до цели. Я все время внимательно посматривал по сторонам, но типы в пальто пока не появлялись. Зато вокруг было полно пожарных со шлангами и полицейских. Собственно, весь тот конец улицы был перегорожен полицией, а пожарники продолжали заливать огромный шипящий цветок пожара, который успел слишком глубоко запустить свои корни в «Летучую пиццу».

Можно, конечно, было бы сказать им, что они зря тратят время. Нельзя потушить пламя, зажженное богом огня — даже если это всего лишь покровитель домашнего очага; огонь, пылающий в очаге, — это ведь не какая-то петарда. Языки пламени по-прежнему вздымались стеной — на добрые тридцать, сорок, а то и пятьдесят футов. Пламя было чистым, желтоватым, почти прозрачным — настоящее волшебное пламя! — и, возможно, вам, людям, оно могло показаться почти безобидным, как пляшущие над костром искры, но на самом деле, если бы такая «искра» случайно коснулась вас, вы в один миг превратились бы в кучку обгоревших костей.

«А как же Брендан? — думал я. — Что, если он все-таки жив — где-нибудь еще?»

Ну, если б он остался жив, то наверняка сбежал бы отсюда. Никто не смог бы выжить в таком чудовищном пекле. Да и не похоже это на Брендана — удрать со сцены в самый ответственный момент. Он наверняка вернулся и принял бой, во всяком случае, внутренним зрением я именно это и увидел, и потом, мой брат всегда был ярым противником применения магии в толпе людей и никогда бы никакими чарами не воспользовался, даже будь у него такая возможность. Даже если б у него был хоть какой-то выбор.

Я воспользовался руной Оз — это руна тайны, — чтобы выяснить, какова судьба моего брата. И увидел физиономии этих типов, их узкие, совершенно волчьи морды; потом увидел улыбку Брендана, его оскаленный рот, и на секунду мне показалось, что это я сам, дикий, свирепый, исполненный убийственного гнева, сражаюсь со слугами Тьмы. Он, мой брат, вообще-то способен был вести себя очень даже неплохо; просто, чтобы его воспламенить, требовалось несколько больше времени. Я видел, как Брендан выхватил свой магический меч — его пылающее острие было окутано дрожащей полупрозрачной пеленой света. Этот меч был способен с одинаковой легкостью рассечь и гранитную глыбу, и шелковый шарф; этого меча я не видел в его руках со времен Рагнарёка. Однако, когда мерцающий меч огненного бога коснулся той черноты, что пряталась под расстегнутым долгополым пальто, он тут же превратился в струйку дыма.

И в наступившей темноте они набросились на Брендана. Вот я и узнал, что стало с моим братом. Что ж, по крайней мере, он ушел так, как и подобает богу.

Я вытер мокрые щеки и, постаравшись взять себя в руки, стал думать, что мне теперь нужно сделать. Итак, момент первый: из нас, двоих близнецов, остался один я. Момент второй: если Брендану не удалось прихватить с собой и кого-то из своих убийц (в чем я сильно сомневался), то оба типа в долгополых пальто непременно пойдут по моему следу. Момент третий…

Я как раз обдумывал этот третий момент, когда на плечо мне легла чья-то тяжелая рука, вторая рука перехватила мое предплечье, и обе они так больно стиснули мою плоть, что я чуть не вскрикнул, особенно сильна была боль в зажатом этими тисками плечевом суставе. Чей-то низкий знакомый голос прохрипел мне в ухо.

— Ну, конечно, Лаки! Мне бы следовало догадаться, что без тебя тут не обошлось. Твой почерк сразу чувствуется на этой бойне.

Я попытался высвободить руку и все-таки охнул от боли, но он держал меня крепко, проклятый ублюдок.

— Только дернись, и я тебе руку сломаю! — рявкнул он. — Черт побери, может, мне ее сразу сломать? Хотя бы в память о былых временах?

Я заметил, что лучше все-таки этого не делать. В ответ он перехватил мою руку чуть выше, и я, чувствуя, что она постепенно выворачивается из сустава, пронзительно вскрикнул. Тогда он с силой меня отшвырнул, и, больно ударившись о какую-то стену, выходившую в переулок, я вскочил на ноги и резко обернулся к нему. Я уже наполовину выхватил свой магический меч, когда вдруг увидел прямо перед собой знакомые глаза, столь же мрачные и унылые, как серый, дождливый день. Ну что ж, можно сказать, мне повезло — все-таки бывший друг, хоть и затаивший на меня обиду, похоже, теперь у меня только такие друзья и остались.

Друг — так я сказал? Да, он был одним из наших, но вы же знаете, как это порой бывает. Огонь и грозовой ливень — естественно, мы не очень-то ладили друг с другом. Кроме того, в своем нынешнем воплощении он был гораздо выше меня ростом, да и весил наверняка значительно больше меня; бил он, впрочем, тоже гораздо больнее, чем мог бы я. Его лицо выглядело сейчас как грозовая туча, так что мысль о том, чтобы с ним сразиться, тут же испарилась у меня из головы, точно запах дешевых духов. Я сунул меч в ножны и решил прибегнуть к иной форме доблести.

— Э, — сказал я, — да это никак Тор![65]

Он фыркнул и сказал:

— Только попробуй еще что-нибудь натворить! Я тебя мигом погашу — насмерть водой залью! У меня тут наготове целая армия грозовых туч, так что ты исчезнешь, как огонек светлячка, и глазом моргнуть не успеешь. Или все-таки хочешь попробовать?

— Господи, да разве я когда-нибудь пробовал с тобой соревноваться? Рад тебя видеть, дружище. Давненько мы с тобой не встречались.

Он проворчал:

— Ладно, в нынешнем обличье я зовусь Артур. Артур Плювиоз. А ты покойник. — В его устах это прозвучало как некое странное наречение именем.

— Ты ошибаешься, — сказал я. — Я жив. Умер Брендан. И если ты думаешь, что я мог участвовать в убийстве своего родного брата…

— Ну, без тебя-то тут точно не обошлось, — буркнул Артур, хотя я видел, что сообщение о смерти Брендана его потрясло. — Так Брендан умер? — переспросил он.

— Боюсь, что да. — Меня даже тронуло то, как искренне он огорчился, — мне всегда казалось, что он нас обоих ненавидит.

— Значит, это не ты?

— Больно быстро ты судишь, упрямец!

Он сердито посмотрел на меня.

— Но как же это могло случиться?

— А ты как думаешь? — пожал я плечами. — Тьма и ее подручные, естественно. Хаос. Черный Сурт.[66] Или, если хочешь, выбери любую другую метафору, черт бы их все побрал!

Но Артур лишь протяжно вздохнул. Словно ему долгое время не давала покоя мысль, что любые новости — даже плохие, даже поистине ужасные — способны принести облегчение, ибо это лучше, чем неизвестность.

— Значит, это правда, — сказал он. — А я уж начал думать…

— Наконец-то!

Не обращая внимания на мой издевательский тон, он вдруг резко повернулся ко мне, и глаза его, цвета дождливого дня, опасно сверкнули.

— Это волки, Лаки! Те волки снова идут по нашему следу.

Я кивнул. Волки, демоны… Нет такого слова ни в одном из языков людей, которое бы в точности соответствовало тому, что они такое. Я называю их ephemera, как нечто мимолетное, но должен признать, что в данной их ипостаси ничего мимолетного или эфемерного не было.

— Да, это они. Скол и Хайти, Небесные Охотники, слуги Тьмы, пожиратели Солнца и Луны.[67] Они не только нас, но и все, что хотя бы случайно окажется у них на пути, сожрать готовы. Брендан, должно быть, пытался их удержать, хотел сразиться с ними… Впрочем, ему здравомыслие никогда не было свойственно.

Но я уже понял, что он больше меня не слушает.

— Пожиратели Солнца и…

— Луны. — Я выдал ему сокращенную версию событий прошлой ночи. Он выслушал, но чувствовалось, что думает он о чем-то другом.

— Значит, сперва Луна, потом Солнце. Правильно?

— Наверное. — Я пожал плечами. — Но это в том случае, если где-то неподалеку есть некое воплощение Соль. Тогда…

— Есть, — с мрачным видом сообщил Артур. — Ее зовут Санни. — И когда он это сказал, нечто такое промелькнуло в его глазах, что я подумал: а ведь это, пожалуй, пострашнее, чем набухшие дождем грозовые тучи над головой или его рука у меня на плече, бледная и тяжелая, как свинец. Да уж, денек у меня выдался прямо-таки на редкость отвратительный!

— Значит, Санни, — сказал я. — Тогда она следующая.

— Только через мой труп! — воскликнул Артур. И тут же прибавил: — И через твой. — И снова стиснул мое плечо, улыбаясь своей опасной грозовой улыбкой.

— Конечно. Почему бы и нет? — насмешливо заметил я. Я мог себе это позволить — я привык убегать и знаю, что в крайнем случае Лукас Уайлд способен исчезнуть в течение часа, не оставив никаких следов.

Он тоже это знал. И нехорошо прищурился. Тучи у нас над головой тут же стали бесшумно кружить, точно шерсть на веретене, собираясь в одну, но очень мощную. И на нижнем краю этой новой гигантской тучи стала возникать странная впадина — я догадался, что вскоре там зародится смерч, насквозь прошитый смертоносной магией.

— Помнишь, что говорят люди? — сказал мне Артур, назвав меня моим истинным именем. — Куда ни пойди, а беду свою всегда с собой тащишь.

— Ты несправедлив ко мне. — Я улыбнулся, хотя у меня не было ни малейшего желания ему улыбаться. — Да я просто счастлив буду, если сумею помочь твоей подруге!

— Хорошо, — кивнул он. Но руки с моего плеча так и не убрал, а улыбка его по-прежнему напоминала звериный оскал. — Но мы будем держаться в тени. Нет необходимости вмешивать в это еще и людей, верно?

День обещал быть на редкость мрачным, грозовым. И я вдруг подумал, что теперь впереди, наверное, целая череда таких же дней.

Санни жила в «Hell’s Kitchen»[68] на третьем этаже; ее дом стоял в неприметном переулке одного весьма малоприятного района. Я в таких местах бываю очень редко, поэтому, видимо, я эту девушку раньше и не засек. Вообще-то почти все наши предпочитают селиться в тихих уголках: у богов, знаете ли, тоже враги имеются, кроме того, мы считаем, что для всех будет безопасней, если мы свое могущество не будем никому особенно показывать.

Но Санни оказалась совсем другой. Во-первых, по словам Артура (какое все-таки дурацкое имя!), она понятия не имела, кто она такая на самом деле. Порой ведь и впрямь забываешь, кем был раньше, поскольку все в твоей теперешней жизни крутится вокруг той роли, которую ты в данном случае играешь; постепенно даже начинаешь считать себя таким же человеком, как и все остальные. Возможно, именно благодаря этому Санни и сумела так долго прожить в полной безопасности. Недаром, видно, говорят, что боги хранят пьяниц, умалишенных и маленьких детей — к последним, безусловно, можно было бы отнести и Санни. Я узнал также, что мой старый приятель Артур почти целый год окружал ее своей заботой и ненавязчивым вниманием, а она об этом и понятия не имела. Он, например, очень старался, чтобы она получала достаточно солнечного света, который абсолютно необходим ей для счастья, а также отгонял от ее дома всяких бродяг и наркоманов.

Дело в том, что даже обыкновенные люди могут начать что-то подозревать, если рядом с ними поселится такое существо, как Санни. И даже не потому, что, как это ни странно, над ее переулком и несколькими соседними улочками месяцами не выпадает ни капли дождя, в то время как весь огромный Нью-Йорк буквально укутан плотными дождевыми облаками, и не потому, что над домом, где она живет, время от времени наблюдаются вспышки самого настоящего Северного Сияния. Нет, причина исключительно в ней самой — в ее лице, в ее светлой улыбке, которая заставляет людей оборачиваться и смотреть ей вслед. Любой человек, тем более мужчина — тем более бог! — может запросто влюбиться в нее.

Артур, отказавшись от своего нормального обличья бога дождя, был теперь более или менее похож на заурядного горожанина, но я-то видел, черт побери, каких усилий ему это стоило. Я заметил, как еще за пять кварталов до ее дома он начал втягивать в себя свою сущность — примерно так толстые мужчины начинают втягивать живот, когда в комнату входит хорошенькая девушка. Затем я увидел цвета ее ауры — их было видно издалека, они огнем полыхали в небе, и при виде этих огней выражение свирепой тоски и страстного томления на лице Артура стало еще более заметным.

Он бегло, но весьма внимательно меня осмотрел и остался недоволен.

— Не мог бы ты поубавить яркости?

Нет, это было уже просто обидно! В обличье Лукаса Уайлда я, безусловно, выглядел бы куда более импозантно. Но я еще раз взглянул на Артура и решил, что возражать ему сейчас не стоит. Я несколько уменьшил яркость своего красного пиджака, но цвет волос оставил прежним, а свои разноцветные глаза спрятал за сногсшибательными очками-линзами.

— Так лучше?

— Сойдет.

Мы уже стояли у входа в ее дом. Санни жила в самой обыкновенной, стандартной квартирке, окнами выходившей во двор, из окон была видна пожарная лестница возле черного хода. На крыше у нее был свой маленький садик, и оттуда через решетку свешивались вниз зеленые плети растений. Но ее маленькие окошки светились иным светом, чем соседние, этот свет более всего, по-моему, походил на солнечный и сопровождал ее по всей квартире, высвечивая то один угол, то другой.

Некоторые люди совершенно не умеют оставаться незаметными. Просто удивительно, как эти отвратительные волки раньше не напали на ее след! Она даже цвета своей яркой ауры скрыть не пыталась, что было в высшей степени неблагоразумно. Да она, черт побери, даже окна шторами почти никогда не закрывала!

Артур, в очередной раз смерив меня своим «грозовым» взглядом, сказал:

— Мы будем защищать ее, Лаки. И ты будешь хорошо себя вести, о’кей?

Я поморщился.

— Я всегда веду себя хорошо. Как ты мог во мне сомневаться?

Санни открыла дверь и тут же пригласила нас войти. Ни капли подозрения! Никаких вопросов, никакой проверки, никакого подсматривания из-за занавески. До встречи с нею я думал, что она, должно быть, очень хорошенькая, но глуповатая, но теперь я видел, что она абсолютно, искренне невинна, точно милый ребенок, заблудившийся в большом городе. Не мой тип, естественно, но я хорошо понимал, что в ней так дорого Артуру.

Санни налила нам по чашке чая с женьшенем.

— Все друзья Артура — мои друзья, — сказала она. А я, искоса глянув на Артура, заметил, как он с мучительной гримасой пытается удержать в своей огромной ручище крошечную фарфоровую чашечку, а ведь ему еще приходилось все время удерживать в себе собственную сущность, чтобы позволить Санни как можно дольше наслаждаться солнечным светом…

Но в итоге он все же не сдержался. С глубоким вздохом облегчения он выпустил наружу давно сдерживаемый дождь, и на улице сразу потемнело, а над землей, шипя, как змеи, повисли дождевые струи, в сточных канавах забурлила вода.

Санни мгновенно приуныла.

— Проклятый дождь!

У Артура сразу стал такой вид, словно кто-то с силой ударил его кулаком под дых, в то самое место, где боги-громовники хранят свое эго. Он улыбнулся ей какой-то жалкой улыбкой и спросил:

— Неужели дождь настолько тебе неприятен? Он что, вызывает у тебя ощущение опасности? А по-моему, есть некая поэзия в стуке дождевых капель по крыше… Тебе не кажется? Точно маленькие молоточки ритм отбивают…

Санни покачала головой:

— Гадость какая!

Я незаметно произнес заклинание и, начертав пальцем в воздухе руну Каэн, разжег огонь в камине. Пламя тут же весело заплясало, норовя вырваться из-за решетки. По-моему, отличный фокус — особенно если учесть, что камин-то был электрический! Во всяком случае, Санни понравилось. Она опять заулыбалась и сказала:

— Как уютно!

Артур издал глухое рычание.

— Итак, — спросил я, — вы ничего странного поблизости не замечали? А в последнее время? — Вообще-то вопросы совершенно идиотские. Если богиня солнца живет на Манхэттене, в самом обыкновенном доме из коричневого камня, то любой внимательный человек запросто может заметить там нечто большее, чем случайный запуск шутихи. — И никаких парней в старомодных костюмах тоже не видели? — продолжал я гнуть свое. — Или каких-нибудь сомнительных типов в темных пальто и шляпах с широкими полями, как в плохой комедии пятидесятых годов?

— А, вы, наверное, тех парней имеете в виду? — Она налила нам еще чаю. — Да, я видела их вчера. Они что-то вынюхивали у нас в переулке. — Голубые глаза Санни чуть потемнели. — Вид у них и впрямь был не слишком дружелюбный. Интересно, что им здесь нужно?

Я уже собирался рассказать ей о Брене и о том, что случилось со стариком Муни, но Артур своим сумрачным взглядом остановил меня. Видите ли, Санни явно обладала редкой способностью заставить любого мужчину делать глупости и совершать нелепые благородные поступки — вплоть до самопожертвования. Вот и я, как я уже догадывался, невольно присоединился к толпе ее горячих поклонников.

— Но вам-то совершенно не о чем беспокоиться, — тут же заверил ее Артур, улыбаясь во весь рот, а сам, стиснув своей ручищей мое предплечье, вывел меня на балкон и продолжал уже оттуда: — Просто мы этих ребят ищем и собираемся сегодня ночью устроить на них засаду — вон там, внизу. Заодно и вас посторожим. Если что, мы будем рядом. А вы ни о чем не беспокойтесь, договорились?

— Договорились, — улыбнулась Санни.

— Договорились! — сквозь зубы сказал и я (руке моей было так больно, словно по ней несколько раз ударили молотком). Дождавшись, когда Санни задернет занавески и мы останемся на балконе одни, я резко повернулся к Артуру и спросил: — Что за дела? Ты же прекрасно понимаешь, что с этими тварями нам не справиться. Это же ephemera! Видел, что они сделали с Муни и Бреном? Так что наш единственный шанс — бежать от них как можно скорее и как можно дальше. Если удастся, конечно. И твою подругу с собой прихватить. Бежать к чертовой матери — в другой город, на другой континент! Туда, где Тьма не имеет столь сильного влияния…

Артур прервал меня.

— Никуда я не побегу! — с упрямым видом заявил он.

— Что ж, прекрасно. Ладно, ладно, это я нарочно, только чтобы тебя поддразнить … Ой, моя рука!..

— И ты тоже никуда не побежишь, — поставил точку наш Тор.

— Ну, если ты так ставишь вопрос…

Я, возможно, и впрямь чрезвычайно импульсивен и трижды несдержан, но я очень хорошо понимаю, когда следует подчиниться force majeure.[69] Однако Артур уже все решил за нас обоих: он явно хотел, чтобы мы оба вели себя как герои. А это означало, что у меня нет другого выхода — придется либо настроить себя на помощь ему и Санни (и тем самым, возможно, спасти нам обоим шкуры), либо сбежать — и как можно скорее, пока этот ублюдок-громовержец ни о чем не догадался…

В общем, пока я решал, как лучше поступить, на том конце нашего переулка появились те милые мальчики в пальтишках с квадратными плечами, точно волки, почти нагнавшие свою жертву, они нюхали наш след и плотоядно скалили зубы. Так что выбора у меня, по сути дела, не оставалось. Я выхватил из ножен магический меч — Артур тоже выхватил свой, — и ночь вздрогнула от магических заклятий и бесчисленного множества написанных в воздухе рун. Но я не был уверен, что все это нам поможет, не помогли же ни руны, ни заклинания моему брату Брену и безумному старому Муни. Тьма — или Великий Хаос, если угодно, — обладает не меньшей мощью, и уж ее-то магия способна с легкостью сокрушить трех богов-ренегатов, трех беглецов, которым удалось спастись после конца света…

— Эй! Сюда смотрите! Мы здесь, наверху! — крикнул вдруг Тор.

Взгляд двух пар хищных глаз метнулся вверх. Мерзкие твари, увидев нас, испустили жуткое шипение, очень похожее на белый шум, и поползли вверх по пожарной лестнице. Блеснули в ухмылке острые зубы. В один миг с них слетело всякое сходство с людьми — это были ловкие, сильные, гибкие хищники, под неуклюжими черными пальто скрывались сплошные клыки и когти — в этом, пожалуй, тоже было проявление некой жутковатой поэзии, явно обладавшей неслабым аппетитом.

«Нет, ну просто великолепно!» — с горечью думал я. Какой отличный повод для нашего Тора продемонстрировать былую, совершенно звериную свирепость! Я так и не понял, зачем он привлек их внимание. Было ли это актом чистого самопожертвования или у него был какой-то план? Если был, то тем лучше. Хотя бездумное самопожертвование, к сожалению, было бы как раз в его стиле. И я бы, пожалуй, особенно возражать не стал, только мне было совершенно ясно, что в своей беспредельной щедрости он намеревался заодно принести в жертву и меня.

— Лаки! — Снова полил дождь. Грозовой ливень. Казалось, с неба свисают канаты и кольца дождевых струй, крупные капли беспощадно лупили по нашим склоненным головам, сверкая в неоновых огнях рекламы и приобретая самые разные оттенки — от черного до оранжевого. Небо казалось насквозь пропитанным электричеством, из черных туч вдруг повалил снег. В общем, происходило именно то, что обычно и бывает поблизости от разъяренного или огорченного бога дождя; но понимание этого отнюдь меня не спасало, и вскоре я промок насквозь и здорово жалел, что не прихватил с собой зонтик. А вот тварей, порожденных Тьмой, ни ливень, ни снег не остановили. Их не остановили даже тяжелые стрелы молний, с грохотом ракетных снарядов бившие в переулок (я, впрочем, тоже использовал кое-какие свои навыки, сопровождая «стрельбу» чередой ярких вспышек, так что все это весьма напоминало шквальный артиллерийский огонь). Невероятно гибкие, какие-то змееподобные тела волков Хаоса распластались на пожарной лестнице. Затаившись всего футах в десяти от нас, волки готовились к прыжку.

Наконец первый прыгнул — и в него тут же ударила тяжелая арбалетная стрела, выпущенная с помощью магии. Я узнал руну Хагалл, одну из самых могущественных, хотя мы, боги, ею пользовались нечасто. Но и эта руна не помогла — она с визгом пронзила проклятую тварь, но та как ни в чем не бывало тут же снова бросилась на нас. Теперь я с уверенностью мог сказать, что под расстегнутым пальто сквозь тело этого оборотня просвечивали звезды. Да, звезды! Звезды и пустота, насквозь пропитанная электричеством…

— Слушай, — сказал я ему, — ну что тебе надо? Девушек, денег, власти, славы? Все это я могу раздобыть без проблем. У меня есть в этом мире кое-какие связи. Два таких привлекательных парня, как вы, запросто могли бы превратить убийства в шоу-бизнес…

Возможно, я употребил не самые подходящие слова.

Волк, гнусно оскалившись, глянул на меня и прошипел: «Убийство», — сопроводив это слово волной жутких ароматов, и я понял, что никакие спасительные речи тут не помогут. Во-первых, эта тварь была голодна, как волк. Во-вторых, даже надеяться нельзя хоть как-то пробиться в музыкальном мире, если у тебя так воняет из пасти. Хотя некоторые из знакомых мне ребят практически сумели достичь заветной цели. Например, моя дочь Хель.[70] У нее, несмотря на, скажем так, альтернативную внешность, в определенных кругах немало фэнов. Но эти парни — фу!

Я мысленно швырнул в проклятого волка целую пригоршню магических рун: Тир, Каэн, Хагалл, Йир, — но ни одна из них не сумела хотя бы замедлить его продвижение. Теперь уже и второй висел на лестнице, совсем рядом с нами, Артур яростно с ним сражался, и ему страшно мешали распахнутые полы этого дурацкого черного пальто. Балкон так качался, что грозил вот-вот оторваться от стены вместе с пожарной лестницей, искры огня и вспышки начертанных в воздухе рун гасли под струями дождя.

«Черт побери, — подумал я, — а ведь придется, похоже, умирать в сырости». И, воспользовавшись руной Соль, я накрыл себя сверху магическим щитом, а потом, в последнем отчаянном рывке, пустил в ход и все остальные огненные руны, всю их мощь обрушив на этих двух порожденных Хаосом существ, которые некогда были волками, но теперь, по-моему, являли собой скорее мрачную персонификацию Мести, ибо от Хаоса ничто не может спастись — не поможет ни гром, ни пожар, ни даже солнце…

— Вы как там, ребята? — услышал я голосок Санни. Она выглядывала в щель меж занавесками. — Хотите еще чаю с женьшенем?

— Э-э-э… нет, спасибо, — ответил Артур, держа в каждой руке по демону-волку, и на лице его опять возникла дурацкая влюбленная улыбка. — Послушайте, Санни, лучше отойдите-ка от окна. Нам сейчас вроде как не до чая…

Одна из тварей, которую удерживал Тор, все-таки сумела вырваться, но никуда не ушла, прыгнула прямо на меня. Я отлетел назад и спиной сильно ударился о перила. Балкон содрогнулся, со скрежетом отделился от стены и вместе с нами рухнул на землю. С высоты третьего этажа, между прочим. Черт побери! Я здорово ударился о бетонный настил внизу, а прямо на меня грохнулся один из «эфемерных» волков. Это, пожалуй, было уже слишком. Всякое желание драться у меня тут же пропало. Все, мне конец, подумал я.

Но тут Санни высунулась из окна и крикнула:

— Вам помочь?

В эту минуту я как раз получил полную возможность хорошенько рассмотреть свалившуюся на меня хищную тварь, заглянуть ей, так сказать, в самое нутро. Зрелище, должен признаться, не из приятных — ощущение, как от тех волшебных сказок, где сестрам отрубают пальцы на ногах, а плохим парням вороны выклевывают глаза, а то и вовсе заклевывают до смерти, где даже маленькая русалочка обречена до конца жизни ходить как по лезвиям бритв, всего лишь потому, что осмелилась влюбиться… С другой стороны, я уже знал, что Санни предпочитает диснеевские версии подобных сказок, разумеется, со счастливым концом, там всякие бурундуки, кролики и белки (ненавижу белок!) чудесно поют хором, и даже волки оказываются неплохими ребятами, и никто никогда по-настоящему не страдает, и…

Я саркастически усмехнулся и сказал:

— Да, пожалуй. А ты сможешь?

— Конечно. — И, раздвинув шторы, Санни шагнула на балкон…

И тут произошло нечто очень и очень странное.

Я, собственно, все это видел, лежа на спине в вонючем переулке с пришпиленными к бокам руками, — это треклятое порождение Тьмы буквально спеленало меня полами своего распахнутого пальто — так стервятник обнимает крыльями свою беззащитную жертву, норовя выклевать ей глаза. Я испытывал невыносимый, пронзительный холод, руки мои совсем онемели, а из пасти мерзкой твари исходила такая вонь, что у меня все плыло перед глазами, и дождь молотил мне прямо в лицо, и под этим дождем моя магическая мощь таяла с каждой секундой, я быстро терял силы и понимал, что жить мне осталось…

Первое, что сделала Санни, — раскрыла надо мной зонт.

Она сделала это, не обращая ни малейшего внимания на отчаянные запреты Артура, который по-прежнему сражался со вторым волком. Аура Тора так и пылала, вокруг него вспыхивали и исчезали руны, и светлый их след переплетался со струями дождя.

Потом Санни улыбнулась.

И у меня сразу возникло ощущение, будто из-за туч выглянуло солнце. Но вокруг-то стояла глубокая ночь, так что этот свет воспринимался раз в шестьдесят сильнее, чем самые яркие солнечные лучи! Переулок словно залило ослепительным белым светом, и я невольно зажмурился, опасаясь, что этот свет выжжет мне глаза и они вытекут из глазниц. А потом все стало происходить как-то одновременно.

Во-первых, прекратился дождь. Во-вторых, черная тварь перестала давить мне на грудь, и я снова обрел способность шевелить руками. Затем тот невероятно интенсивный свет — невозможно было даже понять, где, собственно, его источник, — несколько ослаб, превратившись в приятное, рассеянное зеленовато-розовое сияние. На крышах запели птицы. Воздух наполнился ароматом цветов и трав — в этом-то мерзком переулке, где вечно царит застарелый запах мочи! — кто-то ласково коснулся моего лица и нежным голосом произнес:

— Все в порядке, милый. Они ушли.

Ну да, это-то и было самое главное! Я открыл глаза, думая: либо я все-таки гораздо сильнее ударился башкой, чем мне сперва показалось, либо Тор не обо всем мне тогда рассказал. Сам он возвышался рядом, и вид у него, прямо скажем, был весьма смущенный. А Санни стояла возле меня на коленях, не обращая внимания на грязь, царившую вокруг, и ее голубое платьице сияло, как летнее небо, а маленькие босые ступни были похожи на белых птичек, ее светлые, пушистые, как сахарная вата, волосы падали мне на лицо, и я даже обрадовался тому, что она все-таки не в моем вкусе, ибо от таких дам одно беспокойство. А потом она снова мне улыбнулась, и улыбка эта была как летний полдень. Лицо Артура тут же опасно побагровело, но Санни, не обращая на него внимания, спросила:

— Ну что, Лаки? С тобой все в порядке?

Я протер глаза и с некоторым трудом вымолвил:

— Кажется, да. А где эти? Сколь и Хайти?

— Ты имеешь в виду тех парней? — улыбнулась Санни. — Ну… им пришлось уйти. Я отослала их обратно, в вечную Тьму.

Физиономия Артура исказилась от изумления и недоверия.

— Господи, Санни, откуда ты знаешь про вечную Тьму?

— Ой, Артур, ты такой милый! — Санни вскочила и, сделав изящный пируэт, чмокнула нашего Тора в нос. — Ну, как ты думаешь? Разве можно прожить здесь столько времени и не догадаться, что я не такая, как все?.. — Она посмотрела в полыхавшее огнями небо и с восторгом сообщила: — Северное сияние! Хорошо бы ты его почаще зажигал. — Она немного помолчала и продолжила: — Но вам, ребята, я действительно очень благодарна. Вы так хорошо все это время за мной присматривали, заботились обо мне. Если бы все сложилось иначе, если бы в нашей основе не лежали столь различные стихии, тогда, возможно, мы с тобой, Артур, могли бы… ну, ты понимаешь…

И от этих ее слов Артур покраснел еще сильнее, хотя вряд ли это было возможно.

— Ну, а теперь вы что собираетесь делать? — спросила Санни. — Я полагаю, теперь мы в безопасности — по крайней мере, на какое-то время. Хотя слугам Хаоса все о нас известно. А Тьма никогда по-настоящему не сдается.

Я как раз тоже об этом думал. И вдруг меня осенило.

— А вы никогда не думали применить свои силы в сфере развлечений? — спросил я. — Я мог бы предложить вам вполне приличную работенку в одном ансамбле…

«Интересно, умеет ли Санни петь?» — подумал я. Впрочем, все обитатели небесных сфер это умеют. И потом, ей достаточно появиться на сцене, и она тут же любой зал зажжет — между прочим, можно на одной пиротехнике целое состояние сэкономить…

Она одарила меня своей ослепительной, неотразимой улыбкой и застенчиво спросила:

— А что, Артур тоже играет в этой группе?

Я посмотрел на него.

— По-моему, вполне мог бы. Для хорошего ударника всегда место найдется.

Конечно, надо было все это хорошенько обдумать, обговорить. Не стоило так уж сразу брать быка за рога. Тем более для них там все будет новым — новые люди, новое расположение игроков, новые места, новые встречи…

— Это было бы очень мило, — задумчиво промолвила Санни, и у Артура физиономия сразу стала как у больного щенка. Глядя на него, я в очередной раз порадовался, что никогда не принадлежал к категории романтиков. Я попытался представить себе последствия этих выступлений: богиня солнца и бог грома вместе на сцене, причем каждый вечер…

Я прямо-таки видел, как это будет великолепно! Снова грядут пожары. И ливни, во время которых с небес падает рыба, и северное сияние на экваторе, и ураганы, солнечные затмения, вспышки на солнце, внезапные губительные наводнения — и, разумеется, молнии. Бесчисленное множество молний…

Конечно, все это несколько рискованно…

Но представьте… какое дьявольски завлекательное шоу может получиться!

Куки[71]

Пару лет назад я стала членом одного диетического клуба и ухитрилась довольно сильно похудеть. Впрочем, пока я возилась с этими рассказами, я снова набрала вес, тем более многие из них посвящены еде и ее значению в нашей жизни. В рассказе «Куки», например, описаны весьма сложные, даже загадочные, взаимоотношения одной женщины со… сладкой выпечкой. Она — это, безусловно, не я, но чувства ее мне очень понятны.

Мысль о возможной беременности возникла абсолютно внезапно — во время рекламной паузы, когда она смотрела «CSI».[72] Она как раз доедала прямо из пакета французское печенье «Мистер Киплинг» — как всегда начав с розовых (ее любимых) и оставив напоследок коричневые, которые казались ей недостаточно аппетитными; иногда она даже подумывала, не выбросить ли коричневые печеньица вместе с пакетом, но потом, считая, что выбрасывать лакомства как-то нехорошо, съедала и коричневые.

Мэгги любила что-нибудь жевать, когда смотрела телевизор. Так было уютнее и вызывало ощущение полной безопасности. К тому же только в такие вечера она не испытывала чувства вины из-за того, что слишком много ест. Она всегда чувствовала себя неловко на работе, доставая свои сэндвичи и батончики мюсли. Ей казалось, что все только и делают, что смотрят на нее и шепчутся: «Она и так весит не меньше 13 стоунов,[73] а продолжает жрать сплошные углеводы! Нет, вы только на нее посмотрите!» И она с нетерпением ждала той минуты, когда наконец окажется дома и приготовит себе чудесный легкий ужин — что-нибудь простое, вроде пасты или риса, — выпьет стаканчик вина…

Но порой она утрачивала способность сдерживать себя. Как известно, все кажется вкуснее, когда смотришь телевизор. Особенно хорошо идет что-нибудь сладкое. Больше всего Мэгги нравились сладости белого, розового или желтого цвета. Тем более каждые двадцать минут во время рекламной паузы ей, словно нарочно, напоминали, что мороженое — это очень вкусно, что шоколад дает ощущение счастья, что в «Исландии» идет распродажа чудесных замороженных чизкейков…

Вот Мэгги и ела в свое удовольствие. А много ли других удовольствий было у нее в жизни? Она ела низкокалорийное печенье, сдобные булочки с малиновым вареньем, фруктовые пирожные с кокосовой крошкой, лимонные меренги и хрустящее печенье с шоколадными чипсами. На большинство людей она положиться не могла, а вот на «Мистера Киплинга» или «Бетти Крокер» — всегда пожалуйста. Лакомства давали Мэгги ощущение покоя, дарили маленькие островки радости в безбрежном океане жизни, который с каждым днем становился все более горьким.

И вот теперь ее посетила неожиданная мысль: «А что, если я беременна?» Сперва она чуть не расхохоталась вслух — ничего себе шуточки! Непорочное зачатие у восьмидесятикилограммовой туши! Но мысль о возможной беременности все возвращалась и возвращалась к ней, словно заблудившийся теленок во двор, где его когда-то выкормили. «Что, если я беременна?»

С одной стороны, конечно, и впрямь похоже. Относительно плоский живот округлился, стал мягким и тяжелым, как непропеченный хлеб. Руки тоже пополнели, стали мягкими и слегка обвисшими, да и бедра тоже — кожа на бедрах теперь какая-то бледная, рыхлая, вся в ямочках. Конечно, даже если это беременность, пока еще ничего не должно быть заметно. Слишком рано. Это Мэгги знала по собственному опыту. Тогда, во всяком случае, месяцев до четырех вообще ничего заметно не было.

Конечно, тогда она была гораздо худее. И даже во время беременности весила не больше 10 стоунов. Ее тогда очень беспокоил вес будущего ребенка. Хотя, честно признаться, куда больше ее беспокоил Джек. Джек, ее муж, любил держать себя в форме. Каждый день пробегал по пять миль и все подшучивал над Мэгги, уверяя, что она «все пухнет». Но Мэгги понимала: это не просто шутки. Тогда, во время беременности, ей прямо-таки снилась всевозможная выпечка. Покрытые глазурью сдобные булочки с изюмом и самые разнообразные изделия из теста: пончики и бисквиты, блины, оладьи и пирожки. А Джек, старательно избегавший «углеводов», все пытался приучить ее к хрустящим витаминным салатам из сырых овощей и фруктов. Но весь ее организм восставал против этого — да ей попросту в горло не лезли эти салаты! Разве яблоко или сырая морковка могут сравниться с ее любимым печеньем «Криспи Крем»?

Чтобы отвлечь себя от мыслей о еде, Мэгги принялась вязать; она вязала чепчики и пинетки, но аппетит ее не только не ослабевал, но, напротив, разгорался еще сильнее. При виде мягких клубков шерсти пастельных тонов — розовых, как алтей, или цвета ванильного мороженого — ей еще больше хотелось есть.

Джек стал ее избегать. А она все «пухла». В объеме увеличились не только живот и попа, даже ноги и лицо здорово пополнели. Джеку все это очень не нравилось. Мэгги прекрасно знала, что он не любит «чересчур пухленьких», что ему нравятся девушки стройные, с мальчишеской фигурой. Мэгги и Джек работали в офисе одной и той же компании, только у Джека был свой кабинет, где он целыми днями и находился, а у Мэгги — лишь отгороженный уголок в большом общем зале, так что во время работы виделись они редко, а теперь она и дома его почти не видела.

Хотя случилось это не сразу. Сперва Джек еще делал вид, что состояние жены ему не безразлично. Проявлял, так сказать, внимание. «Я понимаю, как ты устала, Мэг. Может, тебе сегодня лечь пораньше?» А она действительно чувствовала себя усталой. Страшно усталой. Стоило ей подвергнуть свое тело каким-нибудь испытаниям, и оно тут же начинало требовать как можно больше отдыха и еды. И Мэгги ложилась пораньше, но сам Джек — отговариваясь самыми разными причинами — в постель не спешил; он вообще очень поздно ложился спать. Прямо с работы он теперь отправлялся в спортзал, а Мэгги торчала дома, вязала пинетки, смотрела «CSI», а также сериалы типа «Lost»[74] и старалась поменьше думать о печенье и пирожках.

Вязание и телевизор немного помогали. И какое-то время она держалась. Даже ухитрилась немного сбросить вес, хотя, конечно, недостаточно. Но потом Джеку все это вдруг стало безразлично. Он, конечно, по-своему тоже ждал рождения ребенка и относился к этому очень ответственно. Каждый день в шесть утра он совершал обязательную пробежку, а после работы, по вечерам, до изнеможения занимался в спортзале. «Я должен быть в идеальной форме, когда на свет появится мой сын». И хотя подобные заявления опять же звучали в его устах почти как шутка, Мэгги чувствовала, что это далеко не так. Джек покупал будущему малышу одежду исключительно синих и голубых оттенков и только спортивную — крошечные фуфайки и майки, ботиночки, похожие на кроссовки. Порой Мэгги задавалась вопросом: зачем Джек вообще сказал, что хочет иметь ребенка? Ведь ее беременность он, похоже, воспринимает примерно как участие в некоем безнадежном марафоне? Вот только от чего — или от кого — убегает он сам? И почему ему вообще нужно от чего-то убегать?

Она пыталась убедить мужа хоть раз остаться дома, с нею, но подобные разговоры ничем хорошим не кончались. «Почему из-за твоей беременности я должен откладывать свою жизнь на потом? — говорил он. — Ты, между прочим, тоже могла бы посещать спортзал вместе со мной, если бы захотела. Но тебя теперь интересуют только детские имена и детская одежда, ах да, и еще жратва, конечно, хотя у тебя уже и так щеки из-за ушей торчат…»

Нет, это было просто несправедливо! И потом, Мэгги давно уже перестала есть за двоих. На самом деле она теперь и за одного-то ела маловато, все больше налегая на рисовые котлеты и сырую морковку. Она ненавидела такую еду, от этой морковки ее уже просто тошнило, но она считала, что должна держать себя в руках. Согласно шкале Джека, в ней было, по крайней мере, пятнадцать фунтов лишнего веса, и она чувствовала себя мерзкой уродиной, толстой и отвратительной. Именно тогда у нее и начались утренние приступы токсикоза. Поначалу, правда, было еще терпимо. Она даже радовалась, поскольку тошнота лишала ее аппетита. Но, даже питаясь одним зеленым салатом и сырой морковкой, она все равно не похудела ни на грамм. Зато новая складка под подбородком становилась, похоже, все толще и толще.

И Мэгги решила действовать. Она заставила себя ходить в спортзал, заниматься на беговой дорожке и на гребном тренажере. Она задыхалась, обливалась потом, багровела от напряжения. Это было отвратительно. Она никогда не любила доводить себя до изнеможения физическими нагрузками. И никогда раньше никто от нее этого не требовал. Но Джек, похоже, считал, что это поможет ей «держать вес в норме», и Мэгги надеялась, что занятия в спортзале как-то объединят их. Однако Джек и не собирался бегать рядом с нею, на соседней дорожке. «Ты только сбиваешь меня с ритма», — говорил он. И Мэгги приходилось следить за ним издали и стараться не отставать. Во время занятий в спортзале она неизменно чувствовала себя усталой и больной, от голода у нее кружилась голова, а все мысли были только о пончиках и детективном сериале…

А потом у нее случился выкидыш. На двадцать первой неделе беременности (она совсем чуть-чуть не дотянула до срока, когда ребенка можно было бы спасти). «Такое может случиться с любой женщиной, — утешал ее гинеколог. — Это не ваша вина». Вот только почему-то это случалось не с каждой женщиной. А именно с ней. И по чьей вине?

