Антон Кротков

Загадка о русском экспрессе

Глава 1

Ефрейтор Иван Боков не зря считался лучшим в роте стрелком. На закате дня он сумел подстрелить почтового голубя, перелетающего наши позиции…

Дело было так: Боков находился в охранении с молодым солдатом из недавнего пополнения Ващенкиным. В тишине, наступившей после многих часов вялой перестрелки, Боков вдруг отчетливо расслышал хлопанье птичьих крыльев и удивился, ибо знал, что птицы не любят войну. Даже веками круживших над полями битв в ожидании мрачного пиршества падальщиков — черное воронье, коршунов, галье, — и тех отпугивал запах, оставшийся после прокатившейся неделю назад по этим местам грязно-зеленой волны отравляющих газов.

Минуту солдат стоял не шелохнувшись; ему не сразу удалось отыскать глазами на фоне стремительно темнеющего неба маленький юркий силуэт быстрокрылого курьера. Пернатый странник приближался со стороны нашего тыла и направлялся в сторону австрийских позиций. Боков вскинул винтовку. Первой своей пулей он метил в голову птицы, но, кажется, не попал, ибо голубь продолжал лететь, только стал уклоняться в сторону. Можно было подумать, что умная птаха сумела оценить всю степень грозящей ей опасности и старалась облететь стрелка стороной. Она уже находилась почти над нашими окопами. Менее опытный стрелок посчитал бы дело безнадежным.

Но Боков быстро передернул затвор и снова начал целиться еще до того, как вылетевшая дымящаяся гильза упала к его ногам. Теперь он пристроил мушку прицела примерно посередине трепещущего в воздухе тельца птицы и, сосредоточившись, стал ровно, с безупречной плавностью давить на курок. Винтовка снова дернулась в руках.

Еще мгновение Иван сомневался, но вот от голубя полетели перья, и он стал падать, точно тряпка. Боков, не раздумывая ни секунды, перемахнул через бруствер. Уже на бегу, не оборачиваясь, опытный солдат велел своему молодому напарнику оставаться на месте.

Голубь упал шагах в тридцати от наших окопов, вблизи проволочных заграждений. Но и до австрийских позиций отсюда тоже было рукой подать. Быков рассчитывал, что ему удастся понахалке схватить свой трофей и вернуться раньше, чем противник опомнится и откроет по нему огонь. Когда ефрейтор подбегал к голубю, тот был еще жив: трепыхался, поднимал крыло.

Но едва Боков поднял с земли окровавленное теплое тельце, как со стороны австрийцев послышались хлопки одиночных винтовочных выстрелов. Это часовые в неприятельских окопах заметили русского на ничейной земле и подняли тревогу. Поблизости от Бокова прожужжали несколько пуль. Затем ухнула трехдюймовка. Над головой смельчака с густым воем пронесся снаряд. Впрочем, этот начиненный взрывчаткой «чемодан» предназначался не одинокому смельчаку, шныряющему по ничейной земле. Таким образом только севшие ужинать австрийские офицеры демонстрировали свое недовольство русским командирам, нарушившим заведенное меж ними джентльменское правило: не беспокоить друг друга после определенного часа.

Не мешкая более ни секунды, солдат припустил к своим окопам. Он едва успел запрыгнуть в траншею, как за спиной у него сердито застрекотал «проснувшийся» пулемет.

Шагая, пригнувшись, по траншейным переходам, Боков еще издали, услышал тихий звук граммофона. На него потянуло дымком с аппетитным ароматом жареного мяса — запахом фронтового благополучия. За очередным изгибом траншеи ефрейтор наткнулся на поручика Петра Гурдова, цветущего вида мужчину сорока двух лет. Гурдов являлся помощником командира роты и должен был обо всем тому рапортовать.

Гурдов служил в армии уже восемнадцать лет, но лишь шесть из них офицером. Выходец из унтеров, он хорошо знал все тонкости пехотной службы и представлял собой тип офицера «армейский служака». Как кадровый военный, Гурдов воевал с первых дней войны.

Новый же командир роты, которому Гурдов подчинялся, пороху не нюхал совсем. Только по причине того, что в первые два года кровавой бойни русская армия лишилась цвета своего кадрового офицерского корпуса, на передовую — в окопы — стали попадать отставники из придворных гвардейских полков, штабные теоретики, а также призванные на службу из запаса штатские и зеленые юнцы — выпускники ускоренных офицерских курсов…

Гурдов внимательно выслушал доклад ефрейтора и осмотрел птицу, однако привязанное к ее лапке послание отвязывать не стал, предоставив это почетное право командиру роты.

Когда ефрейтор вслед за поручиком вошел в офицерский блиндаж, он увидел намыленного командира роты штабс-капитана барона фон Клибека, сидящего в большой ванне. Эта походная офицерская купальня, сделанная из отличного чугуна, всегда следовала за ротой в обозе. Обозники называли ванну «гаубицей» за огромный вес и — по старой памяти — за бесполезность в бою — в армии еще не забыли страшный снарядный голод первых лет войны, когда русские пушки не могли отвечать на ураганный огонь неприятеля из-за удручающего снабжения боеприпасами.

Стоящий над бароном денщик с георгиевским крестом на груди по команде штабс-капитана подливал в остывающую воду кипяточку из большого медного чайника и рассказывал о солдатском житие:

— А в четырнадцатом году, конечно, сытнее жилось. По фунту мяса в день отваливали на рот, да по четверти фунта сала, хоть брюхо лопни. Зато в штыковую ходили на бодром «ура». В рукопашной немцам да австриякам с нами было не сладить. Да-а… широко жили. И воевать силенок хватало, и по бабам бегать. И мысли в голове веселее были.

— А теперь, выходит, не так весело стало? — спросил своего денщика намыленный командир роты.

— Да какое уж там веселье, ваше благородие Отто Федорович, — на перловке-то, на пшенке, да на плесневелых сухарях! Хоть бы кашу салом заправить, — вздыхал за товарищей совестливый вестовой. Сам-то он, служа при офицерах, не прозябал на скудных харчах. Однако за своего брата-окопника переживал и надеялся открыть глаза ротному на тяжелое положение вверенных тому солдат.

Штабс-капитан фон Клибек прежде служил в гвардии в Петербурге. В 1913 году перед самой войной барон вышел в отставку в чине поручика и несколько лет прожил в столице беспечным состоятельным бонвиваном.

Нынешнее тяжелое положение на фронте, острейший дефицит офицеров вынудили командование выискивать все возможные резервы, чтобы заполнить тысячи образовавшихся в ротах, батареях и эскадронах офицерских вакансий. Так барон вновь попал на службу, попутно сменив погоны гвардейского поручика на пехотного штабс-капитана. Дело в том, что в обычные армейские части гвардейские офицеры назначались с повышением на один или два чина.

Штабс-капитан сидел в ванной весь в мыле, с блаженно закрытыми глазами. По этой причине он не мог видеть тихо вошедшего в блиндаж своего заместителя. А воспитанный в почитании начальства, бывший унтер-офицер Гурдов молча ожидал возле двери, не решаясь прерывать разговор командира. Наконец денщик аккуратно вылил на плешивую голову штабс-капитана ушат теплой воды, барон открыл глаза и наконец заметил Гурдова.

— Ах, вы уже вернулись, Петр Григорьевич! — немного театрально, с легкой аристократической картавинкой воскликнул фон Клибек. — Ну что, выяснили, из-за чего австрийцы вместо того, чтобы поедать свои венские антрекоты и запивать их пивом, послали нам пятнадцатифунтовую «ноту протеста»?[1]

Поручик Гурдов подробно отрапортовал штабс-капитану о случившемся.

Поднявшаяся по вине ефрейтора перестрелка была ему прощена командиром роты, едва штабс-капитан понял, что на его участке фронта перехвачен почтарь, несший противнику шпионское донесение.

Пока командир вылезал из ванны, пока позволял денщику заботливо вытереть полотенцем свое белое и рыхлое, как у купчихи, тело, а потом помочь надеть на себя махровый халат, пока неторопливо отвязывал письмо от лапки голубя и читал его при свете керосиновой лампы, Боков деликатно осматривался.

Офицерский блиндаж был глубоким и сухим. Перекрыт в три наката шестивершковыми сосновыми бревнами, положенными вперекрест. Деревья с такими крупными «калиброванными» стволами в окрестных лесах не росли, их специально доставили к линии фронта по железной дороге, а далее наемными крестьянскими подводами. Бревна были стянуты меж собой проволокою. Сверху на них был насыпан слой земли в четыре аршина.

Под такой надежной крышей господа офицеры могли спокойно переждать любой артиллерийский обстрел. Только прямое попадание тяжелого снаряда могло превратить это великолепное убежище в привилегированную братскую могилу.

Впрочем, об опасности за такими толстыми стенами как-то забывалось. Внутри блиндажа было так тепло и уютно, что и война отсюда должна была восприниматься совсем не так, как из грязных, сырых нор, в которых ютились по ночам и в непогоду простые окопники. Даже зажиточный крестьянин позавидовал бы тем удобствам, с которыми господа офицеры обустраивали свой быт на передовой. Стены блиндажа были обшиты жердочками, пол здесь был не земляной, как в солдатских укрытиях, а настлан досками. Имелась печка, которая в холодную погоду обогревала землянку так, что она становилась теплей и уютней любой городской комнаты.

Между толстыми столбами, придерживающими крышу, прилажены полки с книгами. На вешалках висят шинели, фуражки, шашки, кобуры, полевые сумки, полотенца. Каждая офицерская кровать отделена занавесочкой. Получается вроде своего отдельного закутка, где вечером уставший от людей «Ваше благородие» может побыть наедине с собой, почитать книжицу. Неслыханная роскошь для солдата, который обречен всегда находиться на виду у сослуживцев. Да и пахло тут не грязными портянками и махоркой, а хорошим одеколоном и ароматным турецким табаком.

Перед самым приходом ефрейтора господа только отужинали. Прислужники из солдат бойко убирали с самодельного стола тарелки с остатками гарнира и жареного мяса, вытирали стол, меняли скатерть. Взамен они расставляли фарфоровые чашки, сахарницы, вазочки со сливочным маслом и джемом. Раскрасневшийся от напряжения рыжий ординарец с угодливой улыбкой тащил согретый трехведерный самовар. Другой нес бидон с только что надоенным молоком. Господа предпочитали пить чай и кофе с молоком, поэтому для них в ротном хозяйстве держали двух дойных коров.

Пока все готовилось для чаепития, офицеры сгрудились возле командира и с любопытством рассматривали перехваченное донесение. Только мужчина с погонами вольноопределяющегося на простой солдатской гимнастерке продолжал лежать на раскладной офицерской кровати, демонстрируя всем своим видом, что ему дела нет до события, которое внесло какое-то разнообразие во фронтовые будни. Не обращая внимания на оперный бас, вырывающийся из огромной трубы граммофона, он задумчиво перебирал струны гитары с большим красным бантом на грифе, устремив отрешенный взгляд в потолок. Это был Сергей Сапогов — ротный писарь.

* * *

Слушая, как убивший голубя ефрейтор отвечает на вопросы офицеров, Сергей заметил, что тот делает незаметное различие, деля офицеров на «настоящих» и «прочих». Настоящими для него были, конечно, командир роты, поручик Гурдов и подпоручик Чернышев. Их он уважительно именовал «вашблагородь». К бывшему же бухгалтеру прапорщику Кривошеину, который был призван в армию из запаса, Боков обращался просто «вашбродь», не особо напрягая язык.

А так как Сергей был всего лишь вольноопределяющимся, то есть формально обыкновенным рядовым, то по справедливости не имел права даже на «вашбродь». Ведь экзамена на офицерский чин Сергей по причине крайней рассеянности не сдал и даже полного университетского курса, дающего право в военное время на чин прапорщика, не окончил. Вот и выходило, что место в офицерском блиндаже он занимал не по праву.

Не имея таланта руководить людьми и смирившись с мыслью, что даже крохотные звездочки прапорщика никогда не упадут на его пустые погоны, Сергей знал, что стоит ему тоже задать вопрос ефрейтору, и он услышит в свой адрес пренебрежительное «вашбродь». Поэтому пока шел расспрос Бокова, тридцатисемилетний мужчина продолжал бренчать на гитаре и считать бревна в потолке, делая вид, что история с голубем ему не интересна. Однако за показным равнодушием клокотал Везувий.

А тут еще, отвечая приятелю Сергея — Юлику Никонишину, ефрейтор вдруг почтительно назвал его «вашблагородь». А ведь Юлик тоже был вольноопределяющимся, как и Сергей!

Как тут было не позавидовать Никонишину. В свои двадцать три года Юлик уже командовал взводом, и успешно командовал! Две недели назад штабс-капитан послал в штаб представление на присвоение Никонишину чина подпрапорщика. Все в нем: военная подтянутость внешнего облика, отчетливость походки и жеста, немногословная деловитость тона, умение быстро и точно выполнять приказы и самому добиваться от подчиненных беспрекословного повиновения своей воле, делало его стилистически настолько близким офицерам, что они быстро приняли его за своего.

В Сергее же здешние офицеры видели человека сугубо штатского, лишь волею сложившихся обстоятельств занесенного на войну. Почему так происходило? Возможно, из-за внешней непохожести Сапогова на профессиональных военных, из-за его слишком свободной для армии манеры вести себя. Нет, все-таки правильно он сделал, что при поступлении в роту скрыл от новых сослуживцев, что до войны работал в Париже дамским портным! А не то офицеры точно бы за глаза прозвали его «белошвейкой» или кем-то в этом роде! Чтобы не стать абсолютным посмешищем в глазах профессиональных вояк, Сапогов врал, что служил инженером на французском заводе.

Поддавшись не слишком высокому мнению своих заместителей о новичке, командир роты штабс-капитан барон фон Клибек решил, что больше проку от странноватого «француза» будет не на строевой должности, а среди кип бумаг в ротной канцелярии. Так как «употреблять строевых офицеров по интендантской части» строго запрещалось, то командир посылал Сапогова с разного рода хозяйственными поручениями в ближайший тыл. Большее унижение для Сергея придумать было сложно. Ведь он был болезненно самолюбив, горд и хотел воевать, а не мотаться по окрестным хуторам, покупая продукты для офицерского стола и нанимая мужичков для разных фортификационных работ. А ведь он носил шинель с самого четырнадцатого года!

Начало войны застало Сапогова в Париже. Однако он не стал в панике осаждать русское посольство, подобно другим соотечественникам, требуя своей отправки домой. Вместо этого Сергей вступил во Французский иностранный легион. Затем недолго — до ранения — воевал в составе прибывшего на помощь союзникам русского экспедиционного корпуса.

Сергей храбро дрался во Франции, отважно бросался во все атаки. Даже был представлен к французской медали, а немного позже и к русскому солдатскому Георгию, но по неизвестной ему причине не получил ни первого, ни второго. Все наградные документы на него затерялись в штабных канцеляриях, что случалось на войне сплошь и рядом.

Сергей вечно страдал от бесчисленных хворей, но, будучи болезненно самолюбив и горд, героически их преодолевал. Во Франции он заработал «траншейную стопу» по причине своих скверных сапог. Из-за долгого нахождения в холодном и сыром климате и невозможности как следует просушить обувь и одежду у него начали гнить ступни и одновременно развилось воспаление легких. Но пока были силы, доброволец старательно скрывал свои страдания от командиров, чтобы не попасть в тыловой госпиталь. Он продолжал находиться на передовой, пока однажды не потерял сознание.

Лечение продолжалось полгода. После госпиталя Сапогова отправили в Россию. Из-за хромоты его признали негодным к службе. Но он добился, чтобы его снова отправили на фронт. И все для того, чтобы стать «канцелярской крысой»!

Сергей чувствовал, что прорва бесчисленных приказов и распоряжений вот-вот засосет его, словно трясина. Вроде как рота сидела в обороне, и ничего существенного не происходило, а документов требовалось составлять все больше и больше. Сергей просил и требовал, чтобы его перевели на боевую должность. Однако штабс-капитан и слышать ничего не хотел. Он уже успел оценить красоту почерка нового своего канцеляриста и почти дружески говорил неугомонному подчиненному:

— Ну какой из вас вояка! Посмотрите на свои руки: они же созданы, чтобы держать перо, а не оружие.

Тогда Сергей пытался мальчишескими выходками доказать командиру свою храбрость. Тем более что сам штабс-капитан отвагой не отличался. Фон Клибек прятался под землю при каждом разрыве снаряда, хотя они падали далеко в стороне от офицерского блиндажа, вызывая своим поведением скрытые насмешки находившихся поблизости солдат. Ведь натренированное ухо настоящего фронтовика уже по звуку летящего с неприятельской стороны «гостинца» могло с достаточной степенью точности определить место его падения.

И вот от отчаяния Сергей начинал дикую игру со смертью. В одном месте неприятельские траншеи довольно близко сходились с нашими. Сапогов среди бела дня вылезал на банкет[2] бруствера, из-за которого австрийцы и русские перебрасывались ручными гранатами, и, сунув руки в карманы, начинал во весь голос декламировать стихи на французском или Гете. В это время он представлял собой отличную мишень. По нему начинали прицельно палить. Стальные пчелы летали у самой головы отчаянного смельчака. Солдаты говорили о нем: «Пытает судьбу». Сергей же не сходил со своего места, пока солдаты за ноги не стаскивали его вниз.

Тем не менее штабс-капитан равнодушно воспринимал подобные выходки «француза». Назвать Сапогова таким прозвищем придумали поручик Гурдов и подпоручик Чернышев. При этом они вкладывали в эту кличку в основном негативный, пренебрежительно-язвительный смысл, нежели имея в виду недолгую службу Сапогова во французской армии.

Сергей платил своим недоброжелателям той же монетой, высмеивая их с помощью тонкого сардонического юмора.

Похоронившего его заживо в бумагах командира Сергей называл не по фамилии и не штабс-капитаном, а всегда только — барон. Это еще больше раздражало кадровых офицеров — поручика Гурдова и подпоручика Чернышева. Они были офицерами старой школы, а после гибели в 1914–1915 годах тысяч офицеров «последними из могикан», которых принято было называть «бурбонами». По своей психической структуре эти волкодавистые служаки являлись полной противоположностью «вольному художнику», чья юность и молодость пришлись на прекрасную поэтическую эпоху «belle époque».[3] Ведь Сергей ушел на войну прямо из belle époque, принеся в окопы возвышенное рыцарское отношение к жизни. Поэтому он терпеть не мог обычных казарменных вечерних разговоров сослуживцев о бабах. Примитивным солдафонским шуткам и развлечениям Сергей предпочитал занятия живописью и поэзией.

Естественно «белая ворона» вызывала раздражение у сослуживцев. Особенно его философствования. Порой Сергей специально говорил что-нибудь крамольное, зная наперед, что это вызовет резкое недовольство «бурбонов». Обычно так бывало, когда он не желал оставаться в долгу у сослуживцев, чем-то в очередной раз задевших его чувство собственного достоинства.

Последний такой случай произошел накануне вечером. В отместку за насмешки Сергей заявил гордящимся своей подчеркнутой мужественностью усачам, что управлять миром и руководить армиями в будущем должны поэты и женщины. Первые, как самые благородные и бескорыстные люди на земле, вторые же, как от природы более мягкие и тонко чувствующие гармонию, наделенные природной мудростью создания, сотворенные природой для рождения жизни, а не для ее истребления.

— Как! Тонкошеих болтунов и баб в политики и генералы?! — возмутились мускулинные вояки. — Да вы издеваетесь над правительством и офицерством!

Выяснение отношений на повышенных тонах едва не закончилось дуэлью. Зато Сергей от души потешался над атакующими его господами, ибо их яростные нападки были столь же прямолинейны, как все их поведение.

Пожалуй, только сорокачетырехлетний прапорщик Кривошеин с удовольствием поддерживал интеллигентские разговоры Сергея. Как уже было сказано, в армию он был призван из запаса. Хотя в своей довоенной жизни Кривошеин был всего лишь мелким финансовым деятелем на мебельной фабрике в Москве, он очень почтительно относился к литературе, и в особенности к поэзии. По всем резонам служить Кривошеину следовало на спокойной должности в какой-нибудь штабной финчасти, и только по какому-то чудовищному невезению он угодил в окопы.

Блаженно прикрыв близорукие глаза, этот милый толстяк с мучительной улыбкой слушал, как Сергей цитировал знаменитое стихотворение о солдатском отпуске молодого и очень популярного поэта Саши Черного «Эй, Дуняша, королева, глянь-ка, воду не пролей! Бедра вправо, бедра влево, пятки сахара белей. Тишина. Поля глухие. За оврагом скрип колес. Эх, земля моя Россия, да хранит тебя Христос!»

— За такую Россию и воюем, Сережа, — стыдливо утирая мокрые глаза, с благодарностью говорил Сапогову расчувствовавшийся Кривошеин.

Сергею было радостно найти в этом пожилом и не слишком образованном человеке родственную душу, и он снова в который раз с удовольствием цитировал ему Гумилева:

Та страна, что могла быть раем,

Стала логовищем огня.

Мы четвертый день наступаем,

Мы не ели четыре дня.

Но не надо яства земного

В этот страшный и светлый час,

Оттого, что Господне слово

Лучше хлеба питает нас.

И залитые кровью недели,

Ослепительны и легки,

Надо мною рвутся шрапнели,

Птиц быстрей взлетают клинки.

Я кричу, и мой голос дикий.

Это медь ударяет в медь.

Я, носитель мысли великой,

Не могу, не могу умереть…

Глава 2

Еще за ужином, когда денщики накладывали в тарелки плов, открывали мясные и рыбные консервы, нарезали батоны белого хлеба, швейцарский сыр и великолепную домашнюю колбасу, у Сергея возникло странное ощущение, что эта роскошная трапеза напоминает поминальный ужин по самим себе. У обычно не страдающего отсутствием аппетита молодого мужчины кусок не лез в горло. Сергей лениво ковырял вилкой в тарелке и с безучастным видом смотрел на появляющиеся на столе все новые разносолы. Неприятное предчувствие томило его.

Потом в блиндаже появился ефрейтор Боков со своим подстреленным голубем. Если бы с любопытством разглядывавшие окровавленную птицу обитатели блиндажа только знали, какие трагические последствия будет иметь для них этот эпизод с перехватом шпионской депеши!

После ухода ефрейтора жизнь в блиндаже потекла обычным порядком. Штабс-капитан с ближайшими офицерам сел играть в карты. Юлик Никонишин достал шахматную доску, начал расставлять на ней фигуры. Для разогрева он быстренько поставил мат прапорщику Кривошеину, а затем скрестил копья с Сергеем. Они играли на длинной лежанке Никонишина, прозванной «купеческой» за широту и основательность ложа, а также за близость ее к печке. Юлик сидел напротив Сергея в гимнастерке навыпуск в позе мыслителя. Подперев лоб рукой и закинув ногу на ногу, Никонишин неспешно обдумывал свой следующий ход, покачивая ступней, одетой в самодельную войлочную чувяку. Еще зимой Юлик смастерил себе из старых валенок такие теплые домашние тапочки, в которых всегда было тепло и удобно ходить по неструганому полу землянки. Точно такие же Юлик сделал и для Сергея, страдающего после своей французской эпопеи ломотой в ногах.

Сын сельского священника Юлик был прекрасно приспособлен к самостоятельной жизни. Сергей не сомневался, что даже когда Никонишин станет офицером, он спокойно сможет и далее обходиться без денщика, ибо всегда сам пришивал себе свежие подворотнички и штопал кальсоны. Этот парень принадлежал к одному из исконных провинциальных русских родов, в которых тяга к знаниям, природная доброта и порядочность, верность Отечеству и долгу веками передавались из поколения в поколение как главное наследство. Юлик был значительно младше Сергея, но этой разницы меж ними не чувствовалось, ибо Никонишин рано возмужал, был не по годам рассудительным и глубоко видел жизнь.

Вообще-то играть с Юликом в шахматы было неинтересно, ибо этот крупноголовый паренек самым безжалостным образом быстро и решительно разбирался с любым противником, не делая скидку даже для старших по званию и возрасту. При наличии в их блиндаже такого «гроссмейстера» шахматы были обречены на непопулярность.

Правда, сегодня приспособившемуся к манере игры приятеля Сапогову все же удалось свести партию к ничьей, чему он был очень рад.

После шахмат Юлик сел за написание писем домой. Завтра утром командир роты распорядился отправить в штаб полка вестового с перехваченным шпионским донесением. Заодно вестовой мог прихватить с собой и личную корреспонденцию. Для родителей письмо у Юлика уже было готово. Теперь он сочинял послание невесте. Хотя Сергей давно начал чувствовать, что приятель обдумывает его. Иногда по вечерам у Юлика становилось такое задумчивое сосредоточенное лицо, словно он мысленно разговаривает со своей девушкой.

На правах близкого друга Сергей был посвящен в некоторые тайны приятеля и знал, что его возлюбленная является слушательницей учительских курсов. Юлик познакомился с ней на торжественном вечере, которое уездное губернское собрание устраивало в честь уходящих на фронт новобранцев.

Низко склонившись над листом бумаги, Юлик бойко скрипел по нему пером. В тусклом свете настольной лампы глубокие тени залегли на лбу и щеках товарища. Неожиданно, всего на несколько коротких секунд, Сергею вдруг почудилось, что вместо лица у Никонишина череп. Видение маски смерти продолжалось всего несколько мгновений, но было очень отчетливым и неприятно поразило Сапогова. Сергею стало ужасно стыдно, и он торопливо вышел из блиндажа, чтобы даже выражением глаз не выдать своих мыслей товарищу.

Вырвавшись из прокуренной атмосферы блиндажа, подышав свежим воздухом, Сергей более спокойно взглянул на случившееся: «Чего не привидится от накопившейся нервной усталости. На войне у многих потихоньку начинает ехать крыша».

Пока Сапогов стоял у входа в блиндаж, рядом пролетело несколько шальных пуль. И каждая имела свой неповторимый голос. Одна свистнула совсем рядом коротко и пронзительно. Другая на излете пела долго и нежно, постепенно затихая вдали. Третья яростно взвизгнула после рикошета о какой-то сучок и басовито загудела, должно быть, вертясь в воздухе. Но в общем опасности от этой музыки было немного, и никакого впечатления она на Сергея не производила. Он знал, что очень маловероятно, чтобы путь такой одинокой случайной пули пересекся с ним.

Затем со стороны неприятельских позиций звонко ударил одиночный пушечный выстрел, тяжело прошелестел в воздухе снаряд, потом донесся приглушенный расстоянием звук разрыва далеко в тылу наших позиций. После этого наступило странное безмолвие. Тишина была какая-то нехорошая, давящая, пронзительная. Сергей вернулся в блиндаж…

Дописав письмо, Юлик с волнением стал вполголоса читать придуманный текст прилегшему на его «купеческую» кровать товарищу:

…Одним словом, моя прежняя жизнь и жизнь теперешняя не имеют ничего общего. Теперь я вспоминаю, каким наивным ребенком я ехал сюда. Что я знал войне? Ведь, в сущности, я уезжал «в неизвестность». Но войну, как и море, не представишь, пока не увидишь ее.

И надо сказать, что то, чего я ждал, — гораздо хуже того, что есть на самом деле. Война совсем не то, что представляется о ней людям, воспитанным на чужих рассказах и приключенческой литературе. На самом деле в ней нет ничего романтического. В нашей здешней жизни мало героического. Мы здесь просто живем и еще проще умираем. Со смерти здесь сняты все мистические покровы. Вот вам одна короткая зарисовка.

Недели две тому назад я со знакомым офицером из соседней роты, прогуливаясь, забрел на старое католическое кладбище, находящееся позади наших позиций. Кресты и надгробья из благородного камня, резные, очень красивые. На обелисках трогающие душу скорбные надписи от родственников.

Неподалеку же устроено захоронение для наших солдат. Здесь все намного проще. Возле опушки березовой рощи протянулись ровные ряды скромных могилок. Четырьмя линиями стоят простенькие свежеобструганные деревянные кресты, прямо как солдаты на ученье…

Слушая приятеля, Сергей боролся со сном, веки слипались. День выдался тяжелый. Написанное искренним живым языком повествование друга очень заинтересовало его, но усталость оказалась сильней. Сергей и не заметил, как впал в дремотное состояние. Засыпая, он слышал голос друга, который становился все глуше и глуше…

Неприятное чувство обыденности смерти посетило меня при виде этих одинаковых могил, которые отличались лишь фанерными табличками с именами и званиями погибших. Приятель же мой задумчиво заметил: «Месяц тому назад я тут проходил — только шесть могилок было, а теперь — на-ка, уж сдвоенными рядами выстроиться успели».

В конце последнего ряда желтели две свежевырытые ямы. «Смотри, — указал мне на них товарищ, — вот черти, про запас могил нарыли»!

Вот, в самом деле, откровенно-простодушный цинизм войны. Эти «запасные» могилы напоминают меблированные комнаты: кто будет их хозяин — неизвестно; пока они пустуют, но что за важность — дело верное и постояльцы будут… Однако за меня не беспокойтесь, один здешний солдат из цыган, о котором все говорят, что он умеет предсказывать судьбу, напророчил мне по линиям руки долгую жизнь и чин генерала.

Сергей и не заметил, как уснул, а очнулся от громких криков. Совсем рядом грохнул взрыв, и на лицо Сапогову с потолка посыпалась земля. В блиндаже творилось нечто невообразимое: полуодетые люди метались, в волнении наскакивая друг на друга и ругаясь. Что-то очень серьезное и страшное происходило за стенами блиндажа, гораздо более опасное, чем артиллерийский обстрел или обычная вражеская атака.

Штабс-капитан с ожесточением крутил ручку полевого телефона, пытаясь связаться с соседними ротами, с командиром батальона или со штабом полка. Хоть с кем-то! Но это ему не удавалось, хотя всего несколько часов назад связь была исправна. Он уже послал проверить линию двух связистов, но оба солдата пропали, так и не наладив связь. От растерянности барон фон Клибек матерился. До этого Сапогову ни разу не приходилось слышать, чтобы этот рафинированный аристократ употреблял выражения из лексикона грузчиков и ломовых извозчиков.

Офицеры один за другим выскакивали из блиндажа. Боясь пропустить главные события, Сергей торопливо начал одеваться. Однако сапог рядом с кроватью не оказалось. Пока Сергей разыскивал пропажу, почти все офицеры покинули блиндаж. Остались только продолжающий терзать полевой телефон штабс-капитана солдат-связист и несколько вестовых. Выбегающий одним из последних прапорщик Кривошеин по штатской неловкости задел стол и сбил с него масляную лампу. В блиндаже на несколько минут сделалось совсем темно. Между тем Сергей обшарил все вокруг, но безрезультатно.

«Все решат, что я попросту струсил и сам же спрятал собственные сапоги, чтобы пересидеть опасность в блиндаже, — вдруг с ужасом подумал Сергей. — Солдаты начнут зубоскалить мне вслед: „Вот так Сапогов, потерявший сапоги!“».

От такой мысли Сергея бросило в жар. Сунув ноги в войлочные чуни, он прямо в них бросился к выходу. По присущей ему рассеянности и в растерянности внезапного пробуждения Сергей просто забыл, что лег спать на чужую кровать, оставив сапоги возле своей.