Ну а Джек… Джек продолжал бегать. И однажды утром, выбежав из дверей их кухни, побежал прямиком в объятья какой-то девицы, с которой познакомился в спортзале, а Мэгги осталась одна в окружении никому не нужных теперь детских вещичек, заботливо приготовленных загодя. От горя у нее проснулся прямо-таки зверский аппетит, который почти не давал ей передышки, который, как ей казалось, ничто удовлетворить не способно.

Джек заявил, что ей необходимо обратиться к хорошему специалисту. А Мэгги ответила, чтобы он отправлялся ко всем чертям. Она иногда видела его в парке — он бегал там вместе со своей новой девушкой. Джеку всегда нравились худенькие блондинки спортивного сложения. Эту вот, самую последнюю из них, звали Черри,[75] и Мэгги ее имя казалось на редкость смешным. Похоже, Джек, даже если речь идет о временных подружках, предпочитал перекусывать исключительно «здоровой пищей» в виде фруктов и овощей.

Все эти события мешали Мэгги примириться с внезапно возникшей у нее убежденностью, что она, наверное, все-таки беременна. Чтобы забеременеть, тщетно пыталась убедить себя Мэгги, на сцене все-таки должен хоть раз появиться мужчина. Но Джека в ее жизни больше не было; ее «мужчинами» были теперь «Мистер Киплинг» и мужественные герои всяких телешоу, которые она любила смотреть по вечерам, порой засиживаясь и за полночь. Однако…

Признаки беременности определенно были налицо. У нее сильно вырос живот. И груди налились. В течение нескольких месяцев после выкидыша ей все время казалось, что внутри у нее какая-то ужасная пустота, которую ничем нельзя заполнить. Никакими лакомствами. Эта пустота представлялась ей имеющей форму детского тельца и находилась в нижней части живота. И вот теперь, похоже, эта пустота чем-то заполнилась. И у Мэгги возникло ощущение чего-то возможного. «Вот и ем я снова за двоих», — говорила она себе, глядя на мерцающий телеэкран, отчего-то эта беременность представлялась ей настоящей, хоть она и понимала, что этого попросту быть не может. «Но ведь чудеса случаются. Я знаю, что это так. И жизнь порой дает тебе еще один шанс, последний».

И однажды она вновь взяла в руки вязальные спицы. Она чувствовала, как исцеляет ее душу это занятие. Теперь она вязала детский костюмчик нежно-розового цвета — в точности как сахарная глазурь на ее любимом французском печенье «Мистер Киплинг». В итоге аппетит у нее разгорелся, и она связала еще один костюмчик — на этот раз лимонно-желтый, а затем еще и пинетки цвета ванили с белилами. Теперь поблизости не было никакого Джека, никто не гасил ее телесные инстинкты, а ее живот день за днем становится все круглее. Мэгги прямо-таки переполняли радость и гордость. Ну и что ж, что у нее нет мужа? Это будет только ее ребенок. «Моя тепленькая сладенькая булочка», — думала она, открывая очередной пакет пирожков с клубничной начинкой и не испытывая при этом ни капли вины. Ведь, в конце концов, есть-то ей нужно теперь за двоих!

На пятом месяце своей загадочной беременности Мэгги заметила, что на нее стали исподтишка поглядывать коллеги. Она постоянно чувствовала на себе их взгляды и, казалось, слышала их не высказанные вслух мысли. Она перестала брать с собой сэндвичи и батончики мюсли. Теперь, когда ей нужно было есть за двоих, она преспокойно оправдывала свой могучий аппетит и во время ланча раскладывала у себя на рабочем столе пухлые корнуэльские пирожки[76] от «Грегга», целыми упаковками поглощала сладкие булочки с нежно-розовой или белой сахарной глазурью, заедая все это еще и парой пончиков, теплых, вязких, густо посыпанных подтаявшей сахарной пудрой. Интересно, думала она, кто-нибудь все-таки поинтересуется, когда я жду малыша? Но никто не осмеливался спрашивать об этом — в конце концов, все ведь знали, что Джек ходит на сторону. И потом, у них в офисе те, кто называл себя ее друзьями, на самом деле были друзьями Джека, а значит, там, собственно, и некому было задать ей тот сакраментальный вопрос, который давно уже всем не давал покоя: неужели Мэгги действительно беременна?

На самом деле Мэгги отношение сослуживцев к этому вопросу абсолютно не трогало. Пусть себе шепчутся сколько угодно, думала она. То, что никто ничего не знает наверняка, делало ее ребенка еще более чудесным. «Ты только моя, — с нежностью шептала она своей еще не родившейся дочери. — Только моя! Ты — моя маленькая Куки».

Оказалось, что все попытки выбрать для ребенка имя приводят к одному и тому же набору названий сладкой выпечки. Салли Ланн,[77] Энджел Кейк[78] — несколько причудливо, зато так аппетитно! И разве не таковы самые нежные прозвища? Мой сладкий, пышечка моя, моя булочка, мой сладкий пирожок… На этот раз Мэгги ни капли не сомневалась: у нее родится девочка! И чтобы это подтвердить, не нужно никакого УЗИ. Она ни разу даже к врачу не сходила. Да и зачем? Чувствовала она себя прекрасно. И все про себя знала: один раз она это уже проходила. И тогда доктора, кстати, ничем ей не помогли. Так что в этот раз она прекрасно справится и сама.

За работой Мэгги стало клонить ко сну, особенно после ланча. В иные дни она с трудом заставляла себя не уснуть прямо за столом. Ее начальница, Хлоя, даже сделала ей замечание. Что ж, в конце концов, скрывать было бессмысленно, и Мэгги, дико покраснев, сказала Хлое:

— Ну, я, в общем, очень стараюсь, но вы же понимаете, в моем нынешнем положении меня часто одолевает некоторая усталость…

— В вашем нынешнем положении? — переспросила Хлоя.

— Ну да. Во время беременности, знаете ли…

Хлоя так и уставилась на нее.

— Во время чего? — вырвалось у нее.

Да, взгляд у нее, прямо скажем, был не ласковый. Мэгги эта Хлоя никогда не нравилась — тощая, рыжая, выглядит как четырнадцатилетний подросток, на ланч ест исключительно низкокалорийные йогурты. Да что она знает о беременности, эта особа? Разве она может что-то понять?

Но, разумеется, их разговор положил начало всевозможным сплетням. Теперь коллеги уже открыто пялились на Мэгги, когда она в своем закутке поедала очередной, чрезмерно обильный ланч. Она старалась не обращать на них внимания; она знала: ей необходимо поддерживать себя и ребенка. Да они же мне просто завидуют, думала она. Они нам с тобой завидуют, Куки!

Через неделю во время перерыва на файв-о-клок к Мэгги заглянул Джек.

— Это правда, что ты беременна? — спросил он. — Хлоя говорит, ты ей сама призналась.

Мэгги пожала плечами.

— Ну да.

Джек был потрясен.

— Ты что, с кем-нибудь… встречаешься?

— С какой стати? — удивилась Мэгги. — И вообще, я прекрасно себя чувствую. — Она помолчала. — Ах вот ты о чем! Я не сразу поняла.

Она прекрасно знала: если бы она действительно с кем-то встречалась, Джек узнал бы об этом первым. Он, можно сказать, был настоящим гением в том, что касалось сбора (и распространения!) всевозможных слухов и сплетен. И хотя он явно не был заинтересован в возобновлении супружеских отношений с Мэгги, некий предполагаемый бойфренд у нее на горизонте явно вызывал у него легкое раздражение.

Он смерил ее критическим взором и заявил:

— Ты выглядишь просто ужасно!

— Правда? Ничего иного я от тебя услышать и не ожидала.

По крайней мере, он покраснел, понимая, что сказал гадость.

— Мэг, прости, я не хотел тебя обидеть… Но, по-моему, ты все-таки опять немного поправилась.

— Естественно. Я же беременна.

— Да нет, Мэг, ты вовсе не беременна! Правда ведь, нет?

Мэгги пожала плечами.

— Тебе-то откуда знать?

Она посмотрела на Джека и вдруг подумала: а ведь это он выглядит ужасно! Вон как скулы выпирают. И кожа на щеках обвисла, и костлявые запястья из обшлагов рубашки выглядывают. Что-то уж больно он похудел, не слишком ли много он работает?

— Между прочим, у тебя вид тоже не очень, — осторожно заметила она. — Ты все еще с Черри, или эта «диета из свежих фруктов» оказалась недостаточно питательной?

— Не пытайся перевести разговор на меня, Мэг. — Джеку нравилось думать, что благодаря телевизионной передаче «Исцели себя сам» он неплохо овладел психоанализом. — Сейчас речь о тебе. Что за историю ты в последнее время всем рассказываешь? Насчет своей «беременности»?

Мэгги улыбнулась.

— А почему ты думаешь, что это неправда?

— Ну… потому что… это неправда! — воскликнул он, словно маленький мальчик. — Откуда у тебя этот ребенок? Он точно не мой, а другого мужчины у тебя нет. Так кого же ты, собственно, рожать собираешься? Семейную упаковку «Криспи Кремз»?

«Наверное, подобные речи должны меня огорчать», — подумала Мэгги, чувствуя в душе прежнюю сладостную безмятежность — эту безмятежность подарила ей новая беременность. И она улыбнулась Джеку своей новой, безмятежной улыбкой.

— Через четыре месяца ты сам все увидишь, Джек, — сказала она. — Ну, пока. Успокойся и съешь что-нибудь, способствующее пищеварению.

После этой их встречи сплетни о состоянии Мэгги окончательно вырвались на свободу. У каждого было свое мнение относительно ее загадочной беременности — некоторые полагали, что она просто спятила, другие же были уверены, что она все это придумала, чтобы вновь завоевать внимание Джека. Но эти две точки зрения представлялись Мэгги настолько нелепыми и не соответствующими действительности, что она даже не пыталась их оспаривать. Ей и так было хорошо, и она, с нежностью прислушиваясь к чудесному, какому-то теплому ощущению в своем чреве, продолжала кормить себя и свое дитя свежим хлебом, печеньем, бисквитами, пирожными и пирожками.

И с чего она вообще взяла, что для рождения ребенка так уж необходим мужчина? В детской песенке давно уже дано правильное определение: «Из конфет и пирожных, из сластей всевозможных»[79] —вот из этого сделаны девочки, а потому Куки — да именно так ее зовут! — совершенно точно знает, что ей необходимо. Куки, кстати, постепенно становилась все более требовательной: она заставляла Мэгги буквально с ума сходить то по сладкому рисовому пудингу, то по яблочному пирогу со взбитыми сливками, то по слоеному торту с фруктовой начинкой и кремом, то по пирожным с патокой. А то вдруг подавай ей круассаны с медом и хрустящий французский багет.

На седьмом месяце Мэгги чувствовала себя уже настолько тяжелой и какой-то усталой, что по-настоящему ей хотелось только одного: сидеть дома и смотреть телевизор. Да-да, сидеть, завернувшись в плед и поставив рядом с собой кувшин с розовым лимонадом или, может, кастрюльку с горячим шоколадом, тарелку с теплыми лепешками и абрикосовый джем. Она потребовала, чтобы начальство предоставило ей декретный отпуск, и никто ее требования оспаривать не стал. Правда, в приказе говорилось: «Предоставить отпуск по семейным обстоятельствам», — но Мэгги было лень опротестовывать эту нелепую формулировку. Они не верят в существование Куки? Ну и что? Ей-то какая разница! Никто из них ей, Мэгги, теперь не нужен. Сослуживцы все же время от времени ей позванивали. Она понимала, что эти люди желают ей добра, но в их помощи совершенно не нуждалась. Как и в их советах относительно всяких полезных диет. Не требовались ей и советы психотерапевта — ни по поводу налаживания семейных отношений, ни по поводу возможного неблагоприятного исхода ее фантомной беременности. Мэгги твердо знала: ее Куки — никакой не фантом. Мало того, Куки в свои семь месяцев утробной жизни уже проявила себя как личность достаточно сильная, по сравнению с которой все эти «доброжелатели» казались бледными привидениями. Куки была теплой. Куки была милой. Куки была средоточием ее любви. И Куки всегда была голодна. Так что Мэгги без малейшего сожаления покинула офис и теперь все время посвящала Куки. Принятое решение, похоже, придало ей сил, она даже начала сама что-то печь, тем самым избавив себя от необходимости слишком часто ходить в магазин. Она заказала в магазине «Сделай сам» кое-какие краски и сама покрасила стены в детской — в той самой комнате, которую они с Джеком в тот, первый раз так и не сподобились подготовить к рождению малыша. Детскую Мэгги сделала светло-розовой, цвета «розовой воды», а бордюр нанесла по трафарету — он представлял собой нечто вроде маленьких кексов, похожих на чашечку цветка. Она как раз свинчивала детскую кроватку (из светлого дерева, с простынками под цвет занавесок), время от времени отрываясь от работы и подкрепляясь пончиками, когда в дверь позвонили.

Это был Джек. И выглядел он еще хуже, чем в тот раз: небритый, мертвенно-бледный, худой как щепка. На нем были кроссовки и какая-то серая майка, выпущенная поверх драных джинсов, и от него так несло потом, словно он только что вышел из спортзала. Он только глянул в сторону розовой детской и устало плюхнулся в кресло, словно кто его толкнул.

— Ох, Мэг! Что у тебя тут творится?

Мэгги сочувственно ему улыбнулась. Она понимала: некоторые мужчины с трудом воспринимают подобные вещи, особенно такие мужчины, как Джек. Связь матери и ребенка столь сильна, что отец зачастую просто оказывается в стороне. И все же никакой своей вины она в данном случае не чувствовала — в конце концов, Джек сам как бы стер себя с этой чудесной семейной картины. Теперь, когда ее срок почти подошел, он, возможно, жалеет, что ушел из семьи, но ее, Мэгги, это совершенно не касается. Ей сейчас никто больше был не нужен, кроме Куки.

Она присела на диван рядом с Джеком. Диван тут же опасно просел. Ребеночек за последние два-три месяца существенно подрос, но чувствовала себя Мэгги очень неплохо. Да нет, она просто прекрасно себя чувствовала! Кожа ее сияла. Волосы блестели. Ее пышное тело взошло, как хорошее тесто в тепле. От нее даже пахло выпечкой, дрожжевым тестом, сладкими пирогами. Она догадалась об этом по взгляду Джека — то ли испуганному, то ли по-детски восхищенному.

— Чем это ты занимаешься? — спросил он.

— Готовлюсь. Мне еще многое нужно сделать, — серьезно ответила Мэгги. — Теперь ведь совсем скоро. Скоро здесь появится моя Куки.

— Куки? — переспросил Джек.

— Да, так ее зовут. Я тебе первому об этом рассказываю. — Мэгги снова улыбнулась, в душе ее пела радость. Джек, конечно, ее бросил, но ведь это по-прежнему тот человек, которого она любила; только справедливо, что ему первому она сообщила имя будущего ребенка. Она ограждающим жестом прикрыла рукой свой огромный живот. Там, внутри, крепко спала Куки, и вскоре она наверняка снова захочет есть. Мэгги вдруг подумала: а может, Джеку тоже хочется положить руку ей на живот, ощутить, как шевелится там маленький живой комочек? Ведь в тот, первый, раз, когда они еще жили вместе, он часто так делал. А сама-то я этого хочу? Или все это давно уже в прошлом?

Она посмотрела на Джека — вид у него был невероятно встревоженный. Даже рот как-то странно перекосился, и дышал он так, словно только что завершил долгую пробежку, взяв чересчур быстрый темп.

— Мэгги, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, — ты немедленно должна все это прекратить и обратиться к врачу.

— И чем мне поможет врач? — спросила Мэгги. — Я же тебе говорю: чувствую я себя прекрасно. И мой ребенок тоже.

— Какой ребенок?! — заорал Джек. — Чей ребенок?! Откуда он взялся?! Из «Пиццы Хат»?! Подумать только, ты оформила декретный отпуск… готовишь детскую одежонку… делаешь все это… — Он махнул рукой в сторону детской с розовыми стенами и орнаментом в виде маленьких кексов. — Мэгги! Пойми: тебе необходима помощь!

— И ты вызываешься мне помочь? — шутливым тоном спросила она.

Джек пожал плечами.

— Да, конечно, я виноват. Мне не следовало сбегать из дома, да еще и без предупреждения. Но потерять ребенка… — Он отвернулся. — Я просто растерялся, Мэг, я не знал, как мне быть дальше. Вот и вел себя как последний идиот. Надеюсь, ты понимаешь, что теперь я действительно жалею, что так поступил?

— Жалеешь? — переспросила Мэгги, и ничто не дрогнуло в ее душе.

— Конечно, жалею! Мне вообще не следовало уходить от тебя. Теперь-то я это понимаю. Я, кстати, уже сказал Черри, что между нами все кончено. Я могу вернуться обратно в любой момент, когда захочешь…

— Вернуться обратно? — переспросила Мэгги.

Он кивнул.

— Я буду заботиться о тебе. И обязательно постараюсь вновь поставить тебя на ноги. А на работе я уже обо всем договорился. Твое место будет оставаться за тобой столько времени, сколько будет нужно. В конце концов, каждый четвертый житель Соединенного Королевства страдает от депрессии в тот или иной период своей жизни. Мы найдем хороших специалистов, посоветуемся с врачами, возможно, тебе назначат какое-нибудь успокоительное, скажем, «Прозак» или «Литий». А потом мы с тобой снова начнем заниматься, поработаем в спортзале — в общем, сделаем все, чтобы ты стала лучше относиться к себе самой. Как только ты начнешь сбрасывать вес, ты сразу преодолеешь и это… заблуждение.

— Ты думаешь, что я это преодолею? — удивленно спросила Мэгги. Впрочем, теперь она, кажется, рассердилась по-настоящему. — Ты, значит, вообразил, что ребенка я просто выдумала? Вот! Приложи-ка руку! — И она, схватив Джека за руку, приложила его ладонь к своему животу. — Ну что? Чувствуешь, как она там брыкается?

Джек отдернул руку и пробормотал:

— Кишечные газы. Только и всего.

— Ты так думаешь? — усмехнулась Мэгги.

— Ох, Мэгги, я не думаю: я знаю.

— Ну, тогда все. Убирайся! — Ее уже трясло. Да и Куки снова захотела есть, а из-за этого и у самой Мэгги всегда пробуждался аппетит. Она вспомнила, что в холодильнике стоит целая плошка протертого ревеня; с шариком мороженого это будет просто замечательно — именно то, что, как говорится, доктор прописал. — Нет у меня времени на всякие дурацкие разговоры, — заявила она, заметив на лице у Джека неприкрытое удивление. — У меня еще дел полно, настоящих дел в отличие от этой твоей «работы над собой»…

— Мэгги, пожалуйста, послушай! Я же люблю тебя… — пролепетал Джек.

И он, кажется, говорил правду. Теперь она ясно это видела. И все же прекрасно понимала: нет, слишком поздно. Куки куда важнее. А если Джек действительно хочет ее вернуть, тогда… что ж, пусть выбирает сам.

И она сказала:

— Если ты сможешь доказать мне, что действительно хочешь стать отцом моему ребенку…

— Да нет там никакого ребенка! — взревел Джек. — Нет и никогда не было! Ты все это выдумала! Ты так растолстела, потому что ешь не переставая, а вовсе не потому, что беременна!

— Не слушай его, Куки, — сказала Мэгги. — Он нам больше не нужен. — Она распахнула перед Джеком дверь. — Прощай, Джек. Очень жаль, но у тебя ничего не вышло.

После этого Мэгги поставила на телефон определитель номеров и автоответчик, а на входной двери установила глазок. Она была слишком занята подготовкой к появлению на свет своего ребенка, чтобы разбираться с чьими-то нелепыми вмешательствами в их жизнь. Все продукты она теперь заказывала на дом — ей казалось, что она подвергает себя ненужному стрессу, если хоть ненадолго оставляет дом, и потом, она была уверена: ничья помощь ей не понадобится; единственное, что ей нужно, это мир и покой.

После этого несколько недель никто Мэгги даже не видел. Она не отвечала на телефонные звонки и не подходила к двери, даже если кто-то упорно жал на кнопку звонка. Джек заходил к ней несколько раз, но безуспешно, хотя он мог бы поклясться, что раза два отчетливо слышал в глубине дома какое-то движение: Мэгги явно была там. Дверные замки она сменила, и Джек этому ничуть не удивился. Сперва он, правда, попытался втянуть в это дело полицию, но его первое обращение было встречено вежливым равнодушием, а второе — откровенными насмешками.

А что, сэр, разве ваша бывшая жена совершила какое-то преступление? Какие у вас основания предполагать, что вашей бывшей жене что-то угрожает? Она что, ограбила булочную? В общем, из полиции Джек ушел страшно злой, чувствуя себя бесконечно униженным, но состояние Мэгги продолжало его беспокоить. Он все чаще думал о том, что там происходит, в их бывшем общем доме, за аккуратно задернутыми занавесками. А там явно что-то происходило. Он начал следить за доставкой товаров, которые Мэгги привозили практически каждые два дня. По большей части это была выпечка — из различных булочных и кондитерских, — а иногда заказы из тех магазинов, что торгуют товарами для новорожденных. С курьерами Мэгги никогда не разговаривала; обычно они просто оставляли привезенные коробки на крыльце, а она потом их забирала. Однажды Джеку, следившему за домом Мэгги из своей машины, удалось увидеть свою бывшую жену: ее огромное, совершенно расплывшееся тело было завернуто в светло-розовый халат. Она вышла на крыльцо, только чтобы забрать большую упаковку каких-то кондитерских изделий, скорее всего пирожных, двигалась как-то странно, вперевалку, и вскоре вновь исчезла в темных недрах дома.

«Господи, — подумал Джек. — До чего же она растолстела!»

Теперь он понял, как следует действовать в следующий раз. Собственно, иного способа он и не видел. Выждав, когда к ее дому подъедет очередной грузовичок — на этот раз из булочной, — Джек моментально выскочил из автомобиля и, изобразив на лице самую что ни на есть приветливую улыбку, сказал:

— Спасибо. Я сам занесу это в дом.

Но вид у парня был настолько неуверенный, что Джеку пришлось пояснить:

— Все нормально. Это мой дом. — И он вскинул накрытый салфеткой поднос на плечо, чувствуя чудесный запах свежего хлеба и еще более завлекательный аромат смазанных маслом сдобных булочек и фруктов, запеченных в тесте на медленном огне. — У меня жена беременна, — сказал он. — Практически одной выпечкой и питается.

— Ну, тогда ладно, — сказал курьер, но не ушел, а стал смотреть, как Джек поднимается на крыльцо. Выглядело, впрочем, все это действительно так, словно он там живет. И внутрь он вошел вполне по-хозяйски. И потом он правильно сказал: моя, мол, жена беременна — каждому ясно, что только беременная женщина способна съесть столько булочек и пирожков.

Во всяком случае, примерно так курьер объяснял все это в полиции некоторое время спустя. А утром, выждав немного, он просто пожал плечами и отбыл восвояси, ни о чем больше не думая.

Джек, держа на плече поднос со свежей выпечкой, вошел в дом, открыл дверь в гостиную и с изумлением увидел…

А увидел он… Впрочем, сперва он думал, что увидит Мэгги в темной комнате, свернувшуюся клубком под каким-нибудь пуховым одеялом. На самом же деле гостиная оказалась ярко освещена — на полу вдоль стены стояли в ряд светильники с абажурами нежно-розового цвета, и десятки лучей волшебного розового света, пересекаясь, бродили по мебели и по полу. С потолка свисали очаровательные мобили, украшенные колокольчиками, резными фигурками и цветными кристаллами, отражавшими свет. И на каждой свободной поверхности в комнате стояли блюда с тортами, кексами, пирожными, сдобными лепешками и т. п.: там были маленькие чудесные кексы в сахарной глазури, пышные сдобные булочки с изюмом, тоже украшенные глазурью яркой с вишенкой, кокосовое и миндальное печенье, лимонный пирог, пирожки с яблоками, сочные сладкие роллы, сложенные в высоченную, чуть ли не до потолка, пирамиду, — и все это поблескивало в цветных лучах, точно сокровища из пещеры Аладдина.

Джеку все это показалось дикой помесью грота Санта-Клауса и Пряничного домика из волшебной сказки, и если у него раньше и оставались какие-то сомнения, то теперь ему стало окончательно ясно: его жена спятила и впала в детство, устроив здесь очаровательный «домик Барби».

В общем, Христос отдыхает.

— Мэгги, ты здесь? — окликнул он.

Глупо было думать, что она может быть где-то еще. Однако ему никто не ответил. И комната словно замерла, только бумажные мобили по-прежнему медленно вращались. В соседней комнате играла музыкальная шкатулка.

Джек пристроил на стол доставленный из булочной поднос. От него исходил головокружительный запах сладкой выпечки. Дверь в соседнюю комнату была слегка приоткрыта, и он осторожно туда заглянул. Это была та самая комната, которую они когда-то предполагали превратить в детскую, только Мэгги хотела покрасить стены в нежно-розовый цвет, а Джек — в голубой. В итоге комната так и осталась пустой, с голыми белыми стенами, а их ребенок теперь спал вечным сном в гробике, выстланном дешевеньким белым муслином и очень похожем на коробку из-под пирожных; гробик им выдали в больнице.

Теперь комнату было не узнать. Собственно, Джек заметил это еще в прошлый раз, когда заходил к Мэгги. Она превратилась в настоящую детскую, светлую, веселую, с нежно-розовыми стенами, с разбросанными по полу разноцветными подушками. В центре стояла деревянная кроватка, наполовину скрытая занавесочками.

Джек чуть продвинулся в глубь комнаты, но Мэгги и тут явно не было. Но негромкая звенящая мелодия все продолжала звучать, и светильник возле колыбельки медленно вращался, отбрасывая цветные блики на свежую краску стен.

— Мэгги? — Он хотел, чтобы голос его прозвучал не просто тревожно, а требовательно, но ничего не вышло: требовательные интонации в этой непонятной комнате странным образом смазались, смягчились — должно быть, под воздействием сладких ароматов и пастельного кружения мягких подушек и занавесок. Он был там вроде бы один, но отчетливо ощущал еще чье-то присутствие, казалось, сам воздух был полон чьей-то жизнью, чьим-то дыханием…

Ох уж эта колыбель! Черт бы ее побрал, сердито подумал Джек. Стоит себе тихонько и выглядит так, словно всегда была тут. Словно есть какая-то причина для подобного убранства. Боже мой! К тому же за этими занавесками или балдахином что-то скрывается… Интересно, что там может быть? Но что бы это ни было…

«Ну, младенца-то, конечно, там никакого нет!» — рассуждал Джек. Не может там быть никакого младенца! Этот младенец существовал лишь в воспаленном воображении Мэг, которая вечно все преувеличивает. Cookie, так, кажется, она его называла? А правильнее было бы — Kooky.[80] Что бы это ни было — плюшевый мишка или кукла, — это лишь искусственный заменитель того, что она тогда потеряла; и это тоже свидетельствует о ее душевном недуге, а значит, он правильно сделал, что вмешался…

Ничего, решил Джек, мы еще поборемся. В конце концов, он ведь действительно все еще ее любит. Как только он сумеет заставить ее повернуться лицом к жестокой правде, он предпримет еще одну попытку, и они, возможно, снова будут жить вместе. Джек еще на шаг приблизился к колыбели. Запах сладкой выпечки стал еще сильнее. Запах сахара, муки, молока — так пахнет тесто для печенья или горячие лепешки, намазанные маслом. И ему снова показалось, что там, за задернутыми занавесочками, вроде бы шевелится и вздыхает что-то живое! Господи, может, там кролик или даже кошка?..

— Джек? Ты что здесь делаешь? — раздался у него за спиной голос Мэгги.

Совершенно бесшумно, несмотря на всю свою невероятную полноту, войдя в комнату, она стояла в дверях. Он обернулся, невольно чувствуя себя виноватым, и пробормотал нечто невразумительное насчет того, что беспокоился о ней.

— Беспокоился? — Она улыбнулась. — Ну и зря! Как видишь, мы обе чувствуем себя просто прекрасно.

— Вы обе?

— Ну да, мы с Куки.

И Джек почувствовал, что больше не в силах это выносить. Он резко повернулся, шагнул к колыбельке, протянул дрожащую руку и так резко отдернул занавеску, что даже слегка порвал легкую материю с принтом в виде кексов. Весело звякнули колокольчики, Джек заглянул в колыбель, и рот у него сам собой раскрылся от удивления, когда он увидел то, что там лежало…

А Мэгги с улыбкой сказала:

— Она просто замечательная, правда, Джек?

Джек молчал; он все смотрел и смотрел.

— Я же знала, что все будет очень хорошо, нужно только довериться собственным инстинктам. «Из конфет и пирожных, из сластей всевозможных. Вот из этого сделаны девочки». Ну, до чего верно сказано, да, Куки? — Мэгги улыбнулась.

Ее пухлое бледное лицо так и сияло. Она протянула руки к тому, что лежало в колыбельке, взяла это на руки, и Джек попятился к двери. Прочь отсюда, прочь из этой комнаты! Ощупью, точно слепой, он нашарил руками дверь, и ему показалось, что ноги его сейчас запутаются в нитях волшебного света, которые извиваются по полу в гостиной, точно побеги плюща.

Мэгги с улыбкой смотрела, как он пятится, и думала: наверное, Джеку просто нужно время, чтобы приспособиться, смириться со своим нежданным отцовством. Она снова заглянула в личико малышки, которую по-прежнему крепко прижимала к себе, и с наслаждением вдохнула ее молочный младенческий запах. «Из конфет и пирожных, из сластей всевозможных…»

Потом она поцеловала свою дорогую крошку и сказала:

— Эй, Куки, а вот и наш папа!

Призраки из машины

Я написала этот рассказ для своей дочери, большой поклонницы «Призрака Оперы», всегда считавшей, что Кристина Дайе в итоге выбрала не того мужчину…

Он всегда предпочитал ночную смену, поскольку любил темноту и одиночество. Мерцание экрана да несколько светодиодных индикаторов — этого света было вполне достаточно, чтобы обозначить его существование, и потом, свою работу он мог делать и с завязанными глазами. Он проработал здесь уже пятнадцать лет — с тех пор, как научился чинить кабельную проводку, здесь ему был знаком каждый дюйм, каждый файл в гигантских архивах. Он буквально вынянчил эту студию от аналога до цифры. И значил для нее гораздо больше, чем простой инженер или хороший аудиотехник. Собственно, именно он и был лицом и голосом «Фантом Радио». Он знал все здешние тайны, слышал каждое слово, произносимое в эфире или вне его. Здесь через его руки прошла каждая деталь.

Но большинство дневных людей воспринимали его как самого обыкновенного человека, дежурного, поддерживающего жизнь этой машины. Некоторые узнавали его по голосу, доносящемуся из динамика, но лицо его мало кто видел. А по ночам возможностей увидеть его становилось еще меньше: радиостанцию обслуживало минимальное количество сотрудников, а поздние передачи и вовсе шли в записи, создавая иллюзию жизни в тот час, когда дневные люди уже лежат в кровати. Вот тогда-то вся студия и была в его полном распоряжении.

Вот тогда-то он и бывал наконец счастлив, чувствуя, что обрел долгожданное одиночество. В вестибюле, правда, имелся охранник, но на него можно было не обращать внимания. И с полуночи до пяти утра «Фантом Радио» шептало и напевало голосами призраков, словно доносящимися из морских раковин, посылая своим слушателям с засунутыми в уши наушниками-ракушками фальшивые пожелания всего наилучшего и стараясь приободрить тех, кто измучен бессонницей или отчаянием.

Одна такая слушательница, страдающая бессонницей, как раз и сидела сейчас перед компьютером. Ее имя в Интернете было Lady of Shalott, хотя ее настоящее имя звучало гораздо прозаичней. Она тоже ощущала себя существом ночным, хотя, возможно, ей просто нравилось слушать в ночной тишине веселые, знакомые голоса, музыку, песни — все то, что болтало, щебетало и гармонично позванивало на огромном темном экране ночи.

Это ведь правда, что ночью все воспринимается и звучит иначе. Ночью даже тишина обретает иное звучание — некий резонанс, которого днем не услышишь. Ее пальцы так и летали по клавиатуре, с удивительной скоростью и точностью извлекая из компьютера необходимые звуки и образы. Ее лицо — склоненное так низко, что лоб почти касался экрана, — было словно освещено неким подводным сиянием. Она была поистине прекрасна, но сама об этом не знала; ее красивое лицо было бледным, как у тех, кто днем практически не выходит из дома, а глаза мерцали, как звезды. Она включила свою любимую радиопередачу — старые записи, которые обычно передают после полуночи. В общем, ничего особенного — просто три часа разного старья, умело соединенного в некий ночной монолог; но иногда ей казалось, что в этом есть и что-то еще, некий глубинный смысл. Нечто такое, о чем больше никто не знает. Она, во всяком случае, была в этом почти уверена. И потом, кто еще станет слушать по ночам допотопные песни? Какую-то местную радиостанцию?

Она в очередной раз попросила по e-mail включить в передачу одну из своих любимых вещей. Она довольно часто так делала, хорошо зная адрес: request@phantomradio.com. И хотя передача вроде бы шла не в прямом эфире, заявку ее всегда исполняли. Значит, там все-таки кто-то есть? — думала она. Может быть, этот «кто-то» даже ждет ее заявок? Сегодня она пребывала в задумчивом, даже чуточку грустном настроении. Что же ей выбрать? Может быть, что-нибудь из репертуара группы «Карпентерз» — нежное, искреннее, хотя, пожалуй, чуточку надуманное, вроде заверений, что истинная любовь все еще существует.

«Дорогой Фантом, ты еще там?» — набрала она.

Ее компьютер недавно был снабжен речевым вводом и клавиатурой с системой Брайля. И теперь, благодаря этому тактильному посреднику, она обрела способность разговаривать с людьми он-лайн. Она даже почти видела их — где-то там, за темным экраном, хоть и была слепа. Во всяком случае, она хорошо слышала их голоса, точно отзвук жизни в мире мертвых.

Все это, разумеется, было связано исключительно с виртуальным миром. Но ощущение созданных кончиками ее пальцев слов и сам выпуклый шрифт Брайля, столь же знакомый, как все линии и шрамы у нее на ладонях, уже приносили ей успокоение. Сенсорная панель позволяла ей читать страницы в Сети, ряды выпуклых точек как бы переводили любой текст в доступную для нее форму. Она предпочитала такое чтение речевому вводу, синтетический голос компьютера был ей неприятен, тогда как клавиатура со шрифтом Брайля казалась такой родной и знакомой, касаться ее было приятно — точно перебираешь бусинки или зернышки риса, ссыпанные в кувшине, а стук пальцев по клавиатуре напоминал ей стук дождевых капель по крыше.

«Дорогой Фантом, ты еще здесь?»

Она напечатала свою просьбу, отослала ее и стала ждать — и текст на экране, казалось, шевелится от прикосновения ее пальцев, словно гобелен, сотканный из множества пикселей и колыхающийся от сквозняка.

«Чего я жду? — думала она. — Почему мне кажется, будто что-то должно случиться?»

Порой она ужасно уставала от этого бесконечного ожидания перед экраном, от ощупывания мира кончиками пальцев вместо встречи с ним лицом к лицу. А что, если просто выключить компьютер и выйти на улицу, во внешний мир? Но как же я выйду — совершенно одна? И она тут же отказалась от этой идеи, вздохнула и вновь опустила пальцы на клавиатуру — собственно, это была не клавиатура, а ряды выпуклых точек, которых касались невероятно чувствительные кончики ее пальцев, создавая на экране те или иные буквы, цифры и слова.

«Ты здесь?»

И он про себя ответил ей: «Конечно, здесь».

Это было похоже на ворожбу, на наведение чар, и она плела свои чары, негромко напевая, словно русалка из волшебной сказки, которой однажды, возможно, удастся поймать в свою сеть целый косяк мерцающих падающих звезд.

Разумеется, экран способен только отражать реальность. Там жизнь не совсем реальная. И она прекрасно это понимала, но это все же давало ей возможность поближе подобраться к миру других людей. И, наблюдая за этим миром через экран компьютера, Lady of Shalott ждала кого-то, надеясь, что он втащит ее туда, за экран, в зазеркалье, и увидит ее лицо…

Он улыбнулся про себя, читая электронную почту. Вообще-то в такую пору посланий было очень немного. Недаром это называется «ночная смена». Впрочем, он был доволен, что работает именно в ночную смену, чувствуя себя призраком в знакомой темной студии, вдали от взглядов и шепота других.

Большинство людей находило, что при дневном свете на него и смотреть-то тяжело. И дело даже не в форме его лица — она была отнюдь не уродлива, а всего лишь, пожалуй, немного эксцентрична, — а в безобразном родимом пятне, которое страшно его портило. Это пятно было похоже на вспухший красный след от пощечины, нанесенной неким разъяренным божеством.

Впрочем, некоторым удавалось скрыть неприязненную реакцию. Одни просто улыбались, глядя на него в упор, словно пытались улыбкой компенсировать свое отвращение. Другие, напротив, никогда не смотрели прямо на него, а старательно фиксировали взгляд в некой точке чуть выше его головы. Третьи вдруг становились преувеличенно веселыми и начинали выказывать по отношению к нему какую-то особую доброжелательность. Но были и такие, кто любым способом старался избежать не только общения с ним, но и пребывания в непосредственной близости от него.

Хуже всего, конечно, вели себя женщины и дети: дети попросту не способны были скрыть застывший у них в глазах ужас, а женщины — откровенную жалость. С другой стороны, он заметил, что некоторые женщины испытывают к нему даже какое-то странное влечение — этих он ненавидел особенно сильно. Обычно это были особы средних лет и зачастую с избыточным весом — этакие «мамаши», любительницы кормить и воспитывать, только и мечтающие, как бы приручить этого монстра. Да, эти для него были страшнее всего, и он всегда старался любым способом отогнать их от себя, но они, цепкие, точно сорные травы, видели в его нарочитой грубости зародыш чего-то такого, что могло, созрев, помочь им обрести спасение.

Интернет всегда служил для него убежищем. Там никому не нужно было видеть его лицо. Там он мог существовать как аватар — в виде слов на экране, в виде голоса, доносящегося из темноты. Весь мир Интернета был к его услугам — только исследуй! И в этом мире не только он не имел лица, но и все прочие тоже.

Он снова проверил почту. Ага, вот и она: LadyofShalott@gmail.com. Она часто просила передать ту или иную песню, а иногда приписывала к своей просьбе маленький рассказик о том, что делала сегодня, или поясняла, почему выбрала именно этот трек, или просто излагала какую-то внезапно пришедшую ей в голову мысль…

«Дорогой Фантом, — она всегда так начинала свои послания, — ты никогда не задумывался, что случается с музыкой, когда она умолкает? Звуковые волны, конечно же, продолжают свое движение, так что, мне кажется, музыка вообще никогда не останавливается, как бы продолжая наматываться в пространстве на некую невидимую кассету, чтобы ее мог поймать и послушать любой. Когда падает звезда, говорят: загадай скорее желание — но разве нельзя загадать желание, слушая какую-то песню?»

Он никогда ей не отвечал. Фантом не вступает в частную переписку. Впрочем, ее это ничуть не обескураживало. Да она, похоже, и не нуждалась в его ответах. Мало того, в последнее время ее приписки стали гораздо длиннее, чем раньше. Возможно, сказывались чары темноты и этот экран, как в исповедальне. Она уже успела сообщить ему множество подробностей личного характера — вообще-то она рассказывала ему обо всем, кроме одного, самого главного: почему она ему пишет, осторожно, ощупью пытаясь пробраться в его мир…

«Мне нравятся песни, которые ты включаешь в репертуар, — писала она. — И очень нравится, как ты их подбираешь — одну к другой, а не наобум, — чтобы получилась как бы некая связная история. Интересно, а это твой настоящий голос я иногда слышу? Или это просто связки, записанные каким-то другим диджеем?»

Такого вопроса ему еще никто не задавал. Голоса на радиоволнах — разудалая полуночная болтовня — всегда получали массу постов от своих фэнов. Но эту девушку, похоже, интересовал не столько его голос, а то, что происходит за кулисами. Умная девочка, подумал он. Понимает, что все это сплошная фальшь, умело подтасованное старье, которое только притворяется передачей в прямом эфире. Похоже, и для нее привлекательность «ночной смены» связана как бы с неким разделенным опытом, с ощущением того, что кто-то, некий ведущий в этот поздний час беседует с тобой, делится своими мыслями…

Да кому это нужно — бодрствовать до трех часов ночи, слушая какие-то старые записи?

Ей. Уж она-то непременно станет их слушать.

И он стал еще более тщательно составлять программы ночных передач, ибо знал: она их слушает очень внимательно. Теперь он старался каждую передачу превратить в увлекательную игру, перемежая разговор о музыке собственными, остроумными и весьма ироничными комментариями, касавшимися текущих событий, новых фильмов и спектаклей, а порой даже собственных снов…

«Дорогой Фантом, вчера ночью мне показалось, что ты очень одинок. Так много печальных, даже слишком печальных песен! Так много мелодий в ре-миноре! Может, у тебя имя начинается с буквы Р? Я все пытаюсь представить себе, как оно может звучать: Роберт? Ричард? Ринальдо? Нет, так нельзя. Скорее всего, у тебя вовсе нет имени. Ведь фантомам иметь имя не полагается, верно?»

Да, и мечты фантомам иметь тоже не полагается, подумал он. Особенно такие опасные. Он налил себе чашку чая, затем прошел в ванную, включил верхний свет и стал медленно, тщательно изучать собственное лицо.

Вообще-то он редко этим занимался. Но иногда все же приходилось — ведь любому человеку несколько раз в жизни приходится испытать страдание, прежде чем он станет взрослым. Если бы она увидела меня сейчас, думал он, она бы, наверное, отреагировала как и все остальные. Конечно же, не сумела бы справиться с собой, и он увидел бы в ее глазах то самое выражение полужалости-полуотвращения, и это был бы конец. Такое уже случалось и раньше. И впредь будет случаться. И все же… все же…

«Дорогой Фантом, я бы так хотела…»

Чего бы она хотела? Наверное, чтобы он ей ответил? Нет, больше всего, оказывается, она хотела бы услышать его голос. Дисплей Брайля всегда такой безликий, он крадет у слов звучание, у фразы — интонацию. Она хотела бы узнавать его по первым же звукам голоса, по особенностям его говора, по тем ударениям, которые он ставит, по структуре предложений.

«Дорогой Фантом, — писала она, — а знаешь, о чем я мечтаю? Я мечтаю о невероятной возможности — услышать твой голос. У меня очень хороший слух, и голоса для меня чрезвычайно важны. Как и всевозможные акценты, выговоры и тому подобное. Я могу услышать в толпе фальшь или притворство за двести шагов…»

«Фальшь или притворство. Неужели это обо мне? — подумал он. — Неужели я все-таки монстр, который лишь считает себя человеком?» Ему безумно хотелось осуществить ее заветную мечту. Нет, это было бы ошибкой. К тому же подобной выходки ему никогда не простят. Влезть в передачу с каким-то личным обращением — да за такое могут запросто уволить, а куда он пойдет, если потеряет эту работу? Что он будет делать в мире дневных людей?

Я бы хотел…

Что ж, по крайней мере, я могу сыграть ей то, о чем она просит, вдруг подумал он. И это вполне в пределах моих возможностей. И все же…

Я бы хотел, я бы так хотел…

В студии было пусто и темно. Кресло, в котором обычно сидит диджей, выглядело как колыбель Тьмы. За ним белел полотняный чехол маленького кабинетного рояля. Он сдернул чехол и коснулся пальцами гладких холодных клавиш.

В наушниках негромкие, глуховатые, словно доносящиеся из морской раковины голоса продолжали что-то бормотать, напевать, нашептывать. Было уже почти два часа ночи, в здании практически ни души, никто ничего не услышит и не скажет. Кто среди ночи вообще слушает музыку? Жалкая горстка людей, страдающих бессонницей, или какой-нибудь пьяница, или несчастный, задавленный депрессией. Или одинокая молодая девушка…

«Дорогой Фантом, ты там действительно существуешь? Мне, конечно, приятнее думать, что все это по-настоящему, но иногда я все же начинаю в этом сомневаться. Неужели и мои послания, как и твоя музыка, тоже улетают куда-то в пространство и записываются там для кого-то неведомого на таинственную кассету? Неужели это всего лишь никому не нужные сигналы, которые я время от времени посылаю куда-то вовне, не имея ни малейшего шанса быть реально услышанной? Я знаю, ты ответить не можешь, и, возможно, с моей стороны неправильно ставить тебя подобными вопросами в затруднительное положение, но все же не мог бы ты подать мне хоть какой-нибудь знак? Любой. Точку. Тире. Или, может, ты, как и я, просто призрак из машины?»

Он улыбнулся. Призрак из машины. Вот она и попала в самую точку, словно видит его насквозь. Именно призраком он и был всегда — безымянным, безликим, безголосым призраком…

На то, чтобы проверить микрофон, отрегулировать звук и переключиться на нужный канал, ему потребовалось всего несколько секунд. Он дождался, когда закончится очередной трек, надел наушники и сел за пульт. А затем, временно прекратив передачу, переключился на прямой эфир.

«В ночном эфире с полуночи до трех с вами как всегда „Фантом Радио“. Оно поможет вам вернуться домой…»

Никто ничего и понять не успеет, чтобы уловить разницу, нужно специально прислушиваться, думал он. Эти голоса в эфире так похожи один на другой, а их интонации столь же маловыразительны, как простенькая птичья песенка. Но она поймет. Она слушает. Она настроена на его частоту и сразу догадается, что это он.

И он вдруг обнаружил, что разговаривает с ней. И сам удивился тому, что природа, оказывается, наделила его вполне нормальным голосом. Он сказал, что сегодня прямо в студии по особой просьбе одной из слушательниц он впервые в прямом эфире и без предварительной записи исполнит…

Когда она услышала его голос, по всему телу у нее побежали мурашки, даже волоски на руках встали дыбом, отчего кожа стала похожей на клавиатуру Брайля. Она подрегулировала звук, выбрав громкость и слегка подправив средний диапазон и басы, чтобы добиться оптимального звучания. Все-таки цифровой звук такой чистый! — с удовольствием подумала она, теперь ей был слышен каждый его вздох, она различала скрип его рабочего кресла и краткие запинки в его речи, когда он обдумывал, какое слово подойдет лучше.

Пальцы ее лежали на клавиатуре, и ей казалось, что сейчас она его почти видит, почти осязает кончиками пальцев очертания его рта, подбородка, поворот головы, когда, слегка отвернувшись от микрофона, он опасливо поглядывает в сторону двери.

Рояль был, пожалуй, несколько расстроен — другие, может, этого и не заметили бы, но она со своим фантастическим слухом улавливала любое отклонение от нормы. А когда он запел — сперва очень тихо, но постепенно набираясь уверенности, — она тонко чувствовала каждый оттенок его голоса, каждую модуляцию. Манера исполнения, дикция, легкий акцент — все, все она замечала, а его голос, не поставленный, но достаточно богатый баритон, может, чуточку глуховатый, видимо, прокуренный, полностью соответствовал тому впечатлению об этом человеке, которое у нее уже сложилось. И о его лице тоже…

Я бы так хотела… Так хотела бы… Вот чего я хочу: чтобы это мгновение никогда не кончалось! Чтобы эта музыка унесла меня в звездные дали в одном идеальном алгоритме с…

Это продолжалось не более пяти минут. Затем он возобновил передачу — включил старые записи, перемежавшиеся довольно плоскими комментариями диджеев и студийными паузами. Интересно, думал он, какое впечатление произвело на нее мое исполнение? Да и слушала ли она? Может быть, она давно уже спит? А может, ее и вовсе никогда не существовало…

Он проверил почту.

«Дорогой Фантом, — написала она, — спасибо тебе!»

И больше ни слова. Интересно почему? Неужели ее так взволновало его пение? Или он, сам того не желая, перешел дозволенную черту? В конце концов, думал он, довольно легко, оказывается, разговаривать с тем, кого, может, и на свете-то нет. Но подарить этому, возможно, несуществующему человеку голос или лицо — значит, разрушить иллюзию. Возможно, теперь она его стесняется — или, хуже того, разочарована…

Он ждал, но в ту ночь она больше ничего не написала. А назавтра его нетерпение достигло таких пределов, что он практически не мог нормально работать. К тому же весь день — и вообще, похоже, впервые за все время существования «Фантом Радио» — его буквально преследовали всякие технические неполадки. В конце концов, он настолько измучился, что уснул в звуковой будке, где его и обнаружил продюсер, который поговорил с ним весьма сочувственно, хотя и довольно строго: «Ну, давай соберись, наконец!» — но при этом так ни разу и не посмотрел ему в лицо.

Пробило двенадцать — время «ночной смены». Но от нее по-прежнему не было ни слова. Он горько усмехнулся и сказал себе: зря, дурак, старался! А чего ты, собственно, ожидал? Впрочем, понимание, что он, столько лет прожив на свете, по-прежнему способен валять дурака и в результате попадать в глупое положение, доставило ему некое извращенное наслаждение. «Господи, — думал он, — да разве такая девушка могла бы заинтересоваться таким жалким типом, как я! Она ведь, даже не видя моего лица, сразу догадалась, что я — фрик».

И все же…

В течение всей передачи он ждал ее послания. Но она молчала, даже не попросила, как обычно, исполнить ту или иную песню. Он смутно злился на себя за то, что, в общем-то, почти ожидал несколько иной реакции. Скорее всего, она попросту переключилась на другую радиостанцию, которая тоже работает всю ночь. Или давно уже спит. Или вообще ушла на свидание с кем-нибудь более достойным…

А она в ту ночь даже не пыталась хоть что-нибудь прочесть в Сети. Пальцы ее замерли на клавиатуре Брайля. На экране застыла вчерашняя страничка Фантома, но у нее не возникало желания вывести на экран новую информацию. Она просто сидела и слушала песни, подобранные им для нее, — она знала весь репертуар «Фантом Радио» почти наизусть и про себя даже дала многим мелодиям свои названия. Например, ту, что звучала сейчас, она назвала «Blue»,[81] и это действительно была одна из самых меланхоличных мелодий на свете. И одна из ее любимых, кстати сказать. Так что она даже не стала ни о чем просить его сегодня, понимая, что все сегодняшние песни — для нее. И мысль эта обдавала ее то холодом, то жаром, слушая эту чудесную подборку, она то ныряла в ледяную воду, то изнывала от жгучего зноя, но ни одна из этих мелодий не возбуждала ее так, как его реальный голос, украдкой пробравшийся в ее жизнь и в ее мечты…

«Неужели я влюбилась?» — без конца спрашивала она себя. Можно ли по-настоящему влюбиться, всего лишь услышав чей-то голос? Она коснулась концами пальцев клавиатуры, словно пытаясь воссоздать воображаемые контуры его лица, и ей казалось, что она касается его трепещущих век…

«Дорогой Фантом, — быстро напечатала она вдруг, — я люблю тебя. Мне кажется, что вообще-то я влюбилась в тебя давно, но когда прошлой ночью ты заговорил со мной…»

Она отослала это послание сразу же — чтобы не передумать. Так и не закончив фразы, словно надеялась, что он сам ее закончит. И ему пришлось несколько раз ее перечитать, прежде чем до него дошел смысл этих простых слов — который он сперва никак не мог расшифровать…

«Дорогая Lady of Shallot», — напечатал он и остановился. Потом решил, что ничего ей в ответ писать не стоит. В конце концов, он не поэт и не писатель, и слова вряд ли могут ему помочь. Вместо этого он снова переключил каналы и вышел в прямой эфир. На миг он растерялся — он совершенно не знал, что именно собирается сказать или сделать, потом подошел к роялю, взял аккорд ре-минор и то ли заговорил нараспев, то ли запел…

«Я бы так хотел… — казалось, он размышляет вслух. — Я так хотел бы…»

Должно быть, той ночью в воздухе витало что-то особенное. Никогда в жизни он еще не был так красноречив, никогда еще не мыслил так ясно. Возможно, ему все-таки помогала ночь, а может — мысли о тех звуковых волнах, что никогда не останавливаются и улетают далеко-далеко в глубины космоса…

«Я хотел бы, чтобы это стало возможным, хотел бы решиться…»

На пульте настойчиво замигал сигнал вызова. Наверное, передачу все-таки слушало гораздо больше людей, чем ему казалось. Потом замигал еще один огонек, и еще. Звезды. Созвездия. На сигнальной панели мигали и мигали красные огоньки. Вообще-то он был обязан отвечать на каждый звонок, такова была его работа, но сегодня он, Фантом, был занят другим. Ничего, думал он, все это может подождать до завтра; все равно завтра работы у меня уже не будет.

От этой мысли в горле у него сразу пересохло. Ведь «Фантом Радио» — это его жизнь. Что же он натворил? Что он, с ума сошел? Какого черта?! Что за демон внушил ему эту идею?

Он стащил с себя наушники, отошел от микрофона и переключился на привычный канал. Нет, теперь, конечно, уже слишком поздно, думал он. Теперь уже ничего не скрыть. Господи, что я наделал! Всю жизнь играл в прятки и вдруг выставил напоказ — и даже не лицо, а сердце! Пусть слушают все, кому не лень…

На всякий случай он проверил почту.

«Дорогой Фантом, — писала она, — я думаю: пора. Прошу тебя, встретимся через полчаса…»

И назвала точное место: улицу, адрес.

Он ответил одним словом: «Хорошо». И кликнул на Send.

А потом встал из-за стола, внутренне коченея от осознания собственной опрометчивости, и закрыл руками лицо — то самое лицо, один вид которого заставлял маленьких детей плакать от страха. Так он простоял довольно долго, большой, неуклюжий человек с уродливой отметиной на лице, которая выглядела так, словно туда плеснули фиолетовыми чернилами. А у него за спиной на звуковом пульте как безумные мигали огоньки. Там явно что-то перемкнуло — возможно, электричество, — и «Фантом Радио» вышло из эфира. Но для него это уже не имело никакого значения.

Он чувствовал, как бешено бьется его сердце.

Она чувствовала, как сильно у нее кружится голова.

«Что, если ее там не будет?» — думал он.

«Что, если он не придет?» — думала она.

И он быстро написал ей: «Тебе нужно еще кое-что узнать обо мне».

И она ответила: «Я ведь тебе кое-что так и не сказала…»

А потом и компьютеры, похоже, тоже вышли из строя. Экраны опустели. Он видел лишь курсор, мигающий на голубом фоне. И она больше ничего не чувствовала, пальцы ее замерли на клавиатуре Брайля.

И никто не видел, как она, надев пальто, взяла свою белую тросточку и открыла дверь. И никто не видел, как он выбежал на улицу, разве что привратник, как всегда дремавший у себя на посту. А призраки «Фантом Радио» тем временем шептались и пели в темной студии, и огоньки на пульте бодро мигали, принимая кодированные послания слушателей.

Dee Eye Why[82]

Среди героев этого сборника рассказов немало привидений, призраков. Но ведь призраки — как и любовь, как и сами рассказы — способны появляться внезапно и в самых неожиданных местах. Дом из этой истории уже не раз был мною описан (в том числе в некоторых романах): это не совсем мой дом, но некоторые из обитающих в нем призраков, безусловно, мои.

Говорят, первый шаг — принять и смириться. А потом отпустить — это и станет началом исцеления. Нужно по-настоящему почувствовать боль, прежде чем обретешь способность двигаться дальше. Ну, даже если это и так, то его страдания, по всей видимости, оказались куда сильней, чем можно было бы предположить. Большинство мужчин, столкнувшись с разводом, плачутся в жилетку друзьям, или начинают пить, или забиваются в нору и принимаются в полном одиночестве зализывать раны.

А Майкл Харман купил дом.

Местные жители называли его Особняк.[83] Это был старый, запущенный дом того типа, какие показывают в фильмах-ужастиках, например, хорошая семья, состоящая исключительно из белых европейцев и принадлежащая к среднему классу, въезжает в некий готического типа дом-монстр (построенный к тому же там, где раньше было кладбище — индейское, разумеется, если действие происходит в Америке), а потом они все удивляются, почему с ними происходят всякие неприятные «случайности». На этот раз, правда, никакой семьи не было. И «случайностей» тоже. Потому-то, возможно, Майкл этот дом и купил, воспринимая его как некое пустое пространство, которое нужно заполнить.

Все втайне были уверены, что покупка этого дома окончательно разорит Майкла: ему и развод стоил немало, так он еще и эту обузу до кучи на себя взвалил — чудовищный, грязно-белый, какой-то слоноподобный дом с пятью акрами заросшего сада и просевшей под бременем ста зим крышей, к тому же там наверняка понадобится без конца чинить, а то и полностью менять допотопные водопроводные трубы. А сад — точнее, заросли, возникшие на месте беспорядочно разросшихся фруктовых деревьев, — с японским прудом-зеркалом, с высокой каменной оградой, со старинными грушами, ветви которых покоились на шпалерах, с дорожкой, обсаженной одичавшими розами, и бог его знает с чем еще, — нуждался в целой армии садовников, иначе восстановить его и воссоздать там хотя бы какое-то подобие порядка не представлялось возможным. И все же Майкл этот Особняк купил, а почему, так никто и не понял. Энни, правда, твердила, что жить с Майклом в одном доме стало просто невозможно, что она просто не знает, как ей с ним себя вести, что у него то и дело резко меняется настроение, что его взрывной характер и совершенно иррациональные поступки в конце концов довели ее до того, что она стала опасаться, как бы он не причинил вред ей и детям. Но люди, хорошо знавшие Майкла, сильно сомневались, что ее утверждения соответствуют действительности. Во всяком случае, Майклу никогда не была свойственна склонность к насилию. Сложный характер? Возможно. Хотя, скорее, замкнутый. Майкл всегда был очень сдержанным и, несмотря на свою профессию, редко выплескивал чувства наружу, стараясь скрывать свое истинное «я» даже от тех, кто его действительно любил.

Раньше он был актером. В основном музыкальных театров. Он добился значительных успехов, сумев по-своему и весьма впечатляюще интерпретировать на сцене образы хорошо известных персонажей. Это был крупный и довольно неуклюжий мужчина с вьющимися волосами, неуверенной улыбкой и проявившейся после сорока склонностью к полноте — в общем, человек довольно приятный, но внешне ничем не примечательный; запоминался только его чудесный голос. Благодаря этому голосу у него было множество преданных поклонников — по большей части женщин, а отдельные особы прямо-таки с ума по нему сходили. Одна, например, преследовала его лет десять, таскаясь за ним по театрам и все пытаясь всучить ему какие-то подарки, другие забрасывали его письмами, а одна даже грозилась застрелить его жену. И все они открыто заявляли, что любят его. Но ни одна по-настоящему его не знала. На самом деле со временем ему и самому стало все чаще казаться, что он знает себя недостаточно хорошо. Лучшие годы его жизни были связаны с бесконечными чемоданами, переездами, необходимостью много работать то над одной ролью, то над другой, пропуская при этом такие важные вещи, как первые шаги ребенка, сказанные ими первые слова и вообще — детство своих детей. Пятнадцать лет дурацких развлекательных программ по воскресеньям, когда над почетным гостем издеваются и подшучивают, пятнадцать лет слащавых рождественских спектаклей, футбольных матчей, вечеринок в театре за кулисами, пятнадцать лет, целиком посвященных пыльному старому божеству, которое пахнет опилками, гримом, потом и современными электронными приспособлениями, пыльному старому божеству, что обитает в темноте за кулисами, чуть дальше ярких огней рампы…

И вот однажды все разом рухнуло. Чудесный голос отказал ему прямо во время выступления. Видимо, сказалось все сразу — накопившаяся усталость, сенная лихорадка, до предела напряженные нервы, — и с того дня Майкл стал бояться выходить на сцену. Вскоре страх достиг таких пределов, что уже при вступительных аккордах какой-нибудь песни или арии, которую ему предстояло исполнить, его охватывала дикая паника, он весь покрывался испариной, ему казалось, что рот его набит опилками, и он сам толком не понимал, откуда берется этот внезапный, сковывающий душу страх. И тогда Майкл решил все бросить. Ушел прямо посредине шоу, сказавшись больным и прекрасно понимая, что пыльный старый бог театра его непременно осудит и накажет.

А вскоре после этого они с Энни развелись. Она терпела и всячески поддерживала его, пока он работал на износ и дома почти не бывал, но как только он каждый день «начал путаться у нее под ногами», она не выдержала. Это было выше ее сил, они так не договаривались! У них был дом в Йоркшире, где Майкл проводил праздники и короткие недели отпуска. Но теперь Энни вдруг сочла, что дом слишком мал для четверых. Никто с Майклом больше не знался. Друзья чувствовали себя в его присутствии неловко. Энни обращалась с ним как с гостем. Даже дети, похоже, чувствовали, что он занимает в доме слишком много столь нужного им самим пространства — и Майкл уехал из дома, чувствуя себя узником, лишенным какой бы то ни было надежды на возможную отмену или отсрочку приговора…

А потом Энни совсем от него ушла и забрала с собой детей, и он остался с разрубленной пополам жизнью, с разрубленным пополам сердцем и с разрубленным пополам банковским счетом.

Вот тогда-то Майкл Харман и купил Особняк. Как именно это случилось, он и сам не смог бы сказать с уверенностью. В тот раз он подыскивал себе жилье неподалеку от прежнего, чтобы чаще видеться с детьми — возможно, переделанный под мансарду чердак или небольшую квартирку на берегу реки, — и случайно забрел в какие-то заросли, среди которых торчал полуразвалившийся дом совершенно нелепой конфигурации, почти скрытый одичавшими рододендронами, а в густой крапиве виднелась табличка с надписью: «Продается».

Такой дом никак не мог вызвать любовь с первого взгляда, и все же Майкл Харман сразу в него влюбился. Возможно, его пленил сад, тишина заросших дорожек. А может быть, он сразу понял: вот идеальное место для подрастающих детей. Или его привлекло ощущение заброшенности, облаком витавшее над этим местом, которое, казалось, втайне мечтает об освобождении…

И хотя в тот момент до заключения сделки было еще далеко — все-таки дом изрядно одряхлел, — но влюбленные, как известно, не знают преград, так что очень скоро Особняк перешел в собственность Майкла. Он сразу же туда переехал, хотя жить в этой развалюхе было практически невозможно. Энни осталась в их прежнем, «общем», доме, а Майклу вновь пришлось много и тяжело работать. Еще бы: крыша в Особняке протекала, стены постоянно были влажными, отопление вышло из строя. Однако уже наступила весна, ночи становились все теплее, и, разумеется, даже такая жизнь была лучше жизни на чемоданах.

Говорят, первый шаг — принять и смириться. Майкл целых три недели провел в тщетных попытках смириться с мыслью, ЧТО он на самом деле купил. Ему достались густо оплетенные плющом стены, крыша из прочного йоркширского камня, четыре спальни, две ванные комнаты, библиотека, кухня, кладовая, детская, буфетная (с холодной кладовой для мяса, где имелись специальные крюки, на которых должны были бы висеть окорока, тушки уток и фазанов и говяжьи бока), древний винный погреб, где все было покрыто толстым слоем пыли, и несколько витражей в свинцовых переплетах. Большая часть цветных стекол была, правда, разбита, но цвета — особенно по утрам, на солнце — были просто великолепны, от витражей по паркетному полу разбегались стайки цветных зайчиков, да и сам пол тоже когда-то был весьма неплох, хотя теперь, весь покрытый рубцами и царапинами, выглядел так, словно побывал в сражении. Майкл чувствовал почти физическую боль, представляя себе, как, должно быть, великолепно выглядел раньше этот Особняк: по-своему изящный, элегантно меблированный, роскошный даже по меркам Молбри-вилледж, самого старого района города, который, по уверениям местных жителей, некогда мог похвастать тем, что количество «Роллс-Ройсов» там на квадратную милю выше, чем в любом другом городе Севера.

Разумеется, это давно уже не соответствовало действительности. Теперь в домах на улице Миллионеров, как ее называли в Молбри, по большей части размещались офисы, съемные квартиры и приюты для престарелых. Нетронутыми остались всего несколько старых домов, стойко отражавших мощные волны индустриального развития. Но, несмотря на это, Майкл понимал, что некогда это был просто чудесный район. Да и сам Особняк наверняка заслуживал восхищения. Под обоями, которые слоями отходили от стен, Майкл обнаружил первоначальный вариант — изысканные обои марки «Morris & Co»,[84] а однажды, обдирая старые обои на лестнице, он нашел на стене trompe-l’oeil,[85] причем фреска оказалась в приличном состоянии — на ней был изображен идиллический пейзаж, как бы просвечивавший сквозь увитые розами шпалеры. Майкл знал, что в этом доме никто не жил по крайней мере года полтора, но только сейчас стал понимать, какое это благо, что дом настолько не ухожен. Действительно, за последние полсотни лет тут явно не вводили никаких новшеств. Проводка, правда, совсем одряхлела, как и выключатели, как и изысканные дверные панели, как и резные балюстрады из кедра, как и витражи, как и монументальная керамическая ванна, как и огромные, отделанные дубом камины. На кухне, правда, можно было заметить некие попытки модернизации. Но когда Майкл обнаружил под слоем битума и бледно-желтого паркета старинные каменные плиты, он тут же бросился их отскребать и отмывать, и чудесный камень — словно в благодарность — засверкал, засветился теплыми мягкими красками.

«Энни наверняка бы понравилось», — подумал Майкл и отчего-то вдруг испытал острую боль. Да, ей наверняка понравилась бы и старинная плита с духовкой, и тщательно отчищенная металлическая кухонная посуда на стене, и камин, и мясная кладовая, и буфет, и изрезанные-изрубленные гранитные кухонные столешницы. Нет, это же просто смешно! Нечего и думать об этом. С опозданием на целых пятнадцать лет он наконец отыскал такой дом, о каком Энни всегда мечтала!

Майкл начинал понимать, что домам, как и людям, нужно, чтобы их любили. А этот дом слишком долго пребывал в полном небрежении. И теперь перед Майклом стояла нелегкая задача — вновь вдохнуть в Особняк жизнь.

Он был сыном строителя, и прежде чем его почти полностью захватил театр, отец успел научить его многим вещам, предназначение которых только теперь стало ему совершенно ясным. И хотя такие сложные операции, как замена водопровода, канализации и электропроводки, выходили, разумеется, за пределы его возможностей, он все же чувствовал, что вполне способен применить на практике многие из своих навыков, которые считал давно забытыми.

Сперва Майкл работал, просто чтобы заглушить невыносимую душевную боль и ни о чем не думать. Он работал, пока на ладонях не вздувались кровавые пузыри, а сам он не начинал кашлять, ибо легкие его то и дело забивало пылью. Он работал, пока у него не начинало болеть все тело, а сам он настолько не отупевал от усталости, что все желания, кроме желания отдохнуть, отступали на второй план. Но вскоре мучительное чувство усталости прошло, и Майкл стал находить определенное удовольствие в простом физическом труде — он циклевал и полировал деревянные полы, отдирал дощатые филенки со старинных дубовых дверей, на которых обнаружил потрясающую резьбу, штукатурил стены и красил их с помощью валика, шпатлевал и тщательно затирал щели на поврежденных деревянных панелях. В итоге он вскоре заметил, что тихонько напевает за работой — он как раз удалял очередной кусок рассохшегося паркетного шпона, под которым виднелся прекрасный дощатый пол из смолистой сосны…

«Что происходит?» — думал он. То, что начиналось почти как наказание, постепенно превращалось в истинное наслаждение. Руки его окрепли, и кровавых мозолей он уже больше не натирал; мышцы больше не болели, тело работало легко и эффективно. Такое ощущение, будто он, сдирая со старого дома эти слои небрежения и забвения, одновременно и с самим собой проделывал то же — сбрасывал с себя прежнюю несчастливую жизнь слой за слоем, точно змеиную кожу. И теперь, работая в одиночестве в пустом доме, он еще и с удовольствием пел, причем исключительно для себя, в кои-то веки оставляя без внимания и жертвоприношений пыльного, почти забытого, старого бога сцены.

Так прошло полтора месяца. Наступило лето. Все это время Майкл практически не выходил из дома и с удивлением обнаружил, что его нынешние соседи ведут себя в высшей степени благоразумно и сдержанно, во всяком случае, никто к нему не приходил, никто не беспокоил. Мобильная связь в старом доме почему-то была крайне плохая, возможно, из-за высоких деревьев, но SMS все же проходить ухитрялись. По SMS Майкл заказал доставку необходимых для ремонта материалов и договорился с окрестными рабочими. Что же касается еды, то рядом была закусочная, где готовили неплохие сэндвичи, впрочем, у него и аппетита-то особого не было. Хотя энергия била ключом. Майкл успел уже более-менее привести в порядок несколько комнат, когда ему стали попадаться некие ключи к прошлому этого дома: кожаные детские туфельки, спрятанные в камине, пачка дешевых сигарет под паркетом, явно забытая кем-то из рабочих (он наверняка потом проклинал собственную забывчивость), разрозненные страницы газеты 1908 года. А в классной комнате он обнаружил имена, вырезанные на нижней стороне подоконника.

Чем больше следов прежней жизни он находил, тем сильнее дом его заинтересовывал. Еще относительно недавно Особняк принадлежал д-ру Грэму Пикоку,[86] а после его смерти так и стоял пустой, пока его не выставили на продажу вместе с большей частью имевшегося в нем имущества. Агентство по приведению старых домов в порядок оставило в Особняке лишь встроенную мебель да осветительные приборы, ну и еще некоторые из самых громоздких предметов, находившихся там, видимо, с первых дней его существования. Что же касается истории Особняка, то, согласно проведенному Майклом расследованию, доктор Пикок уже довольно пожилым человеком унаследовал этот дом от умерших родителей, а первоначальными владельцами Особняка были родители его матери, в девичестве носившей фамилию Ланди. Мисс Эмили Ланди была в семье единственной дочерью и имела двух братьев.

Ее отец, Фред Ланди, был довольно крупным промышленником, текстильные фабрики Ланди знала вся страна. Он был женат на Фрэнсис Ливерсидж, дочери торговца чаем из Ливерпуля. У них родились трое детей — Эмили, Нед и Бенджамин, умерший во младенчестве. Майклу очень хотелось узнать, не принадлежали ли те крошечные башмачки, которые он нашел в камине детской комнаты, этому давным-давно умершему мальчику, не сунула ли их туда сама Фрэнсис, исполняя тайный предрождественский ритуал…

За минувшие полтора месяца Майкл не сделал ни одной попытки встретиться с бывшей женой. Он старался даже не думать об этом, понимая, какую боль испытает, вновь увидев ее, — но еще больнее было бы вновь встретиться с любимыми детьми. Но, проведя месяц в разлуке с семьей, он все чаще стал замечать, что думает о том, как бы отнеслась Энни к его новому дому. Он прямо-таки видел, как она с восхищением разглядывает старинные каменные плиты кухонного пола, тщательно им отчищенные, как их дети — девятилетняя Холли и шестилетний Бен — носятся по саду, высматривая, где лучше построить шалаш или домик на дереве, как обследуют чердак и восторгаются детской комнатой, которую Майкл уже успел отделать.

В конце концов, он все-таки решил пригласить их в Особняк и показать плоды своих немалых усилий, хотя реставрационные работы были еще далеки от завершения. Но, по крайней мере, крышу уже поставили новую, прочную, а в некоторых комнатах даже успели настелить полы. Майкл действительно гордился проделанной работой, собственными успехами по переустройству дома он гордился куда больше, чем любым самым успешным выступлением на сцене.

Целый день перед приездом Энни с детьми он старательно выкашивал дорожки и заросшую травой лужайку, пытаясь привнести в этот растительный хаос хоть капельку порядка. Занимаясь этим, он обнаружил в зарослях чудесный декоративный прудик и фонтан в виде русалки, при виде которых испытал совершенно детский восторг.

Энни и дети должны были прибыть к четырем, но не появились и в пять. Телефона в Особняке не было, Майкл проверил свой мобильник, обнаружил там SMS от Энни, и ему показалось, что в ушах у него звучит ее ломкий голос: «Майкл, мне, право, очень жаль. Я думала, что готова, но оказалось, что это не так. Дети сейчас ведут себя очень хорошо, они совершенно успокоились, и мне страшно не хотелось бы снова их будоражить. Хотя, возможно, через пару недель мы все-таки тебя навестим. Береги себя, Э.».

Он стер послание. Приготовил себе чай. Передохнул немного и снова взялся за работу — теперь он трудился над большой ванной, где на полу сильно потрескалась плитка. В сарае он отыскал целую коробку запасной плитки и надеялся, что этого ему вполне хватит на весь ремонт. Через полчаса он уже успокоился и вовсю напевал за работой. И его чудесный голос вновь парил в воздухе, точно волшебная птица.

На следующий день к нему заехал старый друг Роб. Его друг? Да нет, скорее Энни. А для него просто сосед, с которым они были знакомы с незапамятных времен. Роб сказал, что Энни очень беспокоилась и послала его «проверить, как там Майкл».

«Проверить, как там Майкл»… И опять ему показалось, что он слышит ее голос. Звонкий, чуть ломкий. И в душе его вспыхнула слабая надежда — ведь если ей интересно, как у него идут дела, то она никак не может равнодушно к нему относиться, правда? Впрочем, Роб и сам вскоре заговорил об этом. Люди болтают, сказал он, и это вполне естественно: его бурная деятельность не может не вызывать любопытства соседей. И потом, Майкл все-таки знаменитость — по-своему, конечно, — и теперь прессе наверняка будет за что ухватиться.

— Ухватиться за что? — не понял Майкл.

Роб немного смутился, но сказал:

— Ну, они наверняка ухватятся за этот дом. И за твою прогрессирующую одержимость этим домом.

Очевидно, подумал Майкл, новые соседи все-таки оказались наблюдательнее, чем он думал. Все-то они замечали и подмечали: и многочисленные вопросы о прежних хозяевах, которые он задавал обитателям Деревни, и материалы, которые он заказывал для ремонта, и нанятых кровельщика, сантехника и электрика. Жители любой деревни никогда не оставили бы без внимания столь бурную деятельность, теперь наверняка сплетни в Молбри цветут столь же пышным цветом, как и одичавший кустарник у него в саду.

— Господи, — сказал он, — какая еще одержимость?

Роб еще раз, более подробно, повторил то, что говорила ему Энни: Майкл совсем сошел с ума, живет, как отшельник, доработался до того, что превратился в тень…

— Ты и впрямь здорово похудел, — заметил Роб.

— Мне давно пора было сбросить хотя бы десяток фунтов, — пожал плечами Майкл.

— Но для чего ты все это делаешь? — спросил Роб. — Ты ведь никогда не сможешь жить тут один. Я что хочу сказать? Вот сколько тут, например, спален? Штук десять, наверно? И потом, ты вообще-то в театр возвращаться собираешься?

Майкл пожал плечами.

— Кто его знает? Да и кому какое теперь до этого дело?

— Ну, так или иначе, а я тебе вот что скажу: в этом доме нечисто! — заявил Роб с видом человека, совершенно уверенного, что он прав.

Майкл не выдержал и рассмеялся:

— Что значит нечисто?

— Во всех старых домах нечисто, — стоял на своем Роб.

Открытие, что Роб — работавший в рекламе, владевший серебристым BMW и любивший по субботам поиграть в сквош, — настолько суеверен, вызвало у Майкла смех. В некоторых старых домах действительно порой бывает не по себе — за двадцать без малого лет работы в театре Майкл не раз испытывал подобные ощущения, — но к его Особняку это не имело ни малейшего отношения. Он ни разу не натыкался на неожиданно холодные местечки, никогда не слышал никакого шепота в темноте и ни разу не видел даже намека на привидение. В этом отношении его Особняк был безупречен и обладал столь же прозрачной аурой, как Луна.

— Послушай, Майкл… Энни считает, что тебе стоило бы обратиться к врачу…

Майклу сразу расхотелось смеяться. Обратиться к врачу? Как это похоже на Энни! Как странно она воспринимает то, чем он сейчас занимается. Ведь это-то как раз и есть лучшая терапия. Это исцеляет душу куда успешней, чем походы к недопеченному «психотерапевту» — юнцу с докторской степенью по социологии. Что же касается душевного здоровья, ей самой было бы неплохо кое с кем посоветоваться — вряд ли нелепые разговоры о том, что в его Особняке нечисто, свидетельствуют о здравомыслии…

Так он Робу и сказал, при этом невольно все повышая и повышая голос — тот самый голос, который некогда легко, без помощи усилителей, долетал в театре до верхнего яруса балкона; этот голос сейчас словно вспарывал окружающие их вечерние сумерки, так что вскоре Роб не выдержал. Он распрощался и ушел, окончательно уверившись в том, что подозрения, возникшие у Энни относительно психического здоровья Майкла, не лишены оснований.

После его ухода Майкл проверил мобильник. Никаких SMS. Да и батарея почти разрядилась. Надо бы сходить в Деревню и поискать местечко, где мобильная связь получше, подумал он, но потом решил не ходить. Да и зачем? Вместо этого он отправился в деревенскую библиотеку и взял на абонемент несколько книг по местной истории. Фред Ланди и его семейство некогда считались в окрестностях Молбри фигурами весьма значительными, и Майкл надеялся, что ему, возможно, удастся раскопать еще кое-какие сведения об этой семье.

Ему понадобилось три дня, чтобы внимательно прочитать все книги — читал он в перерывах, которые сам же себе и устраивал. Он узнал, в частности, что Особняк был построен Фредом Ланди в 1886 году, а в 1910 году его существенно модернизировали (витражи, фрески и английский парк относились как раз к этому периоду). Оказалось, что Нед Ланди погиб в 1918 году, за несколько дней до окончания войны, а Эмили вышла замуж относительно поздно. Ее мужем стал мистер Треверс Пикок, и у них родился сын, Грэм Пикок, но их брак продлился недолго: Треверс Пикок умер за границей, и уже в 1925 году Эмили вместе с маленьким сыном вернулась домой и жила в Особняке до самой смерти, наступившей летом 1964 года. Что же касается Грэма Пикока, то, судя по сохранившимся в Молбри слухам, умер он холостяком, оставив весьма приличное состояние какому-то благотворительному фонду для слепых.

Вот каковы были привидения, что якобы существовали в Особняке. Здесь жила самая обыкновенная семья: мать, отец, дочь, сын. Были ли они счастливы? Майклу хотелось думать, что были. Даже когда умер малыш, остальные члены семьи продолжали любить и поддерживать друг друга. Можно, разумеется, сказать, что тогда и семьи были совсем другие. Они вместе противостояли трудностям, а не бежали от них. Ну а призраки, думал Майкл, если они действительно существуют, — это существа, безусловно, несчастные, ибо тщетно пытаются заново прожить те куски своей давно минувшей жизни, которые оставили им некую неразрешенную проблему или еще чем-то их не удовлетворяют.

Это желание, впрочем, было ему вполне понятно. Многие годы он и сам жил как призрак: притворялся невидимым, высказывал не свое мнение, а чужое, не жил, а лишь играл роль живого, но играл так хорошо, что под конец и сам совершенно в ней растворился, исчез…

Так, может, это я — призрак, думал Майкл. Может, именно поэтому опустевший старый дом так тепло меня принял? Он улыбнулся, вспомнив слова Роба: прогрессирующая одержимость этим домом. Что, собственно, страшного в его желании снова сделать это старое здание вполне жилым?

Между прочим, до сих пор он, пожалуй, толком и не осознавал, что именно этим и занимается. Дом — это ведь не просто сумма комнат, потолков, стен и окон. Главные составляющие дома — это люди, которые в нем жили, любили и умерли, это их имена нацарапаны на деревянных столешницах и подоконниках; это следы их ног остались на стесанных от времени ступенях лестниц. Такой дом, как Особняк, безусловно, заслуживал уважения, и прежде всего уважать следовало его создателей — за профессионализм, за внимание к деталям, за весь тот труд, который был связан с его содержанием; уважения достойны и сама история, сам немалый возраст этого дома. Конечно, думал Майкл, у прежних хозяев Особняка были слуги — няня, домоправительница, садовник, горничная, повар. Они помогали поддерживать в доме порядок. А теперь ему, Майклу, все приходится делать самому. Мысль о том, что ему в одиночку придется теперь заботиться о таком большом доме, и смущала, и радовала его. Он нашел специалиста по обоям особого качества и заказал точно такие же, марки «Моррис», какие были в Особняке изначально. Он выискивал в антикварных магазинах разные предметы мебели, которые, как ему казалось, могли бы купить супруги Ланди. Эти вещи — одну за другой — он привозил и расставлял в доме. Это было дорого, но стоило того. Со сменой электропроводки, канализационных труб и оштукатуриванием стен он уже покончил и теперь мог себе позволить заниматься деталями — стеклом, черепицей, плиткой на полу, обоями на стенах; он был уверен, что именно такие детали имеют для дома решающее значение.

Прошло уже три месяца с тех пор, как он сюда перебрался. Лето незаметно начало вползать в осень, листва на деревьях постепенно меняла окраску, ночи, еще недавно теплые, стали заметно холоднее. Впервые за все это время Майкл попытался включить в доме отопление и обнаружил, что оно вполне прилично работает, собственно, отопление было двойное: тяжеленные, как в школьных классах, радиаторы и изысканные камины. Он вычистил и заново освинцевал каминные решетки — с помощью взятой в библиотеке книжки «Быт и семья Викторианской эпохи». Ему удалось также найти в букинистическом магазине экземпляр «Миссис Битон»,[87] и его прямо-таки поразило, насколько эта книга оказалась полезной.

Совершая вылазки в Деревню, Майкл заодно сумел выяснить немало нового о семействе Ланди. Например, узнал, что на местном кладбище у них есть фамильный склеп: почерневший обелиск на посыпанной гравием площадке, а по углам четыре каменных столбика, соединенные ржавой цепью. Фред и Фрэнсис лежали бок о бок с Эмили и Бенджамином. Имя Неда было написано на монументе, но, судя по записям в местной церкви, его останки так и не были найдены. В семейном склепе было оставлено место и для сына Эмили, Грэма Пикока, но его похоронили не там. И это Майклу почему-то казалось правильным: Пикок не был одним из Ланди. Хоть он и прожил какое-то время в Особняке, но, судя по всему, не особенно его любил, вот дом его и отверг.