Охватить своим сознанием то, что происходит на поле сражения, было очень сложно, ибо стреляли сразу со всех сторон. Создавалось впечатление, что рота оказалась в окружении, будучи отрезанной от соседей справа и слева и от собственного тыла. Как такое могло произойти, было уму непостижимо. По окопам шарили снопы холодного света вражеских прожекторов. Сергей знал, что за движением лучей смерти следят вражеские пулеметчики и снайперы, и пригибался, чтобы не оказаться у них на прицеле.

В траншее не было ни души. Сергей все шел и шел, а ему никто не попадался, хотя в нос назойливо лез ядреный запах моршанской махорки и пшенной каши. Кажется, из-за какой-то нерасторопности интендантов ужин сегодня на позиции доставили из полевой кухни гораздо позже обычного, часов в десять-одинадцать. В одном месте на бровке бруствера рядком стояли котелки с нетронутой кашей. Каша еще дымилась. Рядом, прислоненные к доскам обшивки траншеи, выстроились винтовки. Казалось, хозяева котелков и ружей где-то рядом — за очередным поворотом траншеи — покуривают перед едой.

Сергей в очередной раз свернул и замер, пораженный открывшимся ему ужасным зрелищем. Насколько хватало глаз, окоп был завален трупами солдат в серых шинелях. Картина была столь жуткой, что Сергей не сразу нашел в себе силы двинуться дальше. Включив фонарик, он стал светить на лица убитых. Среди них Сергей не обнаружил ни одного австрийца. Все погибшие были солдатами третьего взвода его роты. Большинство были убиты холодным оружием — заколоты штыками, у некоторых перерезано горло, пробиты черепа. Трудно было понять причину произошедшей здесь трагедии. Как могло так случиться, что множество обученных и вооруженных людей позволили перерезать себя, словно жертвенных баранов?!

Пройдя дальше, Сергей оказался возле землянки второго взвода. Он потянул на себя дверь. Из мрака на него дохнуло едким запахом селитры. Сапогов посветил перед собой фонариком и наткнулся взглядом на посиневшее, застывшее в смертельном оскале лицо ефрейтора Бокова, который сегодня так отличился со шпионским голубем. Из открытого рта покойника, казалось, вырывался немой вопль ужаса и боли. Остекленевшие глаза были широко открыты и направлены прямо на Сергея. В них застыли ужас и изумление. Вскинутыми за секунду до гибели руками мертвец словно пытался закрыться от внезапно ворвавшейся в землянку смерти. Рядом, поодаль друг от друга в нелепых позах застыли еще шестеро покойников. Взрывами брошенных через дверь гранат их разметало по углам землянки.

Такую чудовищную рубку могли учинить только дьяволы из особых штурмовых частей.

Ничто и никто не внушало простым пехотинцам-окопникам такого благоговейного ужаса, как двуногие черти из так называемых «команд смерти». Там, где они проходили, действительно оставались только обезображенные трупы. Штурмовики не знали жалости к противнику и не обременяли себя пленными, чтобы не терять мобильности и инициативы в бою. Их не зря называли «чистильщиками окопов». Они методично зачищали траншеи от вражеских солдат, переходя от одной цели к другой и вырезая всех на своем пути. Где нужно, они действовали кинжалами, штыками-ножами, остро заточенным шанцевым инструментом. Для борьбы в окопах было изобретено специальное оружие: от дубинок всех видов и траншейных кинжалов до ранцевых огнеметов. Но излюбленным оружием этих кровавых псов, по слухам, была саперная лопатка с заточенными до остроты бритвы краями. В умелых руках она оставляла страшные раны. Только в этом 1916 году в русские войска с большим опозданием начали массово поступать стальные каски, да и то не отечественного производства. Франция поставила России более четырех миллионов «шлемов Адриана». До этого генералы считали, что русским «чудо богатырям» шлемы не нужны, ибо они «снижают боевой дух солдат»! Из-за столь абсурдного мнения в первые два года войны тысячи солдат погибли и стали немощными калеками не столько от осколков снарядов и пуль, сколько от небольших камней, разлетающихся от взрывов…

«Чистильщикам» тоже было на руку, что головы русских солдат не были защищены касками, ибо они могли активно работать своим любимым оружием. Опорные пункты обороны противника штурмовики из партий чистильщиков окопов выжигали из огнеметов или забрасывали гранатами с длинными рукоятками и взрывателями ускоренного действия, которые удобно было бросать на любую дальность и невозможно было откинуть назад.

Впервые и с большим успехом штурмовые части начали использовать немцы. Происходило это под Верденом. Затем германские инструкторы стали помогать и своим союзникам-австрийцам формировать и обучать такие «банды». Штурмовики были обучены специальным приемам войны в узких и опасных окопах. В условиях стабилизировавшихся фронтов таким отборным частям придавалось особое значение. Порой всего несколько десятков великолепно натренированных и вооруженных до зубов головорезов менее чем за час добивались успеха там, где до этого на протяжении многих месяцев были напрасно сожжены миллионы снарядов и потеряны десятки тысяч солдатских жизней в безрезультатных лобовых атаках.

Типичная тактика «чистильщиков окопов» заключалась в бесшумном преодолении полоски ничейной земли. Для чего они с помощью специального инструмента проделывали проходы в проволочном заграждении. Подобравшись незамеченной к передовым позициям противника, горстка опытных убийц ножами и штыками снимала дозорных и врывалась в окопы. Их нападение почти всегда заставало противника врасплох. Многократно численно уступая противнику, штурмовики могли достичь поставленной перед ними цели, лишь посеяв панику в стане врага и с первых же минут ближнего боя подавив в неприятельских солдатах волю к сопротивлению. Вот и теперь они, похоже, неукоснительно следовали своей людоедской тактике…

Глава 3

Звуки разгорающегося ожесточенного боя становились все ближе. Сергей уже не шел, а бежал по ходам сообщения на треск ружейной пальбы, хлопки рвущихся гранат, полные ожесточения крики. Он совсем задохнулся от волнения и тяжелого бега, сердце его колотилось так, словно ударяло прямо о землю. В эти минуты у мужчины было только одно желание: поскорее добежать до своих и вместе с ними мстить кровавым псам, которые не заслуживают права называться людьми. Сергей как-то упустил из виду, что в спешке запросто может напороться на этих самых двуногих псов.

Вдруг совсем рядом Сапогов услышал свисток кого-то из офицеров своей роты, призывающий солдат в атаку. Сергей поспешил на этот призыв, но оступился в незаметную ямку, упал, вскочил и снова побежал. Ему показалось, что свисток прозвучал слева. Поэтому Сергей свернул по окопу налево и чуть с маху не налетел на австрийцев. Это была одна из вражеских штурмовых групп. По-охотничьи пригибаясь, головорезы в мешковатой форме неторопливо продвигались по узкому земляному коридору. Не обращая внимания на стоны, слезы и мольбы о пощаде, они добили нескольких оказавшихся на их пути раненых.

Если бы на ногах Сергея были сапоги, а не мягкие чуни, то стуком своих каблуков он, конечно, выдал бы себя неприятелю. А так повернутые к нему спиной австрийцы даже не оглянулись при его приближении.

Случай предоставил Сергею жуткую возможность вблизи увидеть работу мясников из штурмового подразделения. Он оказался так близко к вражеским солдатам, что даже в темноте мог разглядеть кое-какие детали их экипировки. Сергей также ясно слышал, как они перебрасываются короткими фразами.

Австрийцев было трое. Впереди идущий солдат нес большой щит и остро заточенную саперную лопатку. Щитом он прикрывал всю группу от штыков и пуль русских пехотинцев, а точными ударами лопатки кроил черепа и рассекал шеи тем, кто оказывался на его пути. Второй солдат был увешан, как гирляндами, гранатами с длинными рукоятками (которые за особую форму на фронте называли «колотушками»). Он также нес в обеих руках сумки, наполненные гранатами. Периодически «гранатоносец» останавливался и швырял одну-две «колотушки», расчищая группе путь и предотвращая возможные контратаки с флангов. Замыкающий группу солдат был вооружен автоматическим пистолет-пулеметом и штык-ножом. Впрочем, имелось у него и другое оружие…

Неожиданно этот третий австриец зачем-то свернул в боковой ход, поотстав от своих товарищей. Сергей бесшумно последовал за ним и застал штурмовика присевшим на корточки рядом с растянувшимся на земле телом. Мародер беззастенчиво шарил по карманам только что добитого им человека. Ярость охватила Сергея. Вскинув руку с револьвером, он выстрелил в мерзавца, не испытывая никаких угрызений совести из-за того, что стреляет человеку в спину фактически из-за угла. Собаке — собачья смерть!

Однако вместо гибельного вскрика Сергей услышал странный, глухой, металлический стук и визг отрикошетившей пули.

Издав угрожающий клич, «чистильщик» схватил лежащую рядом с телом убитого им русского офицера дубинку, похожую на средневековую палицу, и бросился на Сапогова. Сергей вновь и вновь жал на курок, но странным образом не мог остановить быстро надвигающегося на него врага. Можно было подумать, что австрияк заговорен от пуль, или же наган[4] неисправен. Головорез уже почти добежал до Сапогова и даже замахнулся на него своей железной палкой, как вдруг громко всхлипнул и стал заваливаться на спину. Казалось, здоровяк получил внезапный удар в лицо, пославший его в нокаут. Его тело несколько раз дернулось у ног Сапогова и застыло.

Сергей перевел дух и первым делом выглянул из-за стенки бокового хода, чтобы проверить, где находятся двое других «чистильщиков». К счастью, их уже не было видно. Вокруг звучало столько выстрелов, что вряд ли товарищи убитого Сергеем штурмовика обратили внимание на несколько негромких револьверных хлопков.

Сергей посветил фонариком на лицо врага. Над его правой бровью чернела маленькая дырочка. Только теперь Сергей смог оценить всю степень грозившей ему опасности. Неприятельский солдат был закован в броню, словно средневековый воин. Грудь и спину прикрывала стальная кираса. Даже шею защищал кольчужный капюшон-подшлемник. На нем была надета мешковатая форма грязно-серого цвета из особого непромокаемого материала с толстыми накладками на локтях и коленях, позволяющая сливаться с местностью и ползком преодолевать приличные расстояния в любую погоду. На левой части рукава куртки убитого имелась нашивка с изображением мертвой головы и гранаты старинного образца. Застреленный гренадер имел чин унтер-офицера.

Убитым австрияком русским, чье тело мародер собирался обобрать, оказался несчастный прапорщик Кривошеин. Скорее всего недавний бухгалтер, страдающий близорукостью, просто заблудился в темноте в лабиринте окопов и напоролся на своего убийцу. На лице Кривошеина и рядом с его телом Сергей не увидел очков, без которых сорокачетырехлетний толстяк становился совершенно беспомощен. Сергей осторожно разжал пальцы Кривошеина и взял его наган. Так и есть. Все патроны в револьверном барабане находились в своих гнездах. Потерявший очки чудак даже не попытался защититься, ибо не смог разглядеть лица подходящего к нему с железной палкой человека. Скорее всего он принял врага за своего и даже, возможно, в своей обычной интеллигентской манере поздоровался с ним, приподняв фуражку, словно шляпу-котелок, прежде чем получить дубинкой по голове.

Нелепая трагическая гибель этого безобидного человека, который даже на войне оказался не способен и мухе причинить вреда, потрясла Сергея. Рука сама потянулась к фуражке, обнажая голову в память о светлом человеке и отце большого семейства. Слезы подступили к глазам.

В это время с той стороны, куда только что ушли двое штурмовиков, появился поручик Гурдов. Он шел по траншее быстрой решительной походкой, ведя за собой отряд собранных им солдат. Впервые за время их фронтового знакомства Сергей был рад видеть поручика. На груди Гурдова на длинном шнурке болтался офицерский свисток. Похоже, именно его призывную трель Сергей слышал десять минут назад. Полы офицерской шинели поручика были обожжены огнеметами.

В одной руке он держал обнаженную шашку, в другой — самозарядный трофейный пистолет. Клинок шашки был измазан в крови. У Гурдова было бледное, забрызганное кровью лицо и злые сверкающие глаза навыкате. Обычно закрученные колечками усы его теперь топорщились в стороны остроконечными кисточками, словно наэлектризованные.

Быстро взглянув туда, где лежал, раскинувшись, мертвый австрияк, поручик одобрительно кивнул в его сторону:

— Ваша работа?

Сергей молча кивнул. Тут поручик увидел погибшего прапорщика и сделал сочувственную мину:

— Да, жаль… Забавный старичок был… Однако нам пора идти. Сейчас мне каждый штык дорог. А мертвые подождут.

Бой продолжался всю ночь. Разбитый на сотню фрагментов, он вспыхивал в самых разных местах ротной позиции и затихал лишь, когда одной стороне удавалось полностью вырезать солдат неприятеля. Опьянев от крови, плохо соображая от усталости, Сергей действовал как автомат, не имея сил анализировать свои действия. Страха тоже уже не было, осталось лишь исступление. Он то бежал куда-то вместе со всеми по бесконечным лабиринтам окопов, то жестоко сцеплялся в темноте с пахнущими чужой жизнью мужиками в ожесточенной рукопашной, обменивался ударами ножей, стрелял в упор. Проходы закидывались гранатами, входы в траншеи выжигались добытыми у врага огнеметами… Запах горелого человеческого мяса преследовал Сапогова повсюду. Его пытались душить, ему выдавливали глаза и рвали рот, а он, повинуясь инстинкту самосохранения и забыв на время про человеколюбие и любовь к ближнему, до упора вгонял штык в мягкую плоть. А чтобы не слышать чужих воплей ужаса и боли, надо было самому орать во всю глотку.

К счастью, лиц он тоже не видел во мраке, а иначе, возможно, сошел бы с ума еще до окончания этого кошмара. Временами доходило до пинков и укусов. Законы цивилизованного общества, морали, религии были забыты в этих адских окопах. Каждый старался выжить, а сделать это можно было лишь одним способом — убивать, убивать и убивать, не теряя ни единого мгновения на опасные сомнения. Зато теперь Сергей знал совершенно точно, что такое настоящий ад. Он не был похож на придуманное беллетристами величественное чистилище, а был грязным и вонючим глубоким рвом, наполненным до краев смертью и ненавистью.

Казалось, затянувшемуся кошмару не будет конца. Даже свойственное большинству нормальных людей благоговейное уважение к погостам было отринуто как нелепая условность, допустимая лишь в мирной жизни.

Перед самым рассветом бой переместился на старое католическое кладбище, примыкающее к позициям роты с тыла. Небольшая группа австрийцев заняла оборону на его окраине. Кладбище располагалось на возвышенности и было обнесено каменной оградой. За высокой кирпичной изгородью австрийцы оказались как в крепости. Но даже если бы им пришлось отступить от стены в глубь кладбища, то множество памятников, склепов и растущих между могилами деревьев позволили бы им быстро зацепиться за новый рубеж. Для отряда, в котором находился Сапогов, дело осложнялось еще тем, что у противника имелся ручной пулемет. При малейшей попытке атаковать их австрияки немедленно открывали ураганный огонь. Из-за ограды в русских летели гранаты. Безжалостные даже к раненым, «чистильщики» прекрасно понимали, что им тоже пощады не будет, и сражались отчаянно.

В какой-то момент боя Сергей оказался среди крестов солдатского кладбища, расположенного шагах в двадцати от ограды католического погоста. Он был вынужден укрыться от летящих из-за стены гранат в свежевырытой пустой могиле. Удивительная насмешка судьбы — яма смерти спасла ему жизнь! Именно об этом месте, похоже, и писал в своем письме домой Юлик Никонишин. Вспомнив о друге, Сергей почувствовал тревогу за него: «Где он теперь? Жив ли?»

Между тем положение Сергея и его товарищей становилось хуже некуда. Привыкшие воевать в тылу противника небольшими партиями, чистильщики окопов быстро перехватывали инициативу, умело перегруппировывались и появлялись там, где их не ждали. Трудно было понять, кто тут обороняющийся, а кто хозяин положения, ибо ситуация менялась очень быстро.