Любопытство Майкла разгоралось. Он с головой ушел в исследование жизненных перипетий семейства Ланди и обнаружил, что оно было тесно связано с церковью Св. Марии, ближайшей приходской церковью, и что в 1918 году Фред Ланди заказал для этой церкви небольшой цветной витраж в память о погибшем сыне. Чек, выписанный в качестве добровольного пожертвования на нужды церкви — там как раз перекрывали крышу, — обеспечил Майклу доступ к церковным архивам, и он нашел записи о рождении и смерти членов семейства Ланди, кое-какую переписку Фреда с приходским священником и письма, адресованные Эмили, с благодарностью за щедрые взносы в пользу бедных. Майкл нашел также жестяной ящичек для банковских депозитов, в котором хранилось много других писем, а также несколько фотографий членов семьи и самого Особняка, кроме того, там обнаружились хозяйственные счета, аккуратно исписанная записная книжка, почтовые открытки, присланные со всех концов света и адресованные Эмили Пикок, детальный план строительства водного парка и даже несколько школьных табелей Неда Ланди за 1900–1904 годы. Никто, похоже, не знал и не интересовался тем, почему все эти документы хранятся именно здесь. Майкл сделал еще несколько взносов на церковную крышу и получил возможность в любое время и совершенно свободно изучать содержимое жестяного ящичка.

Он находил это занятие поистине увлекательным. Документы, хранившиеся в ящичке, как бы еще теснее связывали его с Особняком и его прежними обитателями. Теперь у него имелись фотографии всех членов семейства Ланди. На свадебной фотографии Фред в крахмальном воротничке и с бачками имел весьма внушительный вид, а Фрэнсис, напротив, выглядела очень юной; ее темные волосы, заплетенные в косу, были короной уложены на голове и переплетены листьями плюща. Очень милы были детские фотографии Эмили и Неда: она — с цветочной корзинкой, он — в матросском костюмчике. А их юношеские снимки были сделаны в стиле Камерон.[88] Была и семейная фотография 1908 года: супруги Ланди сидят рядышком, а у них за спиной стоят Эмили, очень похожая на мать, в светлом платье и с распущенными волосами, и Нед в военной форме; правда, Нед получился немного не в фокусе — его словно одолевало нетерпеливое желание поскорее уйти, и он, дернувшись куда-то вбок, несколько подпортил снимок.

Знали ли они? — спрашивал себя Майкл. Испытывали ли хоть какое-то предчувствие, что их тесный семейный кружок вскоре распадется? А может, это просто фотограф так долго заставлял их позировать, что лица их невольно приобрели торжественно-мрачное, застывшее выражение?

Фред был крупным мужчиной, чем-то слегка похожим на самого Майкла Хармана, и его темные волосы тоже, вполне возможно, вились бы — если б он им позволил. Нед больше походил на Фрэнсис, такой же тонкокостный и энергичный. Его школьные табели свидетельствовали, что почерк у него был поистине ужасный, это подтверждалось и нацарапанными его рукой открытками, которые он присылал из Франции. Это, безусловно, был очень живой, чрезвычайно энергичный, даже буйный ребенок, каждое дерево в саду — и даже камин в классной комнате — носили отметины его перочинного ножа, а многие потрепанные детские книжки, найденные Майклом и почему-то пропущенные агентством по уборке жилых помещений, были подписаны тем же беспечным почерком, скорее похожим на каракули: «Эдвард Элберт Ланди».

Майклу очень нравилось, как звучит это имя. Сад вокруг дома наверняка был для мальчишки настоящим раем. Легко было представить себе качели, домики на деревьях, шалаши, лохматого пса, ходившего за детьми по пятам, грязные футбольные ботинки в холле и строгий окрик домоправительницы: «Мастер Нед! Немедленно вернитесь!» Майкл словно сам запускал вместе с Недом воздушных змеев, приносил в дом лягушек и банки с головастиками, будто видел, как Фрэнсис, старательно изображая возмущение, скрывает всепрощающую улыбку: «Мальчики есть мальчики, Фред. Оставь его».

Стояла уже глубокая осень, начался листопад. Майкл был рад, что успел завершить все работы по внешней покраске здания. Теперь все внимание он уделял саду: снова подрезал разросшийся кустарник, смел в кучу листья, выкосил заброшенные лужайки, давно уже превратившиеся в луга. Его агент прислал ему письмо с жалобой: почему он никогда не отвечает на звонки и SMS? Майкл, впервые за две недели проверив мобильник, обнаружил там по меньшей мере дюжину посланий, которые стер, не читая, и вернулся к своей работе в саду.

Сад оказался куда более запущенным, чем это казалось с первого взгляда: дорожки были буквально погребены под слоями опавших и сгнивших листьев, статуи опрокинуты, розы одичали, японский водный садик — предположительно, тот самый, план которого он видел среди документов в заветном ящичке, — зарос древними рододендронами. Летний деревянный домик-беседку так оплели колючие ветви шиповника, что Майклу лишь с трудом удалось пробраться внутрь, — там он обнаружил коробку с высохшими акварельными красками, кисти для рисования и альбом, на обложке которого аккуратными печатными буквами коричневого цвета красовалась подпись: «Эмили Джеральдина Ланди».

Выходит, Эмили любила рисовать красками? Отчего-то Майкла это совсем не удивило. Его собственная дочь, Холли, тоже очень любила рисовать — он долгие годы хранил ее рисунок, каждый раз пришпиливая его к зеркалу в артистической уборной. Интересно, подумал он, как Холли оборудовала бы этот домик? И вдруг почувствовал укол совести: ведь все это время он почти не думал ни о дочери, ни о сыне, ни об Энни.

Как он мог так быстро их забыть? Нет, конечно же, не забыть, а… Но вместо боли утраты в душе жили теперь лишь далекие воспоминания: то, как он впервые увидел Энни, — она сидела в первом ряду маленького районного театра; или то, как дочка в раннем детстве цеплялась за его палец; или глаза Бена, такие голубые и такие доверчивые. Да, теперь эти воспоминания стали далекими, потому что их заслонили совсем другие, ему не принадлежащие, однако вдруг выступившие из мрака столь отчетливо, что это было за пределами всяческого разумения. Нед в матросском костюмчике лазает по деревьям, Эмили в своем летнем домике, сосредоточенно нахмурившись, рисует акварельными красками японский садик весной. И Фрэнсис, прелестная Фрэнсис с небрежно заплетенными косами, все еще тоненькая и гибкая, несмотря на рождение двоих детей, улыбающаяся, счастливая, сияющая, бежит по дорожке с охапкой роз…

Какой-то звук за спиной заставил его вздрогнуть.

— Фрэнсис?

Он обернулся и на мгновение увидел ее, точно Орфей Эвридику: бледное лицо, темные волосы, лицо, затуманенное тоской…

И почти сразу понял, что это Энни. Энни в джинсах и куртке. И с новой стрижкой. Ему больше нравилось, когда она носила длинные волосы — как в те времена, когда они еще только познакомились.

— Кто такая Фрэнсис? — спросила Энни.

Майкл попытался объяснить. Он говорил и чувствовал, как ей все это безразлично. Она пришла, чтобы высказать собственное мнение, и явно не собиралась уходить, пока он ее не выслушает.

Когда Энни заговорила, это очень напоминало те нравоучения, которые он уже один раз слышал от Роба. Она упрекала его в одержимости этим домом, в том, что он сильно похудел, что не отвечает на телефонные звонки. Майкл объяснил, что здесь плохая связь, но Энни, насмешливо прищурившись, вновь посоветовала ему обратиться к врачу.

Он предложил ей посмотреть дом. Она это предложение отклонила. Казалось, думала, что если войдет в дверь Особняка, сразу утратит главенство. Ей эти бесконечные «реставрационные» работы совершенно не интересны, сказала она, и еще менее интересны «исторические» исследования. Майкл спросил о детях, и она ответила, что, как только он начнет проявлять благоразумие, они могут попробовать прийти к некоему соглашению. Вскоре Энни ушла, оставив его — впервые за долгое время — с ощущением полной беспомощности и мучительного бессильного гнева, но ближе к вечеру он вновь обрел душевное равновесие. К действительности его вернули детские качели, которые он повесил на толстую ветвь старого дерева, покрытого золотистой листвой, а случайная находка — каменная скамья, исчезнувшая под грудой опавшей листвы, — дала возможность сосредоточиться на совершенно иных ценностях и задачах, так что вскоре воспоминания о бывшей жене и ее жестоких словах расплылись, превратившись во что-то смутное, весьма похожее на забвение.

В тот вечер Майкл развел костер за японским садиком в округлой яме для сжигания мусора и сжег там весь мусор, собранный за день, в костер он бросил также некоторые вещи, связанные с его прошлой жизнью: концертный фрак, несколько альбомов с газетными снимками, коробку с газетными вырезками, которые собирал (почти никогда не читая) в течение всей своей сценической карьеры. Уничтожая все это, он не испытывал ни малейших сожалений. Напротив, ему казалось, будто этот последний слой его старой кожи наконец-то слез сам собой, без малейших усилий, без боли, и теперь он снова выглядит новым и целостным…

Майкл повесил на стену в детской портреты детей, но отчего-то ему показалось, что они здесь не к месту. Фотографии были слишком яркие, слишком цветные, слишком современные. И он заменил их фотографиями Эмили и Неда Ланди. Неду на снимке было лет восемь или девять — симпатичный взлохмаченный мальчишка, не ведающий о том, что через несколько лет начнется Мировая война и унесет его жизнь. Эмили была постарше, лет двенадцати-тринадцати, на ней было белое платье, волосы красиво подхвачены лентой, поза кокетливая. Майкл обнаружил, что восхищен, буквально зачарован магией старых фотографий, так не похожих на расхожие цифровые и так прекрасно сумевших запечатлеть юные образы детей семейства Ланди, что они словно навсегда остались детьми. А то, что произошло потом — замужество Эмили, гибель Неда на войне, — не имеет никакого значения. Теперь все это осталось в прошлом. И детям на этих фотографиях уже не нужно взрослеть, а Фрэнсис не нужно ни стареть, ни умирать. Портрет Фрэнсис Майкл давно уже повесил в гостиной над камином — на том снимке ей было двадцать девять лет, ее чудесные длинные волосы были уложены в прихотливый узел, на ней было темное шелковое платье и вышитая шаль. Но, несмотря на старомодную одежду, лицо ее казалось Майклу очень современным, а глаза Фрэнсис, казалось, улыбались ему и следили за каждым его движением, когда он ходил по комнате.

Но какую-то особую близость Майкл чувствовал с Фредом Ланди. Его присутствие по-прежнему чувствовалось повсюду — и в доме, и в саду. Большая часть писем, хранившихся в жестяном ящичке, были написаны самим Фредом — деловые распоряжения, письма руководителям различных текстильных предприятий (и их ответы Фреду), переписка с местным сиротским приютом, созданным и финансируемым семейством Ланди. В этих письмах Фред Ланди представал человеком образованным, щедрым и удивительно скромным, несмотря на свое высокое положение в Молбри. Он искренне интересовался жизнью людей, которые у него работали, старался улучшить для них условия, с настоящей страстью писал об ужасном положении бедноты, особенно детей…

Кроме того, среди прочих бумаг Майкл нашел записную книжку Фреда. Фред был мирским проповедником и время от времени выступал с короткими речами в церкви Св. Марии или в сиротском приюте. В его записной книжке было немало набросков таких проповедей, а также всякие разрозненные мысли, которые он — весьма, надо сказать, небрежным почерком — старался записывать, когда они приходили ему в голову; в книжке имелся также целый список всевозможных светских дат: поставок товаров, назначения сотрудников, дней рождения и различных семейных событий.

«Внешний мир жесток, — прочел Майкл, перевернув очередную страничку. — Покой и уют семьи, дом, где о тебе заботятся, где тебя любят, — вот то единственное, что действительно нужно человеку в нашем мире. Дом и семья делают человека неуязвимым. Без них влиятельность и общественный вес — всего лишь шум короткого дождя, от которого на время стали мокрыми плиты тротуара, но вся выпавшая влага тут же испарилась, стоило выглянуть солнцу».

И чуть дальше:

«Дом состоит не из кирпичей, скрепленных известью. Он сделан из таких вещей, которые выдержат все, устоят даже после того, как раскрошатся и кирпичи, и известковый раствор».

И еще:

«Важнее всего, чтобы человек был окружен теми вещами, которые он действительно любит».

Да, начинал понимать Майкл, мы с этим человеком и впрямь — родственные души, он по-прежнему живет в каждом кирпиче, в каждой дубовой доске Особняка. И Майкл повесил портрет Фреда Ланди в библиотеке над камином: это была самая любимая его комната — здесь рядами стояли книги в кожаных переплетах, здесь было спокойно и уютно, здесь можно было посидеть в кресле у огня, вдыхая запах кожи и дыма…

Майкл взял в руки трубку. Он никогда раньше не курил трубку, но теперь это отчего-то казалось ему совершенно естественным. Трубочный табак был удивительно душистым и так же пробуждал воспоминания, как запах горящих осенних листьев. Курил Майкл только в библиотеке. Отчего-то курить в кухне или, того хуже, в гостиной Фрэнсис казалось ему непростительным.

«Пожалуйста, Фред, подумай о детях. Кури только в библиотеке».

Пришла зима. Майкл отрастил уже довольно длинные бачки. Он заказывал все новые книги по интерьеру и рылся на ближайшем складе утильсырья в поисках старинных дверных ручек и петель, а также допотопных водопроводных кранов. Он украсил классную комнату игрушками и книгами, которые сумел разыскать у местных старьевщиков. Даже елку к Рождеству заказал — эта двенадцатифутовая ель исцарапала весь пол в гостиной! — и провел счастливое утро, украшая ее сосновыми шишками и старинными стеклянными шарами и отнюдь не чувствуя, что занимается ерундой. На самом деле ему лишь с трудом удалось отогнать от себя мысль, что это его собственные дети сейчас играют там, за окном, в снежки, или лепят снежную бабу, или пируют с друзьями, или рвут падуб, чтобы сплести венок и повесить его на дверь, а их мать — его жена — на кухне присматривает за пирогами, уже сидящими в духовке. Он действительно почти чувствовал густой запах сливового пирога и масляного печенья, аромат бренди, яблок и марципанов…

Интересно, позвонит ли Энни? А может, она и впрямь решила не позволять ему встречаться с детьми, пока он не согласится пойти к врачу? Как, ей-богу, все это странно! В конце концов, он, Майкл, может и в суд подать за то, что бывшая жена не разрешает ему видеть Холли и Бена. Но, сказать по совести, ему неприятна была даже сама мысль покинуть свой дом. Весь его прежний мир, мир представителей закона, банкиров и театральных агентов, остался в прошлом, а ему удалось из этого прошлого сбежать. Ему и думать не хотелось о том, что нужно будет вновь погрузиться в тот мир — подобные мысли сразу вызывали ощущение усталости, а впереди было еще столько работы. Такой дом, как Особняк, похоже, никогда не будет закончен — каждое завершенное дело выявляло еще две недоделки, требующие внимания. Но Майкл не сердился, не ворчал, что зря тратит время. Скорее он был благодарен дому за эту требовательность. В прежней жизни он всегда зависел от театральной администрации, продюсеров, авторов, критиков. А здесь, в Особняке, он сам был главным. Здесь с ним соглашались, здесь к нему обращались за помощью.

Хотя в глубине души Майкл надеялся, что Энни все-таки позвонит. Он даже рождественские подарки детям купил. Куклу для Холли, нож для Бена и обоим — апельсины. А Энни он купил у местного антиквара браслет из белого золота с сапфирами, изящный, как кружево. Он завернул подарки и положил их под елку, потом зажег свечи и стал ждать. Вот только чего он ждал?

За окном шел снег. Рождественский календарь на стене — настоящий викторианский! — свидетельствовал, что до Рождества осталось всего шесть дней. Сев за рояль в гостиной, Майкл спел рождественские гимны; за двадцать лет жизни с той, другой, своей семьей он ни разу этого не делал. И его слегка потрясло то, что он начал думать об Энни в таких выражениях; но его теперешняя жизнь настолько отличалась от прежней их совместной жизни…

В сочельник на подъездной дорожке все же раздался рев поднимающегося в гору автомобиля, и Энни постучалась в дверь Особняка, с неприязнью поглядев на венок, повешенный Майклом. Холли и Бен, как оказалось, тоже приехали навестить отца, дети очень изменились с тех пор, как он видел их в последний раз, оба как-то заметно повзрослели. Еще бы, ведь больше полугода прошло… Когда Майкл еще работал в театре, бывали дни, когда ему остро хотелось увидеть детей, но он мог посмотреть только на их давнишние фотографии; он, например, пропустил момент, когда волосы Холли — буквально за какие-то две недели! — потемнели и стали почти каштановыми, хотя до этого она была беленькая, как ангелочек; он не заметил, когда Бен со своими изумленно открытыми глазами легко и просто перешагнул из детства в отрочество.

Энни была в черном пальто, которое ее старило. Когда Майкл открыл дверь, она широко улыбнулась, но улыбка тут же исчезла с ее лица, и она воскликнула:

— Боже мой! Что с тобой случилось?

Она, разумеется, переигрывала. Уж не настолько он переменился. Однако и дети смотрели на него как на чужого, — должно быть, это она их подучила.

Впрочем, ему очень хотелось показать им дом. И плоды всех своих трудов. Он прекрасно понимал, что именного этого мгновения он и ждал — ему хотелось увидеть, как изменятся их лица, когда они увидят классную комнату, и детскую, и лошадку-качалку на лужайке — все, что он любовно расставлял и развешивал, готовясь к их приезду. Птичка-ткачик вьет гнездо, надеясь привлечь самочку, а когда гнезда уже готовы, самка летает от одного к другому, инспектируя умение потенциальных женихов, а затем принимает решение и устраивается в каком-то одном гнезде, вынуждая остальных кандидатов либо вить новое, либо подыскивать менее придирчивую супругу…

— Боже мой! Сколько же труда ты вложил в этот дом! Мне говорили, что он — сущая развалина… — Видимо, это должно было звучать как похвала, но говорила Энни странным, каким-то приглушенным голосом. Впрочем, из вежливости она все же восхищалась тем, что ей показывал Майкл. Тогда он решил сразу выложить все козыри и рассказал ей и детям историю этого дома, указал на особенности его интерьера — лепнины, карнизов — и перечислил работы, которые ему пришлось выполнить, и те, которые он планирует в будущем. Дети ходили следом за ним по дому, но старались держаться поближе к матери. Детская, похоже, произвела на обоих большое впечатление, но Бен заявил, что боится лошадки-качалки и фарфоровых кукол с «рядами жутких белых зубов». И Холли, естественно, тут же подхватила: сообщила, что у нее от этих кукол «мурашки по коже», и прибавила, что ее удивляет «папина одержимость» этими игрушками — это было то самое выражение, которое Майкл слышал и от Роба, и ему вдруг стало ясно, что ни Энни, ни детям его дом совсем не нравится.

— Ну, разумеется, он мне нравится. Он прекрасен, — возразила Энни, но голос ее звучал недостаточно убедительно. — Просто ты…

— Чересчур одержим этим домом? — спросил Майкл.

Она пожала плечами.

— Такое ощущение, что здесь полно призраков, — сказала она. — И повсюду эти ужасные старые портреты… И как только ты их выносишь?

До него не сразу дошло, что Энни говорит о фотографиях семейства Ланди. Он чуть не рассмеялся: разве могут такие прекрасные лица вызывать раздражение? Он попытался объяснить, но почувствовал ее нетерпение: она то и дело поглядывала на дисплей мобильника.

— Здесь что, действительно нет связи? — спросила она.

Он покачал головой.

— Да, к сожалению, почти нет. Наверное, из-за деревьев.

Ее передернуло.

— Господи, как только ты можешь все это выносить, Майкл?! И потом, здесь так холодно… просто ужас как холодно…

— Правда? — удивился Майкл.

— И я все время слышу какие-то странные шумы…

Это были звуки старого дома: сочное поскрипывание полов, стон воды в водопроводных трубах, тиканье старых дедовских часов. Футляр этих часов был сделан из дуба, который был молодым дубком во времена юности Уильяма Шекспира.

— Я знаю, какие звуки бывают в старых домах, Майкл! Но это нечто совсем иное. Уверяю тебя, я все время слышу какие-то голоса….

Он улыбнулся.

— Вот уж понятия не имел, что у тебя настолько развито воображение.

Она взяла его за руку.

— Поедем домой, Майкл! Дети по тебе соскучились. И я тоже. Поедем домой и попытаемся как-то договориться. Мы можем все начать сначала, только откажись от этого дома и вернись домой…

Он мрачно на нее глянул.

— Мой дом — здесь.

Первый шаг — это принять и смириться.

Вскоре они уехали, а их подарки так и остались неразвернутыми под елкой. Наступившая ночь принесла новый снегопад. Майкл сидел в библиотеке и курил. Запах табака плыл в воздухе, смешиваясь с ароматами хвои и дыма, долетавшими из гостиной. Он налил себе бренди из графина, стоявшего на столе, и перешел в гостиную, где уютно потрескивали дрова в камине. Сев на диван, Майкл стал ждать: ему казалось, что это вот-вот произойдет.

И действительно — из кухни отчетливо потянуло запахом пирога, и у него сразу стало теплей на душе. Как давно он уже не ел домашней еды! Майкл зажег свечи и выключил электрический свет. Стало гораздо лучше — огоньки свечей отражались в елочных шарах, по комнате бродили теплые, какие-то уютные тени. Ему даже показалось, что из игровой комнаты доносятся голоса его детей: пронзительный от возбуждения голос Неда и осторожный, предупредительный шепот Эмили.

Дедовские часы пробили полночь.

Майкл улыбнулся и сказал:

— Веселого Рождества!

И откинул голову на диванную подушку, закрыв на мгновение глаза и прислушиваясь к звукам ночи: постукиванью ветвей по деревянной обшивке дома, треску дров в камине, беззвучным, крадущимся шагам по натертому паркетному полу; шаги на мгновение замерли, а потом послышалось нетерпеливое сопение, треск разрываемых бумажных оберток, детский смех, который вдруг прекратился…

— Ш-ш-ш! Вы разбудите папу!

И он почувствовал, как кто-то сел на диван рядом с ним. Она положила голову ему на плечо и просунула свою маленькую холодную ручку в его ладонь. Теперь он отчетливо чувствовал аромат ее духов — фиалка и сандал, — ощущал на шее ее дыхание, похожее на легчайший бриз, сквозь полуопущенные веки видел, как поблескивают прекрасные сапфиры в изящном полумесяце браслета из белого золота, обхватившего тонкое запястье…

Говорят, первый шаг — принять и смириться. А потом приходит исцеление. Но вот чего Майкл так и не понял — как одно отражает другое, как спасение имущества может обернуться спасением души, как строитель сам оказывается перестроенным, как человек, просто отдав что-то, отпустив это от себя, обретает способность достигнуть того, о чем не смел даже мечтать…

Дом состоит не из кирпичей, скрепленных известковым раствором. Он сделан из таких вещей, которые выдержат все, устоят даже после того, как раскрошатся кирпичи и известка.

Майкл наконец открыл глаза.

— Здравствуй, дорогая, — сказал он. — Вот я и дома.

Муза

Долгие годы у нас на железнодорожной станции существовало точно такое же кафе, как в этом рассказе. Я его очень любила: пирожные с кремом, от старости больше похожие на сухарики, щербатые кувшины с пивом, зловеще липкий ковер, пропитанные жиром сэндвичи с беконом, необъяснимая мрачность человека за стойкой. Но почему-то именно здесь меня, что называется, посещала муза — стоило мне сюда зайти, как тут же возникал сюжет новой истории. Теперь нашему кафе угрожает ремонт, и я чувствую, что дни его сочтены, но пока оно еще в целости и сохранности. Это кафе вообще просуществовало без каких бы то ни было изменений с 50-х годов прошлого века, словно закапсулировавшееся в анабиозе. Вполне возможно, над этим местом все же простерла свои крыла какая-нибудь малозначительная богиня…

Некоторые люди зажигают ароматические свечи. Некоторые молятся. А некоторые просто бродят ночи напролет по улицам города, надеясь, что их посетит вдохновение. У меня прилив вдохновения вызывают жирные сэндвичи с беконом и кружка сладкого чая в маленьком кафе, расположенном на платформе № 5 железнодорожной станции Молбри, когда я сижу там с лэптопом на коленях и слушаю грохот проносящихся мимо поездов.

Бывают такие особенные места. Вызывающие прилив творческих сил — так я бы сказал. Словно там что-то особенное витает в воздухе или прячется под землей. Снаружи-то обычно ничего особенного. Вот, например, в нашем кафе только и есть, что поблекшая вывеска с надписью «Железнодорожное» и рядом две маски — комическая и трагическая, — еще там изображен какой-то музыкальный инструмент вроде лиры, но на этом все артистические мотивы и кончаются. Внутри — стойка с липкой поверхностью, гриль, застекленная витрина с рядком кондитерских изделий, которые, возможно, были свежими, когда Ллойд Джордж[89] в последний раз побывал на Даунинг-стрит,[90] полка с толстостенными керамическими кружками, часы с треснувшим циферблатом, гигантский чайник величиной с Далека,[91] кошка, дюжина маленьких столиков с шаткими стульями и… неистребимая вонь сигаретных окурков.

Да, в кафе на платформе № 5 по-прежнему курят. Жалобы, конечно, были, но, насколько я знаю, ничего у этих жалобщиков не вышло. И вообще, правильные люди ходят в правильное кафе — там подают вегетарианскую еду, в основном всякие индийские хрустящие штучки вроде обжаренных корнеплодов в тесте, или «сбалансированные» сэндвичи, на обертке которых написано точное количество содержащихся в них калорий. Правильные люди практически никогда в наше пристанционное кафе и не заглядывают. По-моему, они стараются его вообще не замечать. Это кафе посещают почти исключительно люди курящие, а еще железнодорожные воры и самые настоящие бомжи — ну и я, конечно. Такие, как я, приходят в это кафе за чем-то большим, чем чашка чая с пышкой, им мало приветственного кивка мрачноватого Толстого Фреда, который, кстати, отлично жарит мясо на решетке, они забегают сюда не для того, чтобы укрыться от дождя или быстренько выкурить самокрутку с травкой.

Я, правда, не сразу это понял. У меня дома есть отличный кабинет с письменным столом, пресс-папье и телефоном. В своей узкой области я уже достиг определенной известности — вы наверняка видели мои книжки в магазинах «W. H. Smith’s»[92] и, возможно, даже знаете меня в лицо. Я не раз пытался уговорить себя, что совершенно не обязательно писать в какой-то грязной, пропитанной табачным дымом забегаловке, где ковер не подметали с тех пор, как постелили. Но, оказывается, в том-то и дело, что обязательно! Господь свидетель, я пробовал совсем туда не ходить. Похоже, в этом кафе и воздух какой-то особенный — нечто неведомое буквально проникает тебе под кожу. Должно быть, там все-таки витает вдохновение.

Моя жена Дженнифер считает, что у меня не все дома. Мало того — подозревает, что я ей изменяю! Интересно, с кем? Может, с Толстым Фредом? Или с Пышкой Брендой, которая надрезает булочки для сэндвичей? Ей самое меньшее полтинник, а лицо у нее даже не третьей, а сороковой степени свежести, и задница, как табуретка для рояля. Просто Дженнифер совершенно не понимает, что такое творческий процесс. Когда она покупает книги, то первым делом изучает фотографию автора и только потом издательскую аннотацию. Ее идеал литературного произведения — это романчик, в котором женщина средних лет полностью преображает себя с помощью пластической хирургии; или история веселой афро-карибской семьи, одержавшей верх над бандой крепко сбитых кокни благодаря природному оптимизму и при помощи какого-то убогого и страшно наивного наркомана. Вот уж поистине идеальный читатель — причем во многих отношениях. Только Дженнифер понятия не имеет, откуда берется то самое оно, благодаря которому слова собираются в увлекательный текст, завершающийся благополучной развязкой, собственно говоря, я и сам-то не очень понимаю — после стольких-то лет трудов и поисков! — откуда берется это волшебство, этот вечно ускользающий сказочный «золотой горшок».

Дженнифер верит в покровительство муз. А вот я в эту игру целых тридцать лет играю, но ни разу ни одной музы так и не видел, не видел даже кончика ее пальца, даже волоска. Ни разу не замечал, чтобы хоть портьера слегка шевельнулась или вдруг прозвучали звуки лютни, исполняющей некую небесную музыку. Хоть бы несколько тактов этой музыки услышать! Так ведь нет. Зато вдохновение внезапно может вызвать случайная мимолетная встреча на дороге, или улыбка на лице незнакомого человека, или какой-то особенный свет вечернего заката, или одуванчик, пробившийся в трещину на тротуаре большого города. Но в последние пять лет мне не помогало ничто. Казалось, вокруг меня царит некая пустыня, где слова странным образом вытягиваются, как тени от кактусов, в сторону какого-то неясно видимого горизонта, к которому, разумеется, невозможно приблизиться.

И вот года полтора назад все изменилось. Окружавшая меня пустыня вдруг расцвела. И проявилось это, как ни странно, именно здесь, в привокзальном кафе, на платформе № 5. И, между прочим, не один я заметил то особое золотистое свечение, что разливается в здешнем воздухе и буквально притягивает сюда самых разных людей с черными ноутбуками, одинаково настороженной повадкой и ошалелым взглядом. Главным образом, это, по-моему, поэты, но попадаются и романисты вроде меня, и художники со своими вечными блокнотами, и нервные сценаристы, ищущие примеры живого диалога для своих телешоу. Все они собираются здесь, в этом обшарпанном кафе, которого большинство людей попросту не замечает, а городской совет Молбри давно уже грозится закрыть, заменив хорошим залом ожидания с чистыми новыми стульями, с неоновыми лампами, с автоматами, продающими диетическую коку и всякие хрустящие штучки вроде «Тайских криспов с перцем чили».

А это старое кафе прямо-таки славится всевозможными нарушениями закона. Во-первых, как я уже говорил, там разрешается курить, во-вторых, правила гигиены там соблюдаются весьма приблизительно, затем там полностью отсутствует адекватная информация относительно калорийности блюд, нет пандуса для инвалидных кресел, и, наконец, в непосредственной близости от того места, где готовят и подают еду, постоянно торчит помойная кошка (хотя всем известно, что это кошка с платформы № 5).

— Все равно никаких правил здесь никто соблюдать не будет, — говорил Фред, соскребая со сковороды кусочки поджаренного бекона и накладывая их на мой сэндвич. Эти кусочки и есть самое вкусное, бекон жарится на собственном жире, а потом жиром буквально насквозь пропитывается мягкая белая булочка. При виде этого любой диетолог тут же принялся бы рвать на себе волосы от отчаяния. Но когда все это полито разумным количеством коричневого соуса и подано на щербатой тарелке весьма сомнительной чистоты (Министерство здравоохранения, где ты? Уж точно не на платформе № 5!) в сопровождении большой кружки крепкого чая, сразу возникает какая-то магия, во всяком случае, нечто такое, что уже послужило топливом для первых ста страниц моего романа, который, если удастся выбраться из сложных пут творческого процесса, вполне может оказаться лучшей вещью, какую я, старый писатель, сумел написать в жизни…

Возможно, и я все-таки верю в существование муз. Человек, который верит в магические свойства булочки с беконом, способен поверить во что угодно. Так, может, дело в беконе? Или в коричневом соусе? Или в булочке? Или в Толстом Фреде, который первое время довольно-таки хмуро на меня поглядывал, но потом стал относиться ко мне значительно теплее, а в итоге стал именно тем человеком, к которому я обращаюсь в самые сложные моменты своей жизни.

Толстый Фред ничего не понимает в синтаксисе и стилистических особенностях, зато здорово чувствует сюжет — работает инстинкт человека, имеющего возможность в течение долгого времени наблюдать за множеством людей, проходящих через его кафе. Одним движением брови или пожатием мясистых плеч Фред способен выразить одобрение — или неодобрение — сюжетам, которые я время от времени ему излагаю.

Кроме Фреда, есть еще Бренда, ее основная забота — правильно надрезать пышные булочки для сэндвичей. Кроме того, Бренда обладает поистине безупречным чувством времени, благодаря которому тосты она всегда подает горячими, пропитанными наполовину растаявшим маслом и с непременной ложкой клубничного джема (сваренного собственноручно); между прочим, подобные вещи способны не только исправить тебе настроение в пасмурный день, но и сам день превратить в почти что солнечный. Правда, манеры Бренды кое-кому могут показаться резковатыми, но завоевать ее сердце ничего не стоит — достаточно улыбки и доброжелательного жеста, хватит, например, того, что вы, покончив с едой, самостоятельно отнесете кружку и тарелку на столик у стойки. Вообще-то обычно грязную посуду собирает и моет Пятнистый Сэм, веселый юнец лет семнадцати; его взаимоотношения с Брендой и Фредом характеризуются таким количеством привычной язвительности, что любой сразу поймет: эти люди, столь отличающиеся друг от друга, явно пребывают в неком родстве, впрочем, сам я так и не осмелился спросить, какова же степень этого родства.

Итак, полтора года я был их постоянным клиентом — приходил ровно в восемь и уходил только после закрытия, чем и заслужил с их стороны определенную доброжелательность. Однако всех этих людей словно окружала некая, явственно ощутимая, запретная зона — и это было нечто большее, чем отчужденность, равнодушие или просто потребность оберегать личное пространство. И не то чтобы они были какими-то особенными. На самом деле это были личности почти карикатурные: угрюмый толстяк, женщина, у которой лицо как «морда» трамвая, и прыщавый юнец. Но за полтора года мне почти ничего не удалось узнать о них: ни где они живут, ни каковы их интересы, ни чем они занимаются в свободное время.

Но сегодня был какой-то особенный день — в такие дни события, словно сговорившись, непременно открывают тебе что-то новое. В воздухе чувствовалось дыхание весны — было самое начало апреля, и небо светилось каким-то волшебным светом. Мой новый роман приближался к кульминации, нужно было совсем немного, чтобы этот алхимический процесс полностью завершился. Странным образом оказались отменены все поезда из Молбри — что-то там случилось на манчестерской линии, — и это означало, что посетителей в кафе практически не будет, если не считать меня и еще одного постоянного клиента, местного поэта (легко узнаваемого по черному ноутбуку и вечно растрепанным патлам, что, впрочем, часто встречается в поэтических кругах), а также парочки престарелых любителей пересчитывать в поездах количество вагонов или открытых платформ.

Я занял свое обычное место возле двери и заказал чай и овальную булочку с беконом. Бренда выглядела какой-то на редкость усталой и рассеянной, а Фреда вообще нигде видно не было. Пестрая помойная кошка, обитающая на платформе № 5, незаметно проскользнула за стойку, где, как я подозревал, ей вполне найдется, чем поживиться, — в полном несоответствии с требованиями Министерства здравоохранения.

Бренда принесла мне готовый сэндвич. Он, правда, был не так хорош, как у Фреда, но все-таки достаточно неплох — горячий, слегка поджаренный, чтобы сладковатая булочка чуть похрустывала.

— А что, Фреда сегодня нет? — поинтересовался я у Бренды. Я всегда убираю за собой грязную посуду, и это, по-моему, давало мне право задать столь личный вопрос.

Бренда бросила на меня оценивающий взгляд и сказала:

— Да, небось скоро объявится. Хотя сегодня мы и без него бы управились.

Только тут я понял, что Фреда впервые нет за стойкой. И без него бы управились… Странно, мне это не показалось веской причиной, чтобы надолго оставлять заведение без хозяина. Да и Сэм выглядел каким-то озабоченным, хотя обычно он очень живой и веселый, — он притаился за стойкой, с преувеличенным старанием протирая стаканы и время от времени поглядывая в окно, где на железнодорожных путях по-прежнему не было видно ни одного поезда.

— Что у вас тут происходит? — спросил я у Сэма.

Он в ответ скорчил смешную рожу и пожал плечами: не знаю, мол.

Я прошипел:

— Ладно, ты голову-то мне не морочь. — В кафе было пусто, только лохматый поэт со своим ноутбуком, но он сидел слишком далеко и не мог расслышать, о чем мы говорим, и потом, он, как всегда, витал в облаках и вряд ли вынырнул бы оттуда до обеда. — У вас тут явно что-то случилось. Фреда вот нет, и у вас с Брендой унылый вид, точно в дождливое воскресенье. Ну, говори: в чем дело?

И Сэм, сокрушенно качая головой, признался:

— Письмо пришло из управления. Нас закрывают.

— Это все городской совет, — сказал я. — Ничего, мы подадим петицию. — На самом деле городской совет действительно постоянно грозился закрыть кафе на платформе № 5, но никто их угрозам не верил. Это кафе — неотъемлемая часть нашей железнодорожной станции. Просто представить невозможно, что его тут не будет.

— Это не городской совет, — вмешалась Бренда. — Это наш головной офис решил. Они нас отзывают. Говорят, у нас низкая производительность труда.

— Ваш головной офис? — Мне всегда казалось, что это привокзальное кафе функционирует само по себе. На мой взгляд, оно совершенно не выглядело как некое звено общей цепи. — И кто же эти чиновники из головного офиса?

Бренда слегка пожала плечами.

— Теперь это уже совершенно не важно. Но вы всегда были замечательным клиентом. — Она бросила неодобрительный взгляд в сторону лохматого поэта, все утро баюкавшего одну-единственную, уже еле теплую чашку чая; я знал, что потом он внезапно вскочит и выбежит вон, даже не попрощавшись и не убрав за собой грязную посуду. — Вообще-то вам я могу сказать, — вдруг решила признаться Бренда. — Мы ведь не совсем законным бизнесом занимаемся.

— Боюсь, я не совсем вас понимаю… — озадаченно промямлил я.

— А это означает, — продолжала она, — что все хорошее рано или поздно кончается. Хотя мы все существуем тут, на платформе № 5, с незапамятных времен, всегда вели себя тихо, довольствовались малым и старались не привлекать к себе лишнего внимания. Нам действительно нравилось тут работать. Но теперь, когда спрос падает и все такое, головной офис собирается вернуть нас назад. У них, видите ли, нет средств, чтобы позволить нам и дальше работать по индивидуальному плану. Мы должны снова стать членами общей команды, а значит, лавочку придется прикрыть. Самое позднее, к концу этой недели…

— К концу этой недели? — переспросил я. — А как же мой роман?

И я попытался объяснить, в каком затруднительном положении оказался, ибо — по абсолютно необъяснимой причине — это кафе в течение полутора лет было единственным местом, где меня посещало вдохновение; именно это кафе на платформе № 5, эти пропитанные жиром сэндвичи с беконом и этот крепкий дешевый чай в большой кружке играли для меня роль спасательного круга. Если кафе сейчас закроется, как мне, скажите на милость, закончить свою книгу?

Бренда посмотрела на Сэма, вздохнула и сказала:

— Да, просто стыд и позор!

Я попытался объясниться еще раз — теперь уже в терминах простой психологии. Писатели — народ суеверный, сказал я, и часто задерживают сдачу работы из-за того, что слишком полагаются на некие собственные ритуалы или нелепые предрассудки, которые другим крайне редко кажутся разумными. Некоторые, например, могут писать только на берегу определенного источника, или только в определенное время суток, или только в каком-то определенном месте…

Сэм усмехнулся и остановил меня:

— Вам совершенно не нужно ничего нам объяснять. Я, например, отлично понимаю, что вы имеете в виду.

— Правда? Вот уж не думал. И что же вы пишете?

— О, нет, я не пишу. Я больше театр люблю.

Я попытался представить себе Сэма на сцене, но это было невероятно трудно.

— Это скорее Фред писательством увлекается, — сказал Сэм, быстро глянув на Бренду. — Писательством, поэзией, драматургией, ну и тому подобным.

— Но это же прекрасно! — воскликнул я. — Очень хорошо, когда у человека есть хобби. А чем увлекаетесь вы, Бренда?

— Раньше я была танцовщицей.

— О… — Я с трудом удержался, чтобы не расхохотаться ей в лицо, и изобразил на устах вежливую улыбку. Ей-богу, мне куда легче было вообразить едва образованного Толстого Фреда за написанием романа или Сэма в драматической роли, чем Пышку Бренду в балетной пачке.

— Никогда не следует судить по внешнему виду, — заметила она, словно прочитав мои мысли. — Вдохновение способно прийти к любому — вне зависимости от формы и размеров, уж вы-то, кажется, должны бы это понимать.

И она умолкла, вернулась за стойку и занялась перекладыванием пирожных на витрине.

Я медленно допил чай и заметил, что лохматый поэт уже ушел. Бренда убрала с его стола грязную посуду, протерла стойку и, подойдя к двери, перевернула висевшую на ней табличку с «Открыто» на «Закрыто».

— Сегодня, пожалуй, можно закрыться пораньше, — сказала она. — Посетителей, похоже, больше не будет.

— Неужели вы действительно собираетесь уезжать?

Бренда кивнула.

— Мне очень жаль, дружок, но ничего не поделаешь. — И вдруг ее осенило. — А что, если вам самому попробовать управлять этим кафе? Понимаете, если уж мы это сумели, неужели такой человек, как вы, не справится? Собственно, нужно уметь только поджаривать бекон и заваривать чай…

Я как-то ухитрился не улыбнуться и попытался возразить:

— Но мне и…

— А еще вы могли бы оставить себе кошку, — прибавил Сэм, светлея лицом.

Я только вздохнул.

— При всей моей любви к кошкам это вряд ли решило бы мои проблемы.

— А вдруг решит? Никогда ведь не знаешь… — сказал Сэм.

И через десять минут по причинам, которые, как я подозреваю, я так никогда и не смогу объяснить моей жене, я необычно рано отправился домой, так и не написав ни единого слова, зато с пестрой кошкой на руках, которая выпрыгнула из моих объятий, стоило мне войти в прихожую, и тут же направилась прямиком к холодильнику.