Поручик Гурдов материл командование полка, которое до сих пор не смогло разобраться в происходящем и найти способы поддержать горстку бойцов, оставшихся от целой роты.

Не умеющим быстро принимать самостоятельные решения, русским старшим офицерам стоило поучиться у неприятеля. Желая поддержать своих элитных солдат, вскоре австрияки открыли огонь из бомбометов.

Поблизости от того места, где находился Сергей, разорвалось несколько мин. Вскоре запахло чем-то вроде чеснока, начало есть глаза. Сергей сразу начал отползать к своим. Поручик Гурдов закричал, чтобы все надели противогазы. В защитных очках и масках солдаты становились похожими на каких-то чудовищ из гоголевского «Вия». Блокированные на кладбище австрийские штурмовики же явно только ждали такой поддержки, ибо сразу попытались прорваться к своим в густых облаках ядовитого дыма. Но Сергею уже не пришлось участвовать в отражении этой атаки. Противогазную сумку он по рассеянности оставил в блиндаже, и поручик отослал его за нею.

Закрыв лицо платком, Сергей побежал по траншее. По дороге он наткнулся на нескольких знакомых солдат, тоже не взявших или потерявших свои подсумки с масками. Они корчились на земле — их рвало. Но Сергей ничем не мог им помочь. В облаках отравляющих газов он сам и эти несчастные стали похожи на слепцов с картины Брейгеля, которая служит иллюстрацией к известной библейской притче о слепцах: «Оставьте их, они слепые и проводники слепых; а если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму».

Поэтому, не останавливаясь на мольбы о помощи, Сергей продолжил свой путь. Шагов через пятьдесят он наткнулся на настоящий завал из мертвых тел. Видно было, что здесь происходила особенно жестокая рукопашная схватка. Многие солдаты так и погибли, сцепившись с врагом в беспощадном единоборстве. Сергей начал выбираться из траншеи, намереваясь по верху обойти нагромождение из трупов, но тут ему показалось, что он слышит слабый голос из-под груды тел. Задерживаться было очень опасно, ибо распространяющийся над окопами газ начинал затруднять дыхание, жгло глаза, першило в горле. Но голос показался Сергею знакомым, поэтому он принялся растаскивать мертвые тела. Вскоре Сергей обнаружил под трупами двух австрийцев Юлика Никонишина. Правда, Юлик изменился до неузнаваемости. Лицо его приобрело землистый цвет, черты заострились, глаза впали, вокруг них залегли темные тени. Сергей снова видел перед собой маску смерти, которая померещилась ему накануне вечером.

Юлик получил ужасную рану. У него была раскроена голова. Сергей видел пульсирующий мозг друга. Рана была загрязнена землей и кусочками раздробленных черепных костей. В это время начал моросить мелкий дождь. Сергей прикрыл руками темечко друга, чтобы в рану не попадала вода.

Глядя на незащищенный мозг под своими ладонями, Сергей думал о том, что вот оно — сосредоточие прекрасных мыслей и талантов. Но все это божественное чудо, шедевр природы, то, что философы называют «вселенной человеческой души», оказывается так уязвимо. Почему же Творец или Мать-природа не позаботились о более надежной защите своего лучшего творения?!

Юлик умирал. Речь его была невнятной, рот искривлен. Кажется, он плохо понимал, что происходит вокруг. И все-таки Сергей попытался обнадежить товарища:

— Я отнесу тебя в блиндаж, там безопасно. Скоро бой кончится, и я найду тебе врача. Потом тебя переправят в тыл в хороший госпиталь.

Однако, как только Сапогов попытался поднять друга с земли, тому резко стало хуже.

— Хорошо, побудь пока здесь, — мягко положил руку на плечо товарища Сергей. — Я сам схожу в блиндаж и приведу кого-нибудь или хотя бы принесу сумку с лекарствами.

Среди мертвых тел Сергей отыскал две противогазные сумки. Вначале он омыл лицо Юлика водой из фляги и надел на него защитную маску и очки. Затем промыл собственные воспалившиеся глаза, чтобы не ослепнуть. Потом налил себе в горсть гипосульфита из находившейся в противогазной сумке бутылочки, смочил маску и тоже надел ее и очки.

Все, теперь скорее за помощью! Но тут Сергей увидел, что к нему ползет окровавленный солдат. Этот крупный мужчина плакал, как ребенок, и умолял, чтобы господин офицер ему тоже помог. Солдат получил многочисленные ранения ног от осколков гранаты. Бросить его было нельзя. Сергей с трудом взвалил на себя грузное тело солдата и понес к блиндажу. По дороге он сам удивлялся себе: откуда в нем взялось столько сил. Ведь даже отец, потерявший надежду сделать из сына настоящего мужчину, называл его неженкой и «китайской вазой».

Почему-то Сапогов был уверен, что офицерский блиндаж по-прежнему самое безопасное место на ротной позиции. А по дороге он наверняка встретит кого-нибудь из санитаров или хотя бы солдат, чтобы с их помощью и Никоношина тоже перенести в блиндаж со всей осторожностью.

Но в блиндаже Сергей никого не застал. Обстановка прекрасно передавала панику, в которой обитатели штабной землянки покидали ее: на полу валялось несколько перевернутых стульев, повсюду разбросаны бумаги. На столе отдельно от аппарата лежала явно брошенная в сердцах трубка полевого телефона. Последний, кто покинул укрытие, забыл второпях потушить лампу.

Сергей направился к длинной и широкой земляной лежанке — «купеческому» ложу Никонишина. Солдат на его спине был мужиком в теле и просто не уместился бы на других кроватях.

Неожиданно Сапогов услышал приближающуюся немецкую речь и растерялся. Солдат на его горбу тоже занервничал:

— Схорониться бы нам куда, вашеблагородие! Австрияк нынче лютый, не посмотрит, что я раненый, а вы при мне вроде санитара.

Сергей шарил вокруг взглядом и ничего не мог придумать. Тут он заметил лежащую на столе небольшую металлическую трубочку-пенал. Это был порт-депешник с перехваченным шпионским донесением, отвязанный от лапки голубя, подстреленного уже покойным ефрейтором Боковым. Накануне вечером командир собирался отослать его с вестовым в штаб, да не успел из-за внезапного нападения. «А не за этой ли коробочкой австрияки охотятся?» — осенило Сергея. Он схватил трубочку и недолго думая сунул себе в рот. Едва Сергей это сделал, как за спиной раздался стук с силой распахнувшейся двери. Сергей оглянулся и увидел, как в блиндаж одна за другой влетают две гранаты.

— Ложись! — заорал нечеловеческим голосом солдат на спине Сапогова.

На то, чтобы успеть укрыться или отбросить влетевшие гранаты, времени у Сапогова не осталось. Инстинктивно он бросился в глубь блиндажа подальше от гранат. Взрыв! Осколки с визгом брызнули во все стороны, впиваясь в стены и круша все на своем пути. Сергея резко швырнуло вперед. Он налетел лбом на деревянную сваю и от сильного удара лишился чувств…

Очнулся Сергей оттого, что кто-то обшаривал его тело. Сапогов открыл глаза, но ничего не увидел по причине того, что стекла его противогазовых очков закоптились от дымового нагара. Разочарованный австрияк раздраженно пнул Сергея сапогом в челюсть. Удар получился не очень сильным, но чувствительным. Сергей застонал. Но из-за того что голосовые связки его пострадали от отравляющего газа, из горла вырвался лишь приглушенный хрип, который поглотила защитная маска. «Чистильщики» ничего не услышали и продолжали считать Сергея мертвецом. Это его и спасло. Впрочем, не только это.

Несчастный солдат, которого Сапогов нес на себе, принял на себя весь град осколков от разорвавшихся за спиной у Сергея гранат. Сергей почти не пострадал, но оказался весь забрызган чужой кровью. И выглядел натуральным покойником. Потеряв сознание, он лежал неподвижно, пока его обыскивали. А придя в чувство, быстро сообразил, что надо и далее продолжать изображать мертвеца.

Сергей слышал, как австрияки нашли спрятавшегося под перевернутой ванной штабс-капитана фон Клибека. Сработанная из великолепного чугуна купальница прекрасно защитила барона от осколков. Если бы немцы не проявили излишний педантизм и не решили как следует обшарить блиндаж, штабс-капитан в полной безопасности дождался бы окончания вражеской атаки и героем покинул свое убежище при приближении наших подкреплений.

Но все-таки австрийцы его нашли и стали требовать, чтобы пленный русский офицер выдал им перехваченное с голубем сообщение. Барон готов был отдать жуткого вида головорезам что угодно. Да вот беда, заветной трубочки на столе не оказалось. Сквозь крохотное «окошко» чистого стекла в правом «глазе» своих противогазовых очков Сергей видел, как барон униженно ползает на четвереньках вокруг стола и ищет пропавший пенал. Стоящий над ним с широко расставленными ногами австрийский лейтенант поторапливал русского офицера, грозя ему смертью. Ошалевший от страха штабс-капитан обращался к вражескому офицеру, словно к князю:

— Gnddiger Herr (Ваше сиятельство), прошу вас не поступать так со мной!

Стоя на коленях пленник уверял:

— В моих жилах тоже течет кровь великой германской расы, я прибалтийский немец. И всегда с почтением относился к вашей культуре. Моцарт и Штраус мои любимые композиторы. Венская опера божественна, а ваши женщины такие утонченные. Я обожаю вашу кухню… К тому же в Вене и в Берлине у меня много влиятельных знакомых.

— Довольно! — теряя терпение, поднял левую руку австрийский лейтенант и щелкнул крышкой часов. — У нас мало времени, господин соотечественник (это слово он произнес с презрительной насмешкой). Даю вам три минуты на размышления.

Сергею стало искренне жаль штабс-капитана. Но он не знал, как ему помочь. Выдать врагу депешу? А если в ней заключена большая угроза для всей русской армии?

Пока Сергей размышлял, как ему поступить, австрийцы передумали убивать русского офицера и увели его с собой.

Глава 4

Почти три недели Сергей провалялся в госпитале. Его лечили от отравления газом. Рядом с Сапоговым на соседних койках лежали несколько солдат его роты, — ослепшие, покрытые страшными язвами и нарывами, они умирали долго и мучительно. Он же каким-то чудом не успел наглотаться убийственного газа, хотя довольно долго находился в зараженных окопах без защитной маски.

Хирурги также извлекли из его правой ноги два крохотных осколка. И уже на второй день после операции Сергей начал осторожно пробовать ходить, опираясь на трость. Говорил он слегка осипшим голосом, но врачи обещали, что через пару недель все придет в норму.

Правда, о возвращении на передовую пока речи не было. Сергею полагался трехмесячный отпуск для поправки здоровья. И лишь по его окончании он мог предстать перед комиссией военных врачей, которые либо признают его годным к строевой службе, либо окончательно коммисуют из армии.

В день выписки проводить Сергея собралась компания из сестер милосердия и пациентов из числа ходячих. В руках у Сапогова была его неизменная спутница — гитара, под аккомпанемент которой он исполнял недавно сочиненный трагикомический романс. В его куплетах бард описывал драматические обстоятельства своего ранения и последующего чудесного спасения, воздавая должное искусству врачей и заботливости прекрасных ангелов, спустившихся в ад войны в облике сестер милосердия, «чья красота сильнее лучших заморских лекарств». А еще благословлял свою «шестиструнную мандолину», которая не дает ему долго хандрить.

Эта испанская гитара, сделанная известным мастером на заказ, точно так же, как и ее хозяин, получила в последнем бою два осколочных ранения и была «прооперирована» умельцами из госпитального хозвзвода, которые наложили на ее деревянный корпус две фанерные заплатки.

Наверняка Сергей еще не один час играл и пел для провожающих поклонников, если бы к компании не подкатил огромный черный автомобиль «делоне-бельвилль». За рулем длинного открытого кабриолета сидел спортивного вида молодой офицер в черной кожаной куртке, перчатках-крагах и больших противопыльных очках. Он был похож на авиатора.

Офицер неторопливо стянул с рук перчатки, переместил огромные очки с лица поверх фуражки. И только тогда молодцевато выпрыгнул из машины и, поскрипывая на ходу новенькой кожей, направился к компании. Его длинные мускулистые ноги в плотно облегающих, расшитых шнурами и галунами малиновых рейтузах — гусарских чикчирах не могли не вызвать стыдливого восхищения у присутствующих дам. Особенно учитывая, что «автомобилист-гусар» выгодно обтянул свое выдающихся размеров мужское достоинство. Такими же внушительными были большой американский револьвер, чья рукоять торчала из огромной кобуры на его боку, и кавалерийская сабля, которая, бряцая на кочках, волочилась за ним по земле на длинной перевязи. Широкие плечи незнакомца, грубое, но обаятельное лицо, его очевидная склонность жить, как в автомобиле на всех парах, создавали впечатление, что перед вами хоть и пижон, но в общем-то славный парень.

Машина, на которой франт с шиком подкатил, и его самоуверенный вид не оставляли сомнения в том, что офицер прибыл сюда по какому-то особо важному делу. Тем не менее он начал с того, что с галантной улыбкой красиво отдал честь симпатичным девушкам. И уж только затем осведомился, кто из присутствующих будет вольноопределяющимся Сапоговым. Сергей, ответил, что это он и есть. Тогда незнакомый офицер козырнул и ему, но сделал это уже не так, как только что дамам, а быстрым точным взмахом руки к виску.

— Ротмистр Дураков, — назвал он себя, нисколько не смущаясь своей неблагозвучной фамилии. — Вас желают видеть в штабе 8-й армии по неотложному делу.

Штаб командующего восьмой армией Алексея Каледина располагался в добротном трехэтажном каменном доме в центре Ровно. Они проехали мимо стоящего в начале улицы огромного броневика о двух пулеметных башнях. На борту полугусеничной бронемашины масляной краской аршинными буквами было начертано «Суворов». Броневиков в армии было немного, и каждый из них имел собственное название, как боевой корабль.

Дураков, не отрываясь от дороги, сообщил, что броневик недавно прислали с Путиловского завода и вскоре он отправится на передовую, где даст австриякам прикурить.

Приближаясь к зданию со стороны фасада, можно было видеть, как в окнах его первого этажа разговаривают по телефонам, стучат на печатных машинках и что-то деловито обсуждают друг с другом многочисленные штабные работники. Сергею это напоминало большую адвокатскую контору. До войны в Париже ему однажды довелось обращаться в одну подобную фирму. Служившие там клерки были столь же деловиты и подтянуты, разве что вместо военных френчей носили строгие костюмы. Хозяин той фирмы, усатый, обрюзгший толстяк, похожий на моржа, крайне неохотно покидал свое удобное кресло и наверняка страдал запорами и геморроем, ибо большую часть его рабочего стола занимали проспекты с рекламой лечения на водах…

Совсем не таким был человек, занимающий главный кабинет в здании, в которое Сергей направлялся. Когда они подъехали, на крыльцо штаба в сопровождении свиты вышел крепко сбитый черноусый мужчина с золотыми генеральскими погонами на плечах, георгиевской шашкой и двумя георгиевскими крестами IV и III степеней. Это был сам командующий 8-й армией генерал от кавалерии Алексей Каледин.

Сергей, как и многие в армии, знал командующего в лицо. Каледин предпочитал руководить вверенными ему войсками не из безопасного тыла, а из авангарда. Он часто выезжал со своим штабом на передовую, что давало ему возможность лично оценивать ситуацию и принимать быстрые, стратегически точные решения. В частях его уважали не за красноречие. Наоборот. Каледин не любил и не умел произносить красивых напыщенных речей.

Однажды он приехал на позицию роты, в которой служил Сапогов, все обошел с угрюмым выражением лица, тщательно осмотрел боевую линию. Спокойно расспросил офицеров и простых стрелков о ходе боя, поинтересовался условиями их службы, попробовал только что приготовленной солдатской каши. Потом больше часа провел на передовом наблюдательном пункте, обстреливаемом жестоким огнем, почти не отрываясь от наблюдательной стереотрубы. Это было опасно, в австрийских окопах находились снайперы с оптическими прицелами, которые разносили стереотрубы вдребезги, а при случае могли сделать дырку в неосторожно приподнявшейся над бруствером офицерской фуражке.

Уезжая, он сказал: «Верю, что стрелки роты не оплошают, когда наступит решительный час». В его устах эта незамысловатая похвала имела большой вес и значение для всей роты. В частях командующего очень уважали и офицеры и солдаты.

Его храбрость давно стала притчей во языцех. Не раз одним своим появлением Алексей Максимович останавливал бегущих солдат и увлекал их за собой в атаку. Были случаи, когда неприятельские пули свистели совсем близко от генерала, неподалеку взрывались снаряды, и окружающие офицеры умоляли командующего укрыться в безопасном убежище. Но выходец из донских казаков не замечал опасности, когда был занят своей работой. Несколько раз под ним убивало лошадей, погибали находящиеся рядом адъютанты.

Хорошо известно было и великодушие генерала. Однажды после успешного боя Каледин приехал на позиции отличившейся в отражении неприятельской атаки дивизии. Ночью среди тишины стали доноситься с поля сражения стоны и крики о помощи тех раненых, которых австрийцы бросили на произвол судьбы. Генерал Каледин приказал санитарным командам срочно оказать им помощь.

И можно себе представить угнетенное состояние духа этого гуманного, высокой культуры человека, когда однажды, войдя после одного из боев в избу, он увидел там тела трех австрийских пленных офицеров, буквально плавающих в собственной крови, и услышал рассказ очевидца-крестьянина, что австрийцев, на коленях умолявших о пощаде, как баранов, зарезали всадники туземной «дикой» дивизии.

До Сергея доходили слухи о недавнем ранении генерала. И это было похоже на правду. Желтолицый, сильно похудевший с тех пор, как Сергей видел его в последний раз, с заострившимися скулами и померкшими, тусклыми рыбьими глазами генерал имел вид сильно ослабевшего человека, который в значительной мере утратил интерес к происходящему вокруг него и продолжает играть прежнюю роль лишь по инерции. Он даже вроде стал меньше ростом. Казалось, из него как будто вынули тот «аршин», который полагается «проглотить», чтобы иметь настоящую военную выправку.

На этот раз Сапогов видел старика, которому, кажется, даже генеральские погоны давили на плечи, и оттого он их ссутуливал. Каледин постоял некоторое время на крыльце, словно примериваясь к ступенькам. Вытер платком выступившую на лбу испарину, и только тогда начал спускаться к поджидающей его машине. Вдруг генерал пошатнулся, но тут же с обеих сторон его аккуратно поддержали заботливые руки адъютантов.

Служащий при штабе ротмистр Дураков рассказал Сапогову, что генерал лишь недавно оправился от сквозной пулевой раны, считавшейся тяжелой. Да и то покинул госпиталь, не долечившись. Командующему Юго-Западным фронтом генералу Брусилову Каледин, мол, очень решительно заявил, что совершенно поправился и не где-нибудь еще, а только на фронте будет чувствовать себя на своем месте и окончательно укрепит здоровье.

Сергей смотрел на кумира армии с сожалением, недоумением и горечью. Эта рана могла отрицательно повлиять на энтузиазм и инициативность командующего. Во всяком случае, история знает немало таких примеров. В 1870 году в самом начале сражения с пруссаками при Сен-Прива французский маршал Ашиль Базен был ранен шрапнелью в плечо, после чего фактически устранился от командования, что привело к фатальным последствиям для всей его армии и в конечном итоге стало одной из причин позорной капитуляции Франции.

Но как оказалось (и к счастью), в отношении Каледина Сергей ошибался. Стоило одному из полковников обратиться к генералу с уточняющим вопросом по поводу предстоящей поездки на передовую, как генерал сразу преобразился. Забыв о своих недомоганиях, он заговорил с большим энтузиазмом. Его лицо приобрело сосредоточенное выражение. Сергей снова видел моложавого пятидесятидвухлетнего мужчину, каким запомнил его по визиту в свою роту. Этот человек умел при необходимости собирать волю в кулак!

Перед тем как сесть в автомобиль с личным флажком-штандартом, укрепленным на капоте, Каледин приветливо поздоровался с часовым — простым солдатом, стоящим при входе в штаб. Да и с подчиненными он говорил не через губу в высокомерном апломбе, а как с коллегами и единомышленниками.

Сергею пришла в голову мысль, что, будь его воля, он бы специально откомандировывал в перерывах между боями лучших солдат из каждой роты, на которых все держится, чтобы они могли посмотреть на своего командующего и убедиться, что даже после ранения Каледин остался прежним «стальным» генералом. Ведь ничто так не укрепляет дух армии, как вера в своего командира.

* * *

В вестибюле штаба Сергей остановился перед зеркалом. Так получилось, что он давно не видел собственного отражения. В окопах как-то не было желания прихорашиваться, да и не для кого. Там они жили, как в мужском монастыре или военной артели, месяцами не видя женщин. Элементарная самогигиена в спартанских условиях не отнимала много времени и казалась естественной на войне. Чтобы укрепить тело, умывался Сергей всегда на улице. Выскочишь утречком из блиндажа по пояс раздетый, быстренько поплещешь на себя ледяной водой, почистишь зубы, поскребешь щеки бритвой и назад в тепло скорее одеваться. Это штабс-капитан фон Клибек по часу прихорашивался, напомаживался перед зеркалом, даже добыл специального денщика из профессиональных цирюльников. Сергей же стригся наголо и нисколько не беспокоился о том, что выглядит как башибузук. Хотя до войны собственная внешность волновала его очень сильно.

В госпитале же зеркал специально не вешали, чтобы обожженные, покрытые страшными язвами, лишившиеся глаз, носов и челюстей пациенты не теряли волю к выздоровлению, увидев собственное уродство.

Сергей так отвык видеть свое отражение, что ему просто не пришло в голову хотя бы перед выпиской попросить зеркальце у кого-нибудь из «сестричек».

Возвращение к цивилизации застало окопника врасплох. Проходя мимо большого зеркала в штабном вестибюле, Сергей случайно заметил в нем человека, в облике которого ему показалось что-то знакомое. Он не сразу узнал себя! А когда понял, что видит собственное отражение, несколько минут в изумлении простоял перед зеркалом. Наверняка и отец его не сразу бы признал в этом возмужавшем мужчине с твердым взглядом и сединой на висках своего бесхарактерного, инфантильного сынка. Война сильно меняет людей!

Разговаривал с Сапоговым начальник контрразведывательного отдела штаба армии полковник Гарин. Он был высок и сухощав. Форма сидела на нем без единой складочки. На вид хозяину кабинета можно было дать лет 50–60. Черты лица его были благородны и четко очерчены. С этого импозантного мужчины можно было бы лепить Цезаря. Во всяком случае, что-то общее с внешностью древнеримского императора полковник явно имел. След от ожога на подбородке совсем не портил его. Напротив, создавал ощущение, что перед вами личность с серьезной биографией.

Задавая Сергею вопросы и выслушивая ответы, полковник смотрел на собеседника с одобрительной улыбкой. Так преподаватель принимает экзамен у студента, которому открыто симпатизирует:

— Похвально, похвально… Вы поступили очень мужественно и профессионально. Буду с вами откровенен: информация, которая содержалась в шпионском сообщении, могла бы повлиять на весь ход войны. Уверен, что ваш отец гордился бы вами.

Эти слова задели болезненные струны в душе молодого мужчины, так что он не смог смолчать:

— Мой отец давно махнул на меня рукой. По его мнению, я мотылек, порхающий от цветка к цветку ради собственного удовольствия. И пользы от меня обществу никакой.

Полковник понимающе покачал головой:

— Представьте себе, когда мне было двадцать лет, мой отец говорил мне примерно то же самое. Отцам свойственно слишком критично относиться к сыновьям. Вечная проблема отцов и детей!

Все это время звонили телефоны на столе полковника. Извинившись, Гарин снимал трубку, внимательно выслушивал очередного собеседника, в нескольких сжатых фразах отвечал, после чего продолжал прерванную беседу:

— А ведь я хорошо знал вашего отца, — откинувшись на спинку стула, вдруг заявил Гарин. Голос полковника зазвучал с ностальгической протяжностью.

— Замечательные были времена! Мы служили с ним вместе… Давненько это было…

В кабинет, постучав, заглянул ротмистр Дураков. Он выходил по какому-то делу. Полковник стал рассказывать, обращаясь поочередно то к своему сотруднику, то к Сапогову, какой замечательный человек и необыкновенный профессионал отец Сергея.

— Ваш отец никогда не соблюдал правила. Правда, за это начальство его, мягко говоря, недолюбливало. Но зато ему удавалось то, что не могли сделать другие…

Сергею было приятно, словно хвалили его самого.

Снова плавно перейдя от отца к сыну, полковник стал расспрашивать, когда Сергей намерен ехать в отпуск.

— Завтра в четыре у меня поезд до Петербурга. Я уже получил в комендатуре билет.

Тогда полковник попросил:

— А не могли бы вы на несколько деньков задержаться здесь? Нам очень нужна ваша помощь. О проездных документах не беспокойтесь, вам переоформят их на любое число.

— Я готов… — немного растерянно ответил Сергей, — но, право, не понимаю, чем могу помочь контрразведке.

— Вы должны хорошо знать район, который нас очень интересует, — пояснил Гарин. — У нас есть сведения, что перехваченного вашей ротой шпионского голубя могли запустить вот отсюда. — Полковник развернул на столе карту и обвел на ней карандашом приличный участок территории.

Сергей действительно хорошо знал эти места. В этих нескольких десятках верстах, которые можно было объехать за день на крестьянской подводе, ему знаком был каждый хутор. Не один месяц их рота занимала рубеж возле украинского села, чье название по-русски звучит как Подгорное. Бесчисленное количество раз Сергей проходил и проезжал через покинутое местными жителями из-за опасной близости к передовой селение, наполненное солдатской жизнью. Или отправлялся на подводе по старому шляху мимо не сшибленного снарядами деревянного креста с жестяным кружевным щитком над образом Спаса — выполнять очередное снабженческое распоряжение командира роты. Штабс-капитан всегда назначал именно его в хозяйственные экспедиции в ближний тыл, как самого бесполезного в боевом отношении подчиненного. Так что Сергей без труда мысленно представил себе местность, на которую указывал карандаш в руке полковника. А тот рассказывал:

— За последний месяц нашими наблюдателями зафиксировано еще два пуска почтовых голубей в сторону австрийских позиций. И оба раза это происходило из нашего ближнего тыла — вот отсюда и отсюда.

Остро заточенное острие полковничьего карандаша сделало две точки вблизи жирной красной кривой, обозначающей линию фронта.

— Как видите, это тоже недалеко от позиций вашего полка.

Сергей вспомнил, что еще до того, как ефрейтор Боков подстрелил почтаря, он слышал, как солдат-ездовой из обозной роты рассказывал, что видел, как из леска верстах в пяти от позиций их полка из рощи выпорхнул крупный голубь. Он не был похож на дикую птицу. Голубь стремительно понесся в сторону линии фронта.

Полковник стал рассказывать, что в последнее время контрразведка армии начала активную борьбу с неприятельской голубиной почтой посредством ястребов, расстановки пикетов и высылаемых вдоль лини фронта конных разъездов, в которые назначаются первоклассные стрелки из числа опытных охотников и егерей.

— Поэтому их агенты не рискуют пускать голубя с важным донесением с большого расстояния, а вынуждены пробираться для этого в наш ближний тыл. Из-за особенностей рельефа местности это самый удобный район с нашей стороны на много верст вокруг для организации такого рода связи. За позициями наших частей на этом участке фронта много лесов, затрудняющих наблюдение, и невыселенных деревень, где можно снять угол. Австрийская военная станция приема голубей, по нашим сведениям, тоже расположена всего в трех верстах от передовой.

Полковник стал излагать Сапогову план намечающейся операции:

— Вы отправитесь вместе с двумя нашими людьми. Они будут одеты, как простые солдаты вашей роты. Будете заезжать в села и хутора, предлагать жителям обычные крестьянские заработки вроде извоза для армии; набирать плотников для укрепления ходов сообщения, договариваться о закупке продуктов для разнообразия офицерского меню. Это будет прикрытием для ваших поисков.

Сергей понимающе кивнул, и полковник продолжил:

— Ваше появление не должно вызвать подозрений, ведь вас неоднократно посылали с подобными поручениями. Если, как мы предполагаем, неприятельский агент-связник действует в этом районе не один месяц, то наверняка он хорошо изучил обстановку. Не исключено даже, что вы с ним уже встречались, и он знает вас в лицо.

После инструктажа довольный тем, что уговорил Сергея, полковник весело предложил, потирая руки:

— А не побаловаться ли нам чайком?!

Он повернулся к ротмистру Дуракову:

— Ника, распорядись-ка, чтобы согрели самовар.

Полковник сложил и убрал в сейф карту и стал доставать из огромного буфета чашки, вазочки с печеньем и конфетами.

А Сергей получил возможность как следует осмотреться. Комната была достаточно сумрачная, но очень уютная, с узкими, охваченными решетками окнами и низкими сводчатыми потолками. Даже днем заниматься письмом или чтением здесь можно было лишь при свете большой массивной бронзовой лампы с абажуром. Обставлен кабинет был добротной дубовой мебелью: стульями с высокими готическими спинками, шкафами в полстены. Полированный рабочий стол создавал ощущение солидной тяжеловесности.

По стенам была развешана плохая живопись, потолок украшен лепниной, на полу персидский ковер с «протоптанной» дорожкой — прежний хозяин кабинета явно имел привычку в раздумьях прохаживаться по комнате взад-вперед.

В дальнем углу висела большая икона в старинном серебряном окладе, а перед ней зажженная неугасимая лампадка.

Чувствовалось, что мещанская обстановка комнаты досталась военным в наследство от прежних хозяев дома. И деликатные постояльцы старались без особой нужды ничего здесь не менять. Сергей заметил только прикрытую от чужих глаз занавесочкой военную карту, прикрепленную на стену позади стола. Похоже также, что часть полочного пространства в шкафах была освобождена от посуды и разного домашнего скарба и отдана под казенную документацию.

Подушка и длиннополая кавалерийская шинель на стоящем вдоль стены диване свидетельствовали о том, что нынешний хозяин кабинета порой и ночует здесь.

Желая развлечь гостя, полковник рассказал, что это один из лучших домов в городе. Он принадлежит одному из здешних богатеев. Его родственники сами из патриотических чувств предложили командованию предоставить дом под штаб. Сам же престарелый владелец дома ныне находится на излечении в дорогой заграничной клинике для душевнобольных. Под конец жизни у уважаемого в городе купца случилось тихое помешательство: он стал бояться разбойников, которые, как он считал, однажды ночью могут пробраться в его жилище и взять его в заложники, чтобы потребовать в качестве выкупа все его состояние. Одну из комнат своего дома (в которой они теперь находились) купец превратил в настоящий жилой сейф. По его приказу стены были обшиты дополнительными пулестойкими броневыми листами, дверь тоже укрепили и снабдили секретными английскими замками, ключи от которых хозяин держал при себе. Снаружи подобрать ключи к замкам или воспользоваться отмычками преступники не смогли бы, ибо дверь закрывалась только изнутри, а с внешней стороны даже не имела замочных скважин. Домочадцы свихнувшегося купчины называли его убежище «комнатой страха».

— Однако для размещения контрразведки лучшего места не придумаешь, — обводя взглядом свою штаб-квартиру, пояснил полковник.