Дженнифер дома не оказалось, и я налил кошке полное блюдце молока, а сам прошел в кабинет, очень рассчитывая просто посидеть в тишине часика три.

И вдруг обнаружил, что вовсю пишу! Видимо, муза, кто бы она ни была, все-таки меня посетила. К четырем часам я написал большой кусок в шесть тысяч слов, завершавший мой загадочный сюжет, — и никаких тебе булочек с беконом, никакого чая, никаких тостов! У меня и без этого работа шла просто отлично. Вдохновение, когда оно нахлынет, налетает на тебя с силой курьерского поезда.

Кошка, мурлыча, сидела у меня под стулом. Я уж почти забыл о ней, а она лишь часов в пять, когда пальцы у меня уже заболели от непрерывного печатания, вылезла из-под стула и стала тихонько требовать пищи.

Я дал ей ломтик ветчины. Она одобрительно замурлыкала, и тут я заметил на ней ошейник с металлической табличкой, на которой было написано: КАЛЛИОПА.[93] Довольно странное имя для кошки. Вот уж не ожидал ничего подобного от таких простых людей, как Бренда и Фред. Имя показалось мне очень знакомым, и я сунул нос в Интернет.

Как я и предполагал, имя оказалось древнегреческим — так звали одну из муз. Впрочем, там были перечислены все девять муз, их имена, символы и атрибуты. Но особенно сильно меня впечатляли три из них — возможно, потому, что именно их я видел каждый день над дверью привокзального кафе на платформе № 5: там на вывеске была изображена трагическая маска Мельпомены, комическая маска Талии и лира Терпсихоры, музы танца.

И на меня снова нахлынули мысли о необычной троице с платформы № 5 — о Толстом Фреде с его вечным трагизмом во взгляде, о веселом некрасивом Сэме с лицом типичного комика и о Бренде, хотя ее заявление, что некогда она была танцовщицей, по-прежнему вызывало у меня сильные сомнения. Конечно, все это довольно странно. Ведь муза — это просто некий архетип, метафора, воплотившая в себе вечное стремление человека к прекрасному. Представить себе, что музы могут быть реальными существами, что они способны принимать человеческое обличье и вмешиваться в дела людей… Нет, это просто глупость! Не правда ли? О таких вещах любит читать моя Дженнифер — подобная история вполне могла бы оказаться в сборнике рассказов, написанных какой-нибудь несдержанной особой, автором «женской прозы», обожающей подобные сюжеты. Но я смотрю на вещи реалистично. И не унижаюсь до подобных завлекательных историй. Я изучаю человеческую природу, мое вдохновение приходит изнутри, рожденное потом и кровью, упорством и тяжким трудом. Ясное понимание этого как раз и ставит меня в особое положение по отношению ко многим другим. К тому же я полностью отдаю себе отчет в собственных возможностях и способностях.

Что же касается кошки — необдуманно названной в честь музы поэзии, — вряд ли это может кому-то повредить, как никому не повредит и то, что она поживет немножко у меня, скажем, пару недель. Не то чтобы я мог поверить, будто Каллиопа — не просто кошка, но, знаете ли, художники — странные люди, творческие, суеверные. Некоторые зажигают ароматические свечи. Некоторые молятся предкам. Некоторые держат у себя на письменном столе всякие амулеты — считают, что они способны принести счастье и вдохновенье.

Что же касается кафе на платформе № 5 — то оно пока что функционирует, как и прежде, но теперь там хозяйничают волонтеры — в подавляющем большинстве это безработные актеры, будущие поэты и прочий творческий люд, у которого свободного времени хоть отбавляй. И я по-прежнему люблю там работать, ибо чувствую, что это место дает мне ощущение собственных корней, делает меня ближе к моим читателям. Кошку я всегда беру с собой — дома она становится беспокойной, и потом, по ней скучают другие посетители кафе.

В общем, кафе, можно сказать, процветает, а его посетители — поэты, будущие драматурги и даже писатели вроде меня, которым лучше всего работается именно в таком, самом простецком, окружении, — по-прежнему поддерживают связь со своими музами, с удовольствием поедая и смазанные маслом тосты, и жирные сэндвичи с беконом и запивая все это крепким чаем из огромных тяжелых кружек.

Игра

Идея этого рассказа возникла однажды ночью — она вынырнула из Интернета, этого населенного призраками склада историй. Надеюсь, что это вымысел. Но где-то в глубине души меня не оставляет тревожная мысль: а вдруг это все-таки правда?

Фиг вам, нет там никакого Уровня X! Уж я-то знаю — сам играл. Добрался аж до Уровня 1000 и клянусь: ни хрена там нет — никаких таинственных посланий, никакой особой загрузки, никаких обнаженных девочек — вообще ничего, на экране только цифры, образующие непонятных очертаний формы, да дрожащая «гречка», как в каком-нибудь из этих игровых интерактивных комиксов вроде «Пришельцев из космоса» или «Бегства из тюрьмы»; в общем, такие игры некоторые психи покупают для своих компов, которые сами же незнамо как апгрейдили, и называют «ретро 80-х».

Разумеется, речь не об Игре. Об этом говорить не принято. Игру обсуждают только лузеры да еще слабаки, которые слишком быстро сдались. Ну и еще Чарли — причем с недавнего времени все чаще. Лузеры, конечно, болтают об Игре всякое, да только что они, ублюдки, понимают. А слабаки делают вид, что добрались бог знает до какого уровня, но почему-то всем ясно, что они врут. ОС — он мой лучший друг — говорит, что дошел до Уровня 10 000, только, по-моему, он выдумывает. Потому что столько времени подряд в Сети никто не торчит.

И все-таки именно он, ОС, первым приохотил меня к Игре. Мы его «передозом» прозвали, потому что он, блин, ни секунды не может посидеть спокойно. То вскочит, то начнет носиться туда-сюда, то коленом трясет, то пальцами барабанит — прямо как белка в колесе. А игрок он хороший, соображает быстрее всех, кого я знаю. Он-то и рассказал мне некоторое время назад об этой «замечательной» Игре, в которую «играют все».

«Сперва кажется, что ничего особенного в этом нет, — говорил он, — но все равно жутко затягивает. Эта Игра прямо в печенки забирается».

В печенки? Ну да, похоже. У него под глазами такие фонари, словно он год не спал. И в школе я его уже сколько дней не видел. По-моему, это все равно что какой-нибудь долбаный наркотик — настоящее привыкание, точняк? Тогда, может, он ничего и не выдумывает?

«Ты должен относиться к этому серьезно, — сказал он мне, — иначе никакого смысла нет. Лучше вообще не начинай, если не настроен играть по-настоящему».

Я сказал ему, что серьезен, как никогда.

— Ладно, старик. Я просто предупредил. Потому что у этой Игры своего сайта не существует, есть только адрес страницы в Интернете. И надо еще знать, как эту страницу найти.

— Да хватит, черт возьми, ходить вокруг да около! — рассердился я. — Ты хочешь, чтобы я играл или нет?

— Конечно, хочу, — говорит он. — Я ведь, дубина ты стоеросовая, как раз и пытаюсь тебе втолковать, как это делается. Ясно? В общем, так: начинаешь на Уровне 1 и — если проходишь и не вылетаешь из Игры — получаешь код доступа к Уровню 2. Потом — к 3, 4 и так далее…

— А если не проходишь? — спрашиваю я.

— Сам поймешь. — И одарил меня этой своей улыбочкой — как у человека, который жует конфетную обертку из фольги; глаза у него были полузакрыты, но я все равно видел, как в них пляшут огоньки, отражаясь от экрана компьютера. — Но код тебе покажут только один раз. И он годится только на двадцать четыре часа. После этого связь прерывается. И сколько бы ты ни пытался начать все снова — с первой позиции или с запасного диска, — ничего у тебя не выйдет: Игра не позволит. Ты должен соблюдать взятые на себя обязательства, если хочешь пройти дальше.

— А куда все-таки пройти-то?

— Ну, это-то и есть самое интересное, — говорит он. — Никто этого толком не знает. И никто толком не знает, сколько там всего уровней и не будет ли Игра продолжаться до бесконечности. И никому не известно, кто написал этот софт. Некоторые считают, что это просто какая-то шутка. Но так говорить могут только лузеры и слабаки. Настоящие игроки по-прежнему играют. И все ждут большого рывка.

— Большого рывка? — переспросил я.

— Хотят выбраться на Уровень Х, — голос ОС понизился до шепота. — Ты сам все поймешь, если туда доберешься. Но учти: «если», а не «когда». Для каждого Уровень Х свой — для одних это примерно Уровень 101, а для других — Уровень 1000. Я слыхал, некоторые попали туда, добравшись всего до Уровня 12 — прямо совсем зеленые новички, и на тебе — р-раз! — и ты уже на Уровне Х! Без особых усилий. Везет же некоторым ублюдкам. Вот оно как. Никогда не знаешь, чем это для тебя кончится. Но уж такова Игра. Потому-то мы в нее и зарубываем.

Мне все это показалось чем-то на редкость беспорядочным — какие-то сплошные шаги наугад. Но я подумал: а почему бы, собственно, и нет? Это же просто игра.

— Итак — что там, на Уровне Х, старик? — спросил я.

Он пожал плечами.

— Я же сказал. Я туда еще не добрался. Но непременно доберусь. Точно тебе говорю. Я чувствую, что уже совсем близко. — Он улыбнулся, и в его глазах вновь вспыхнули яркие искорки — такие искорки пляшут, мерцая, на тлеющем листе бумаги, пока он не догорит до конца. — Об этом столько всяких слухов ходит, — снова заговорил он. — Некоторые уверяют, что тогда тебя на какой-то особый сайт выносит. Этакий геймерский хаб. Или в такое место, где можно любое порно на халяву закачать. Или на какой-то совершенно секретный сайт, имеющий, скажем, отношение к военным. А один парень, правда, типичный лузер, клялся и божился, что нашел портал, ведущий в другое измерение или куда-то там еще, только все это обернулось полным дерьмом: сам он через неделю умер, а его родители попытались обвинить в этом Игру, да только всем было известно, что дело совсем не в Игре, а в нем самом, потому что он говнюк и придурок…

— Так ты все-таки покажешь, как начать, или нет? — перебил я его.

Он бросил на меня этот свой странный взгляд и стал нервно притопывать ногой по полу — он так часто делает, когда распсихуется.

— Смотри, старик, не подведи меня, — сказал он. — Если выйдешь из Игры…

— Да не собираюсь я никуда выходить!

— О’кей. Тогда садись и просто делай то же, что и я.

Он залогинился. Ввел пароль. Я тоже сообщил свои данные, e-mail и прочую необходимую фигню. И вдруг как-то сразу экран ожил. Никаких тебе правил, никаких домашних страниц, никаких предупреждений. Я был уже в Игре. На Уровне 1.

Ну, сперва мне показалось, что ничего особенного тут нет. Никакой флэш-графики, никаких иллюстраций или чертежей — просто цифры на черном экране, прямо как то дерьмо, что выпускали в 80-е.

— Я знаю. Потом будет лучше. Поверь мне, — уверял меня ОС.

— Ну, старик, и что мне дальше делать?

— Просто почувствуй Игру. Постарайся пройти дальше. Действуй самостоятельно.

В общем, так я и начал играть в эту Игру. Через три часа я очнулся — ощущение было такое, словно начал я всего минуту назад, — и оказалось, что ОС давно ушел, а я и не заметил. Все это время я просидел у экрана компьютера, а предки внизу занимались чем-то родительским и ко мне не заглядывали. Числа на черном экране двигались, словно в какой-то случайной последовательности — вот только случайной она совсем не была, и через час или два это становилось понятно. Группируя числа определенным образом, можно было создать некое изображение, пытаясь выразить то, что стоит за этими числами, — в общем, примерно то же, что пытаться настроить старый телевизор. И хотя там не было никакого саундтрека или чего-то в этом роде, я все-таки сунул в уши «ракушки» — просто как вспомогательное средство, чтобы сосредоточиться, — и время от времени до меня доносился какой-то странный шепот или шелест.

Похоже, звуки были самые настоящие. Интересно… Но я, в общем-то, так и не понял, что нужно делать, когда все это вдруг отрубилось. Причем так внезапно, что я даже подумал, уж не отключили ли электричество? Я даже слегка выругался и нажал на Refresh, но ничего не произошло. Я проверил компьютер. Он работал отлично. Проверил выход в И-нет — там тоже все было в порядке. Тогда я заглянул в свою историю посещений, чтобы понять, где же я все-таки проторчал больше трех часов. Но оказалось, что мой архив стерт, во всяком случае, там не осталось никаких следов моего участия в этой поганой Игре.

Я написал ОС, но его в онлайне не было. Тогда я ему позвонил. На звонки он тоже не отвечал. Ну, и как же, черт побери, узнать, прошел я Уровень 1 или нет? Я посмотрел на часы. Половина первого. Весь вечер я с этой Игрой потерял! Домашние задания так и остались несделанными. Интересно, что я теперь скажу в школе? Я даже подумал, а вдруг ОС нарочно пытается сбить меня с толку? Но эта мысль отчего-то показалось мне нелепой: нет, совершенно на ОС не похоже! И все же… победил я или проиграл? Я по-прежнему в Игре или вылетел?

И тут мой компьютер пикнул. Почта! Отправитель был некто admin@ и что-то там такое — в общем, адрес в милю длиной и весь состоящий из чисел, хештегов и всякого такого.

Я открыл почту и прочел:

«УРОВЕНЬ 1. ВЫ ВЫИГРАЛИ. 200 ОЧКОВ. ИГРАЕТЕ ИЛИ ВЫХОДИТЕ ИЗ ИГРЫ?»

Можно было выбрать любую из опций, подчеркнутых немигающей синей чертой.

И вот я нажал на PLAY и стал ждать.

Через десять секунд возникло еще одно указание: адрес. Унифицированный Указатель Ресурсов. Интересно, подумал я. Что ж, посмотрим, что будет дальше, и я нажал на указанную «урлу». И снова вернулся в Игру. И снова никакой домашней страницы, никакого «Уровень 2» — просто числа, плавающие, как рыбки, на абсолютно черном фоне. В общем, то же, что и на Уровне 1, только теперь картинка стала более четкой и ясной, а не такой зернистой.

Я понимаю, все эти описания совершенно бессмысленны. Но я рассказываю именно так, как тогда воспринимал все это. И хотя я чувствовал, что страшно устал, хотя понимал, что завтра утром мне надо в школу, тем не менее продолжал играть, и клянусь, когда я в следующий раз оторвался от экрана и посмотрел на часы, оказалось, что уже пять утра и в щель между шторами просачивается солнечный свет; значит, большую часть этой проклятой ночи, сам того не заметив, я проторчал у компьютера. Голова просто раскалывалась, но единственное, о чем я мог думать, когда снова взглянул на внезапно погасший экран, это: «Прошел я или нет? Я все еще в Игре, или меня выкинули?»

Через пять минут в e-mail, пришедшем от этого admin, мне сообщили, что я прошел на Уровень 3 и заработал уже 550 очков, а потом спросили, хочу ли я продолжать или выхожу из Игры?

Ну…

Все равно нет никакого смысла идти сегодня в школу, сказал я себе, кликнув указанный адрес. Вообще-то можно было бы даже вызвать врача и сказаться больным, отдохнуть немного, сделать сразу все уроки, принять душ, перекусить — короче, списать этот день еще до того, как он начался. Приняв такое решение, я сразу приободрился. Родители поверят, если я скажу, что заболел. В те дни я редко им врал. И я продолжил играть на Уровне 3 и закончил в полдень, совершенно измученный, буквально не в силах пошевелиться, зато стал богаче на 680 очков и получил возможность выйти на Уровень 4…

Вот так и началась эта Игра. Эта гребаная, волшебная, бессмысленная, липучая, соблазнительная, как наркотик, разъедающая душу и прекрасная Игра. Теперь я уже играл не так интенсивно, как сначала. Я понял, что должен сдерживать себя и несколько умерить темп. Я старался весь день быть хорошим мальчиком и лишь по вечерам позволял себе залогиниться и играть. Иначе предки догадались бы, что я не в себе. Но и в школе, и дома я буквально жил Игрой. Я все делал машинально — ел, пил, занимался, — но думал только об Игре. А когда не играл, то выходил на другие сайты, читал чужие страницы, участвовал в различных обсуждениях и все пытался выяснить, кто же изобрел эту Игру, кто написал софт, кто все еще играет, а кто уже вышел из игры; но больше всего мне хотелось разузнать о пресловутом Уровне Х, который одни считали чем-то вроде сказочного волшебного горшочка, а другие — просто кучкой дерьма.

Сам-то я тогда был среди истинно верующих. Еще бы, мне же позволили играть дальше. Как и ОС. С ним я время от времени все-таки виделся или переписывался по e-mail (но это только если он сам не играл). Я верил и в эти очки, и в существование Уровня Х, и в то, что мы заняты чем-то серьезным, а не просто сажаем себе сетчатку, пытаясь что-то разглядеть в мельтешении пикселей.

Уровень 16. 15 000 очков, а ведь это было еще только начало! И, самое главное, я стал вроде бы понимать, в чем цель Игры, — чувствовал, что где-то там, в путанице чисел и форм, скрывается какой-то важный ответ, и он только-только начинает мне приоткрываться. По-моему, так думаем мы все — по крайней мере, пока жареный петух не клюнет, до момента истины, так сказать.

Мой момент истины наступил в прошлом месяце, когда умер Чарли. Что-то там у него случилось с головой; сказали, что, по всей очевидности, у него была эпилепсия, только ее вовремя не обнаружили. Чарли был моим школьным товарищем — нет, не другом, а именно товарищем по школе, соучеником. На самом деле я его всегда терпеть не мог — и не потому, что он был крупнее или сильнее меня, и не потому, что он делал успехи в спорте, и не потому, что зубы у него были прямо-таки идеальные, и даже не потому, что он вечно надо мной издевался, — еще с тех пор, как мы оба ходили в коротких штанишках.

Нет, я стал ненавидеть Чарли из-за того, что он, по его словам, достиг Уровня Х, и все ему верили. Кроме ОС и меня, конечно. Мы-то знали, какое он, этот Чарли, дерьмо. И потом, разве он был похож на настоящего игрока? С такой-то чистой кожей и волосами? Да и домашние задания у него всегда были сделаны, причем на «отлично», и вид был всегда такой свежий, прямо-таки сияющий, словно у него только и дел, что прогулки на свежем воздухе, секс и спорт. И всегда сколько угодно свежих фруктов.

Девочкам Чарли очень нравился — и они ему тоже. Из-за них-то он и вступил в Игру — так ведь гораздо легче подцепить наших школьных цыпочек. Я лично серьезного мужика себе не таким представляю. А потому мы с ОС прямо озверели, когда услышали, что Чарли, блин, вышел на Уровень Х и теперь продает Игру.

Вот это в точку. Именно продает. Такие, как Чарли, никогда ничего просто так не отдадут, они хорошо знают, как подороже себя продать. Так вот, на прошлой неделе Чарли продавал Игру целой толпе страждущих, которые еще толком и не играли; он рассыпал всевозможные секреты, как мусор, и даже не думал проявить хоть какое-то уважение к старым игрокам, вроде ОС и меня, которые всегда держат рот на замке, следуя правилам Игры, и никому ни фига не выбалтывают.

Господи, вы бы его только послушали! Прямо Евангелие от Чарли. Все-то он им выложил, хотя и не особенно точно: и как подняться на следующий уровень, и как «увидеть» то, что за цифрами на экране, и как заработать побольше очков, и как — а вот это было для меня новостью, — реально истратить на что-то заработанные очки…

— Истратить? Как же ты их истратишь? — спросил ОС.

— Это надо почувствовать, — сказал Чарли. — Заглянуть за пределы реальности и понять, что там, — он как-то неясно махнул рукой, — на самом деле ничего нет, только числа, множество пикселей, соединенных так, чтобы казалось, будто там что-то есть. А там — ничего, такое же пространство, как и здесь. Нет там ни тебя, ни меня. Просто пространство, старик. Как в квантовой физике. В общем, в чем-то таком…

Чарли и дальше продолжал лепить такое дерьмо, которое и понять-то было трудно. ОС попытался расспросить его поконкретней, но Чарли вдруг замолк, говнюк такой, и с видом невинной овечки заявил:

— Надо мне осторожней себя вести — что-то я слишком разболтался; теперь со мной любое дерьмо случиться может.

— Какое еще дерьмо? — полюбопытствовал я.

Он усмехнулся — все свои ослепительно-белые зубы показал — и говорит:

— Если я тебе скажу, ты и сам в такое же дерьмо угодишь. Об этом только полные лузеры болтают, да еще те, кто из Игры вылетел. Все-таки думать надо, прежде чем о таком спрашивать!

Дальше, помнится, мы с ОС здорово завелись — мы с вечера забрались ко мне в комнату и, закусывая печеньем с шоколадной стружкой, переключались с одного форума на другой, с одной доски объявлений на другую и все пытались придумать, как бы нам насолить Чарли, — просто за то, что этот ублюдок спекулирует на Игре, но главным образом за то, что он ее дискредитирует. А потом снова включились в Игру — нам никогда не удавалось подолгу от этого воздерживаться, — и я маханул аж на Уровень 29 и заработал еще 4000 очков, но на этот раз, когда мигнул мой почтовый ящик, мне сообщили, что я не только прошел, но и получил некую новую возможность выбора:

«УРОВЕНЬ 29. ВЫ ВЫИГРАЛИ, — говорилось в сообщении. — У ВАС 100 000 ОЧКОВ. ОТЛОЖИТЕ ИЛИ ПОТРАТИТЕ?»

С минуту я колебался, держа пальцы на клавиатуре. Послание с предложением отложить или потратить начало мигать.

Я посмотрел на ОС — он валялся на диване, в руке — недоеденное печенье.

— Ты получал когда-нибудь такое предложение, старик?

— Какое?

— Потратить накопленные очки?

ОС так и сел. Вид у него был совершенно измученный, но любая новость, касавшаяся Игры, моментально заставляла его приободриться.

— Покажи-ка, — сказал он и с хмурым видом уставился на экран.

— Выходит, старик Чарли был все-таки прав, — сказал я. — И что мне теперь делать, ты как думаешь?

Надпись на экране мигала уже весьма настойчиво.

— Жми на SPEND,[94] старик, — сказал ОС. — Жми! И посмотрим, куда все это трансгрессируется.

— Транс… блин, что?

— Просто жми и все.

И я нажал. На SPEND. Даже если я все потрачу… Секунды две экран был пуст, потом появился вопрос: «ИГРАЕТЕ ИЛИ ВЫХОДИТЕ ИЗ ИГРЫ?»

Конечно же, я кликнул PLAY. И тут — ну, наверное, я просто ненадолго отключился. Видимо, сигаретка с марихуаной, которую принес ОС, оказалась слишком крепкой, к тому же прошлой ночью я почти не спал. В общем, когда я выбрался из этой шепчущей отвратительной паутины наркотического забытья, стало ясно, что количество моих очков уменьшилось до исходного. ОС давно ушел, а за окнами уже брезжил рассвет. Но вот что странно: оказалось, что за одну ночь я каким-то непонятным образом ухитрился дойти до Уровня 35! Это был не просто отличный результат — такое, блин, было совершенно невозможно! Наверняка какая-то ошибка в софте, решил я, зная, что никто еще не достигал таких гениальных результатов, нет, правда, никто…

И все же я чувствовал себя молодцом. Во всяком случае, гораздо лучше, чем я, похоже, заслуживал. Я принял душ, оделся, от души позавтракал и бодро отправился в школу, настроенный чрезвычайно доброжелательно и собираясь непременно обсудить с кем-нибудь из скиловых геймеров свои неожиданные успехи.

Однако ОС в школу не пришел. Я, впрочем, не особо удивился. Небось еще не очухался после вчерашнего — он ведь играл уже очень давно, гораздо дольше, чем я, и, к сожалению, никогда не знал, когда следует прервать Игру. Наверное, просто нрав у него такой, у моего ОС, в последнее время он иногда даже поесть забывал — и это уже становилось заметно: взгляд у него стал слишком сосредоточенным, как почти у всех старых игроков, он был ужасно худой и бледный, как человек, который слишком мало бывает на солнце и слишком много времени торчит в Сети. Его родителям, похоже, все это было по фигу — а если и нет, то они все равно не могли его остановить. Родители у него были уже пожилые, значительно старше, чем у большинства других ребят, — все такие седые, «судоку» увлекаются, — и, по-моему, им казалось, что это нормально, а их сын просто очень увлекается компьютером. В общем, в тот день ОС в школу не пришел, именно из-за этого и произошел мой разговор с Чарли.

Я нашел его, когда он в полном одиночестве поедал свой завтрак, сидя на спортивной площадке. Что было несколько странно. Обычно он торчал в рекреации, окруженный девчонками и всякими страждущими новичками и абсолютно уверенный в собственной неотразимости. Но сегодня он показался мне каким-то полинялым, что ли, — как будто вот-вот свалится с гриппом. Даже волосы у него выглядели сальными, и на морде виднелось красное пятно, похожее то ли на экзему, то ли на что-то еще в этом роде.

Я сел с ним рядом и тоже развернул свой завтрак. На этот раз оказалось совсем неплохо — сыр и ветчина с ржаным хлебом. Мама то и дело увлекается разными здоровыми диетами, так что я никогда не знал, что она сунет мне на завтрак — кускус, фасоль или пасту, а однажды я обнаружил у себя в свертке нечто под названием фалафель…

У Чарли на завтрак был французский багет. Он, правда, едва успел откусить кусочек, когда я спросил:

— Как Игра? Все еще гамаешь?

Чарли пожал плечами.

— Естественно, гамаю. — Вот только голос у него звучал совсем не радостно, и я попытался его немного развеселить. Не потому, что меня так уж волновало его дурное настроение — просто мне нужно было хоть с кем-то поговорить о том, что случилось этой ночью. Я ведь и сам не очень-то хорошо помнил, как это было, наверное, травка все-таки мозги затуманивает, но я отчетливо помнил и тот странный липкий шепот, и то, как я заглянул за экран — а может, это только показалось? — проник туда подобно некоему тонкому инструменту, созданному только из чисел и света, и рука моя изогнулась, как лук или что-то в этом роде, а свет стал похож на тетиву или на натянутые струны, и там звучала музыка — если, конечно, это можно назвать музыкой, — словно я подключился к чему-то странному и невероятно далекому, и эта музыка была как некий резонанс…

Да-да, понимаю: я уже прямо как ОС заговорил. Но ведь я все это воспринимал именно так: как нечто космическое. Очень важное. Абсолютно таинственное. И Чарли тоже что-то такое знал — в этом я абсолютно не сомневался. У него это прямо на лице было написано. Может, что-то и не слишком хорошее, но все же очень важное. Для меня, во всяком случае.

— Мне кажется, старик, — сказал я, — ты говорил, что типа добрался до Уровня Х? А теперь-то куда двинешься?

Чарли кисло на меня посмотрел и буркнул:

— Слушай, дай передохнуть, а? Да и нет там никакого гребаного Уровня Х!

— Выходит, все это полное дерьмо, так, что ли?

Я уже подозревал, что это так. Ребята, вроде Чарли, просто уродились с серебряной ложкой во рту, только ложка эта полна всякого дерьма. Я уже сомневался, играл ли он вообще в эту Игру, не говоря уж о том, чтобы заработать столько очков. И все же мысль об Уровне Х не давала мне покоя: то ли в лице у Чарли было что-то, то ли меня насторожило слово «гребаный». Такие чистенькие ребята, как Чарли, редко употребляют подобные слова. Его отец — мирской проповедник, а мать — психотерапевт, и на завтрак у него хрустящий французский багет. Возможно, со швейцарским сыром «Грюйер» или еще с чем-нибудь типа того. Хотя, готов поспорить, он и произнести-то слово «Gruyere» не сможет.

— Ты же знаешь, как это бывает, — заговорил он наконец, глядя на свой багет. — Человек просто увлекается и все. Любопытно ему. Вот меня и понесло. И вообще, там была Эмили, и…

Эмили. Ясное дело. Подружку Чарли все знают. Одна из тех девчонок, которые цепляют тебя на крючок, точно рыбешку. Она очень далека от моей компании, но тем не менее очень мило с нами общается, словно понятия не имеет, как такой швали живется.

— …кто-то упомянул Уровень Х… — Чарли помолчал и пожал плечами. — Вот я и решил: а что такого? Кому от этого вред? Кто кого обманывает? Все равно ведь никакого Уровня Х не существует.

— Тогда расскажи, как потратить заработанные очки, — попросил я.

Он снова пожал плечами.

— А нечего рассказывать. Это они просто так счет ведут.

— И какой у тебя счет?

Он изучал недоеденный багет.

— Не помню.

Ну, это-то он точно соврал. Когда играешь, тебе всегда известно, сколько очков у тебя на счету. Это все равно что число фолловеров на твоем аккаунте в Твиттере: ты всегда знаешь, если кто-то отключился, и каждый раз чувствуешь легкий укол, когда один из постоянных фолловеров перестает к тебе заходить…

— Ты не помнишь? — переспросил я.

— Послушай, старик, оставь меня в покое. Я плохо себя чувствую.

А вот это было, пожалуй, правдой. Старичок Чарли действительно выглядел плоховато. Интересно, подумал я, неужели Эмили дала ему коленом под зад? Так, может, теперь мне попытать счастья? Я понимал, конечно, что шансов у меня практически никаких, но мечтать-то не вредно. И потом, настроение у меня было отличное. Возможно, из-за ночного выигрыша, а возможно, просто солнышко очень ярко светило. Весна кончалась, близилось лето, и горячие солнечные лучи так обжигали мое лицо, словно я лет десять провел в темнице. Надо почаще на улице бывать, твердил я себе, уходя со двора, где по-прежнему сидел Чарли со своим багетом. Нельзя столько времени тратить на эту Игру — совсем отупеешь, как Чарли, думал я. И вообще — надо подзагореть, освежить цвет лица…

Но я продолжал играть, поднимаясь еще на пару уровней каждую ночь, просто чтоб связь с этим admin@ не исчезла. Мне не хотелось исчерпать некий, неведомый мне, временной ресурс именно теперь, когда все пошло так хорошо. У меня действительно все шло на редкость хорошо — я уже достиг Уровня 100 и снова набрал 1000 очков, правда, больше ни разу не получал опции «SAVE OR SPEND».[95] Результат Игры от этого приобрел более или менее случайный характер — в точности как результат жизни, наверное, — и я старался разумным образом себя контролировать. Отчасти из-за родителей — мои предки были куда более технически подкованными, чем родители ОС, и мне вовсе не хотелось, чтобы они начали проявлять пристальный интерес к тому, что я делаю в Сети, — но в основном из-за Эмили. Она, как выяснилось, не только бортанула Чарли, но и оказалась вполне доступной для общения с таким типом, как я… Я понимаю. Уж больно это хорошо, чтобы быть правдой. Я и Эмили — нет, это же просто представить невозможно! Это все равно что найти у себя в сумке на завтрак сэндвич с копченым лососем, а не с сыром и пикулями. Я стал гораздо лучше учиться. Начал тщательно причесываться и вообще следить за собой. Перестал ругаться (ну, почти перестал). Кожа на лице у меня сразу очистилась. Я начал бегать по вечерам и вскоре мог пробежать пару миль, даже не вспотев…

Но об Игре я не забывал. ОС был прав: Игра — как наркотик. Я уверял себя: это просто средство такое, помогающее расслабиться после тяжелого дня. Некоторые слушают музыку, другие пялятся в телевизор. А я вот играю. И ничего страшного. И если я иногда удивлялся, куда это меня занесло в ночной темноте, и куда делись несколько часов, наполненных странным шепотом, и зачем я так сильно приблизил лицо к экрану, словно хочу пролезть туда, внутрь, — интересно, куда? В колыбель пикселей? В матрицу света? — я все же никогда не позволял Игре полностью завладеть мной, я старался придерживаться правил и, продолжая играть, никогда и ни с кем об Игре не трепался.

А потом умер Чарли. Совершенно внезапно. Точный диагноз так и не сумели поставить, но его родители во всем винили Игру. Оказывается, уже возникла какая-то группа, состоявшая из родителей, чьи дети пострадали от того, что называется «адверсивными реакциями», — сюда, если им верить, относились такие разнообразные явления, как необщительность, депрессивное настроение, стремление к уединению, потеря аппетита, резкие перемены настроения, замкнутость, нарциссизм, плохая успеваемость в школе и так далее.

Ну что ж — добро пожаловать на планету Тинэйджер! По-моему, таких среди нас очень много, но мать Чарли упорно твердила, что ее Чарли никогда таким не был. А мать Чарли пользовалась немалым влиянием, к тому же папаша у него, как я уже говорил, был мирским проповедником, вот пресса и раскопала всякие подробности — вскоре в местной газетенке появилась соответствующая публикация, а потом что-то сообщили в программе новостей, и тогда уж за это взялись государственные СМИ, и прежде чем мы успели понять, что происходит, какая-то средних лет назойливая сука накатала статейку в «Дейли мейл», обвиняя Игру в «трагической гибели школьника, всеобщего любимца» (просто смех, до чего быстро любой подросток, стоит ему помереть, становится всеобщим любимцем, если он, конечно, помер не от передоза, но в таком случае его всегда называют «существом одиноким, плохо приспособленным к окружающим условиям», и каждому становится ясно: такой тип никак не мог кончить добром). Вот и разберись. Так или иначе, но Сеть вдруг оказалась битком набита всякими комментариями и гневными воплями. Игра вовсю обсуждалась в Твиттере, и у каждого было свое мнение, даже у тех, кто отродясь в нее не играл. Там-то родители ОС и узнали наконец, что их драгоценный сынок тоже играет. Они тут же отобрали у него компьютер, и теперь он каждый вечер являлся ко мне и просил дать и ему немного поиграть, скуля: «Ну, только полчасика, старик!»; этот его непрерывный скулеж прямо-таки с ума меня сводил.

В общем-то, я был совсем не против него, но ведь у меня были сразу Игра и Эмили, так что мне просто времени в сутках не хватало, и потом, старик ОС становился просто невыносимым со своим вечным дерганьем, умоляющим взглядом и, честно скажу, сомнительной привычкой не мыться…

В общем, в итоге он, по-моему, подыскал себе какое-то другое место. Может, интернет-кафе или библиотеку, потому что несколько дней в школе не появлялся, а я даже позвонить ему забыл. Потом позвонили его родители — спросили, нет ли его у меня. Я честно признался, что тоже давно его не видел, но и после их звонка не то чтобы забыл, но как-то не особенно о нем думал. Мне казалось, что ОС и сам вскоре объявится. Тем более у меня и собственных забот хватало.

И тут со мной снова это случилось. Мне было предложено сохранить набранные очки или потратить их. Но на этот раз была предложена и третья опция: «GAMBLE».[96]

В последнее время мне постоянно везло — я набрал уже 300 000 очков и добрался аж до Уровня 999, но по-прежнему не замечал ни малейших признаков пресловутого Уровня Х. И я подумал, сидя перед экраном и глядя на каскад чисел: что, если это и все? Что, если больше ничего не выйдет, а я буду, как дурак, по-прежнему играть каждую ночь, пытаясь достигнуть чего-то несбыточного? Что, если в этом-то и заключается смысл Игры?

«SAVE, SPEND OR GAMBLE?» — эти три опции все еще мигали на экране, и я решил: да какого черта?

И кликнул «GAMBLE».

На несколько секунд с экрана все исчезло. Затем он снова замерцал, ожил, и мне сообщили, что на моем счету уже 500 000 очков. Я подождал, надеясь узнать, какого уровня я достиг, но Игра тормозила с ответом.

Наконец на экране вспыхнули знакомые слова: «PLAY or QUIT»,[97] но, приглядевшись, я увидел, что предложение на этот раз звучит несколько иначе: «DOUBLE OR QUIT?»[98]

Нахмурившись, я некоторое время тупо смотрел на экран. Что бы это могло значить? А потом экран вдруг замигал, словно теряя терпение, и выскочило предупреждение:

«ДЕСЯТЬ СЕКУНД».

«ДЕВЯТЬ СЕКУНД».

Теперь мне казалось, что где-то там, в глубине, за экраном, числа движутся вверх и вниз, плавают косяками, как мелкая рыбешка, подчиненные некоему таинственному закону, время от времени меняя очертания своих стай или же рассыпаясь в разные стороны, похожие на осколки разлетевшегося вдребезги экрана компьютера…

Отсчет продолжался:

«ВОСЕМЬ СЕКУНД».

«СЕМЬ СЕКУНД».

«ШЕСТЬ СЕКУНД».

«ПЯТЬ СЕКУНД».

«DOUBLE OR QUIT?»

Я догадывался, что количество набранных мной очков зашкаливает. Наверняка я попал в эту ублюдочную Зону. В голове у меня так и роились числа, тело, казалось, состояло исключительно из пикселей и света, у меня возникло ощущение, что еще секунда, и я смогу проникнуть за экран, смогу коснуться лица Всемогущего Бога…

И я торопливо нажал: «Double».

Экран опять погас. Но секунд через двадцать пикнул сигнал электронной почты, и admin@ сообщил: «ИГРА ЗАКОНЧЕНА».

Никаких тебе «TRY AGAIN».[99] Никакой второй попытки. Никакого Уровня Х. Никакой общей суммы набранных очков.

Игра закончена. Я вылетел.

Я тупо смотрел на экран. «Нет выхода, черт побери…» — я вспомнил, как мы проходили по английской литературе одного поэта, который выпил кислоту или что-то типа того и начал писать свою предсмертную поэму, а потом случайно подвернулся один парень — просто зашел к нему и остался, что называется, навсегда, — и когда тот умер, то от него ничего не осталось — ни стихотворения, ни души.

В общем, примерно так чувствовал себя и я, когда понял, что меня выкинули из Игры. У меня было такое ощущение, словно я мельком успел увидеть Бога, а потом кто-то взял и все испортил. Я позвонил ОС. Он не отвечал. Я догадывался, что он просто меня не слышит, потому что в ушах у него «ракушки», и послал ему SMS:

«Какого черта молчишь? Я проиграл. Вчистую».

Он ответил почти сразу: «Я знаю, старик. Извини».

«Откуда?!»

«Просто почувствовал. Я сам сейчас там — на Уровне 10 000 — и продолжаю набирать очки».

На Уровне 10 000? Проклятье! Да врет он все! Невозможно столько времени торчать в Сети. И все же я догадывался, что именно в этом и кроется загадка того, откуда ОС получал наркотики, столь необходимые ему для поддержки. Наверное, его предки все-таки смилостивились и вернули ему компьютер.

«Что ты мне мозги пудришь!» — написал я.

«Ничего не пудрю. Это ваще атас… Никогда ничего подобного не видел…»

Вот гребаный урод! Даже не знаю, что меня сильней задело: то, что я вылетел из Игры, или то, что ОС все еще продолжает играть. Я даже подумал, что он меня нарочно дразнит, впрочем, у ОС на это хитрости не хватит. Не хватило бы. Да какая разница!

Я все же не выдержал и спросил: «И на что это похоже?»

«Я же сказал: ни на что. Просто потрясно!»

Ну ладно, допустим, ОС никогда не претендовал на звание самого красноречивого из наших ребят. А в пылу Игры да плюс то, чем он там себя «подбадривает», он, наверное, ничего больше и не скажет.

«Ничего, если я зайду?» — напечатал я.

Я, в общем, понимал, что это разобьет мне сердце, но я должен был увидеть это собственными глазами! Наверняка это не то же самое, что было у меня, но все же…

«Я не дома», — ответил он.

Я уже собирался выяснить, где это он, но тут снова пискнул сигнал почты, и слова на экране как-то странно расплылись, как если бы я смотрел сквозь воду на океанское дно.

«Похоже, старик, я до него добрался. Наконец-то. Это Уровень Х».

Вот дерьмо! Но я знал, что он не врет. ОС никогда мне не врал, даже когда мы были еще совсем маленькими. Теперь я все равно не успел бы к нему. Единственное, что я еще мог, это остаться дома и попытаться его удержать, заставить его продолжать разговор.

«Ну, старик… Вот это да! — написал он. — Просто слов нет, черт побери».

Что ж, спасибо и на этом, ОС. Теперь главное — как раз слова. «Ну же, рассказывай», — настаивал я.

Возникшая пауза показалась мне вечностью. Затем он написал: «Не могу. Ты не в Игре».

«Что? Ты серьезно?» Я вдруг так разозлился, что чуть не шваркнул телефоном об стену. Я просто поверить не мог, что ОС меня вот так, запросто, послал — мы ведь столько лет вместе, через такое прошли… И ведь это же он втянул меня в Игру! И он столько вечеров провел у меня, столько раз у меня ночевал! А я всегда его защищал, потому что ребята в школе смеялись над его близорукостью и все пытались украсть у него очки…

Я снова набрал его номер. На этот раз он ответил. Правда, связь была ужасно плохая, но голос его я все-таки мог как-то расслышать на фоне белого шума и знакомого лихорадочного постукивания пальцами по клавиатуре.

— Черт побери, старик, ты где сейчас? — спросил я.

Казалось, он находится где-то невероятно далеко, за много-много миль отсюда.

«Везде». Во всяком случае, мне показалось, что ответил он именно так. «Везде и нигде. Чарли был прав. Там только пустота. И больше ничего. Только пустое пространство…»

Нет, он явно спятил! Бог его знает, что он там принял… У меня просто мурашки по всему телу побежали, когда я услышал, как он говорит, — голос у него был дребезжащий, как у старика, и далекий-далекий, словно он находился на Марсе или еще на какой-то планете, а не в соседнем квартале. Я изо всех сил напрягал слух, стараясь его расслышать, но голос ОС звучал все глуше, и все время возникали какие-то помехи.