Когда все было готово для чаепития, полковник неожиданно обнаружил, что большая жестяная банка, где хранилась заварка, пуста. Он озадаченно посмотрел на ротмистра и незаметно для Сергея подмигнул ему:

— Что будем делать, Ника?

Дураков задумчиво почесал затылок и неуверенно предложил:

— Может, у шифровальщиков попросим?

— Не дадут, — уверенно мотнул головой полковник. — Ты же этих куркулей знаешь!

Тут полковника осенило. Он повернулся к Сергею и предложил:

— А знаете что, давайте будем считать это вашим испытанием и посвящением в разведчики.

Он сказал это как бы в шутку. Но Сапогов почувствовал, что ему собираются устроить самую настоящую проверку.

— В мирные времена от меня требовали оформить кучу бумаг, чтобы даже временно зачислить кого-то в отдел. Надо было послать добрую сотню запросов и получить десятки высоких резолюций. К счастью, на войне все решается значительно быстрее и проще. Если не возражаете, первую проверку вам на годность к нашей службе мы устроим прямо сейчас.

— Как, сейчас?! — насторожился Сергей.

Полковник подтвердил:

— Ну да. Привыкайте. Нам долго раскачиваться некогда. В конце концов, вы же сын кадрового разведчика! Ну как, согласны?

Полковник выразительно взглянул на Сергея.

Сергей кивнул, впрочем, не слишком уверенно. Но полковнику этого было вполне достаточно, так как он сразу приступил к инструктажу:

— На этаже под нами находится комната, на ее двери весит табличка «Шифровальный отдел».

Сергей заволновался: «Сейчас он, чего доброго, потребует, чтобы я выкрал секретный шифр и приволок его сюда. Веселенькое дело! Меня же просто пристрелят, как пробравшегося в здание неприятельского шпиона! Нелепость какая-то!»

К счастью, полковник имел в виду совсем другое. Он протянул Сапогову пустую банку из-под чая и пояснил:

— У шифровальщиков лучший чай в здании. Китайский! Подполковник Никитин два месяца назад ездил с нашей военной миссией в Китай ко двору нового китайского императора Юань Шикайя, чтобы с представителями других держав-союзниц уговорить его вступить в войну с Германией на стороне Антанты. Там он оказал услугу одному высокопоставленному чиновнику.

Должно быть, желая разрядить обстановку, полковник Гарин рассказал презабавный эпизод из китайских впечатлений коллеги. Будучи приглашенным к обеду в дом китайца, русский офицер узнал, что такое китайская вежливость. Под конец обеда слуга с черной лоснящейся косицей степенно приблизился к своему хозяину и с поклоном поставил перед ним серебряный тазик. От другого лакея хозяин дома принял павлинье перо и полотенце. Пощекотав себе в горле, вельможа изрыгнул все съеденное в таз. Русский гость, будучи в шоке, повернулся к соседу справа, дипломату, долго жившему в Поднебесной. Тот пояснил, что своим поступком китаец дает понять, что кушанья, приготовленные для званого обеда, восхитительны, а полученное им удовольствие от общения с гостями настолько велико, что он готов отобедать еще раз.

— Чай, за которым я вас посылаю, — продолжал говорить Сергею Гарин, — выращен на плантациях того самого китайского чиновника. Каждому из гостей он на прощание подарил по здоровенной банке. Этот сорт называется «Разговор с богами». Говорят, если правильно заварить, напиток получается действительно божественный.

Сергей покинул кабинета Гарина в полной растерянности. Он понятия не имел, как можно выполнить странное поручение полковника. Но и отказаться ему не позволяла гордость. Проходя по коридору, Сергей увидел в приоткрытой двери одного из кабинетов полного мужчину средних лет в полковничьем кителе, склонившегося над строго одетой, хорошенькой барышней, которая безостановочно печатала на машинке. Сергей замедлил шаг, прислушиваясь.

— Ниночка, неужели вы все вечера собираетесь проводить у себя дома? Что за монастырь вы себе устроили! При ваших-то красоте и обаянии. Позвольте мне все же развлечь вас. Конечно, мы не в Петербурге и даже не в Киеве, но и в этом городишке можно приятно провести время…

Едва зайдя в комнату шифровальщиков, Сапогов с порога заговорил игриво:

— Добрый день, господа! У нашей Ниночки появилось желание выпить чайку, а наши запасы заварки — увы и ах! — внезапно закончились. Во имя мужской солидарности не дайте осрамиться перед хорошенькой мадемуазелью! Обещаем вернуть в двойном размере.

Через несколько минут Сергей покинул владения шифровальщиков, прижимая к груди заветную добычу. Сделав несколько шагов, Сапогов услышал, как за дверью один голос обращается к другому:

— Послушай, ты знаешь, кто это такой?

— Да разве этих новеньких упомнишь! Постоянно из Петербурга присылают «моментов».[5] Месяц-другой побудут, фронтовой стаж заработают и моментально обратно в столицу — за новыми чинами и должностями.

Глава 5

На поиски вражеского агента Сергей отправился вместе с двумя сотрудниками контрразведки. На этот раз они ехали не в автомобиле, а верхом на бельгийском мотоцикле с коляской. За рулем сидел ротмистр Дураков, за ним во втором седле — старший унтер-офицер Черпаков по прозвищу Черпак — широкоплечий силач под два метра ростом.

Незадолго до наступления сумерек они остановились возле придорожного распятия. Спутники Сапогова, коротко посовещавшись в сторонке, зачем-то принялись выкапывать крест.

Сергея возмутило такое богохульство. Тогда Дураков пояснил новому в их деле человеку, что австро-германская разведка для своих целей ничем не брезгует. В специальной школе под Инсбруком австрийцы тренируют для шпионской работы священников, которые должны устанавливать специальные указательные знаки, замаскированные под распятия, и иконы на всех важных дорогах, возле мостов и железнодорожных узлов населенных пунктов, занятых нашими частями, чтобы помочь неприятельскому генеральному штабу планировать диверсионные операции и рейды по нашим тылам.

По словам ротмистра, имелись у австрийцев и особые отряды шпионов, которые состояли исключительно из стариков, калек и детей, посылаемых в пределы военной зоны под видом нищих и бродяг.

Вообще, агентов неприятель вербовал из представителей самых разных профессий. Засланные врагом лазутчики, маскируясь под крестьян-коробейников, торговали табаком, спичками и другими мелкими товарами на перекрестках стратегически важных дорог, по которым передвигались войска и обозные колонны снабжения. Они служили лакеями в ресторанах, парикмахерами, фотографами, банщиками и чистильщиками сапог.

— Воры, убийцы, проститутки — для разведки все это подходящий материал, — открывал Сергею сермяжную правду войны Дураков. — Вот представьте: вырвался офицер с передовой в какой-нибудь прифронтовой городок. Куда он первым делом отправится в поисках развлечения? В ресторан или, пардон, в публичный дом. И там и там его ожидают дамы свободного обращения.

По рассказу разведчика, в прифронтовых городах австрийская разведка специально организовывает нелегальные притоны, а также квартиры с гостеприимными симпатичными хозяйками, куда заманивают наших офицеров. В пьяной компании, хвастаясь друг перед другом своей осведомленностью, гости в погонах часто выбалтывают военные секреты. Хозяйки и прислуга таких «малин» не упускают шанс украсть у загулявшего гостя документы, которые могут заинтересовать их хозяев. Особенно шпионов интересуют те, кто служит в штабах, в телеграфных ротах, на радиостанциях, так как через них можно получить особо ценные сведения о применяющихся в русской армии шифрах и кодах.

— Даже находясь в тылу, надо сохранять бдительность, — наставительно заключил ротмистр.

Сергею уже приходилось слышать подобные истории о вездесущих вражеских шпионах. Их очень любили рассказывать друг другу солдаты. Фронтовые же офицеры из числа людей интеллигентных обычно относились к таким страшилкам с юмором, как к популярным у простого народа, примитивным агитационным картинкам.

С самого начала войны в России очень стал популярен патриотический лубок.[6]

На подобных картинках обычно в гротесково-преувеличенной форме показывались подвиги русских воинов, и одновременно карикатурно изображался их враг. Так, на одном знаменитом лубке был изображен подвиг казака Кузьмы Крючкова. Этот воин вместе с тремя своими сослуживцами атаковал прусский кавалерийский разъезд из 32 всадников и лично заколол пикой и зарубил шашкой полтора десятка неприятельских солдат. Было издано множество вариантов картинок с данным сюжетом. И на всех Крючков изображался в виде былинного героя-богатыря. Так, на одном лубке лихой казак насаживает на пику пруссаков, словно шашлык на шампур. Подпись к картинке гласила:

Храбрый наш казак Крючков

Ловит на поле врагов.

Много ль, мало, не считает,

Их повсюду подцепляет.

Как догонит — не милует,

Сзади, спереди шпигует

По возможности елику

Сколько влезет их на пику.

Многие известные художники с удовольствием творили в народном жанре военно-агитационного лубка. А такие знаменитые издатели, как Сытин, Сафронов, в своих типографиях многотысячными тиражами издавали наглядные картинки, прославляющие подвиги штабс-капитана Нестерова, рядового Василия Рябова, сестры милосердия Риммы Ивановой.

Изображали авторы лубков и вражеских шпионов, сильно преувеличивая их возможности, чтобы воспитать в народе бдительность. Однако часто такая агрессивная пропаганда порождала шпиономанию и погромные настроения. В каждом человеке с немецкой фамилией видели тайного лазутчика. В Петербурге и в Москве несколько известных и уважаемых врачей, адвокатов и инженеров были жестоко избиты неизвестными. Прямо на улице среди бела дня можно было получить кастетом по лицу от оравы озверевших от водки и ненависти горе-патриотов или быть задержанным и доставленным городовыми в участок только за то, что ваше лицо кому-то показалось подозрительным.

В одном Сергей был согласен с ротмистром: от прежнего джентльменского отношения военных противников друг к другу, которое было принято в XIX веке, не осталось и следа. Новая бесчестная мораль ведения войны допускала использование любых средств для победы.

Примерно за неделю до нападения «чистильщиков» на роту Сергея прибывшие на помощь австрийцам германские цеппелины разбрасывали над русскими окопами карикатуру, на которой с одной стороны был изображен император Вильгельм, опирающийся на свой народ. А с другой — русский царь Николай II, опорой которому служил огромный половой орган фаворита царской четы Григория Распутина.

Давя неприятельских солдат гусеницами только что созданных танков, травя их, словно крыс, газами, воюющие стороны не стеснялись использовать грязные приемы. И разведка в силу специфики этого ремесла активно использовала для своих целей худшие человеческие инстинкты.

Поэтому жандармы, из которых состоял кадровый костяк военной разведки, всегда чувствовали себя в глазах благородного общества и передовой интеллигенции людьми, скомпрометированными своею службой. Другое дело, что некоторые из них, как отец Сергея, сознательно несли этот крест во имя благородной цели служения Отчизне.

Другие же, и таких приспособленцев, похоже, было немало, поступали на тайную службу ради более высокого, чем в армии и даже в гвардии, жалованья, возможности быстрее получать чины и ордена, не подставляя при этом грудь под вражеские пулеметы и не ночуя в сырых землянках.

Должно быть, ротмистр Дураков почувствовал, что фронтовик относится к нему с некоторым высокомерием, потому что заявил с апломбом:

— Если вы решили, что вам предстоит небольшое приключение перед поездкой домой, то вы глубоко заблуждаетесь. Наш враг очень опасен, ибо ставки в этой игре велики. Один разоблаченный шпион может стоить целого пехотного полка; перехваченная депеша — дивизии. Потому что в ней может содержаться донесение с указанием конкретных наших воинских частей, где они сформированы и на каких позициях стоят, имеют ли полный состав, сколько в каждой части пулеметов, численность кавалерии, конский состав, имеются ли новые образцы боевой техники и так далее. А если враг окопался в штабе! Представляете, какая катастрофа может произойти?!

В детстве Сергей тоже считал разведчиков необыкновенными людьми. Отец казался ему героем, словно сошедшим со страниц увлекательного приключенческого романа. Но, став взрослее, юноша через отца увидел другую сторону этой профессии. Работа отнимала у отца почти все время и силы. Из-за вечной занятости на службе он так и не женился. Кем была мать Сергея, он ему никогда не рассказывал, как не любил рассказывать и о своей работе. Чем старше становился Сергей, тем более ограниченным казался ему отец. В своих взглядах на политику и различные стороны общественной жизни он был предельно прямолинеен и консервативен. Сергею даже не верилось, что когда-то он тоже был молодым и даже служил в гусарах, известных своим свободолюбием и разгульностью. Фактически убеждения отца всегда находились в рамках данной царю и Отечеству присяги. Частые споры с отцом, ширящаяся меж ними пропасть взаимного непонимания привели Сергея к убеждению, что главное назначение любых спецслужб — борьба за собственную значимость в глазах власти. А для этого им необходимо постоянно выдумывать врагов, раздувать степень угрозы, порождать в обществе шпиономанию.

Нет, конечно, глупо было полностью отрицать существование вражеских шпионов. Они были неотъемлемой частью войны, как снайперы и отравляющие газы. И перехваченный сослуживцем Сапогова голубь, несший шпионское донесение противнику, был тому наглядным доказательством. Но в целом размеры угрозы, якобы исходящей от тайных агентов врага, конечно, были сильно преувеличены — в этом Сергей не сомневался.

Правда кровавая баня, учиненная неприятельскими «чистильщиками окопов», несколько поколебала его скептический настрой. Ведь если противник проявил такую лютость в стремлении вернуть шпионское послание, значит, придавал ему чрезвычайно большое значение.

Но основной причиной, которая побудила Сергея согласиться помочь контрразведке, было все-таки стремление отомстить за погибшего друга. Пусть не его непосредственным убийцам, но хотя бы тем, кто натравил «чистильщиков» на их роту и послал шпионское донесение, из-за которого все произошло.

Однако при этом Сергей не собирался покорно сносить покровительственное отношение этого пижона (впрочем, на это задание ротмистр отправился одетым, как простой солдат) с дурацкой фамилией, который настаивал, чтобы новичок и шагу не делал, сперва не посоветовавшись с ним. Но с какой стати он должен был выслушивать нравоучения этого сыщика, который и настоящего-то пороху наверняка не нюхал: не бывал под артиллерийским обстрелом, не ходил в штыковую!

— Милостивый государь, — желая поставить хлыща на место, холодно обратился к нему Сапогов. — Вы напрасно беспокоитесь. Уж с одним-то австрияком я как-нибудь управлюсь без чьей-либо помощи.

Так Сергей оказался один в незнакомом лесу, откуда, по данным разведки, неприятельский агент несколько раз запускал своих голубей. Лес был глухой и безлюдный на версты и версты вокруг. Это был мертвый лес. Докатившаяся сюда с передовой волна ядовитых газов убила все живое. Поэтому ничто не нарушало гробовую тишину — ни пенье птиц, ни шорох молодой листвы. Только сухо треснет ветка под собственной ногой, да вдруг глухо зашумят над головой невидимые верхушки сосен, словно громким шепотом предупреждая чужака, чтобы он скорее покинул это проклятое место.

Неожиданно впереди за деревьями что-то забелело. Подойдя ближе, Сергей, к своему изумлению, увидел старинный дворец с колоннадой, парадной лестницей и двумя жилыми крыльями, расходящимися от главного здания. Странно, но на карте, которую начальник разведотдела армии полковник Гарин показывал ему, дворец не был обозначен.

За спиной Сапогова треснула ветка. Он резко обернулся и увидел унтера Черпакова. На лице солдата тоже было написано удивление, граничащее с суеверным страхом.

— Нечистая сила! — подойдя к Сергею, шепнул Черпаков, крестясь. — Дом стоит, а ни одной живой души не видать. Не нравится мне здесь.

— Что же вы в разведке такие пугливые, — скрывая собственную растерянность, подковырнул здоровяка Сергей.