— Мне бы очень хотелось тебе рассказать, на что это похоже, — вдруг сказал он довольно отчетливо, но каким-то сонным голосом, наверняка был под кайфом. — Но, по-моему, тебе лучше самому это увидеть. Если человек может во сне побывать в раю и получить в подарок цветок — свидетельство того, что душа его действительно там побывала, — и, проснувшись, увидит у себя в руке этот цветок… ах, старик, и что тогда?..

Его голос снова стал уходить за пределы слышимости.

— Скажи, где ты? — попросил я.

Но он в ответ лишь негромко хихикнул, и у меня от его смеха прямо волосы на затылке зашевелились.

— Я должен идти. Будь осторожен… — прошелестел он.

И больше я не услышал ни слова. А через два дня его нашли мертвым на каком-то заброшенном складе. Коронер сказал, что умер он, по крайней мере, неделю назад, но точно назвать причину его смерти так и не смог. Да и потом ее так окончательно и не установили. Хотя предки ОС, разумеется, во всем винили Игру. Но, по-моему, это вполне могли быть и наркотики, да мало ли что еще. «Дейли мейл», естественно, назвала его «многообещающим учеником, неизменно пользовавшимся любовью и уважением товарищей», а в школе освободили от занятий всех, кто хотел присутствовать на похоронах, и это завоевало ОС куда большую «любовь и уважение товарищей», чем когда-либо при жизни.

Я больше не играю в компьютерные игры. Я вообще веду себя тише воды, ниже травы. Тот последний наш разговор с ОС был настолько жутким, что у меня чуть крышняк не слетел. А недавно я снова услышал его голос — причем в самом что ни на есть распроклятом месте: он донесся из радиоприемника, когда я шарил по каналам. И еще как-то раз, когда я разговаривал с Эмили по телефону — по обычному, домашнему телефону, я теперь редко пользуюсь мобильным, и я мог бы поклясться, что во время этого разговора слышал, как ОС нетерпеливо постукивает ногтями по трубке. Было и такое: я сидел за ноутом и проверял посты в Фейсбуке, стараясь не обращать внимания на один пост, который упорно приходил с аккаунта ОС: «Хотите возобновить связь?» — и мне даже показалось, что я слышу его смех. Я также довольно часто слышу его голос, когда загружаю что-нибудь с YouTube или микширую саундтреки, а иногда он доносится из усилителя от моей электрогитары — точно некие сигналы с той стороны…

А люди все продолжают интересоваться Игрой, все спрашивают, по-прежнему ли я играю? Не вышел ли я из Игры? Много ли у меня теперь очков?

Но я стараюсь даже не думать о таких вещах. Потому что когда я об этом думаю, то почти готов поверить, что Жизнь очень похожа на Игру, что в ней нет ничего, кроме пустого пространства между этой жуткой колыбелью пикселей и могилой, что где-то вне времени и пространства существует некий Игрок, прилипший к монитору, который держит свою гигантскую руку на клавиатуре, готовясь нажать Ctrl/Alt/Del и отключить к чертовой матери всю Вселенную…

А Уровень Х? Нет никакого Уровня Х. Это просто выдумка, история, которую мы продолжаем рассказывать ребятам, чтобы их порадовать, — пусть себе играют. Потому что если мы расскажем им истинную правду — что там нет ни возможности контролировать ситуацию, ни возможности обрести хоть какую-то информацию, что там нет ни победителей, ни проигравших, что там нет даже никакого Уровня Х, — они могут запросто сбрендить, как Чарли и я.

Именно поэтому в разговорах мы никогда даже не упоминаем об Игре. Именно поэтому мы все время притворяемся. И именно поэтому ребята все продолжают в нее играть — зарабатывают очки, считают уровни, все приближаясь к тому финальному моменту, когда на экране возникнет надпись: «ИГРА ЗАКОНЧЕНА»…

Разумеется, я могу и заблуждаться. Ведь нет никакой возможности доказать обратное. Ну, вышел я из Игры, и что я на самом деле понял? Шансы у всех одинаковы. И вероятность победы тоже. Именно это я как-то на днях и сказал Эмили, когда она достигла Уровня 6. Она, правда, игрок так себе, но ведь кому-то может и просто повезти.

А потому…

Так ты играешь или выходишь из Игры?

PLAY OR QUIT?

Выбор за тобой.

Фейт и Хоуп сводят счеты

Стариков легко запугать. На их нужды, случается, не обращают внимания именно те высокопрофессиональные люди, которые заявляют, что находятся на страже их благополучия. Увы, мы даже слишком часто это наблюдаем — и в больницах, и в домах престарелых, где к старым людям относятся свысока, о них попросту забывают, отказывают им в элементарном уходе, а то и оскорбляют. Наше общество привыкло не смотреть в лицо столь неприятным фактам. Героини этого рассказа, Фейт и Хоуп, сумели хотя бы отчасти отвоевать то, что было у них самым бессовестным образом отнято. И если это вдохновит на борьбу еще кого-то из стариков, то тем лучше.

Как это мило, что вы снова пришли нас навестить. К нам ведь редко кто заглядывает, знаете ли, — разве что мой сын Том. Он регулярно и звонит, и заходит, но все словно по обязанности, словно ему и сказать мне, в общем-то, нечего. Впрочем, разговаривать с ним невозможно; его можно только слушать да кивать в нужных местах, а говорить будет он сам — о работе, о начальстве, о расходах на домашнее хозяйство. И, разумеется, о погоде. По-моему, в мире Тома все уверены, что больше всего на свете старикам хочется поговорить о погоде.

Я знаю, впрочем, что есть такие вещи, от которых мне следует его беречь. Дом престарелых «Медоубэнк» — настоящий театр, здесь трагедия и фарс сменяют друг друга столь впечатляющим образом, что это поистине достойно пера Чосера, и нужно иметь хорошее чувство юмора (и немалое мужество, кстати), чтобы все это переварить и остаться в живых. Мой сын, как бы сильно я его ни любила, ни особым мужеством, ни развитым чувством юмора не обладает, а потому я предпочитаю говорить с ним о погоде. К моему великому счастью, у меня есть Хоуп, только она одна и помогает мне сохранить здесь душевное здоровье.

Хоуп — моя самая дорогая подруга. В молодости она была профессором английской литературы в Кембридже и до сих пор сохранила ту твердость взгляда и почти военную манеру слегка наклонять голову в знак согласия, хотя она уже пятнадцать лет, как ослепла, и ее ни разу никто не навещал с того дня, как она здесь поселилась. При этом с головой у нее все в порядке — на самом деле, мозгов у нее побольше, чем бывает у большинства людей от рождения; кроме того, она ухитряется — при весьма небольшой помощи с моей стороны, ибо сама-то я прикована к инвалидному креслу, — всегда держаться на должном уровне, сохраняя и достоинство, и чувство юмора, а без них, как я уже говорила, в таком месте, как это, не выжить.

Раньше мы с Хоуп считались «благонадежными». Но теперь отношение к нам изменилось: после нашей прошлогодней эскапады в Лондон мы у начальства под строжайшим наблюдением, почти как в гестапо. Дежурный в вестибюле стережет выход, второй дежурный охраняет стойку с телефоном во избежание всяких неприятностей — вдруг одна из нас вздумает нарушить правила и проговорит по телефону больше положенных пяти минут в неделю.

Келли, та блондинка с низким IQ, давно уже у нас не работает. На ее место попечители назначили генерального менеджера, который, по сути дела, должен управлять всем на свете. Теперь это молодая женщина по имени Морин, весьма крупного телосложения, довольно умелая, вот только разговаривает она с нами, обитателями «Медоубэнк», довольно странно — с этакой безжалостной веселостью, которая отнюдь не способна скрыть металлический блеск ее равнодушных маленьких глазок, обильно подкрашенных синими тенями.

Остальные сотрудники обязаны Морин полностью подчиняться. У нас есть толстая Клэр, болтливая Дениза, Печальный Гарри, который никогда не улыбается, стажерка Хелен, веселый Крис (наш с Хоуп близкий друг) и эта новая девица Лоррен, которая вечно курит в комнате отдыха для персонала и без спроса пользуется духами Хоуп — между прочим, «Шанель № 5». Крис — единственный, кто по-человечески с нами разговаривает, — считает, что все эти новые назначения нас коснуться никак не должны. А у самого вид озабоченный и далеко не такой веселый, как прежде, и поет он нам теперь редко; а на днях я заметила, что он вынул из уха свою серьгу в виде золотого кольца.

— Морин моя серьга не понравилась, — признался он, когда я его об этом спросила. — Мне уже вынесли одно предупреждение, и я не хочу, чтобы меня уволили: мне работа очень нужна.

Ну, нам-то об этом известно. Видите ли, Крис однажды попал в беду, нарушил закон, и теперь должен быть особенно осторожен. Нет, ничего серьезного — просто он попал в дурную компанию, и ему не повезло. Девять месяцев тюрьмы за кражу со взломом, затем принудительные общественные работы, а затем вроде бы снова на волю с чистой совестью. Но чистая у тебя совесть или нет, только подобный «хвост» тянется за тобой вечно. Даже теперь, годы спустя, Крис все еще не может ни завести кредитную карту, ни сделать заем, ни даже просто открыть банковский счет. И все это теперь занесено в компьютер, в особый файл, а такие люди, как Морин, всегда такие файлы читают, хотя, казалось бы, они в первую очередь должны читать в душах людских.

В прошлом месяце был День матери,[100] а у Хоуп в этот день настроение всегда неважное, хотя она никогда этого не показывает. Просто я слишком давно ее знаю, вот и замечаю такие вещи. Ее дочь Присцилла живет в Калифорнии и писем матери никогда не пишет, хотя время от времени присылает ей открытки — дешевенькие, с плохой печатью, — и я вслух читаю их Хоуп, позволяя себе в нужных местах делать маленькие поэтические вставки.

Но делать это я должна очень осторожно — Хоуп моментально догадывается, когда я начинаю нести слишком много отсебятины. Догадывается — но все открытки от дочери бережно хранит в коробке из-под обуви на дне своего гардероба. Если б только Присцилла знала, как много значат для матери даже такие короткие послания! Возможно, тогда она бы чуть больше задумывалась над тем, что пишет.

Том, разумеется, ко мне приходил. Один. Его жена никогда меня не навещает, и дети тоже. Должна сказать, я вовсе их не виню: с какой стати в такой чудный весенний день кто-то должен сидеть здесь со мной, если можно поехать погулять или навестить родных? Том хотел забрать меня и прокатиться со мной на машине, но я не решилась оставить Хоуп, зная, что взять нас обеих Морин Тому ни за что не позволит. Так что мы остались. Ели принесенный Томом шоколад и наслаждались цветами — и, что особенно приятно, цветы были не такие, какие он приносит обычно, а чудесные крупные лилии, у которых такой сладостный аромат. И я была очень рада, что они и Хоуп доставляют не меньшее удовольствие, чем мне.

Дни праздников — это всегда лишние хлопоты для персонала «Медоубэнк» и, конечно, дополнительная уборка. Слишком много народу приходит и уходит, слишком много суеты, слишком много неоправдавшихся надежд. Сиделки раздражены, персонал кухни тоже — они устали от тщетных попыток приготовить «праздничный обед» при таком жалком бюджете. Среди обитателей дома то и дело вспыхивают приступы ревности, гнева и просто дурного настроения.

К миссис Суотен, разумеется, пришли родственники. Они регулярно ее навещают, и миссис Суотен любит по этому случаю принарядиться. А теперь она всячески привлекала к себе внимание, во весь голос повторяя, что скоро к ней приедут дочь, зять-бухгалтер и двое очаровательных внуков, Лори и Джим, а потом они все вместе поедут на автомобиле «Вольво» в парк, будут там пить чай с пшеничными лепешками и любоваться весенними цветами.

Миссис Суотен говорила все это с откровенным затаенным злорадством, что обычно свойственно человеку, который прожил здесь всего год и еще верит, что повышенное внимание со стороны любимых родственников будет продолжаться вечно. Мы-то — да и все остальные, собственно, — хотя прекрасно понимали, что это не так, но тем не менее голодными глазами смотрели вслед уходящей миссис Суотен, давя в душе жестокую зависть при виде ее розовощеких внуков, выглядывавших с заднего сиденья автомобиля.

Ну и, конечно же, после визита родственников миссис Суотен наша миссис МакАлистер надела пальто, шарф и перчатки и, подхватив ридикюль, отправилась в вестибюль — ждать. Нам не полагается без причины болтаться в вестибюле, но миссис МакАлистер каждый раз так поступает, если к кому-то приходят гости, и упорно твердит, что должна ждать здесь, потому что вот-вот приедет ее сын Питер и заберет ее домой.

Мы много чего слышали о Питере МакАлистере, только не всему из этого стоит верить. Пока я живу в «Медоубэнк», Питер успел побывать и банкиром, и ученым-химиком, и полицейским, и модельером, и командующим военно-морским флотом, и учителем латыни и греческого в средней школе Сент-Освальдз, но никто из нас, даже те, что прожили в «Медоубэнк» дольше всех, не помнят, чтобы хоть раз его видели.

Сиделки давно уже бросили попытки объяснить миссис МакАлистер, что ее сын семь лет назад умер от рака простаты, обычно они разрешают ей просто сидеть у входной двери сколько угодно и ждать, позаботившись, чтобы она им не мешала.

На этот раз, однако, все вышло иначе. Если бы внизу дежурил кто-нибудь другой — Крис, например, или Хелен, — они бы, конечно, позволили миссис МакАлистер сидеть там, но, как назло, дежурила эта новая девица, Лоррен. Ее Морин назначила. Лоррен у нас недавно, но уже совершенно ясно, что она всегда целиком и полностью будет на стороне начальства. Грубая девица — но только не с Морин. А Морин, стоило ей занять должность управляющей, сразу же развила бурную деятельность, произвела массу перестановок среди персонала, однако ее удивительная энергия столь же быстро и угасла. Теперь Морин довольно часто отсутствует, а Лоррен, которую она постоянно вместо себя оставляет, старается не перегружать себя работой — каждые десять минут она устраивает себе перекур, а с нами, обитателями дома, разговаривает таким резким тоном — если, конечно, вообще снисходит до разговоров с нами, — что это граничит с оскорблением.

Честно признаться, миссис МакАлистер порой и нам всем действовала на нервы. Впрочем, ее-то, бедняжку, трудно было в этом винить — ей уже девяносто два, она здесь старше всех, и, к сожалению, в голове у нее полнейшая неразбериха, хотя физически она гораздо здоровее и крепче, чем мы с Хоуп, вместе взятые. И потом, стоит ей оказаться рядом, тут же начинают пропадать всякие вещи: шоколадки, очки, одежда, зубные протезы. Крис как-то рассказывал мне, что нашел у нее под матрасом четырнадцать штук двойных зубных протезов, два сплющенных пончика, пакет печенья «Йоркширская смесь», полпакета низкокалорийного шоколада, плюшевую панду, несколько военных медалей, явно принадлежавших нашему немцу, мистеру Брауну, и зеленый резиновый мячик, принадлежавший нашей домашней собачке.

Крис, разумеется, никому из руководства приюта ни слова об этом не сказал. Просто потихоньку вернул все вещи владельцам, а про себя решил непременно время от времени проверять, что там еще скопилось у миссис МакАлистер под матрасом. Но я подозревала: если Лоррен заметит что-то подобное, то уж она бедной старушке этого с рук не спустит. Вот и на этот раз она, разумеется, не допустила пресловутого «несанкционированного пребывания» миссис МакАлистер в вестибюле.

— А теперь, дорогуша, вернитесь в свою комнату, пожалуйста! — велела она старушке. И резкий звук ее голоса долетел даже до нашей комнаты, где мы с Хоуп сидели в креслах у окна — я в инвалидном, а Хоуп в своем любимом и очень удобном, с высокой спинкой, как в рубке самолета «Шэклтон»,[101] — и лакомились шоколадками, принесенными Томом, наслаждаясь теплым весенним солнышком. Крис протирал рядом с нами окно и что-то тихо насвистывал себе под нос.

— Ступайте немедленно к себе! — донеслось до нас из вестибюля. — Никто за вами не приедет! Я не могу допустить, чтобы вы тут сидели весь день!

Миссис МакАлистер что-то ей ответила, но еле слышно, и мы прислушались.

— Но Питер всегда приезжает по четвергам, — говорила она (сегодня было воскресенье). — Он ведь сюда из Лондона едет, а это так далеко. И потом, он очень занят — он ведь финансовый директор, знаете ли. А сегодня он как раз собирался забрать меня домой…

Лоррен еще немного прибавила громкости, словно разговаривая с глухой.

— Так, теперь послушайте-ка меня… — начала она. — Довольно с нас этих глупостей. Ваш сын за вами не приедет, ясно? И никто за вами не приедет. А если вы немедленно не вернетесь в свою комнату, я сама вас туда отведу!

— Но я обещала Питеру…

— О господи! — И мы услышали, как Лоррен с силой стукнула рукой по конторке. — Ваш сын давно умер, вы разве не помните? Скончался семь лет назад. Как же он может за вами приехать?

Хоуп, залитая лучами утреннего солнца, даже дыхание затаила, а потом резко выдохнула. Крис перестал мыть окно и посмотрел на меня, скривив рот в горестной гримасе.

Из вестибюля не доносилось больше ни звука, и эта внезапная тишина была хуже любого крика.

О да, миссис МакАлистер способна кого угодно вывести из себя. Это ведь она стащила мой любимый шелковый шарфик с желтенькой каемочкой и целую коробку бисквитов с розовой глазурью — эту коробку Том подарил мне на Рождество. Шарф я, правда, получила обратно — но чисто случайно, да еще и с жирным пятном, которое так и не удалось отстирать, — а бисквиты пришлось оставить ей, потому что к этому времени она была совершенно уверена, что их привез Питер, и я была не в силах ее разубедить.

— Он такой хороший мальчик, — все повторяла она, с нежностью глядя на бисквиты, подаренные мне к Рождеству. — И знаете, он такие чудные пирожные печет! У него ведь огромный ресторан, ему сюда из самого Лондона ездить приходится!

В общем, коробка с бисквитами осталась у нее. К тому же Том вечно дарит мне бисквиты — похоже, он считает, что мы, пожилые дамы, только ими и питаемся, — так что я не сомневалась: рано или поздно он привезет мне очередную такую коробку. И потом, вряд ли это такая уж большая плата за то, чтобы миссис МакАлистер на какое-то время почувствовала себя совершенно счастливой.

А в то утро, когда она подошла к нам после разговора с Лоррен, лицо у нее было совершенно серое и какое-то спавшее, словно обвалившаяся пещера или завалявшееся в кладовой яблоко, которое уже начало гнить.

— Она говорит, что Питер умер, — дрожащим голосом сказала миссис МакАлистер. — Мой сын умер, а мне никто даже не сказал…

Хоуп в таких случаях действует куда более умело, чем я. Возможно, сказывается ее кембриджский опыт, возможно — просто твердость характера. Она тут же обняла миссис МакАлистер и позволила ей выплакаться у нее на плече, время от времени она ласково похлопывала бедную старушку по сгорбленной спине и приговаривала:

— Ну-ну, дорогая, все пройдет, все будет хорошо.

— Ах, Мод, — всхлипывала миссис МакАлистер, — я так рада, что ты здесь, со мной! Когда же мы, наконец, сможем поехать домой?

— Пока это невозможно, дорогая, — ласково отвечала ей Хоуп, — успокойся. Давай, милая, мы с Фейт приготовим тебе чашечку чая, ладно?

Говорят, что особенно остро несправедливость чувствуется в детстве. Конечно, различные эпизоды детства — и сопутствующие им эмоции — живут в памяти гораздо дольше, чем события недавние, особенно если ты уже стар. Я, например, отлично помню, как одна девочка из моей школы — нам тогда было по семь лет, и девочку эту звали Жаклин Бонд — пряталась, поджидая, когда я пойду домой на ланч, а потом выскакивала из засады и больно била меня между лопатками. Я тогда никак не могла понять, за что она меня бьет, к тому же мне было ужасно обидно, что младшая сестра этой Жаклин, Каролина, смотрит на меня и смеется. До сих пор помню, какие чувства меня в тот момент охватывали: гнев и ощущение полной беспомощности. У меня прямо слов не хватало, чтобы выразить ненависть, которую я питала к этим девчонкам. И, по-моему, в том чувстве не было ровным счетом ничего детского. Даже теперь, семьдесят лет спустя, я хорошо помню и Жаклин, и Каролину, их тусклые, серые, как крысиная шерсть, волосы и костистые некрасивые физиономии со следами кровосмешения (их родители были в довольно близком родстве); и я до сих пор их ненавижу, хотя обе они теперь тоже старухи — если вообще еще живы. Надеюсь, впрочем, что Господь уже прибрал их. Вот ведь что делает с человеком несправедливость! И хотя все это дела давно минувших дней, но в душе моей по-прежнему звучит голос семилетней девочки, которая громко протестует: «Это несправедливо! Несправедливо!» — а ведь с тех пор в моей жизни было столько рождений и смертей, был и закончился брак, были и другие разочарования, и все это кануло в прошлое, утратив свою остроту, почти забыто, а вот той несправедливости я не забыла.

Гнев, охвативший меня из-за того, что Лоррен — как бы между прочим! — жестоко обошлась с бедной полубезумной миссис МакАлистер, не обладал, конечно, той же, давнишней, силой, но, пожалуй, почти приблизился к этой опасной черте, и мне это было крайне неприятно. И бесила меня именно несправедливость подобного отношения, а не что-либо другое — именно то, что и Лоррен, и любой другой член персонала может тешиться уверенностью, что имеет полное право травить и запугивать нас, стариков, совершенно не боясь жалоб с нашей стороны.

Мы, впрочем, предприняли попытку пожаловаться на Лоррен — в тот же день, когда на вечернее дежурство пришла Морин, — к тому времени миссис МакАлистер, совершенно измученная, уже спала у себя в комнате, а Лоррен, естественно, вела себя исключительно хорошо. Крис, специально задержавшийся, чтобы подтвердить наш рассказ, имел вид крайне смущенный и явно чувствовал себя не в своей тарелке.

Лоррен преспокойно пила кофе на кухне для персонала, делая вид, что происходящее ее совершенно не касается. На ее обведенных контурным карандашом губах играла улыбка, и кромка кофейной чашечки была вся испятнана красно-коричневой помадой. Морин из-за конторки в вестибюле строго глянула на Лоррен и перевела взгляд на нас с Хоуп. На Криса она даже не посмотрела и ни слова не сказала по поводу его присутствия.

Мы сообщили, что произошло с миссис МакАлистер. Хоуп, как всегда, держалась спокойно и сухо излагала факты в лучшей своей, прохладно-деловой кембриджской манере, зато я сдержаться не сумела и высказала все свое возмущение.

— Это же просто подлость! — сказала я, глядя, как Лоррен на кухне продолжает преспокойно пить кофе. — Подлость и совершенно излишняя жестокость! Неужели Лоррен так важно, сидит миссис МакАлистер в вестибюле или у себя в комнате? Неужели ей трудно сделать старому человеку крошечное послабление?

— Мне кажется, вы просто недооцениваете все то, чем здесь вынуждена заниматься Лоррен, — упрекнула меня Морин.

— А чем таким особенным она вынуждена заниматься? — возмутилась я. — Да ведь она занимается делом, только когда вы поблизости и можете это увидеть. В остальное время она просто сидит в комнате отдыха, курит и смотрит телевизор.

Но эту тему Морин затрагивать не пожелала.

— Ну-ну, девочки, — она всегда обращалась с нами, как с малыми детьми — с этаким отвратительным, сладеньким превосходством. — Надеюсь, вы мне тут не собираетесь сказки рассказывать? Вы же прекрасно знаете: если не можешь сказать что-нибудь хорошее, лучше вообще ничего не…

— Мы не в детском саду, — перебила ее Хоуп. — И никаких сказок мы не рассказываем. Это отнюдь не пустая болтовня, а жалоба. И если угодно, мы можем изложить ее письменно.

— Ясно. — Выражение лица у Морин было такое, что мне стало абсолютно ясно, каковы на самом деле наши возможности и можем ли мы действительно пожаловаться кому бы то ни было из попечителей «Мэдоубэнк Хоум». — А что мистеру — э-э-э… — здесь понадобилось? — И она уставилась на Криса. — Что он имеет мне сообщить?

Крис объяснил, что тоже случайно слышал весь разговор и считает поведение Лоррен не совсем разумным.

Морин слушала молча, не сводя с него сильно накрашенных, окруженных синими тенями глаз. Когда Крис умолк, она кивнула в знак того, что все поняла, и сказала:

— Хорошо. Предоставьте это мне. Не думаю, что впредь у вас будут возникать еще какие-то поводы для беспокойства.

***

Разумеется, она сказала неправду. Лоррен продолжала вести себя точно так же, оставаясь безнаказанной, — пожалуй, теперь она стала вести себя даже хуже, чем раньше. И мы лишь через некоторое время поняли, какую злобу она на нас затаила. К этому времени она ухитрилась полностью завоевать расположение Морин, выполняя ее многочисленные мелкие поручения и ловко интригуя против тех, кто пытался открыть Морин глаза на реальное положение дел.

У нас стали пропадать вещи. Сперва исчезали мелочи: моя любимая чайная чашка с розовыми цветочками по краю, новые чулки, коробочка турецких сладостей, подаренная Томом, которую я берегла для особого случая.

Вам, разумеется, это может показаться несущественным, но ведь нам здесь, в «Медоубэнк», практически запрещено иметь какие-то личные вещи. То, что мы сумели захватить с собой из дома, было строго ограничено размерами маленького гардероба и тремя ящиками письменного стола, которые есть в каждой комнате. Понимаю, это всего лишь вещи, но здесь так мало предметов, на которых не стоит клеймо «Медоубэнк», что именно личные вещи и есть главное, что напоминает нам, кто мы на самом деле такие.

Я, например, по-прежнему скучаю без своих вещей. Да, конечно, я никак не могла притащить сюда пианино, или свой любимый туалетный столик с зеркалом, или буфет, в котором хранился фарфор моей матери. Но ведь какие-то вещи можно было бы разрешить взять с собой? Я бы взяла свой маленький зелено-коричневый коврик, возможно, кресло-качалку и, разумеется, свою кровать. Может быть, прихватила бы еще парочку картин, чтобы повесить их тут вместо тех отвратительных дешевых репродукций с цветами, которые, похоже, так нравятся здешнему персоналу. Но правила есть правила. Это нам постоянно твердят. Вот только никогда не объясняют, почему эти правила таковы.

Ничего, я как-то обхожусь тем, что есть. Но при этом любая мелочь — ибо, по сути дела, это все, что у тебя есть, — становится чрезвычайно важной; мне было удивительно приятно пить чай из своей собственной, любимой чашки, но теперь приходилось пользоваться здешними чашками, а в них и у чая совсем иной вкус. У него сразу появляется какой-то казенный привкус, чем-то напоминающий тот чай, который мы были вынуждены пить во время войны, — наполовину опилки, наполовину сушеные листья одуванчиков.

Вещи пропадали и у Хоуп. Когда их у тебя так мало, как у нее, это должно быть особенно больно. Однажды она подошла к своему шкафчику и обнаружила, что исчезла заветная коробка из-под обуви, где хранилась тонкая пачечка почтовых открыток от Присциллы. Только тут мы окончательно поняли, что это не обычная для «Медоубэнк» мелкая кража, а нечто личное.

Первым делом мы, естественно, проверили комнату миссис МакАлистер. Но с тех пор, как она узнала о смерти Питера, ее охватила апатия — она теперь часто недомогала, большую часть времени проводила у себя в комнате и почти ни с кем не разговаривала. Мы с Хоуп очень надеялись, что со временем миссис МакАлистер забудет о том неприятном разговоре с Лоррен, как забывает и все остальное, но, как ни странно, на этот раз у нее в памяти удержалось каждое слово Лоррен, хотя обычно в ней мало что задерживалось. Она забывала, что нужно поесть, сменить памперс, посмотреть любимое телешоу, хотя раньше вокруг этих шоу она строила буквально всю свою жизнь. У меня возникло ощущение, будто эта, одна-единственная, открывшаяся, истина — смерть сына — стала для нее событием недавним, а потому особенно болезненным, и заняла в ее душе такое огромное место, что попросту поглотила все остальное.

— Матери не должны переживать своих сыновей, — все повторяла она, стоило Хоуп вкатить мое кресло к ней в комнату. — Знаете, они ведь даже не разрешили мне поехать на похороны! Они с нами здесь обращаются, как в армии, как если бы кто-то пропал без вести во время войны. Слава богу, что ты рядом, Мод. (Это она Хоуп по-прежнему Мод называла.) Теперь-то уж им придется меня отпустить! Ведь ты приехала и скоро заберешь меня домой.

На это Хоуп всегда отвечала:

— Домой нам с тобой, дорогая, пока еще рано, — и тут же снова выкатывала мое кресло из комнаты миссис МакАлистер.

Так что, по сравнению с тем горем, что выпало на долю миссис МакАлистер, пропажа всяких обломков и осколков нашей прежней жизни казалась сущим пустяком. В общем, мы решили до поры до времени не обращать на это внимания — тем более мы совершенно точно знали, что миссис МакАлистер не имеет к этим кражам ни малейшего отношения.

Разумеется, никаких конкретных доказательств у нас не было, но странное выражение, таившееся в глубине глаз Лоррен, когда она смотрела на нас, занимаясь своими обычными делами, и то, как она с нами разговаривала, — называла нас «дорогушами», но произносила это слово отчетливо жестким, даже презрительным тоном, — и то, как ее пальцы впивались мне в плечо и поясницу, когда она помогала мне приподняться в кресле и пересесть на унитаз, — все это о чем-то свидетельствовало. Я, например, старалась терпеть и вообще не посещать туалет во время ее дежурства, но порой мне все же приходилось прибегать к ее помощи, и в такие моменты ее пальцы совершенно точно знали, куда нажать, чтобы причинить боль, — она искала и нащупывала нервный узел с упорством золотоискателя, мечтающего найти золотую жилу. Иногда, не сдержавшись, я вскрикивала от боли, а Лоррен, разумеется, извинялась, но могу поклясться: про себя она злорадно ухмылялась.

Мы попытались пожаловаться еще раз. И Крис снова пошел с нами, но на этот раз ничего не говорил, просто стоял рядом. Морин выслушала нас со своей обычной искусственной улыбкой и намекнула, что мы постепенно становимся «самую крохотулечку» забывчивыми. Наши доводы — например, исчезновение моей любимой чашки с цветочками, осколки которой обнаружились в мусорном ведре на кухне, — были сочтены недостаточными. Морин заявила, что, возможно, я сама же эту чашку и уронила, а потом совсем об этом забыла. Да и с какой стати, сказала она, Лоррен вообще будет заниматься подобными глупостями? И зачем такой прекрасной девушке, как Лоррен, какие-то старые письма Хоуп?

Тут мы, разумеется, ничего не смогли бы ей объяснить. Но ведь и другие вещи тоже исчезли — тут Хоуп стояла на своем.

— Ценные? — прищурилась Морин.

— Не то чтобы ценные… — Нам ведь не разрешается иметь при себе никаких ценных вещей, хотя у меня кое-что все же припрятано — мои жемчуга, брошка, парочка колец, браслет. Все это зашито в подушку на моем инвалидном кресле.

— Ах, нет… — Морин, казалось, была разочарована. — Но если у вас пропали деньги…

— Нет, — твердо сказала Хоуп. — Я, должно быть, ошиблась.

И, резко развернув мое кресло, она покатила меня прочь. Раньше я, может, и спросила бы у нее, почему она сказала «нет», но теперь я прекрасно знала, что Хоуп, несмотря на свою слепоту, все подмечает гораздо лучше меня. Значит, ей, скорее всего, удалось уловить в интонациях Морин нечто такое, что сильно ее встревожило.

Я, конечно, тоже замечала, что Морин следит за Крисом. Я знала также, что она здорово его недолюбливает, но мне и в голову не приходило, что она может подозревать в этих кражах именно его. Однако ему это было давно известно, потому-то он во время этого разговора и вел себя так тихо, а в последующие дни старался держаться от нас подальше — чувствовал, что мы своими заявлениями можем вновь привлечь к нему внимание Морин — а также к его криминальному прошлому. Лоррен, кстати, тоже это прекрасно понимала — не прошло и недели, как она окончательно обнаглела. У Хоуп пропали ее любимые духи, а у меня с кровати исчезла подушка с надписью «Лучшая в мире подушка от моей бабушки». Лоррен знала: жаловаться мы теперь не станем, потому что своими жалобами можем навлечь крупные неприятности на голову нашего друга.

Затем мы заметили, что Морин стала появляться в «Медоубэнк» все реже и реже. У нее масса всяких административных нагрузок — так объяснила нам ее отсутствие Лоррен. Еще она сказала, что теперь Морин будет часто отсутствовать, а значит, руководство персоналом и поддержание общего порядка лягут на ее, Лоррен, плечи. Жизнь в «Медоубэнк» вдруг стала меняться с поистине ужасающей быстротой: теперь здесь все происходило по правилам, установленным Лоррен.

Все наши маленькие привилегии неожиданно оказались урезаны. Те из нас, кто строго соблюдал правила, пользовались благосклонностью Лоррен, все остальные мгновенно попадали под прицел ее особого внимания. Так, например, цветы, которые принес мне Том, тут же из моей комнаты удалили «из соображений гигиены», а у Хоуп конфисковали кассетный проигрыватель «в связи с возможностью короткого замыкания», Криса понизили в должности — с должности медбрата (правда, неофициальной) его перевели в мойщики окон и, по сути дела, сделали мальчиком на побегушках, кроме того, ему было строго запрещено «сплетничать с резидентами» (то есть с нами).

Вскоре после этого был обнаружен очередной тайник под матрасом у миссис МакАлистер. Ничего особенно ценного там, разумеется, не оказалось — бисквиты, мыло, игрушки, чулки и столь любимые старой дамой вставные зубы, но Лоррен подняла жуткий шум. В результате миссис МакАлистер было велено отныне большую часть дня проводить у себя в комнате, а персонал получил приказ конфисковать ее собственные зубные протезы и выдавать их ей только во время трапез. Лоррен, правда, постаралась объяснить свои действия в высшей степени разумно: совершенно очевидно, сказала она, что миссис МакАлистер зубные протезы доверить нельзя, ибо она их тут же спрячет, и ей, Лоррен, совершенно не понятно, с какой стати перед каждой трапезой персонал «Медоубэнк» должен часами искать искусственные зубы резидентов. В конце концов, это же просто нелепо — у персонала и без того дел хватает, а этой милой старушке в промежутках между трапезами зубы совсем не нужны.

Не знаю уж, насколько это было разумно, но нам с Хоуп поступок Лоррен показался просто отвратительным. Хоуп, во всяком случае, страшно разозлилась, и я хорошо ее понимала, но к этому времени мы обе уже научились проявлять осторожность. Было ясно, что Лоррен вышла на тропу войны и теперь непременно постарается на чем-нибудь нас поймать, малейшей провокации было бы достаточно, чтобы она смогла обрушить на нас всю силу своего гнева. Так что приходилось терпеть, сперва мы воспринимали эту необходимость стоически, затем — со все растущим ощущением полной собственной беззащитности.

Без поддержки Хоуп я бы, наверное, не выдержала. У Хоуп в душе есть что-то вроде стального стержня, скрытого под ее сдержанными кембриджскими манерами. По вечерам мы уходили в ее комнату (эта комната и от вестибюля, и от Лоррен дальше всех прочих), пили чай из здешних — увы! — приютских чашек и разговаривали. Иногда я читала Хоуп вслух какую-нибудь книгу — у нее много любимых книг, но поскольку она теперь лишилась проигрывателя и уже не могла поставить кассету с аудиозаписью, она пребывала в полной зависимости от меня, — а иногда, перелистывая свои любимые проспекты о путешествиях, с любовью описывала ей всевозможные поездки, которые мы непременно совершили бы вместе, окажись на свободе. Но чаще всего, пожалуй, мы все-таки говорили о Лоррен.

— Самое худшее — это наша полная беспомощность, — заявила в один из таких вечеров Хоуп. — Маленькие дети, правда, тоже беспомощны, но у них, по крайней мере, есть будущее, к которому можно стремиться. У стариков этого нет. Они уже не могут надеяться, как надеются дети, вырасти большими и сильными, чтобы поквитаться с теми, кто их унижал и запугивал. Ведь иного старика стоит только раз хорошенько запугать, и он навеки станет твоим рабом.

Хоуп явно одолевали чрезвычайно депрессивные мысли. А я в очередной раз вспомнила Жаклин Бонд.

— Что с нею случилось? — спросила Хоуп, и я поняла, что она тоже о ней подумала. Такое порой случается, вот и мы с Хоуп, точно старые супруги, всю жизнь прожившие вместе, понимали друг друга без слов.

— Она просто исчезла, — сказала я. — Однажды просто не пришла в школу и больше не появлялась.

— По-моему, это просто замечательно, — сказала Хоуп. — Ее что, исключили?

— Не помню.

Хоуп некоторое время размышляла, а потом сказала:

— Как жаль, что ты ни разу не дала ей сдачи! Это облегчило бы тебе душу. Да и в целом пошло бы тебе на пользу. Однако… — и тут на лице ее появилась редкая, но поистине очаровательная улыбка, — для небольшого катарсиса никогда не бывает слишком поздно. Или ты со мной не согласна?

Я, разумеется, была согласна, но совершенно не понимала, как мы можем это устроить. Ясное дело, жаловаться Морин смысла не было, тут явно требовалось иное, причем сильнодействующее, средство. Но что мы могли сделать?

В течение нескольких дней мы рассматривали различные возможности мести. Если бы Крис был поблизости, он бы сразу это заметил и сказал: «Эй, Буч! Вы никак побег из тюрьмы планируете?» Но Криса Лоррен окончательно прижала, удалив на самую периферию, и он отлично понимал: один крохотный шажок в сторону, и она его попросту выгонит. Я видела в его глазах этот страх, когда по утрам он приносил Лоррен чай, он даже ходить стал иначе — осторожно.

Но мы продолжали строить коварные планы. Однажды мы прочли в какой-то старой газете о пенсионере, который ухитрился, держа сотрудников на мушке, обчистить несколько почтовых отделений, даже не прикрывая лица, и никто ни разу ни малейшего сопротивления ему не оказал. Для большинства этот старик в бейсболке, с замотанной шарфом шеей выглядел совершенно безобидно, да и кто, в конце концов, станет подозревать какого-то пенсионера?

— Ты должна запомнить, Фейт: у нас будет только один шанс, — как-то вечером сказала мне Хоуп — мы как раз сидели у нее в комнате. — Если мы хоть в чем-нибудь ошибемся, это сразу насторожит Лоррен, и уж тогда она нам покажет! Любой наш план должен быть осуществлен быстро, чисто и решительно. — Это она сказала тоном истинного кембриджского профессора. — И непременно прилюдно, — прибавила она. Потом сделала паузу, запила свои слова чаем и повторила: — Самое главное — именно прилюдно!

Все это прекрасно, думала я, только где их взять, этих людей? Мы и сами старались лишний раз не выходить из своих комнат, остальных «резидентов» мы видели разве что во время трапез, которые теперь стали на редкость скучными и неаппетитными, ну и еще, пожалуй, во время ежемесячных медицинских осмотров, проходящих под руководством одной из медсестер. Новости из внешнего мира мы получали исключительно благодаря Тому, Крису да нашей парикмахерше (у нее для обитателей дома было три варианта одобренных начальством причесок, похожих, как три капли воды, и целый перечень всяких малопривлекательных услуг вроде удаления мозолей или лимфатического дренажа). В январе, правда, у нас всегда бывает День открытых дверей, но миссис МакАлистер так стремительно дряхлела, что теперь запросто могла не протянуть и месяца, не говоря уже о годе.

Мы прикидывали так и сяк, но ни одной стоящей идеи в голову не приходило. Приближалась Пасха. Лоррен устроила небольшую вечеринку, чтобы отпраздновать свое повышение по службе: ее назначили на должность помощника инспектора. После этой вечеринки любые передвижения обитателей дома престарелых она практически свела на нет — для любой отлучки, даже самой незначительной, требовалось заполнять длиннющие бланки и писать заявление, были также введены особые часы для посещений и запрещены все наши любимые телепередачи на основании «полного несоответствия режиму».

И тут меня наконец осенило. Вообще-то, сказать по совести, эта мысль зародилась у меня уже давно, но я и представить себе не осмеливалась, что ее можно как-то воплотить в жизнь. Теперь вся надежда была только на Хоуп с ее умом и спокойствием, с ее дикцией, как у диктора Би-би-си, с ее свирепым чувством независимости. Но в последнее время моя Хоуп стала как-то увядать. Не так, конечно, как бедная миссис МакАлистер, и не так, чтобы это заметили все остальные, но я-то замечала. Она, конечно, по-прежнему держалась в высшей степени достойно, по-прежнему спокойно разговаривала с миссис МакАлистер, которая все называла ее Мод и плакала у нее на плече. Хоуп всегда заботилась о своем внешнем виде, никогда не слонялась днем в халате, как делают очень многие здешние обитатели, и сейчас вела себя точно так же, но я-то видела, что ей, моей старой подруге, чего-то не хватает — возможно, прежней искорки, веселого бунтарского проблеска в душе.

А потом это случилось. В тот день я смотрела, как Крис монтирует новую противопожарную защиту (Лоррен в очередной раз застигла мистера Баннермана за курением в туалете). Морин была на месте, так что Лоррен вела себя лучше некуда, зато Крис совсем притих: работал молча, на меня не глядел и даже не насвистывал. Обычно за работой он что-нибудь рассказывает — о футболе, о какой-нибудь интересной телепередаче, о своей маленькой дочке Джемме, о своей теще, о бывшей жене, о своем садике и о том, как проводит вечера с другими парнями. Но сегодня над ним прямо-таки нависла тень Лоррен, и он виновато вздрогнул, когда я предложила:

— Выпейте чаю, Крис, вы ведь за весь день даже не передохнули ни разу.

— Извините, Буч. — Прозвучало, почти как прежде, но я хорошо его знала и понимала, что это далеко не так. — Работы полно. Надо еще эту штуковину проверить, когда закончу.

— Это что, определитель уровня задымления?

— Именно.

— Отлично! И обязательно проверьте комнату отдыха для персонала, — подсказала я ему.

Он только усмехнулся, и я поняла: обязательно проверит. Лоррен обожала сигареты «Silk Cuts», и можно было спорить на что угодно — сколько бы ограничений начальство ни вводило, она от этого удовольствия ни за что не откажется. Что же касается нас, обитателей дома престарелых, то если бы Лоррен могла установить некие детекторы удовольствия в каждой комнате, она, несомненно, давно бы уже их установила и мгновенно пресекала бы любую попытку «резидентов» получить хотя бы самое маленькое удовольствие. Примерно так я и сказала Крису, и улыбка у него на лице сразу стала шире.

— Вам-то хорошо, Буч, — сказал он. — А я и пикнуть не смею. — И именно тогда, в ту самую минуту, когда он произнес «не смею», меня и осенило.

Наши попечители (большие любители всяких правил и предосторожностей) требовали, чтобы по крайней мере два раза в год в «Медоубэнк Хоум» проводились занятия по противопожарной безопасности и люди учились соблюдать дисциплину. Как в школе, ей-богу! Воет сирена, мы выходим и строимся на лужайке, а кто-то из персонала вводит специальный код в систему оповещения, чтобы к нам и впрямь не пожаловала пожарная бригада, затем двое дежурных обегают весь дом, проверяя каждую комнату, — не остался ли там кто-нибудь, и все это время Морин стоит рядом с нами и таким тоном всех «ободряет» («Ну-ну, дорогуша, не надо паниковать. Это же просто учения, вы что, не помните? Я же сказала: ЭТО ПРОСТО УЧЕНИЯ!»), что смятение вокруг нее растет, как груда опилок возле работающей циркулярной пилы.

Нет, это же действительно просто смешно! Сколько бы она ни предупреждала, кто-нибудь обязательно что-нибудь забудет, или просто не наденет вовремя слуховой аппарат и ничего не услышит, или ему понадобится в туалет (а в нашем возрасте, моя милая, на это требуется время!), или просто не захочет выходить на улицу, потому что смотрит телевизор. В прошлом году, например, потребовалось почти полчаса, чтобы полностью очистить помещение — и это при максимальных усилиях всего персонала. А потом выяснилось, что дежурный забыл ввести нужный код, и к нам, естественно, прибыла не только полиция, но и пожарная бригада, а потом нам еще пришлось выслушать целую лекцию из уст разъяренной, но продолжавшей сюсюкать Морин, которая без обиняков заявила, что, если бы это был настоящий пожар, все мы непременно сгорели бы заживо.

Теперь, после установления новых противопожарных детекторов, Морин наверняка должна была устроить очередную учебную тревогу. И я предполагала, что Лоррен будет даже настаивать на этом — еще бы, для нее это отличная возможность продемонстрировать Морин, каким авторитетом она пользуется у резидентов, а заодно и причинить несчастным резидентам как можно больше всяческих неприятностей и неудобств. В таких обстоятельствах мы могли бы действовать именно прилюдно, думала я, а когда вокруг воцарятся шум и суматоха, нам с Хоуп, возможно — всего лишь возможно, — удастся использовать наш последний и единственный шанс…

Тем же вечером я подробно изложила Хоуп свой план. Она весь день пробыла с миссис МакАлистер, которая чувствовала себя как-то особенно плохо; я заметила, что постоянное напряжение уже начинает сказываться на Хоуп, хотя она по-прежнему была спокойной и терпеливой. К счастью, Лоррен в тот вечер не дежурила, за конторкой сидела эта невнятная Клэр, которая неустанно жевала жвачку и с увлечением читала журнал «Гудбай!», так что мы провели время максимально приятно, изучив целую пачку рекламных проспектов (всю ту неделю, прикладывая максимум воображения, мы рассматривали возможность путешествия по Италии) и закусив парочкой бисквитов, тайком вынесенных с кухни.

— Ну, куда сегодня отправимся? — спросила Хоуп, потягиваясь так, что спина хрустнула.

— По-моему, неплохо было бы в Рим?

Она покачала головой и сухо заметила:

— Нет, старины мне сегодня и так хватило с избытком. Давай лучше что-нибудь… пасторальное. — И я была вынуждена предложить иной маршрут: Лондон — Париж — Милан — Неаполь, а оттуда на корабле к островам: Сицилии, Устике, Пантеллерии с их апельсиновыми рощами, с их ярким утренним туманом, просвеченным солнцем, с их сочными маслинами и солеными лимонами, вкусными тостами с анчоусами и чудесным пьянящим вином, с их стройными гибкими молодыми мужчинами, обладающими поистине героической красотой, с их снежно-белыми цаплями, летящими по сказочно прекрасному небу… Да, именно так мы с ней обычно и путешествуем, и я уже достигла такого мастерства в описании различных мест, что Хоуп говорит, будто видит все это столь же отчетливо, как и я. Вряд ли мы когда-нибудь действительно отправимся в эти далекие страны, но мечтаем о них. Да, мечтаем!

Хоуп лежала на кровати, прикрыв глаза, и наслаждалась одним из лучших моих описаний сицилийского заката, а также воображаемым бокалом чудесного красного вина.

— Вот это жизнь, — сказала она, но таким усталым голосом, что я встревожилась. Обычно она с большим энтузиазмом и отменным чувством юмора включается в нашу маленькую игру, изобретая самые невероятные подробности, чтобы меня повеселить (молодых людей, купающихся голышом, на каком-нибудь пустынном пляже; толстую женщину, парящую на акваплане под звуки духового оркестра, исполняющего марш Сузы[102]). Но сейчас Хоуп лежала какая-то безучастная, напряженная, без улыбки, словно ей очень хотелось бы оказаться там, но я знала: она думает о Присцилле и о коробке с открытками от нее — об этой последней разорванной ниточке, которая связывала ее с дочерью, исчезнувшей в далекой стране.

— По крайней мере, теперь я знаю, что с ней все более-менее в порядке, — говорила Хоуп, получая от Присциллы очередную открытку, хотя приходили они, к сожалению, не слишком часто. — Только представь себе: а если бы я вообще ничего о ней не знала? Если бы я потеряла ее, как миссис МакАлистер — своего Питера…

Да ты и так ее уже почти потеряла, думала я. Эту эгоистичную, глупую Присциллу, слишком поглощенную собой и своими делишками, чтобы подумать о ком-то еще.

— А знаешь, ей ведь становится все хуже, — сказала Хоуп, имея в виду миссис МакАлистер. — Сегодня это было как-то особенно заметно. Она постепенно сдает, бедняжка.

— Ничего, может, пока и не сдаст… — пробормотала я, думая о своем плане, о связанном с ним риске, о том, сколько нам потребуется времени, чтобы все это осуществить, и о том, чего мы лишимся, если из этого ничего не выйдет. Но сердце мое радостно билось, у меня даже дыхание перехватывало, лет шестьдесят назад такие же ощущения вызывали у меня танцы.

Хоуп, разумеется, тут же почувствовала мое волнение.

— Что с тобой такое? — спросила она и села на кровати. — Ты явно думаешь о чем-то другом.

И я стала излагать ей свой план. Мало-помалу ее лицо стало меняться, черты вновь обрели четкость — словно изображение в «Полароиде» или отражение на поверхности успокоившейся воды.

— Ну? — спросила я. — Как ты думаешь? Может из этого что-нибудь выйти?

— Да, Фейт, — с серьезным видом кивнула Хоуп. — Я думаю, вполне может.

Как я и предполагала, уже на следующее утро Лоррен объявила пожарную тревогу. Мы с Хоуп не спали почти всю ночь — разговаривали, строили планы; точно шкодливые школьницы, мы положили под одеяло подушки, чтобы казалось, будто на кровати кто-то спит, — это на случай, если кто-нибудь (Лоррен, кто же еще?) подойдет к дверям и заглянет в глазок.

Итак, самым что ни на есть официальным тоном Лоррен объявила, что сегодня ровно в два часа дня будет учебная пожарная тревога. Тут же послышались горестные стоны — как раз в два часа большинство обитателей дома слушали «The Archers».[103]

Лоррен с укоризной оглядела присутствующих (мы-то с Хоуп догадывались, что она все это специально затеяла) и разразилась небольшой лекцией о том, как мы эгоистичны, как много она для нас делает, будучи, по сути дела, единственным человеком, который по-настоящему о нас заботится, как она, не жалея сил, старается обеспечить нашу безопасность и защитить от дыма и огня в случае пожара, вызванного неполадками в электропроводке.

— Морин мне рассказывала, как плохо вы вели себя в прошлый раз, когда была объявлена учебная тревога, — продолжала она. — Надеюсь, сегодня вы постараетесь и в течение максимум десяти минут покинете здание. Иначе… — И тут она одарила нас этой своей улыбочкой — сплошные зубы и фальшь, — я приму определенные меры. — Типичная фраза Лоррен — если у нее вообще было хоть что-то свое, — и при этом она выразительно посмотрела на Криса.

Мы с Хоуп отлично поняли, что она этим хотела сказать: Лоррен постоянно искала повод, чтобы хорошенько проучить Криса за то, что он нас поддержал, когда мы с Хоуп пожаловались насчет того, что Лоррен грубо обошлась с миссис МакАлистер. Видно, и Крис это понимал, но он лишь крепче сжал губы и отвернулся. Десять минут — но это же абсолютно невозможно! И Лоррен должна это знать!

Я посмотрела на Хоуп, которая улыбалась с самым невинным видом, и на миссис МакАлистер, утонувшую в одном из медоубэнкских кресел, — без вставных зубов лицо у нее казалось совсем крошечным и выжатым, как лимон.

— Итак, я рассчитываю, что все, способные самостоятельно передвигаться, в первые же пять минут выйдут из здания, — бодрым тоном продолжала Лоррен, — а мы поможем остальным, как и в прошлый раз. Но предупреждаю: я не желаю видеть, как вы тащите с собой свои сумки, баулы, пальто и бог знает что еще. Все личные вещи оставьте у себя в комнате. Вы меня слышите? У себя в комнате. Не беспокойтесь, это не настоящий пожар, так что ваши вещи будут в полной безопасности.

Я подавила усмешку. Конечно, ноги у меня никуда не годятся, зато голова пока что в полном порядке. Я успела перехватить ее взгляд, исподтишка брошенный на меня и мое инвалидное кресло, и сразу поняла, что у нее на уме. Я невольно поправила под поясницей маленькую гобеленовую подушечку, в которую были зашиты те немногие ценности, что у меня еще остались.

Ничего особенного, как вы понимаете. Несколько украшений, слишком хороших, пожалуй, чтобы носить их каждый день, — я храню их для маленькой дочки Тома, — и тонкая пачка банкнот (нам не полагается держать деньги при себе, но так приятно иметь возможность время от времени воспользоваться ими по своему усмотрению). Здесь, в «Медоубэнк», сохранить что-либо в тайне практически невозможно, и я полагаю, что большинство резидентов и сиделок знают о моей «сокровищнице», но, разумеется, делают вид, что ничего не замечают. Да и, в конце концов, что плохого в том, что такая старуха, как я, не хочет расставаться со своими старыми украшениями и малой толикой денег?

Лоррен — это, конечно, дело другое. Я и раньше замечала, как она поглядывает на мое инвалидное кресло, но рассмотреть мою подушечку поближе ей так ни разу и не удалось. И вот, пожалуйста, ей представляется отличная возможность. Во время пожарной тревоги — хотя это, на мой взгляд, довольно плохо замаскированный предлог, — люди будут вынуждены все свои личные вещи оставить в комнатах, и маленькие глазки Лоррен прямо-таки загорелись при мысли, что наконец-то ей удастся прикарманить что-нибудь стоящее.

— Когда все построятся снаружи, мы с Крисом проверим здание. И пока все не будет проверено, вы должны оставаться на месте. — На этом Лоррен закончила и вручила Крису связку ключей.

Кстати, это тоже вполне в ее духе. В остальное время Криса она практически не замечает, но сейчас, задумав воровство, решила: вот подходящий козел отпущения, пусть будет рядом, если что-то пойдет не так, на него потом будет очень удобно все свалить, если кто-то пожалуется, что у него пропали ценности.

Хоуп нашла мою руку и коротко ее пожала. Рядом со мной миссис МакАлистер что-то беспокойно бормотала себе под нос и кивала своей старой головой, словно подтверждая свои слова. Свободной рукой я взяла ее за руку и почувствовала, как она благодарно, точно испуганный ребенок, стиснула мою ладонь.

— Что происходит, Мод? — шепотом спросила она, глядя на меня и моргая покрасневшими веками.

— Ничего страшного, все нормально, — ответила я ей, надеясь, что так и есть.

То небольшое время, которое нужно было прожить до двух часов, показалось нам вечностью. От нас потребовалось все наше терпение, чтобы делать вид, будто ничего особенного случиться не должно. Морин приехала в двадцать минут второго и тут же устроилась у себя в кабинете с чашкой кофе и сигаретой. К ней присоединилась Лоррен. Сквозь стеклянную дверь мне было видно, как они разговаривают и смеются, точно две старые закадычные подружки. Один раз, правда, они дружно высунулись оттуда и посмотрели в нашу сторону, несомненно, разговор у них в эту минуту шел о нас с Хоуп, но я притворилась, что ничего не замечаю, и они снова скрылись в комнате.

Двадцать минут мы с Хоуп играли в шахматы (она всегда выигрывает!), а потом просто ждали в общей гостиной, отклонив предложение Криса попить чаю (я бы с удовольствием это предложение приняла, но в моем возрасте любая непредусмотренная расписанием необходимость посетить туалет — особенно если она возникнет в самый критический момент! — может привести к несчастью). Я делала вид, будто внимательно слушаю какую-то радиопередачу, и очень старалась не волноваться. Я прекрасно понимала, сколь многое будет зависеть от того, захочет ли Крис нам помочь, но решила рискнуть и не стала ничего рассказывать ему заранее — ему действительно очень нужна была эта работа, и он в последнее время старался вести себя крайне осторожно и ничем начальство не раздражать.

Наконец началось — как раз в тот момент, когда зазвучала основная музыкальная тема «Арчеров», — и я почувствовала, как меня захлестнула жаркая волна возбуждения, столь мощная, что в ней почти растворился весь мой страх. Жутко завыла сирена, я даже зубами скрипнула. «Пора, Хоуп», — шепнула я, и она встала, нащупав ручки моего инвалидного кресла.

Я не сводила глаз с двери в офис. Та по-прежнему оставалась закрытой. Морин и Лоррен явно не спешили. Ну что ж, мне это только на руку. Так или иначе, Морин здесь и собирается наблюдать за происходящим, хотя вряд ли сама станет принимать в этом активное участие, а Лоррен слишком поглощена мыслью о сохранении собственного достоинства, чтобы ее тревожило, как пройдет процесс эвакуации стариков. Пусть об этом думают ее помощники — сегодня их было трое: Крис, Дениза и Печальный Гарри.

Десять минут, так она сказала? По моим прикидкам, это должно было занять все двадцать. В общем, вполне достаточно, чтобы Лоррен успела хорошенько порыться во всех комнатах.

Крис осуществлял общее наблюдение за порядком. Если он и нервничал, то нам этого не показывал. И голос его звучал приятно — громко, но отнюдь не пронзительно, и в нем не слышалось тех оскорбительных, начальственных ноток, которые мы так часто слышали у Лоррен и некоторых других девушек.

— Так, ребята, все вы прекрасно знаете, как себя вести во время учебной тревоги, так что спокойненько выходим на лужайку. У нас десять минут — денек чудесный… миссис Банерджи, вы уверены, что вам понадобится третье пальто? Идемте, миссис Суотен! Если вам кажется, что это чересчур громко, послушайте хоть разок, как играет группа «Металлика» в Уэмбли. Сюда, все сюда! У нас всего десять минут! Нет, не надо так спешить, дорогая, я вас перенесу через порог — правда, звучит сексуально? — В общем, Крис нес всякую чушь, и почти все это понимали. Но, как бы то ни было, это была явно успокоительная чушь, на нее положительно реагировали даже самые старые, совсем растерявшиеся и плохо соображающие, так что все обитатели дома — разумеется, те, что могли ходить, — понемногу двигались к широко распахнутым дверям на голос Криса.

Согласно нашему плану, я со своим инвалидным креслом должна была где-нибудь застрять, а стало быть, и Хоуп тоже вынуждена будет задержаться, мы собирались выждать, пока все остальные не покинут здание и кто-нибудь из освободившихся сиделок не придет за Хоуп и не выведет ее наружу. В общем, мы приказаниям Лоррен не подчинились, и, как только Крис перестал смотреть в нашу сторону, Хоуп быстро и уверенно развернула мое кресло и покатила его в обратную сторону.

В коридоре за две двери до входа в мою комнату, слева, находился вентиляционный шкаф, который заодно использовали для проветривания постельного белья. Там было множество полок, на которых стопками лежали простыни, одеяла и подушки. И Хоуп остановилась у дверей этой кладовой, а не покатила мое кресло прямиком в мою комнату.

Я посмотрела направо и налево, но никто за нами не следил. Крис стоял у выхода из здания, окруженный толпой резидентов. Часть стариков Дениза пыталась построить на лужайке. Печальный Гарри объяснял Поляку Джону, почему с учениями нельзя было подождать до конца программы «Арчеры», а миссис МакАлистер растерянно слонялась по холлу и жалобно вопрошала: «У нас что, пожар?» — пока кто-то (это был мистер Браун) не взял ее за руку и не вывел на крыльцо.

— Путь свободен, — сказала я, и Хоуп втолкнула меня в вентиляционный шкаф вместе с инвалидным креслом и всем прочим. Затем помогла мне выбраться из кресла на кипу одеял (я и сама это могла бы сделать в случае чего, руки-то у меня еще сильные) и, с трудом развернув кресло в узком проходе между стеллажами, направилась к двери.

— Еще две двери справа, не забудь, — прошептала я ей вслед.

Хоуп одарила меня ледяным кембриджским взглядом.

— Ты полагаешь, у меня старческое слабоумие? — сказала она. — Да я в этом доме ориентируюсь лучше, чем ты. — И она весьма ловко выкатила мое кресло — вместе с гобеленовой подушечкой и всем прочим — из вентиляционного шкафа и закрыла за собой дверь. Все эти действия заняли у нас не более пяти минут — мы уже не такие быстрые, знаете ли, но, в конце концов, до цели добраться все-таки можем, — и я надеялась, что теперь в вестибюле более или менее пусто.

Теперь в здании могли остаться только те, кому требовалась помощь, чтобы выйти наружу, — в том числе и мы с Хоуп, такие всегда терпеливо ожидают, пока кто-нибудь их проводит или даже вынесет к месту сбора на лужайке. Лоррен была ответственной дежурной, Морин наблюдала, как проходит эвакуация из здания, а остальным полагалось рысью бегать по комнатам, проверяя, не забыли ли кого, или, может, кто-то недослышал, или кому-то срочно понадобилось в туалет.

Сирена — это электронное устройство испускает прямо-таки жуткий вой, совсем непохожий на благородный звон пожарного колокола, — наконец умолкла. В коридоре послышалось шарканье ног, потом я узнала знакомый стук высоких каблуков и затаила дыхание — по всем правилам Лоррен должна была проверить не только жилые комнаты, но и заглянуть в кладовые и в стенные шкафы, но я рассчитывала, что Хоуп сумеет ее отвлечь.

Отлично! Как раз вовремя! Голос Хоуп — приглушенный и неестественно раздраженный — был слышен даже сквозь плотно закрытые двери.

— Боже мой, вы-то что здесь делаете?! — завизжала Лоррен. У меня даже в ушах закололо.

— Лоррен? Это вы? У нас что, пожар? — «растерянно» спрашивала Хоуп, она делала это так похоже на миссис МакАлистер, что я даже губу закусила, чтобы не расхохотаться.

— Нет, конечно, глупая вы женщина… а где санитар?… Ладно, идемте со мной, — сказала Лоррен нетерпеливо, и я снова услышала стук ее высоких каблуков, удаляющийся в сторону вестибюля, и более мягкие шаги Хоуп, которую она вела за руку.

Я улыбнулась. Тем лучше. Лоррен понадобится, по крайней мере, пара минут, чтобы вывести Хоуп наружу. А может, и больше. Хоуп понимает, что должна постараться задержать Лоррен как можно дольше, и я очень на нее рассчитывала. Ничего, выдумки у нее хватает. Значит, теперь Криса пошлют проверять помещения — хорошо бы успеть перехватить его до возвращения Лоррен! — и тогда уж я непременно заставлю его меня выслушать.

Хорошо бы успеть. Цепляясь за полки, я подползла ближе к двери и, балансируя на стопке простыней, ухитрилась приоткрыть дверь и при этом не свалиться на пол. Я осторожно выглянула в коридор. Там не было ни души.

Я тихонько окликнула:

— Крис? Вы здесь?

Никто мне не ответил. Интересно, как долго Хоуп сможет морочить Лоррен голову, прежде чем та заметит мое отсутствие? Я снова попыталась позвать Криса, и на этот раз до меня донесся звук шагов — издали, из раздевалки, находившейся за холлом, но на этот раз это были не туфли на каблуках, а, скорее всего, кроссовки, — кто-то быстро и почти неслышно приближался к моему убежищу.

— Крис! — Я высунулась из кладовки и помахала ему рукой, уже через секунду он подбежал ко мне и с тревогой спросил:

— Господи, Буч, что с вами? Вы не ушиблись?

— Сюда. Скорей. Пока она не вернулась.

Несколько мгновений он колебался.

— Пожалуйста, Крис!

Он быстро глянул в оба конца коридора. Потом вздохнул — ладно, мол, — и шагнул в стенной шкаф.

— Знаете, Буч, если вам так уж хотелось меня завлечь, есть и куда более простые способы! А в чем, собственно, дело?

Я постаралась поскорее все ему объяснить, но, как только добралась до того, какую роль должен сыграть он сам, он покачал головой и сказал:

— Ох, нет! Если я это сделаю, мне конец.

— Вам все равно конец, — сказала я и поведала ему о происках Лоррен и о драгоценностях, зашитых в гобеленовой подушечке.

— Нам обоим конец — и вам, и мне, — сказал Крис, когда я закончила. — Вот только вы-то слишком старая, чтобы вас в тюрягу упечь, а мне теперь достаточно просто чихнуть… — Он помолчал, насторожив уши, а потом прошептал: — Ничего. Еще не поздно. Я просто вынесу вас наружу и скажу Лоррен, что вам в туалет понадобилось. Тогда ни у вас, ни у меня никаких неприятностей не будет. Да она теперь и не осмелится рыться в ваших вещах…

— Осмелится, — сказала я. — Она уже много раз это делала.

— Нет, правда, Буч…

— Вы же прекрасно знаете, что она делает это постоянно. Она занимается воровством с тех пор, как здесь появилась. Что, я не права?

Крис отвернулся и не ответил.

— Разве я не права, Крис? — Молчание. — Права. И вы это знаете. Как знаете и то, где Лоррен хранит украденные вещи. Верно ведь? Да, Крис?

Крис вздохнул.

— Это что? — спросил он. — Допрос? Или судебное расследование?

— У наш швои шпособы ешть, — прошепелявила я, подражая (причем, как мне казалось, очень неплохо) мистеру Брауну.

Крис только головой покачал. Потом неохотно улыбнулся. Но в глаза мне смотреть по-прежнему избегал.

— Нужно как-то противостоять тем, кто пытается вас запугать, — сказала я. — Нельзя же все время их избегать, надеясь, что им все это надоест и они оставят вас в покое. Они никогда этого не сделают. Им это не по нутру, так что они будут еще сильнее угнетать вас. Вам, Крис, с самого первого раза не следовало ей это спускать. Да и мы бы за вас заступились — мы ведь на вашей стороне. А теперь она думает, что вы целиком в ее власти, уверена, что вы сделаете все, что она захочет. Но ведь вы не такой, как она, правда, Крис? Я же вас знаю. И никакой вы не вор.

При этих словах он резко обернулся, и на его обычно открытое лицо словно мрачная туча набежала.

— Да нет, я как раз вор и есть, — ровным голосом сказал он. — И вы это прекрасно знаете. Как и она…

— Чушь, — возразила я. — Нельзя судить человека за ошибки, которые он совершил давным-давно.

— Так как же, черт побери, тогда вы его судите? — заорал Крис, уже не заботясь о том, слышит его кто-нибудь или нет, таким разгневанным я его никогда раньше не видела. О нет, не я вызвала его гнев — я видела это по его глазам. Скорее он злился на себя самого, а может, на тот мир, который низводит людей до странички в файле, до одного из имен в черном списке…

— Крис, — сказала я, — я вообще вас не сужу. — И в тишине, которая за этим последовала — и длилась достаточно долго, — он просто сидел на стопке полотенец, закрыв лицо руками и тяжело дыша, но не говорил ни слова, так что я начала беспокоиться и, осторожно коснувшись его плеча, спросила, все ли с ним в порядке.

— Все ли со мной в порядке? — каким-то странным тоном переспросил он и посмотрел на меня. — Да, конечно. У меня все просто отлично! — И он рассказал мне то, о чем я и раньше подозревала: — Вы были правы: я действительно знаю, где она все это прячет. Она прячет украденное прямо у меня под носом. Так она наказывает меня за то, что я тогда поддержал вашу жалобу — ну, помните ту историю с миссис МакАлистер?

— Но если вы мне сейчас поможете, — я снова взялась за свое, — мы сумеем поймать ее с поличным. И больше от нее никому из нас никаких неприятностей терпеть не придется.

Он с горестным видом посмотрел на меня.

— Я же вам еще не сказал, где она все это прячет.

— Где? — спросила я.

— В раздевалке. В моем шкафчике.

Ага. Ну, еще бы! Об этом я как-то не подумала. Ведь у Лоррен есть ключи от всего в доме, и она легко может открыть любой шкафчик в раздевалке персонала. Ей ничего не стоит спрятать любую украденную вещь, а еще легче подложить эту вещь в шкафчик Криса, чтобы потом, в случае чего, обвинить его в краже…

— Конечно. Именно это она и сделает, — подтвердил мои соображения Крис. — Ей же до смерти хочется, чтобы я перешел запретную черту. Она загнала меня в угол, Буч. Она прекрасно знает, что я не могу все время следить за своим шкафчиком. Так что достаточно устроить маленькую проверку…

Мы оба снова надолго замолчали. Где-то вдали, в коридоре, послышался стук каблучков Лоррен.

— Вот и она, — уныло сказал Крис. — Время вышло.

Как я уже говорила, у меня теперь совсем мало личных вещей. Личные вещи — даже такие тривиальные, как любимая книжка, или чашка, или коробка со старыми фотографиями, — для нас ценны вдвойне именно потому, что их у нас почти нет. А те украшения, которые я спрятала в гобеленовой подушечке, — жемчуг, подаренный мне на юбилей (искусственно выращенный, конечно, но я его очень люблю), маленькая золотая брошка моей матери, обручальное кольцо, которое больше не налезает на мои опухшие пальцы, — мне не просто дороги в обычном смысле этого слова. Это все, что у меня осталось от прошлой жизни, это, если угодно, доказательство того, что я вообще жила на свете. Мне всегда хотелось сохранить эти вещички — для Тома, для его детей, но главным образом, чтобы сберечь некую часть самой себя, сохранить ее в тайне от других, в полной неприкосновенности, а это очень трудно в таком месте, где царит равнодушие, где в любой момент грозит грубое вмешательство в твою личную, даже интимную, жизнь.

Но вещи, даже самые дорогие для тебя, — это, в конце концов, всего лишь вещи. Если мы попытаемся вывести Лоррен на чистую воду, я сохраню свои драгоценности, но потеряю друга. А если я чему и научилась в «Медоубэнк», так это тому, что хороший друг куда дороже жемчуга.

Я улыбнулась Крису.

— Пошли, — сказала я. — Наши десять минут, наверное, почти истекли.

Он выглядел удивленным.

— Значит, вы хотите дать ей возможность взять ваши украшения и остаться безнаказанной?

— Не тревожьтесь, — я пожала плечами. — Это в основном безделушки.

Он почти улыбнулся.

— Буч, — сказал он, — мне и в голову не приходило, что такая достойная старая дама, как вы, способна так беззастенчиво лгать.

Я посмотрела на него насмешливо.

— Ладно, хватит мне льстить. Берите меня на руки и несите отсюда.

И он подхватил меня на руки — с невеселым видом, но очень легко — и понес по коридору. Разумеется, мы сразу же увидели Лоррен, проверявшую двери спальных комнат. Она была всего в двух шагах от моей двери и, увидев меня, посмотрела на нас так, словно яд вот-вот брызнет у нее из глаз.

— Это еще что такое? — с раздражением спросила она.

Крис нервно на нее глянул.

— Извините, — сказал он. — По-моему, Фейт слегка растерялась и ошиблась дверью. Вот я и несу ее на улицу, правильно?

Лоррен обдала его презрением и ледяным тоном велела:

— Поспеши. Ты мне здесь нужен.

Крису понадобилось секунд тридцать, чтобы вытащить меня наружу. Остальные были уже там — стояли или сидели на траве. Миссис Суотен громко жаловалась на неудобства, Морин посматривала на часы, Хоуп подбадривала миссис МакАлистер.

— Я должен идти, Буч, — вот и все, что успел на бегу бросить мне Крис, прежде чем вернуться в здание, на ремне у него звенели запасные ключи.

Я видела, как Хоуп повернула ко мне напряженное лицо.

— Извини, — прошептала я. — Ничего не вышло.

Ничего, позже я все ей объясню, и она, конечно же, меня поймет. В конце концов, те вещи, которые у нас уже исчезли, — а уж это-то действительно были всего лишь вещи, — так мало значили по сравнению с дилеммой, перед которой оказался наш друг. Вещи всегда можно заменить другими вещами. А вот людей…

Внезапно снова взвыла пожарная сирена — на этот раз гораздо громче. К ее вою присоединился какой-то настойчивый и незнакомый звук, похожий на плач. Это сработала новая система детекторов задымления.

Мы с удивлением переглядывались (все за исключением ворчливого мистера Баннермана, который попросту выключил свой слуховой аппарат и уселся на траву).

Бедная, какая-то совсем уж высохшая миссис МакАлистер, которая успела уже немного успокоиться благодаря уговорам Хоуп, вдруг страшно встревожилась, издала пронзительный писк и закричала:

— Пожар!

Я уже собиралась в очередной раз сказать ей (я уж и не помню, сколько раз мне приходилось ей это объяснять), что это просто учебная тревога и беспокоиться нечего, но тут увидела странное желтое мерцание за оконным стеклом и поняла: а ведь догадка миссис МакАлистер абсолютно верна, это пожар.

— Боже мой, — сказала миссис Суотен, — а я-то думала, что это обычная учебная тревога…

Тревожный шепот пролетел по толпе стариков, собравшихся на лужайке, Морин, Печальный Гарри и Дениза забегали, пытаясь их успокоить. Миссис Суотен тут же начала громко жаловаться, что ее заставили бросить в комнате все вещи, Поляк Джон заявил, что все это очень похоже на войну, мистер Браун с удовольствием заметил, что хороший пожар — это всегда красиво, миссис МакАлистер снова принялась плакать, а мы с Хоуп, крепко держась за руки, смотрели на дом и шептали: «Крис!»

Теперь огонь был уже хорошо виден, он пытался вырваться из коридорного окна, и матовое стекло от жара и копоти стало совсем черным. Моя комната находилась по другую сторону коридора, как раз напротив комнаты отдыха для персонала, но отсюда, с лужайки, трудно было сказать, в какой именно комнате начался пожар. И по-прежнему ни Лоррен, ни Крис из дома не появлялись.

Печальный Гарри, нарушая все правила, бросился к дверям, но открыть их не смог.

— Они намертво захлопнулись! — крикнул он, тщетно пиная створку двери ногой.

— Электричество замкнуло, наверное, — спокойно предположила Хоуп.

— Саботаж! — возразил ей Поляк Джон с кислой усмешкой.

— Лоррен! — завопила Морин, точно валькирия из оперы Вагнера. — Лоррен, ты меня слышишь?

В дальнем крыле здания раздался слабый звон разбивающегося стекла.

— Лоррен!

— Мы здесь!

Услышав этот крик, Морин бросилась туда с поразительной для ее увесистой туши скоростью. По очевидным причинам, нам с Хоуп пришлось остаться на месте. Через пару минут из пожарного выхода выбежал Крис, весь в саже, взъерошенный, но все же смеющийся, хотя и почти беззвучно. В руках у него был один из здешних огнетушителей.

— Где Лоррен? — прошипела я, пристально на него глядя.

Но Крис только улыбнулся в ответ.

Впоследствии, сложив вместе разрозненные куски, мы смогли представить себе всю последовательность событий, но в те минуты можно было только догадываться, предполагать и слушать.

Конечно, никогда нельзя полностью полагаться на показания свидетелей. Если бы вам пришло в голову поверить тем историям, которые бродили по нашему дому после пожара, вы могли бы подумать, что здесь было некое подобие «Многоэтажного ада»,[104] и все мы лишь чудом остались в живых. На самом же деле к тому времени, как приехала пожарная бригада, то есть минут через пять, огонь был уже практически потушен и о недавнем пожаре свидетельствовали только потрескавшиеся стекла, закопченные подоконники да несколько пятен гари на стенах.

Похоже, пожар начался в комнате отдыха персонала. Причина, как сказал командир пожарного расчета, — непотушенная сигарета, которую кто-то оставил тлеть рядом с целой кипой газет, а затем огонь довольно быстро перекинулся на оконные занавески и подушки на диване, стоявшем у окна. Собственно, пожар был совсем маленький, во всяком случае, не настолько сильный, чтобы вызвать такую панику. Ведь кое-кто из обслуживающего персонала перепугался до смерти — например, мисс Лоррен Хатчинз, менеджер по уходу за постояльцами. Ее нашли прячущейся в гардеробе в одной из спальных комнат, она уверяла, что пыталась выйти, но дверь захлопнулась. Слава богу, что поблизости оказался ее помощник, благодаря его сообразительности (и тому, что он весьма успешно применил снятый со стены огнетушитель) удалось быстро справиться с огнем, не дав ему распространиться по всему дому.

— В общем-то, моя дорогая, — ободряющим тоном говорил командир пожарников, пытаясь успокоить Лоррен, когда ее уже вывели из дома, — та дверь была из очень прочного дерева, и пламя должно было бы быть уж очень сильным, чтобы она действительно загорелась, а на ней даже краска почти не облупилась. По-моему, вы просто почуяли запах дыма и запаниковали. Такое случается сплошь и рядом.

Лоррен — вид у нее был все еще потрясенный, но она явно с каждой минутой восстанавливала свои душевные силы, — бросила на пожарника убийственный взгляд и возмущенно заявила:

— Я и не говорила, что дверь захлопнулась сама! Я сказала, что она была заперта! А это совсем не одно и то же!

Морин прищурилась и переспросила:

— Заперта?

А холодный взгляд Лоррен остановился на Крисе, который спокойно стоял рядом с Хоуп и со мной, глядя в землю. Почувствовав ядовитый взгляд своей начальницы, он тут же поднял глаза, и улыбка исчезла с его лица, сменившись каким-то безнадежно виноватым выражением.

Я заметила, что Хоуп тут же взяла его за руку. И что-то слегка звякнуло — словно металл ударился о металл, — но этого звука никто, похоже, не заметил, кроме Хоуп и меня. Через некоторое время Хоуп снова положила руки на колени, и я снова услышала то же негромкое звяканье. Посидев так несколько минут, Хоуп вновь накрыла своей рукой мою руку, и я вдруг почувствовала, как она старательно впихивает мне в ладонь что-то холодное и зубчатое.

Между тем Лоррен говорила, обращаясь к Крису:

— Я же тебя предупреждала! Ты что, думал, это просто так? Хиханьки-хаханьки? Или ты действительно считал, что подобные фокусы тебе с рук сойдут?

Крис молчал. Такой красноречивый, даже порой излишне болтливый в спокойной обстановке, он по-прежнему мгновенно замыкался и буквально терял дар речи, стоило кому-то из начальства обратить на него внимание. Вот и теперь он молчал, лишь пару раз искоса глянул на меня, вид у него был виноватый и какой-то больной. Одну руку он сильно испачкал сажей и нервно пытался эту сажу стереть.

А Лоррен распалялась все сильней.

— Я ведь с тобой разговариваю, — громко сказала она, — ты что, не слышишь? Это ты так пошутить решил, да? Или у тебя было на уме что-то совсем иное? Интересно что? Может, ты хотел в чужих шкафчиках пошарить, пока никто не мешает? Или по комнатам ценные вещи искал?

Такого мы с Хоуп вытерпеть не смогли.

— Оставьте вы его в покое! — вмешалась я, и Лоррен, резко обернувшись, одарила меня исполненным яда взглядом.

— А вы, дорогуша, лучше не суйтесь! — отрезала она. — Та дверь была заперта, и запереть ее мог только один человек. Не так ли? — Она гневно глянула на Криса. — Морин, ты же сама видела, как я дала ему ключи. Видела ведь? — Морин молча кивнула. — Значит, запереть ту дверь мог только он!

И снова Морин кивнула, похоже, Лоррен оказывала на нее странное магнетическое воздействие. Лицо Лоррен стало жестким, точно высеченным из камня, а маленькие глазки словно еще уменьшились.

— Ну, так это ты сделал? — спросила она, пристально глядя на Криса.

Последовала пауза. Под немигающим взглядом Лоррен Крис как-то сжался и выглядел еще более несчастным, чем раньше.

И тут заговорила Хоуп. Негромко, но своим кембриджским голосом, который, кажется, был создан, чтобы командовать кем угодно, она сказала:

— Он не мог этого сделать.

— Это почему же? — презрительно бросила Лоррен. — Только потому, что он ваш дружок? Ну, знаете! Позвольте вам сказать…

— Нет, не поэтому, — перебила ее я. — А всего лишь потому, что его ключи у меня. — И я вытащила ключи из кармана пальто. — Я заметила, что он их уронил, когда вынес меня из здания, — продолжала я, — и окликнула его, но он меня уже не услышал. — Последовала затяжная пауза, во время которой Морин неотрывно смотрела на Лоррен, Лоррен гневно смотрела на Криса, а почти все остальные смотрели на меня, по-прежнему державшую в руке связку ключей.

Потом я протянула ключи Лоррен и сказала с улыбкой:

— Вот, возьмите. И знаете, Морин… — Теперь Морин очень внимательно смотрела на меня, и изумление в ее глазах медленно сменялось мрачным осознанием. — Знаете, я должна кое в чем вам признаться: я спрятала несколько дорогих мне вещиц в одной маленькой подушечке, они остались там, в комнате… Нет, я, конечно, не сомневаюсь, что все по-прежнему в целости и сохранности, но нельзя ли нам это проверить, как вы думаете? То есть я, конечно, всем сердцем доверяю Крису… — Я одарила Лоррен самой нежной своей улыбкой и спросила: — Скажите, дорогая, в какой именно комнате, вы оказались заперты? Как интересно! Такое совпадение! Но уж в вашем-то присутствии мои вещи, несомненно, остались там же, где и были. Как?! Вы захватили их с собой? — Лоррен издала какой-то невнятный звук. — Как это мило! И как это было предусмотрительно с вашей стороны! Но как вы догадались, куда я их спрятала? Знаете, Морин, там был мой жемчуг, обручальное кольцо, брошка моей мамы… да, и деньги, конечно. Немного, всего двести фунтов. Вы даже не представляете, какое облегчение я испытываю в данный момент! Как приятно знать, что в мире еще остались достойные, честные люди!

Все еще улыбаясь, я забрала у Лоррен свои вещи и сунула их в карман пальто. К этому времени вокруг меня собралась настоящая маленькая толпа, и даже у Печального Гарри на лице возникло нечто подозрительно похожее на улыбку, а Клэр была так удивлена, что позабыла о своей вечной жвачке. Ко мне подошли и мистер Браун, и Поляк Джон. А миссис Суотен, которая вполне способна быть не глупее других, когда захочет включить мозги, смотрела на Лоррен так, словно никогда раньше толком ее не видела. На пухлом, бледном, как кусок теста, лице Морин застыла свирепая улыбка, Крис казался совершенно ошеломленным, а у него за спиной усмехались пожарники — их было человек пять или шесть, совсем еще молодые ребята. Впрочем, пожарники вскоре вновь принялись за дело: свернули непонадобившийся пожарный шланг, проверили здание на предмет оставшихся там людей, а также возможных повреждений электропроводки и прочих опасностей. Мы же, обитатели «Медоубэнк Хоум», спокойно ждали на лужайке.