— Я, ваше благородие, живых не боюсь, — пояснил широкоплечий богатырь, — до войны агентом в сыскной полиции служил. Супротив троих фартовых с финскими ножичками в одиночку выходил. Только перед нечистой силой робею.

Черпаков снова истово перекрестился и добавил:

— Против сатанинского отродья бокс и револьвер бесполезны.

Сергею и самому было жутковато. Ноги словно приросли к земле. Но тут Черпаков предложил вернуться и рассказать о странном доме ротмистру и уж с ним решать, как быть дальше.

— Дело твое, а мне советы не нужны, — презрительно ответил Сергей и решительно направился к дому…

Когда-то процветавшее, дворянское гнездо теперь было заброшено. Покинули его, судя по всему давно, задолго до войны. Дикая чаща, через которую они пришли сюда, когда-то, по всей видимости, являлась частью великолепного парка, окружавшего стоящий на пригорке барский дом. Время пощадило лишь фасад здания. Внутри же все обратилось в прах и руины. Под ногами валялись сорванные с петель двери, сквозь пустые глазницы окон лезли ветки деревьев, местами сквозь дыры в потолке синело небо, и везде груды мусора и щебенки.

Правда, кое-где Сергей натыкался на остатки былой роскошной обстановки: мраморную штукатурку с лепниной, часть дорогой деревянной обшивки, облицованную привозной немецкой кафельной плиткой печь, чудом сохранивший сочность красок фрагмент настенной росписи или обрывок гобелена.

Сапогов прошелся по анфиладе, представляя, как выглядели эти залы во времена расцвета. Богатое воображение угодливо рисовало ему залы один другого прекрасней, одетых в дорогие ливреи слуг. По воле играющего разума валяющаяся в углу женская скульптура с отбитой головой и руками снова заняла место на мраморном постаменте, распыляя в мужчине эротические желания щедростью своих форм; перевернутое полусгнившее кресло опять стало частью прекрасного мебельного гарнитура…

В одном месте на стене висел парадный портрет надменного мужчины в парике, какие носили в прежние века, и в старинном мундире, украшенном многими орденами. В том, что портрет уцелел посреди руин, было что-то мистическое. Слой красок на живописном полотне потрескался, позолота почти полностью сползла с тяжелой рамы, и тем не менее хозяин дома выглядел, как живой. А в том, что это последний владелец заброшенного имения, Сергей почему-то не сомневался. От строгого, пронизывающего взгляда господина с портрета Сапогову стало не по себе. В этот момент из-за стены послышался негромкий голос все же решившего последовать за Сергеем Черпака:

— Ваше благородие, поглядите-ка на это.

Когда Сергей подошел к нему, унтер-офицер держал в руках большую консервную банку. Не ограничившись внешним осмотром, разведчик понюхал остатки ее содержимого. Однако точную дату употребления мяса определить не смог. Зато на банке имелась дата и место ее изготовления. Судя по выбитым на крышке цифрам, банка была закрыта в Костроме 10 февраля этого — 1916 — года.

— Теперь осталось выяснить, когда и на какие интендантские склады была поставлена эта партия тушенки, — пояснил Черпак, засовывая улику в свой вещмешок. — Но главное, что мы теперь знаем, что кто-то посещал это место, и было это не так давно.

После этого Сергей и Черпаков более тщательно обследовали дом в поисках возможных новых улик. Завершая осмотр, они поднялись по винтовой лестнице на вершину встроенной в усадебный дом башни. На верхней площадке имелось большое круглое окно с уцелевшим стеклом.

Назначение башни осталось для Сергея загадкой, хотя его спутник считал, что это водонапорное сооружение и на крыше башни находится емкость для сбора воды. Однако Сергей склонялся к мысли, что башня служила владельцам имения бельведером.[7]

Правда, к тому времени, как контрразведчики достигли вершины башни, совсем стемнело, так что созерцать, собственно, было нечего. Сергей уже повернулся к лестнице, собираясь спуститься по ней вниз, как внезапно тесное пространство, где они находились, наполнилось ярким, слепящим светом. Это продолжалось всего несколько мгновений, ибо прорезавший темноту луч, не останавливаясь, проскользнул мимо. Направляющий его прожектор находился далеко за линией фронта, за австрийскими позициями.

Вскоре луч вернулся, вновь на секунду ослепив людей на вершине башенки. Так повторялось шесть раз. Затем луч начал выписывать в небе странные фигуры. Когда все закончилось, Сергей достал часы. Они показывали половину восьмого. Светопреставление продолжалось не более трех минут.

Сергею оставалось только гадать, что это было, ибо Черпаков не спешил делиться с ним своими соображениями на этот счет…

Глава 6

Весь следующий день Сапогов и его товарищи по разведывательной группе продолжали прочесывать отмеченные на карте места, откуда, по разным сведениям, неприятельский агент запускал голубей со своими донесениями. К вечеру они так вымотались, что Сергей предложил не возвращаться обратно в Ровно, а переночевать в расположении его части, благо это было совсем недалеко.

Оказалось, что во главе роты после пленения австрийцами штабс-капитана барона фон Клибека встал поручик Петр Гурдов. За умелое командование солдатами в роковом бою с австрийскими «чистильщиками окопов» он получил чин штабс-капитана.

Гурдов искренне обрадовался приезду Сергея, словно и не было меж ними вражды. По приказу комроты в честь гостей был накрыт хороший стол.

Сергей с удивлением отметил, что обстановка блиндажа изменилась мало: на прежних местах стояли кровати, полки, стол, даже граммофон, у которого на память о пережитом нападении осталась большая медная заплатка на трубе. Только люди теперь за этим столом сидели новые, незнакомые.

— Одни мы с тобой остались от прежнего состава, — положил Сергею руку на плечо захмелевший Гурдов и добавил с непонятной Сергею злостью:

— А кровати стоят! На той вон чудак Кривошеин спал, царство ему небесное. А на той — твой приятель Никонишин. Та, что в углу, — подпоручику Чернышеву принадлежала. Его убили последним из офицеров на моих глазах пулей в грудь. Но смерть он принял отменно, даже не поморщившись. Вот выучка! Только успел сказать мне:

— Как жаль, Петя…

Гурдов жадно выпил третий стакан водки и с ожесточением вывел:

— Они давно в земле, а кровати на своих местах… Закрою иногда глаза и чудиться: открою сейчас и увижу их… живых… Лежат… Каждый на своей койке, и смотрят на меня. Глупо, правда?

Проникновенно заглядывая в глаза Сергею и дыша ему в лицо перегаром, Гурдов пожаловался:

— Что-то устал я. Какая-то щемящая пустота в груди образовалась. Одичание… Весь день крутишься, голова постоянно занята. То брустверу приказано придать должную высоту и дополнительно замаскировать, то проволочные заграждения перед позициями довести до трех полос, то очередной газовый инструктаж провести, то лично проконтролировать выдачу провиантского, табачного и мыльного довольствия… Крутишься-вертишься. Но к вечеру, когда один на один с собой остаешься, вдруг как накатит что-то… Выть хочется…

Было видно, что Петр Григорьевич Гурдов стал жертвой настигшего его в зрелости лет внезапного карьерного взлета. Между тем должность заместителя командира роты, похоже, являлась его пределом. Занимая ее, этот вояка, выслужившийся в поручики из фельдфебелей, был исполнительным, даже, можно сказать, образцовым офицером, дерзким и решительным воином, лучшего и желать нельзя. Одним словом, человек был на своем месте. Выше подниматься ему было противопоказано.

Ибо, получив первую в своей жизни самостоятельную должность, тот бывший прилежный служака начал быстро деградировать. Прежний командир роты барон фон Клибек сам предпочитал хорошее шампанское и не терпел пьянства у подчиненных, так что при нем Гурдов просто не мог раскрыться до конца.

Едва увидев его, Сергей поразился, как быстро водка меняет внешность людей. Из подтянутого, бодрого вояки Гурдов всего за несколько недель превратился в горького пьяницу с опухшим лицом и слезящимися собачьими глазами. Опасаться ему было некого: полковое и батальонное начальство по вечерам в расположение роты без особых оснований не наведывалось. К тому же всегда предупреждало о своих визитах. Так что никто не мог помешать с большим трудом выбившемуся в люди мужичку-фельдфебелю, с незатейливыми жизненными потребностями, быстро возвращаться в первобытное состояние.

Будучи сильно «под газами», новоиспеченный штабс-капитан становился жутко сентиментален и до невозможности щедр в обещаниях. Хотя прежде Сергей не замечал за этим грубо, но крепко скроенным «бурбоном» подобной «чувствительности», Гурдов уговаривал Сергея после отпуска непременно проситься обратно в его роту, обещал выхлопотать Сапогову чин прапорщика, даже сулил ордена.

— Похоже, ваша карьера теперь обеспечена, — с насмешкой сказал Сергею ротмистр Дураков, когда они вышли из блиндажа на свежий воздух перекурить.

Тон, каким это было сказано, показался Сергею оскорбительным. И он собрался ответить насмешнику в резком стиле, однако осекся на полуслове, заинтересовавшись увиденным — в черной мгле за спиной ротмистра вдруг торопливо замигал далекий огонек. Дураков по изменившемуся выражению глаз Сапогова догадался, что позади него происходит что-то экстраординарное, и, повернувшись, тоже увидел таинственное мигание.

Сергей машинально взглянул на часы. Так и есть: половина восьмого. Накануне вечером загадочный луч тоже появился в это же время.

Дураков не сомневался, что кто-то с помощью фонаря передает противнику сообщение на языке семафорной азбуки. Правда, продолжалось это мигание не более 30 секунд. Видимо, агент опасался быть замеченным.

До того места, откуда велась светопередача, было не менее шести верст. Скорее всего, агент находился на башенке заброшенного дворца. И все-таки шанс перехватить его был. Ведь контрразведчики точно знали место, откуда враг вышел на связь, и имели в своем распоряжении мощный мотоцикл, в двигателе которого была заключена не одна лошадиная сила.

Разведчики вернулись в блиндаж и начали торопливо собираться в дорогу. Услышав про шпиона, Гурдов тоже вызвался было ехать. Но, едва вскочив на ноги, тут же рухнул. Тогда пьяный штабс-капитан решил щедро выделить в помощь разведчикам двенадцать солдат своей роты. Единственное условие, которое он поставил, чтобы люди его вернулись обратно до восьми часов утра, ибо комбат имеет привычку по утрам обходить позиции.

* * *

Они мчались сквозь ночь по разбитой дороге, едва освещенной бледным светом луны и лучом слабенькой фары. Ротмистр выжимал из мотора своей машины все возможное. Такая езда была чревата наездом на бревно или камень. Они могли угодить колесом в яму и перевернуться. Наконец, ничем не пристегнутый в люльке Сергей рисковал в любую секунду вылететь из коляски на крутом ухабе. Но зато охотники удивительно быстро долетели до границы мертвого леса, в глубине которого находился заброшенный дворец. Приданная им в помощь команда солдат, следующая на двух подводах, безнадежно отстала.

Но когда разведчики уже довольно далеко углубились в чащу, за их спинами затрещал беглый ружейный огонь. Пришлось срочно вернуться, чтобы выяснить, в чем дело. Оказалось, что когда окопники уже подъезжали к опушке леса, сразу нескольким из них показалось, будто из-за верхушек деревьев выпорхнул крупный голубь — солдаты услышали хлопанье крыльев над головой. После недавней австрийской атаки о шпионских почтарях в окопах, видно, вспоминали часто, ибо мужички с винтовками без всякой команды открыли лихорадочную пальбу по мелькнувшей в небе тени. Только вряд ли кому-то из них удалось поразить быстрокрылую цель. Впрочем, даже если чья-то пуля и настигла птицу, то отыскать в темноте место ее падения не представлялось возможным. Зато неприятельский агент теперь был предупрежден о приближении русских.

В этой ситуации ротмистр Дураков заявил, что всем идти к дворцу нет смысла.

— Надо отрезать врагу пути отхода, — пояснил он Сергею и предложил: — Принимайте под команду пятерых солдат и устройте засаду на той стороне леса, где начинается большое поле. А Черпаков возьмет под контроль дорогу. Если увидите кого-нибудь, не стреляйте. Брать врага следует только живым. И солдатам объясните, что здесь не передовая, и от трупа вражеского шпиона нужных признаний не получишь.

Впервые Сергей командовал небольшим отрядом, и это не могло не волновать его. Он постоянно обходил выставленные им секреты, выслушивая доклады наблюдателей. И под утро так вымотался, что заснул в каком-то овраге, подстелив под себя шинель. На рассвете его разбудил пожилой солдат с нашивками ефрейтора. Он рассказал Сергею, что рядовой по фамилии Коломеец недавно заметил какого-то человека, который шел вдоль опушки леса. Подозрительный субъект был в крестьянской одежде с большим мешком за плечами. Солдат, по его собственному признанию, приготовился задержать путника и ждал только, когда тот подойдет ближе. Да, видно, по неопытности в делах такого рода чем-то выдал себя, ибо неизвестный вдруг исчез.

— Прям как сквозь землю провалился, — с досадой и растерянностью рассказывал Сапогову сам оплошавший солдат.

Он указал Сергею место, где видел крестьянина. А вот описать внешность неизвестного человека более подробно Коломеец не смог, ибо в предрассветных сумерках да на значительном расстоянии не смог достаточно хорошо разглядеть его лица.

Сергей собрал солдат, приказал им примкнуть штыки и несколько раз во главе растянувшихся цепью бойцов прочесал участок леса, где мог скрываться тип в крестьянском зипуне. Однако эти поиски ничего не дали…

Через несколько часов безрезультатных поисков разочарованный Сергей вышел со своим отрядом на дорогу и повел отделение на место сбора. Вскоре навстречу им из-за поворота показались подводы. На передней рядом с возничим сидел Черпаков в накинутой на плечи шинели. Почти все его люди, вымотавшись за ночь, спали, лежа на сене или сидя, привалившись друг к другу.

Когда телеги подъехали ближе, Черпаков соскочил и подошел к Сергею. Каждый из них в нескольких скупых предложениях поведал другому о том, что произошло с ним за последние часы. Впрочем, похвалиться ни тому, ни другому было нечем.

Ротмистр Дураков еще не вернулся. По словам Черпакова, он прислал своих солдат, а сам продолжал поиски агента в одиночку. Сергей представил, каково это — одному рыскать по сумрачному лесу, где за каждым деревом тебя может ожидать выстрел в упор или внезапный удар ножа. Пожалуй, это было не менее страшно, чем идти в атаку через полосу ничейной земли под разрывами шрапнели и кинжальным пулеметным огнем. Сергею стало неловко за свое недавнее высокомерное отношение к профессиональному контрразведчику.

Отправив солдат обратно в часть, Сергей и Черпаков неспешно направились к тому месту, где в придорожном кустарнике был спрятан их мотоцикл. По дороге Черпаков все время с озабоченным видом шарил вокруг себя глазами, то и дело останавливался, сворачивал в лес, даже возвращался что-то осмотреть на земле. Выяснилось, что он случайно выронил маленький складной нож. Вещица была ценная, и хозяин очень сожалел о пропаже. В конце концов Сергею надоело плестись черепашьим шагом, и он пошел вперед, оставив Черпакова искать свой ножичек.

Ротмистра возле мотоцикла не оказалось. В ожидании товарищей Сапогов выкатил трехколесную машину на дорогу, облокотился на седло и стал ждать. Однако время шло, а Черпак все не появлялся из-за поворота дороги. В душе Сергея стало усиливаться беспокойство. Его окружала мертвая тишина, ни единого движения вокруг, только гнетущее ощущение, будто кто-то невидимый пристально смотрит на тебя…

Но вот из-за поворота показался человек. Но это был не Черпаков! Неизвестный в офицерской форме, увидев Сергея, озадаченно остановился, но тут же уверенно зашагал в его сторону. За спиной у него был мешок, как у того типа, которого видел в лесу рядовой Коломеец.