Пожарным понадобился почти час, чтобы полностью проверить и очистить здание. День был теплый, солнечный, яркий, на лужайке цвели маргаритки, над азалиями в зеленой изгороди гудели шмели. Поляк Джон, Печальный Гарри и мистер Браун уселись на траву и принялись играть в карты, миссис Банерджи сняла с себя одно из трех пальто, мы с Хоуп негромко беседовали. Лоррен и Морин отошли на автомобильную стоянку у главных ворот, рассчитывая, что уж там-то их никто не сможет подслушать, однако их разговор явно приобретал все более оживленный характер, и мы слышали их вполне отчетливо — во всяком случае, время от времени, — но из вежливости старались особенно не прислушиваться. Впрочем, в итоге они принялись так орать друг на друга, что, по-моему, это слышали все вокруг. Лоррен посоветовала Морин засунуть свою гребаную работу в задницу, потому что за нее все равно платят столько, что хватает только на гребаный арахис, и кто, черт побери, захочет тратить свою жизнь на такую гребаную помойку, как приют «Медоубэнк». А знаешь, дорогуша, как его называют в городе? Гребаный морг! Как тебе, дорогуша, такое названьице?

И так далее. В общем, даже мистер Баннерман в самые плохие свои дни так не ругается. Мне было практически ясно, что мы видим Лоррен в последний раз. Крис, стоявший в противоположном конце лужайки, старательно делал вид, что ничего не слышит, но его выдавала улыбка.

Конечно же, я знала, что это он ее запер. Пари была готова держать (и с удовольствием выиграла бы его!), что Крис и поджог в комнате для персонала устроил, бросив в груду газет недокуренную сигарету «Силк Катс», которые всегда курит Лоррен, и заранее позаботился о том, чтобы входные двери не открывались, я была совершенно уверена, что он нарочно не набрал специальный код, и в результате пожарникам сразу поступил тревожный сигнал.

— И вот еще что, — сказал командир пожарного расчета, вынырнув наконец из здания вместе со своими помощниками. — Хорошо, что вы не пренебрегаете никакими мерами предосторожности. С такими вещами шутить нельзя. Просто замечательно, что вы вовремя поставили эти индикаторы задымления!

— Всем зайти в дом! — протрубила Морин с автостоянки. — Все на месте? Все меня слышали? Я сказала: пора в дом!

По толпе стариков пролетел негодующий шепот — практически взрыв протеста. Потом Печальный Гарри, с явной с неохотой прервав карточную игру, поднялся с газона. Дениза с недовольным видом вскинула на Морин глаза — на коленях у нее лежал венок из маргариток, который она плела. Мистер Баннерман снова включил свое слуховое устройство. Миссис Банерджи сняла с себя второе пальто. И тут Хоуп спросила:

— А где миссис МакАлистер?

Несколько мгновений мы с ней смотрели друг на друга. Это было очень характерно для Хоуп — заметить именно то, чего не заметил никто из зрячих. Я с тревогой огляделась, представив себе, что бедная миссис МакАлистер заблудилась и где-то скитается, а то и того хуже — выбралась на забитую транспортом улицу и бредет среди машин в поисках какого-то места или человека, которые исчезли с лица земли еще до войны.

— Миссис МакАлистер! — взревела Морин. — Мы все уже уходим, дорогуша!

Но миссис МакАлистер по-прежнему не появлялась. Я снова посмотрела на Хоуп. Дурные предчувствия — даже предвидения, если угодно! — мучили меня, мне чудилось, что бедная старушка лежит без чувств где-нибудь за углом — беззубый рот открыт и зияет, как пещера, одна рука отброшена в сторону и лежит на гравиевой дорожке, точно сухая ветка…

Ну, в общем-то, никогда не стоит верить всяким предчувствиям.

Стоило мне открыть рот, чтобы высказать свои мрачные предположения вслух, как миссис МакАлистер выплыла из-за угла дома рука об руку с одним из пожарных — это был молодой человек с веселым и весьма дружелюбным лицом, лет двадцати пяти, высокий, темноволосый, довольно мускулистый, хотя и довольно поджарый — пожарники часто бывают именно такими (да, я знаю, что мне семьдесят два, но это совершенно не мешает мне замечать подобные вещи!). Он, должно быть, рассказывал миссис МакАлистер что-то ужасно смешное, потому что она прямо-таки кудахтала от смеха, как обезумевшая наседка. Я не видела ее такой веселой с того самого дня, когда Лоррен в вестибюле объяснила ей, что Питер, ее сын, умер. Я почувствовала комок в горле, когда увидела миссис МакАлистер такой — она выглядела очень старой и очень маленькой, но так и льнула к молодому пожарнику (она, собственно, повисла у него на руке, как обезьянка) и так весело смеялась, что, казалось, вот-вот лопнет от смеха.

— Где же вы были? — неодобрительно посмотрела на нее Морин.

И молодой человек ответил ей с улыбкой:

— Тренировались для участия в бригаде содействия пожарным. — И бережно, хотя и не без усилия, он отцепил от себя ручонку миссис МакАлистер. — Должен признаться, Нора… — сказал он ей (а я и не знала, что миссис МакАлистер зовут Нора!), — бегаете вы просто здорово! Настоящий спринтер!

Миссис МакАлистер снова засмеялась и, подняв голову, любовно вгляделась в лицо молодого человека (ее собственное лицо при этом находилось примерно на уровне пряжки его ремня). Потом она взяла его за руку и с воодушевлением сказала:

— Я так рада, что ты приехал! А теперь познакомься с моими друзьями: это Фейт… а это Хоуп. — Она махнула в нашу сторону рукой, глаза у нее от возбуждения были круглые и блестящие, как у птицы. — Это они помогли мне пережить самый трудный период. Знаешь, они были так добры ко мне! Очень, очень добры!

— Не говорите глупостей, — бодрым тоном сказала ей Хоуп. — И представьте нас, пожалуйста, вашему другу.

— Моему другу? — Миссис МакАлистер снова рассмеялась. Нет, я все-таки ни разу не видела, чтобы она так весело смеялась! От этого она словно снова становилась молодой. Глаза ее сияли, она подскакивала и пританцовывала, смеялись и ее беззубый рот, и все многочисленные морщинки вокруг него.

Она взяла молодого человека за руку и вывела его в центр нашей жалкой лужайки, где Крис, Морин, Дениза и Печальный Гарри ждали только ее появления, чтобы всех нас снова завести в дом.

— Это мой сын, Питер, — громко сообщила им миссис МакАлистер. — Он у меня, знаете ли, пожарник!

Песнь дороги

Через пять лет после того, как я написала рассказ «Песнь реки», мне довелось побывать в Того с комиссией Соединенного Королевства, и там я немало узнала о торговцах детьми, которые заманивают детишек в свои сети, обещая им богатство и благополучие, и превращают в рабов или заставляют заниматься проституцией. Далее — одна из многочисленных историй, которые я услышала от жителей этой страны.

Там удивительно много разных богов. Боги дождя и смерти, боги реки и ветра, боги маиса и медицины. Старые боги и новые, боги, привезенные из других стран и прижившиеся в Того, пустившие там свои корни. И все эти боги посылают в мир людей свои сигналы, свои истории и песни, и ветер подхватывает их и разносит по свету.

Великая Северная Дорога — это тоже один из здешних богов. С берегов Гвинейского залива до далекого Дапаонга[105] она течет, словно пыльная река, и берет свое начало в столице Того — городе Ломе с его жарким и влажным климатом, с его пестрыми рынками, прелестными бульварами, пляжами, усыпанными всяким человеческим мусором, будто прибитым к берегу с потерпевших крушение кораблей и без дела слоняющимся по эспланаде, со стадами мопедов и велосипедов, являющих собой основной вид здешнего транспорта. Но в отличие от обыкновенной реки Великая Северная Дорога никогда не пересыхает. И никогда не устает от своего постоянного бремени — путников с их сказками, песнями и историями.

Эта история началась в одном из пригородов Сокоде.[106] Сокоде — довольно крупный промышленный центр к северу от Ломе, до него из столицы часов пять езды, он окружен множеством деревень, похожих на горничных в услужении у знатного господина. Все эти селения даже самим своим существованием обязаны Великой Северной Дороге, хотя большинство их жителей никогда не покидали родного дома, во всяком случае, больше, чем на несколько десятков миль на север или на юг, от него не удалялись. Зато они часто выходят на шоссе по одной из множества троп, ведущих к нему, садятся на обочине и ждут, какой хлам выбросит к их ногам эта асфальтовая река, по которой бесконечной вереницей тянутся и торговцы-коробейники на велосипедах и мопедах, и тяжелые грузовики, и пешеходы, в основном женщины, идущие в поле собирать урожай маиса или в лес, чтобы нарубить дров.

Среди них можно заметить и Малеки, девушку из деревни Кассена, что расположена неподалеку от Северной Дороги. Малеки шестнадцать лет, и в семье она самая старшая из пятерых детей. Ей очень нравится сидеть в тени деревьев и смотреть на дорогу, уходящую вдаль. Ее младший братишка Марселлен больше любил смотреть в небо, где расплывались белые «хвосты» от пролетевших самолетов, а второй ее брат, Жан-Батист, предпочитал самолетам тяжелые грузовики и всегда махал им вслед, как сумасшедший. Но Малеки руками не машет, она просто сидит и смотрит на дорогу, напряженно ожидая от нее проявлений неких особых, дорожных, признаков жизни. За долгие годы она пришла к убеждению, что дорога — это не просто земля и камни: у дороги есть своя сущность и своя сила. Малеки также верит, что у дороги есть свой голос — порой он похож на отдаленное шипение шин по асфальту, а порой звучит как церковный хор, в котором воедино слилось множество голосов.

По утрам, часов с пяти, когда Малеки встает и начинает хлопотать по хозяйству, дорога, окутанная туманом, уже ждет ее и негромко напевает. Кому-то может показаться, что дорога дремлет, но Малеки слишком хорошо ее знает. Эта дорога — как крокодил, у которого один глаз всегда приоткрыт, даже во сне, потому что крокодил всегда готов схватить зубами зазевавшегося глупца, забывшего об осторожности. Но Малеки об осторожности никогда не забывает. Надев набедренную повязку и хорошенько закрепив ее узлом на бедре, она перетягивает грудь полоской ткани и шлепает босиком через весь двор к колодцу, а принесенную воду выливает в корытце под навесом. Потом она рубит кустарник на дрова, увязывает его и, положив связку на голову, относит домой. И занимаясь всем этим, она непрерывно слушает песнь дороги, то и дело посматривая на нее, на эту предательски извивающуюся серую змею, и пыль, уже повисшая над дорогой и просвеченная лучами утреннего солнца, свидетельствует о том, движение уже началось.

Но этим утром дорога почти безмолвна. Несколько летучих мышей еще кружат над купой баньянов; какая-то женщина, неся на голове большую вязанку хвороста, переходит через дорогу; в траве скребется какой-то маленький зверек — кустарниковая крыса, наверное. Если бы мои братья были сейчас дома, думает Малеки, то наверняка устроили бы сегодня охоту. Подожгли бы сухую траву с подветренной стороны деревни и стали ждать, когда из горящей травы начнут выскакивать кустарниковые крысы. Кустарниковые крысы довольно мясистые, хотя мясо у них, конечно, более жесткое, чем куриное, но тоже ничего, довольно вкусное. Пойманных крыс можно было бы выпотрошить и растянуть на рамке из веточек, а потом продать на обочине дороги людям, идущим на рынок.

Только вот братьев Малеки давно уже нет дома, они исчезли, как и многие другие дети. Так что никто сегодня не будет охотиться на кустарниковых крыс, никто не будет, стоя на обочине дороги, махать вслед грузовикам, едущим в Сокоде. И никто не поиграет с Малеки в ампе и не будет валяться на спине под деревом, следя за тающими в небе следом от пролетевшего самолета…

Малеки бросает принесенные дрова на землю, возле открытой кухонной двери. Дом Малеки — это несколько саманных хижин, крытых рифленым железом и расположенных вокруг центрального двора. Во дворе имеется курятник, кладовая для маиса, несколько низеньких скамеечек для сидения, а в дальнем конце подвешен большой котел для готовки. Мать Малеки варит в этом котле чукуту, ячменное пиво, которое продает односельчанам, или делает соевый сыр и маисовую кашу — тоже на продажу — сыром и кашей она торгует на рынке, который каждую неделю устраивают в Сокоде.

Малеки нравится бывать на рынке. Там есть на что посмотреть. Молодые люди на мопедах или на мотоциклах (часто с женщиной на заднем сиденье). Торговцы маниокой и вялеными бананами. Тяжелые грузовики с прицепами и плоским кузовом, которые привозят на рынок доски и бревна. Колдуны-вуду, продающие свои амулеты и предлагающие всевозможные магические услуги. На обочине дороги примостились жаровни, где жарят колобки из теста, лепешки и слоеный пирог фуфу. Всюду горы ямса, свежих бананов, проса, сладкого перца и риса. Ткани всех цветов и оттенков, красивая одежда — набедренные повязки, шарфы и дупатты. Ожерелья из бисера, бронзовые серьги, плошки из пальмового дерева, всевозможные браслеты, глиняные блюда и тарелки, бутылки и кувшины из тыквы-горлянки, специи и соль, гирлянды сушеного перца чили, горшки и кастрюли, щетки и метлы, пластиковые ведра, ножи, кока-кола, машинное масло, сплетенные из травы сандалии…

Большая часть этих вещей Малеки и ее родным не по карману. Но ей нравится просто смотреть на всю эту роскошь, пока она помогает матери готовить на продажу кашу из маиса — устроившись за прилавком, она растирает маисовые зерна между двумя камнями, а мать затем варит в глубокой сковороде густую кашу. Здесь, на рынке, всегда сильнее звучит песнь дороги — песнь дальних мест, песнь бродячих торговцев и странников, здесь собираются все сплетни, сюда приходят новости даже из таких мест, названия которых Малеки знает только по картам, которые школьная учительница чертила мелом на доске.

Северная Дорога много раз видела, как Малеки ходит на рынок и возвращается обратно, она ведь делает это с тех пор, как научилась ходить. Иногда она проделывает этот путь одна, но чаще все-таки с матерью, неся на голове тяжелую плетеную корзину с маисом. Еще два года назад Малеки училась в школе, и тогда Северная Дорога видела, как девочка шла из дома в противоположную от рынка сторону, неся в руке связку книг, одетая в белую блузочку и юбочку цвета хаки. В те времена и песнь дороги была иной: тогда она пела о математике и английском, о географии и о словарях, о футбольных матчах и о музыке. А еще она пела о надежде. Но с тех пор, как братья Малеки ушли из дома, девочка в школу ходить перестала, и школьную форму цвета хаки она больше не носит. И песнь дороги тоже переменилась — теперь дорога поет о замужестве, о доме, о детишках, бегающих во дворе, а еще она поет о работе на маисовом поле от зари до зари и о том, что детские мечты вскоре придется забыть навсегда…

И ведь ей вовсе не хотелось бросать школу. Она была способной, многообещающей ученицей. Почти такой же умной, как мальчики, и в футбол играла почти так же хорошо, как они. Даже вождь их деревни это признавал, хоть и ворчал каждый раз (он не одобряет, когда девочки играют в футбол). Но Малеки должна была помочь матери, чей муж большую часть года дома отсутствовал, пытаясь заработать хоть что-то. А ведь в семье было еще трое малышей, и они нуждались в заботе — младшему и двух лет тогда не исполнилось. К тому же все трое болели малярией. В общем, помощь была необходима. Правда, мать очень печалилась — ей было жалко дочку, она не хотела, чтобы девочка бросала учебу, с другой стороны, было ясно, что чтением книг никого не накормишь и даже квадратного дюйма земли не вспашешь…

И потом, думала мать Малеки, когда старшие мальчики вернутся домой с деньгами, этих денег наверняка хватит на всё: можно будет и одежду купить, и еду, и лекарства; в Нигерии, как она слышала, люди каждый день едят курятину, и у каждого есть радиоприемник, противомоскитная сетка и швейная машинка…

Такова песнь дороги, которую слышит мать Малеки. Что-то вроде колыбельной, где воспеваются все ее мечты, воплотившиеся в жизнь, эта песнь звучит для нее, точно голос Аджале — Аджале с золотозубой улыбкой; и хотя мать Малеки скучает по сыновьям, она уверена: однажды они оба вернутся домой и принесут с собой обещанные ей богатство и благополучие. Тяжело отсылать детей из дома — оба были еще совсем юные, чуть старше десяти, — в чужой большой город, в столицу чужой страны. Но Аджале сказал ей, что во имя будущего благополучия необходимо принести жертву. И потом, сказал Аджале, о мальчиках будут хорошо заботиться. У каждого будет велосипед и мобильный телефон. Такая роскошь здесь, в Того, казалась немыслимой, но ведь в Нигерии все иначе. Там полы в домах выложены плиткой, и в каждом доме есть ванная, водопровод, электричество. Хозяева к работникам относятся хорошо, с уважением, а о детях заботятся, как о родных. Девочкам даже выдают новую одежду, украшения и косметику. Это все ей Аджале рассказывал — Аджале-златоуст, — когда торговцы детьми впервые появились в их краях.

Торговцы детьми. Какое ужасное прозвище! Мать Малеки предпочитает называть их ловцами человеков, как Иисуса и его учеников. Их река — это Великая Северная Дорога, и каждый год они путешествуют по ней на север, точно рыболовы в места нереста. И каждый год уезжают с богатым уловом детей, мальчиков и девочек, по большей части не старше двенадцати-тринадцати лет, примерно как ее Марселлен и Жан-Батист. Они контрабандой по ночам переправляют детей через границу, ловко обходя полицейские посты, потому что ни у кого из них нет паспорта. Иногда детей переправляют на тот берег реки[107] на плотах из веток и пластмассовых коробок, скрепленных веревками из банановых листьев.

Мать Малеки часто думает, узнает ли она своих сыновей, когда в один прекрасный день они вернутся домой. Ведь за это время они, наверное, очень выросли, стали настоящими мужчинами. При этой мысли сердце ее пронзает острая боль. И она вспоминает, что ее дочь Малеки — такая умница, такая юная и красивая, с красным шнурком, вплетенным в косы на счастье, и золотым ангельским голосом — все еще ждет братьев, хотя прошло уже столько времени. И когда все дневные дела уже переделаны, а красное солнце сползает за край неба на западе, когда младшие дети уже крепко спят на широком соломенном тюфяке, разложенном прямо на полу, мать смотрит на Малеки, неподвижно застывшую на обочине Великой Северной Дороги и освещенную отблесками деревенского костра. А Малеки тихонько напевает себе под нос и молится за возвращение братьев.

Она, Малеки, понимает, что дорога — это тоже божество, опасное божество, которое необходимо умилостивить. Иногда дорога выбирает себе жертву — случайно вышедшего на проезжую часть малыша или собаку — и сокрушает их колесами тяжелого грузовика. Но те ловцы забирают гораздо больше детей, чем дорога, в прошлом году они увели четверых, а в позапрошлом — троих. Вот Малеки и поет дороге: «Прошу тебя, не позволяй им приходить сюда! Пожалуйста, хотя бы в этом году удержи их подальше от нашей деревни!» — вот только она и сама толком не знает, кому молится: Богу, Аллаху или Великой Северной Дороге, этому новому, лукавому и пыльному божеству, которое так похоже на гигантскую змею, способную своими чарами завлечь любого ребенка и увести его прочь.

К ночи Северная Дорога, похоже, еще больше оживает, наполняется слухами, шепотом и давно знакомыми звуками, доносящимися из деревень, — пением, громом барабанов, криками играющих детей, бормотанием радиоприемников и сигналами мобильного телефона, принадлежащего вождю; в доме вождя вечерами сидят мужчины, пьют чук и разговаривают о делах. Но Малеки все эти вещи кажутся сейчас далекими-далекими, точно аэропланы, которые порой чертят свою тропу у нее над головой, и их размытые следы на небосклоне похожи на царапины от ногтей. Только дорога всегда настоящая, думает Малеки, только дорога с ее полными соблазна песнями, потому мы и приносим ей в жертву наших детей — все ради прекрасной лжи, ради сверкающей мечты о лучшей жизни.

Малеки понимает: большинство детей никогда не вернутся назад. И чтобы это понять, ей не нужны никакие песни дороги. Эти ловцы детей — попросту хищники, заманивающие детей и их родителей сверкающим соблазном, обещанием лучшей доли. На самом деле эти люди подобны харматтану, колючему ветру, что приходит каждый год, иссушая землю и наполняя рот красной пылью. Пока дует харматтан, не растет ничего, все замирает, растут только мечты глупых мальчишек и их еще более глупых матерей, которые сами отдают своих сыновей в руки этих работорговцев, сами отсылают их из дома. Матери сами одевают своих мальчиков в воскресные костюмы, ранее предназначенные только для церкви, на тот случай, если их засечет патруль и поймет, из какой отчаянной нужды они вырвались, они дают им с собой по большому комку густой холодной маисовой каши, любовно завернутому в банановый лист и перевязанному красным шнурком.

Деньги переходят из рук в руки — их не особенно много, не хватит даже на мешок зерна, но самому младшему необходима противомоскитная сетка, а тому, что постарше, — лекарство, и потом, она же не продает своих детей, уверяет себя мать Малеки, а всего лишь отсылает в Благословенную Страну, обещанную Аджале, а уж он там за ними присмотрит. И Аджале каждый год приносит ей вести о сыновьях и говорит: «Может, на будущий год они сами пришлют тебе открытку, или письмо, или даже фотографию…»

Но что-то в ее душе сопротивляется уговорам Аджале, и она снова и снова спрашивает себя: правильно ли я поступила? Но каждый год Аджале с улыбкой уверяет: «Ты, главное, верь мне. Я знаю, что делаю». И хотя ей очень тяжело видеть его лишь раз в год, она знает, что он поступает хорошо, помогая детям, живущим вдоль дороги. И потом он обещал послать кого-нибудь за ней — «Когда-нибудь, очень скоро, вот только дети немного подрастут. Года через четыре или, может, через пять»…

И мать Малеки ему верит. Он ведь был к ней так добр. А вот сама Малеки этому Аджале не доверяет. И никогда не доверяла. Но что она может сделать в одиночку? Разве может она, девчонка, остановить этих торговцев детьми? Разве может она остановить харматтан, каждый год приносящий сюда свой страшный урожай красной пыли? «Что же я все-таки могу? — спрашивает она у дороги. — Что я могу сделать, чтобы отвоевать своих братьев?»

Ответ на этот вопрос она получает в тот же вечер, когда стоит одна на обочине, освещенная яркой луной. Уже почти ночь, но дорога еще совсем теплая, точно бок большого зверя, и от нее пахнет пылью, бензином и ножным потом, ибо ее покрытие каждый день утрамбовывает множество босых ног. Возможно, сама дорога решила ответить на молитву Малеки, а может, девушку услышал какой-то другой бог, но сегодня ночью только для Малеки дорога рассказывает совсем другую, пока еще неизвестную ей историю и поет другую песнь, песнь одиночества, печали и предательства. Она поет о больных детях, брошенных умирать по пути в Нигерию, о девочках, проданных туда, чтобы они занимались проституцией, о рухнувших надеждах, о насилии и болезнях, о голоде и СПИДе. Она поет о разочаровании. А еще она поет о двух мальчиках с ритуальными опознавательными шрамами на щеках, свидетельствующими о том, что они родились в деревне Кассена. Тела этих мальчиков покрыты задубевшей от пота коркой красной пыли. Они возвращаются домой по Великой Северной Дороге, но у них нет ни гроша, и они давно уже голодают, они тяжко больны после двух долгих лет, проведенных в Нигерии, куда их продали по цене обыкновенного велосипеда. Там им приходилось работать в полях по четырнадцать часов в день, но они все еще живы. «Да, они все еще живы и возвращаются домой!» — думает Малеки. Эта новая громкая песнь дороги звучит в унисон с бешеным стуком ее сердечка, и Малеки, стоя на обочине, начинает вдруг пританцовывать, ноги ее топчутся в пыли, тело извивается и покачивается в такт пению, и ей кажется, что в эти мгновения она слышит голоса всех детей, что исчезли из этих мест, и голоса их сливаются с голосом дороги, и теперь эта песня звучит так громко, что на нее нельзя не обратить внимания.

И Малеки вдруг понимает, что она должна сделать и как ей бороться с ловцами детей. Пока это только начало, но все-таки начало уже положено — семя брошено в добрую почву, и из него вырастет могучее дерево, а дерево породит целый лес, который встанет стеной и сможет защитить даже от безжалостного харматтана…

Не сегодня, конечно. И не в этом году. Но, может быть, еще при жизни Малеки…

Вот что действительно стоило бы увидеть.

Бредя тем вечером домой — мимо костров, мимо хижины вождя, мимо маисового поля, мимо пузатых курятников, — Малеки сперва подходит к насосу у колодца и тщательно смывает пыль с лица, потом она идет в хижину и съедает свой ужин, оставленный матерью на столе, — комок холодной маисовой каши, который запивает водой из пустотелой тыквы-горлянки, потом она достает и раскладывает на постели свою старую школьную форму — белую блузочку, юбочку цвета хаки и поношенные старые футбольные бутсы, в которые она пока еще влезает. Приготовив себе одежду на завтра, она расстилает постель, ложится и слушает звуки ночи, думая о других дорогах — тех, которые мы должны прокладывать себе сами.

С завтрашнего дня, думает Малеки, все будет иначе. Завтра я пойду не к дороге и не на рынок, а в школу. Я надену свою школьную форму и, размахивая футбольными бутсами, связанными за шнурки, в такт той песне, которую только я одна и могу услышать, я выйду со двора, если мать и попытается меня остановить, то не по-настоящему, а лишь вполжелания. А когда мои братья наконец вернутся домой, я скажу им: «Зачем же вы ушли? Ведь Заветная Страна всегда была здесь. Внутри вас, внутри меня — у нас в душе». Возможно, думает Малеки, со временем я научу и своих братьев слышать ту песнь, которую я сейчас слышу так ясно, возможно, мои дети и дети моих братьев тоже ее услышат и поймут: «Если дорога не приводит вас туда, куда вы стремитесь, то нужно выбрать иную дорогу, свою собственную»…

В стране Того очень много разных божеств. Но, возможно, все они — и речные божества, и дорожные — ненастоящие, фальшивые; настоящая сила заключена в человеческом сердце, в его мужестве, в богатстве его души. И об этом тоже поет дорога, и ей вторят голоса детей, а потому ее песнь все длится, длится и день ото дня становится все сильней, и корни ее уходят глубоко в эту землю, и она рассылает повсюду свои семена — семена перемен, и семена эти летят туда, куда понесет их ветер.

Слова благодарности

Я в неоплатном долгу перед теми, кто вдохновил меня на создание этих историй: перед детьми, которых удалось спасти от современных работорговцев; перед мальчишками, которые бесстрашно сплавляются по стремнине Конго через опаснейшие пороги; перед актерами, которые уделили мне время и поболтали со мной перед выходом на сцену; перед случайными знакомыми, которых я обрела в Сети; перед таксистами, которым всегда есть что рассказать; перед книголюбами, готовыми стоять в длинной очереди за автографом; перед пожилыми дамами, которые подробнейшим образом помнят то, что случилось лет шестьдесят назад. А также — перед моими подписчикам в Твиттере; перед владельцами шоколадных лавок; перед теми людьми, что ожидают поезда в пристанционном кафе; перед булочниками, которые присылают мне вкусное печенье; перед юными влюбленными, что сидят на скамье в парке. И, конечно, я бесконечно благодарна всем тем, кто помогал мне в работе, и особенно публицисту Луизе Пейдж-Ланд; моему рекламному агенту Энн Райли; Марку Ричардсу, создателю моего веб-сайта; моему редактору Марианне Уелманз и всем моим коллегам из «Трансуолд», в том числе Ларри Финли, Кейт Самано, Деборе Эдамс, Клэр Уорд и Сюзанне Райли, а также всем корректорам, издателям и распространителям, а также всем книготорговцам, в магазинах которых по-прежнему стоят на полках мои книги, и, разумеется, всем вам, мои дорогие читатели, ибо только ваша любовь к чтению способна так долго поддерживать мое воображение и мое серое вещество в рабочем состоянии. А уж без Кевина и Анушки работа моего мыслящего устройства и моего воображения и вовсе застопорилась бы.

Примечания

1

В русском издании «Чай с птицами», издательство «Эксмо», 2010. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

«Врачи без границ» (фр.).

3

В этом месте так называемая Впадина Конго имеет ступенчатое строение, и порожистые участки чередуются со спокойным течением, а русло представляет собой цепочку озеровидных расширений, самое большое из которых, Малебо, имеет в длину 30 км, а в ширину 25 км; оно разделено островом Баму на два рукава с мелкими островками и отмелями; как раз у юго-западной оконечности Малебо и расположены Киншаса и Браззавиль. Здесь, в нижнем течении Конго, вода падает с высоты 270 м, образуя 70 порогов и водопадов («водопады Ливингстона»), и с бешеной скоростью устремляется к океану, опресняя в нем воду на 75 км от берега.

4

«Пороги» (фр.).

5

Обед из трех блюд и рис (фр.).

6

Усач — catfish (англ.) — сом, а также его разнообразные разновидности.

7

Faith — вера; Hope — надежда (англ.).

8

Кингз-колледж — один из наиболее крупных колледжей Кембриджского университета, славящийся своей церковной капеллой; основан в 1441 г.

9

Один из наиболее популярных приморских курортов неподалеку от Лондона.

10

«Черная» трасса на горном спуске (фр.).

11

Кэри Грант (1904–1986) — знаменитый американский актер, прославившийся ролями в фильмах А. Хичкока.

12

Имена главных героев знаменитого фильма Д. Р. Хилла «Буч Кэссиди и Санденс Кид» (1969), которых сыграли П. Ньюмен и Р. Редфорд.

13

Диптих (фр.).

14

«Белое Рождество» (1954) — американская музыкальная комедия по мюзиклу И. Берлина; «Жизнь чудесна» (1947) — фильм американского режиссера Фрэнка Капры в стиле «социальной комедии», посвященный жизни в США в эпоху кризиса 30-х годов.

15

«Пусть идет снег» (англ.).

16

Еженедельная эстрадная телепередача, в которой главные роли исполняют комики Эрик Моркам и Эрни Уайз; идет на Би-би-си с 1968 г.

17

Эту фамилию можно перевести, как Беззаботная.

18

Стоун равен 6,34 кг.

19

Джеймс Стюарт — американский актер, в кино с 1935 года; играл мужественных «стопроцентных» американцев; лауреат нескольких премий, в том числе «Оскара» (1940); неоднократно входил в список наиболее популярных актеров США.

20

В русском издании — «Мальчик с голубыми глазами», издательство «Эксмо», 2011.

21

Букв. «неадекватный пижон» (англ.).

22

Одно из излюбленных выражений Дж. Харрис, созданное по аналогии с «богом из машины» — драматургическим приемом, применявшимся в античной трагедии, когда запутанная интрига получала разрешение благодаря вмешательству бога, который с помощью механического приспособления появлялся на сцене.

23

Оh, my God! (англ.) — компьютерный жаргон: «О, боже мой!»

24

Эрвин Шрёдингер (1887–1961) — австрийский физик-релятивист, один из создателей квантовой механики; создатель «уравнения Шрёдингера» — основного уравнения нерелятивистской квантовой механики; автор многочисленных работ по биофизике, теории относительности и др.

25

«Отверженные», роман В. Гюго.

26

Рене Магритт (1898–1967) — бельгийский художник-сюрреалист.

27

Чак, что значит «топор», первоначально был богом рубки деревьев и расчистки участков под поля, а позже стал божеством дождя, полей и растущей кукурузы.

28

Тлалок, что значит «заставляющий расти», был повелителем всех съедобных растений и лишь позже стал богом дождя.

29

Чальчшутликуэ, что значит «она в нефритовой одежде», богиня всей пресной воды, а также морей и рек.

30

Хевиосо (Со) — в дагомейской мифологии андрогинный бог-громовник, глава пантеона, он посылает жару и дождь, дарует людям и полям плодовитость и плодородие.

31

Камимусуби (ками) — буквально «бог божественного производства» или «божественный дух» — один из трех зачинателей творения.

32

Ю Ши — в китайской мифологии с древнейших времен «повелитель дождей», позже обретший вид могучего военачальника в желтых доспехах и с черной бородой, который в левой руке держит чашу с драконом, а правой разбрызгивает дождь.

33

Хуан Ди, «желтый предок», «Желтый Император» — в китайской мифологии культурный герой и одновременно олицетворение магических сил земли; обладает чертами, роднящими его с драконом.

34

Таранис — кельтский бог грома и небесного огня, бородатый великан, держащий в руках колесо или несколько спиралей.

35

Энлиль, «владыка-ветер» — один из главных богов шумеро-аккадского пантеона, божество плодородия и жизни, а также необузданной стихийной силы; больше всех виноват во Всемирном потопе, ибо люди его раздражают, и он насылает на них попеременно разные бедствия; впоследствии принял облик типичного умирающего и воскресающего бога, создавшего мотыгу, богов скотоводства, скот и зерно.

36

Тритон — морское божество, сын Посейдона, помогший аргонавтам во время бури выплыть в море и подаривший им ком земли, который впоследствии стал островом Каллиста.

37

Pluviôse (фр.) — «дождливый», пятый месяц республиканского календаря.

38

Reine Beaux (фр.) — Прекрасный Ферзь, что созвучно с «Рэмбо».

39

Deuteronomy (англ.) — Второзаконие, пятая книга законов из Моисеева Пятикнижия.

40

В скандинавской мифологии богиню солнца звали Соль, «солнце», а у континентальных германцев — Сунна.

41

Sunny (англ.) — «солнечная».

42

«Вот дерьмо, какой дождь!» (фр.).

43

«Сезонное эмоциональное расстройство, сезонная депрессия». Аббревиатура SAD звучит как английское слово «sad», «печальный» (англ.).

44

Атум, «создавший сам себя» — в египетской мифологии бог солнца, Демиург, один из древнейших богов, возникший из первобытного хаоса.

45

Тейя — одна из дюжины богов первого поколения, рожденных землей Геей и небом Ураном, ее имя связано с солнечным жаром.

46

Гиперион, «идущий наверху» — брат и супруг Тейи, часто отождествляемый с солнечным божеством Гелиосом.

47

Аматэрасу, «владычествующая на небе» — глава пантеона синтоистских богов, прародительница японских императоров.

48

Тескатлипока, «дымящееся зеркало» — звездный бог, бог ночи, творец мира и его разрушитель.

49

В античной мифологии благочестивая супружеская чета из Фригии, для которых в благодарность за гостеприимство Зевс исполнил их заветное желание умереть одновременно, после смерти они превратились в дуб и липу, и ветви их переплелись навсегда.

50

Фешенебельный магазин мужской одежды в Уэст-Энде.

51

Фирменный супермаркет.

52

Fishcake (англ.) — жареный колобок из кусочков рыбы, чаще всего соленой трески, и давленой картошки; а также fish (сленг) — глуповатая.

53

Городок Молбри и Деревня (самый старый его район) с ее Миллионерской улицей подробно описаны Дж. Харрис в романе «Blueeyedboy», в русском издании — «Мальчик с голубыми глазами», издательство Эксмо, 2011.

54

«Тюремный рок» (англ.) — один из очень известных рок-н-роллов.

55

Искаженное nom-de-plume (фр.) — «псевдоним».

56

Согласно английской традиции, если покупатель берет «фиш-н-чипс» с собой, еду заворачивают в старые газеты.

57

Lucky (англ.) — Счастливчик.

58

Молодые помощники рок-групп по устройству выступлений (сленг).

59

Рагнарёк — в скандинавской мифологии «судьба (гибель) богов», последняя битва богов и хтонических чудовищ, за которой следует гибель всего мира. Рагнарёк сопровождают всевозможные беды — землетрясения, трехгодичная зима, страшная жара и всепоглощающий пожар.

60

Здесь игра слов: moony (англ.) — «похожий на луну, мечтательный, рассеянный» или (сленг) «подвыпивший», moon (англ.) — «луна».

61

Мани — в скандинавской мифологии персонификация Луны и сестра (или брат) Соль, Солнца (иногда Соль и Мани также именуются братьями); Мани и Соль во время Рагнарёка были проглочены волками.

62

Персонаж сказки Л. Кэрролла «Алиса в стране чудес».

63

Мед поэзии — в скандинавской мифологии напиток, дающий мудрость и поэтическое вдохновение.

64

«Лови день», «лови мгновение» — девиз эпикурейства (лат.).

65

Тор — в скандинавской мифологии бог грома, бури и плодородия, великий богатырь, защищающий богов и людей от страшных великанов и чудовищ.

66

В скандинавской мифологии огненный великан, который перед последней битвой богов и хтонических сил убивает бога плодородия и мира Фрейра и сжигает мир своим огненным мечом.

67

В скандинавской мифологии волки-великаны, один из которых проглотил Солнце (Соль), а второй Луну (Мани).

68

«Адская Кухня», пекло (англ.).

69

Чрезвычайным обстоятельствам (фр.).

70

Хель (древнеисланд.) — значит «ад». В скандинавской мифологии Хель — хозяйка царства мертвых, она наполовину синяя, а наполовину цвета сырого мяса, сутулится и имеет весьма свирепый вид, а ее палаты зовутся Мокрая Морось.

71

Маленькое пирожное к чаю (англ.).

72

«Crime Scene Investigation» (англ.) — осмотр места преступления; здесь: популярная передача «Ведется расследование».

73

То есть весила она больше 82 кг.

74

В российском прокате «Остаться в живых».

75

Вишня (англ.).

76

Жареные пирожки со сложной начинкой из мяса, почек, картофеля и капусты.

77

Сдобная сладкая пышка, названная по имени уличной торговки ХVIII века из города Бата.

78

«Ангельский бисквит» со взбитыми белками, названный так из-за светлого цвета.

79

Из английской детской песенки «Мальчики и девочки», перевод С. Маршака.

80

Игра слов; kooky (сленг, англ.) — странная вещь или персона; кукла.

81

Меланхолия, хандра, а также — блюз (англ.).

82

Набор не имеющих смысла слов, омонимичный известной формуле «D.I.Y» (do-it-yourself), «Ди-ай-уай», ставшей впоследствии названием сети магазинов «Сделай сам».

83

Этот дом и бывшие его хозяева описаны в романе «Голубоглазый».

84

Уильям Моррис (1834–1896) — английский художник (близкий к кружку английских прерафаэлитов), архитектор и дизайнер, поэт, писатель, теоретик искусства; известен как один из главных организаторов художественно-дизайнерского направления «Arts & Crafts» («Искусства и ремесла»), именно в мастерских этого объединения стали изготавливать первые бумажные обои с ручным принтом, самая известная из его архитектурных работ — так называемый «Красный дом», упоминающийся в любых книгах по истории архитектуры.

85

Изображение, создающее иллюзию реальности (фр.).

86

Один из главных героев романа «Мальчик с голубыми глазами».

87

Расхожее название популярной в Англии книги, впервые изданной в 1861 году под названием «Книга по домоводству миссис Битон» — «Mrs. Beeton’s Book of Household Management».

88

Джулия Камерон (1815–1879) — английский фотограф, мастер романтического фотопортрета.

89

Ллойд Джордж (1883–1945) — премьер-министр Великобритании в 1916–1922 гг.

90

Даунинг-стрит — резиденция премьер-министра.

91

Персонаж британского научно-фантастического сериала «Доктор Кто», транслируемого телеканалом BBC с 1963 года. Далеки — инопланетяне в металлических оболочках.

92

«Смитс» — однотипные книжные магазины компании «У. Х. Смит».

93

Каллиопа, «прекрасноголосая» — муза эпической поэзии и науки; изображалась с вощеной дощечкой или свитком и грифельной палочкой в руках.

94

Потратить (англ.).

95

«Отложить или потратить» (англ.).

96

«Рискнуть» (англ.).

97

«Играете или выходите из Игры?» (англ.).

98

«Удваиваете ставку или выходите из Игры?» (англ.).

99

«Попытайтесь еще раз» (англ.).

100

Второе воскресенье мая; праздник американского происхождения, но со времен Второй мировой войны отмечается и в Англии; в этот день принято дарить матерям подарки.

101

Самолет морской разведки дальнего действия.

102

Джон Филипп Суза (1854–1932) — американский композитор, скрипач, основоположник американского стиля музыки духовых инструментов, «король марша» (130 маршей) и один из создателей американской комической оперы.

103

«Арчеры» — популярная радиопрограмма Би-би-си о жизни вымышленной деревенской семьи; ежедневно передается очередная серия.

104

Знаменитый американский фильм 1974 г. «The Towering Inferno», в отечественном прокате носил название «Ад в поднебесье».

105

Город на самом севере Того, на границе с Буркина-Фасо.

106

Город в центральной части Того, административный центр Центральной области, где сходится целый узел автодорог.

107

Моно — крупной судоходной реки, протекающей и по территории Того, и по территории соседнего Бенина, который также нужно пересечь, чтобы добраться до Нигерии.

Content

Джоанн Харрис
Кошка, шляпа и кусок веревки

Предисловие

Песнь реки

Фейт и Хоуп улетают на юг

Никаких Бедфордских водопадов на свете нет!

Желаете возобновить связь?

Дождливые воскресенья и понедельники

Дриада

Гарри Стоун и круглосуточно открытый храм Элвиса

Призраки рождества

Пожар на Манхеттене

Куки

Призраки из машины

Dee Eye Why

Муза

Игра

Фейт и Хоуп сводят счеты

Песнь дороги

Слова благодарности

Примечания