От мысли, что быстро приближающийся человек может и быть тем самым вражеским агентом, которого они ищут, Сергей весь сжался в комок мышцев и нервов, так что даже дыхание сделалось неполным, поверхностным. Правой рукой он нащупал в кармане рукоятку маленького браунинга, который выдал ему перед поездкой полковник контрразведки Гарин. Вот когда эта игрушка пригодилась! Ведь расстегивать кобуру на глазах возможного противника было бы крайне рискованно.

Мысленно Сергей проигрывал, как потребует у подошедшего офицера документы. Подозрительному субъекту придется также ответить: из какого он полка и с какой целью один ошивается в прифронтовой полосе. Поймать его на лжи будет несложно, ведь Сапогову известны такие подробности о занимающих этот участок фронта частях, которые чужой человек вряд ли может знать.

«В случае любой фальши я выхвачу пистолет и направлю ему в живот, — решил начинающий охотник на шпионов. — А если он откажется мне подчиниться и попытается оказать сопротивление, без колебаний выстрелю ему в колено».

Однако неизвестный офицер еще издали, приветливо улыбаясь, крикнул:

— Вы ведь из контрразведки. Как хорошо, что я вас встретил! А то мне жутковато одному бродить по этим местам. Ваш унтер Черпаков уже проверил у меня документы. Он просил передать, что заметил кого-то в лесу. Он там, за поворотом дороги у поваленной сосны — вошел в лес. Я бы тоже охотно помог вам, но после ранения не могу быстро ходить, сразу одышка проклятая одолевает и сердцебиение.

Услышав из уст собеседника фамилию коллеги-контрразведчика, Сергей смутился. Теперь ему было неловко требовать с упертостью городового, чтобы уже проверенный своим же товарищем человек снова предъявлял документы. А офицер стал рассказывать, что прибыл на фронт с тыловой базы с грузом противохимического имущества. Но на обратном пути неопытный водитель его грузовика сбился с пути. Машина безнадежно завязла в песке; когда они пытались самостоятельно выбраться, загубили мотор.

У интенданта было хорошее, открытое лицо и приятный голос. Ему хотелось посочувствовать.

— Примерно в десяти верстах отсюда есть ремонтная база, но с моими больными ногами я самостоятельно туда, конечно, не дойду, — жаловался он Сапогову. И Сергей его прекрасно понимал, ибо сам после французских траншей страдал ногами.

— Вот скандилизация какая вышла! — вздохнул интендант и посетовал: — Эх, надо было все-таки послушаться подполковника Бойе Николая Николаевича, который настоятельно не советовал мне выезжать затемно. Но мне надо срочно быть на железнодорожной станции в Здолбунове, чтобы проследить за разгрузкой вагонов с продуктами. Вот и поперся на свою голову!

Подполковник Бойе командовал тем самым полком, в котором служил Сергей. Ему стало стыдно своих первоначальных подозрений.

— Вам никуда не надо больше идти, — успокоил растерявшегося тыловика Сергей. — Сейчас я ненадолго отлучусь — проверить, что там у моего товарища. А вы оставайтесь тут возле мотоцикла. Как только мы закончим здесь все дела, мой коллега ротмистр наверняка подвезет вас к ремонтной базе. Я в этом даже уверен.

Офицер стал горячо благодарить Сергея. Затем, указывая взглядом на большую сумку возле седла мотоцикла, вежливо поинтересовался:

— У вас, наверное, с собой есть карта этой местности. Не позволите ли воспользоваться ею? Сделайте такое одолжение. А то опасаюсь забыть место, где я оставил своего непутевого шофера и грузовик.

Чтобы проверить содержимое мотоциклетной сумки, Сергею пришлось повернуться к собеседнику спиной и низко наклониться. Офицер подошел ближе и встал позади него, заглядывая Сапогову через плечо. Таким образом Сергей не видел, что тот делает…

Неожиданно вдали послышался странный гул. Сергей выпрямился и озадаченно переглянулся с офицером.

— Похоже на аэроплан, — предположил интендант, вслушиваясь в равномерный звук, напоминающий жужжание майского жука.

Однако он ошибся. Вскоре из-за поворота выползли два грузовика. В кузове каждого сидело человек по двадцать юношей в новенькой форме с нашивками артиллеристов. Сергей узнал эти грузовики. Они привозили старшекурсников ускоренных киевских артиллерийских курсов на боевую практику, которая обычно проходила на наблюдательном пункте 2-й батареи, расположенной на высоте, отбитой в конце зимы у австрийцев. Вот, оказывается, почему вчера, пока разведчики рыскали по окрестностям, со стороны передовой не умолкала вялая артеллирийская перепалка. Австрийцам-то не объяснили, что приехали тренироваться будущие артиллеристы, и они сердито огрызались на каждый выстрел в свою сторону.

Так совпало, что начальника кадетской команды подпоручика Куницына Сергей знал. Тот тоже, увидев Сапогова, расплылся в улыбке и приказал шоферу остановить машину.

В пенсне, с аккуратной бородкой, похожий на университетского доцента, Куницын откровенничал с Сапоговым с интеллигентской непосредственностью:

— А я уж, грешным делом, вас за шпионов принял. Водителю приказал не останавливаться, а сам гранату приготовил на случай стрельбы. А то на передовой только и говорят о коварных австрияках с сигнальными фонарями, которых ловит контрразведка. Жуть!

Тут Куницын вдруг сообразил, что их встреча произошла в довольно необычном месте — на пустынной лесной дороге, вдали от передовой.

— Послушай, как ты тут оказался?

Сапогов едва сдержался, чтобы не сообщить, что он и есть один из тех таинственных контрразведчиков, что охотятся на неприятельских подсылов. На артиллериста это должно было произвести сильное впечатление. Но, к сожалению, в разведке не принято без необходимости раскрывать свою причастность к особой службе. Поэтому Сергею пришлось соврать:

— Дезертиров ищем. Рядовой татарин из нашей роты сбежал. Вот меня послали его найти и вернуть.

Не желая развивать тему, Сергей перевел разговор на знакомого:

— Ну как отстрелялись?

— А, не спрашивай! — со страданием на лице презрительно махнул рукой педагог-артиллерист. — Казнь египетская, а не практика! Требования к кандидатам снизились, набираем кого попало, и результат соответствующий. Дай бог научить их элементарным расчетам, как поправки вносить. И в войска. Пусть дальше командиры с ними мучаются.

Немного посудачив с артиллеристом, Сергей попросил его подвезти офицера-интенданта. Куницын, конечно, не мог отказать приятелю и пригласил тыловика к себе в кабину.

Проводив грузовики, Сергей отправился на поиски Черпакова и вскоре встретил вышедшего на дорогу ротмистра Дуракова. Сапогов рассказал ему обо всем, что произошло за последний час. Ротмистр потемнел лицом и как-то странно взглянул на Сергея. Впрочем, теперь было не до выяснения отношений. Сперва необходимо было найти Черпака.

Поиски заняли около получаса. Труп унтер-офицера лежал в двадцати шагах от дороги в небольшом овражке, прикрытый сверху ветками. Он был убит в спину двумя пулями. Однако странное дело: Сергей не слышал выстрелов!

— Срочно в погоню! — Ротмистр бросился к мотоциклу. Сергей за ним. Им удалось настигнуть грузовики на подъезде к поселку, где располагалась ремонтная база. Но в кабине головной машины интенданта не оказалось. Выяснилось, что пассажир попросил высадить его раньше.

Показывая на карте, где сошел подсаженный Сергеем офицер, подпоручик Куницын пытался выяснить, что произошло.

— А то, что я полный болван! — в сердцах воскликнул Сергей.

Глава 7

Место, где сошел мнимый интендант (в том, что это был вражеский шпион, сомнений уже не было) было достаточно густонаселенным. Поблизости располагались три крупных села и полтора десятка хуторов. А чуть дальше лежал городишко с населением в несколько десятков тысяч. Найти здесь человека было не легче, чем пресловутую иголку в стоге сена.

Но выбора у контрразведчиков не было. Поэтому они начали методично объезжать населенные пункты: заходили в каждый двор, опрашивали владельцев придорожных кабаков, местных полицейских урядников, настоятелей храмов и просто прохожих: не видели ли они человека с такими-то приметами. Это была адова работа. Но хуже всего было осознавать, что пока они пытались ухватить хвост кометы, их неуловимый противник продолжал безнаказанно творить свое черное дело. И виноват в этом, по убеждению Сергея, был только один человек — он сам, и никто другой. Однако, к удивлению Сергея, Дураков, вместо того чтобы заклеймить его заслуженным презрением, неожиданно отнесся к напарнику с сочувствием:

— Не казните себя. Вы поступили как нормальный дилетант. В определенном смысле ваша ошибка закономерна. Вы в разведке новичок, хотя отец ваш, как я слышал, в нашем деле не последний человек. Но, увы! Унаследовать мастерство невозможно. А наш противник — матерый зубр, это чувствуется по почерку. Он забрал солдатскую книжку Черпакова и прикрылся его фамилией, как только понял, что перед ним обычный строевой офицер. Не пойму только, почему он вас тоже не прикончил. Возможно, не успел или же решил, что живой вы ему будете полезнее.

— И он оказался прав. Я ведь посадил его на грузовик.

Дураков с сожалением покачал головой:

— На самом деле в случившемся больше моей вины. Я не должен был оставлять вас одного.

Ротмистр самокритично пошутил про себя:

— Дурак натощак и сытый — набитый.

— При чем тут вы, — не согласился Сергей. — С тем заносчивым глупцом, которым я был еще вчера, трудно было разговаривать.

Этот разговор происходил на свежей могиле Черпакова. Они специально вернулись, чтобы похоронить товарища на том самом месте, где его настигла смерть.

Сергей также признался, что он только теперь начинает понимать, насколько серьезна работа фронтового разведчика.

— Я видел перед собой человека с нормальным, располагающим лицом. Он был одет в такую же форму, как и я. И выглядел в общем обычно.

— Уметь маскироваться под противника — это их ремесло, — пояснил Дураков. — Кто-то из наших клиентов владеет им лучше, кто-то хуже. И в том, что ваш солдат вначале видел этого «интенданта» в крестьянском платье, тоже нет ничего удивительного. Опытные разведчики, действующие в прифронтовой полосе, часто меняют облик. Если в данной местности расположены всего несколько частей, все чины которых знают друг друга, то лучше сойти за обычного деревенского жителя. Но с другой стороны, офицерские погоны позволяют пройти там, куда деревенского мужичка не пропустят, завести знакомство с неприятельскими офицерами. Вот эти оборотни и сбрасывают одну шкуру, чтобы тут же нацепить на себя другую. Ваш солдат рассказал вам, что видел крестьянина, и вы психологически были готовы арестовать подозрительного человека в зипуне. Поэтому растерялись, когда из леса вышел человек в форме офицера. Но если вы профессионал, то в каждом должны подозревать врага. Недоверие — продлевает нам жизнь и помогает ловить шпионов.

Дураков рассказал Сапогову, что под офицеров обычно работают опытные профессионалы, хорошо знающие Россию и порядки в нашей армии. Некоторые из них долго прожили в России, обычно под видом представителей иностранных фирм. Например, перед войной германо-австрийская разведка основала так называемое «Русское общество для развития и увеличения числа перевозочных средств и для эксплуатации таковых в России» («Ссудовагон»). Общество «Ссудовагон» помимо производства и сдачи в аренду железнодорожных вагонов занималось организацией шпионажа и вредительства на железных дорогах империи, систематически составляло для неприятельских генштабов секретные отчеты и сводки о состоянии подвижного состава и мобилизационной готовности. Для сбора этих сведений специальный агент Майман регулярно объезжал все важнейшие железнодорожные магистрали России… Другим излюбленным прикрытием для иностранных разведчиков была какая-нибудь скромная посольская должность.

— Привыкайте к тому, что враг может выглядеть как чистокровный русак и говорить с рязанским акцентом, — наставлял напарника Дураков, когда они снова отправились в путь.

Сергей вдруг вспомнил:

— А ведь этот «интендант» говорил со мной с легким польским акцентом! И вообще он похож на поляка.

Эта новость заинтересовала ротмистра.

— Если не найдем его, то когда вернемся в Ровно, я покажу вам альбом с фотографиями. Не исключено, это этот тип есть в нашей картотеке.

Поиски продолжались четыре дня. Чтобы не зависеть от прожорливого мотоциклетного мотора, Дураков оставил свою машину в роте Сергея. Взамен по-прежнему симпатизирующий Сапогову штабс-капитан Гурдов выделил им подводу. На ней они и скитались по хуторам и деревням, питаясь тем, что Бог пошлет, и ночуя где придется. Однако все оказалось напрасным — агента они так и не нашли и, страшно вымотанные и разочарованные, вернулись в Ровно.

Однако как ни был разочарован таким результатом (а точнее, его отсутствием) начальник армейской контрразведки полковник Гарин, он прежде всего от души поблагодарил Сергея за оказанную помощь:

— Вы проявили усердие в этом деле и показали себя мужественным человеком. Поэтому браунинг, который я вам дал, оставьте себе — на память.

Присутствующий в кабинете ротмистр Дураков, как и обещал, предложил Сергею напоследок посмотреть альбом с фотографиями известных контрразведке вражеских агентов.

— Вот ведь каков клещ! — с шутливой сердитостью кивнул на подчиненного Гарин и посочувствовал Сергею. — Видно, вам от него не просто будет отделаться. Так уж сделайте нам напоследок еще одно одолжение: полюбуйтесь на нашу коллекцию мерзавцев. А после езжайте себе с Богом!

Сергей не слишком верил в удачу, когда открывал огромный альбом с фотографиями. И каково же было его изумление, когда уже на третьей странице он увидел знакомое лицо. Не меньше были удивлены и присутствующие контрразведчики.

— Вот так сюрприз вы нам преподнесли напоследок! — выразительно помолчав, озадаченно произнес Гарин. Полковник не выглядел особо радостным. С озабоченным видом он пожал Сергею руку на прощание, натянуто улыбаясь:

— Еще раз благодарю вас! И надеюсь, что с вашей помощью мы все-таки выловим этого пана, прежде чем он успеет причинить нам непоправимый ущерб. Завтра я пришлю за вами автомобиль, который доставит вас к поезду. Кланяйтесь от меня своему батюшке.

Было видно, что все мысли начальника антишпионской службы армии теперь заняты узнанным Сергеем агентом. Пожелав Сапогову всего хорошего, полковник сразу вернулся за свой рабочий стол и начал что-то быстро писать.

Дураков пошел провожать Сергея.

— Похоже, задал я вам новой работенки, — чуть ли не извиняясь, сказал ротмистру Сапогов, когда они спускались по лестнице в штабной вестибюль.

— Мы за этим паном с лета пятнадцатого года охотимся, — пояснил ротмистр. — Но уж больно ловок, черт! Когда командующий армией генерал Каледин узнает, что за нашими окопами такой «профессор» от разведки разгуливает, неминуемо разразится гроза.

Глава 8

Однако выехать в Петербург на следующий день Сергей не смог. Видимо, из-за долгих скитаний и волнений последних дней у него стали кровоточить недавние раны на правой ноге. Также открылся сильный горловой кашель. Врачи в госпитале объяснили, что это типичные последствия пережитой пациентом газовой атаки.

Одним словом, Сергей опять оказался на больничной койке и провалялся на ней еще полторы недели.

В день выписки забирать Сапогова снова приехал ротмистр Дураков. После пережитых ими вместе опасностей и трудностей они перешли на «ты» и обращались другу к другу по именам.

— До твоего поезда еще есть время, Серж, — сказал Николай Дураков. — Давай заскочим на часок к нам в отдел. Там сейчас собрался ареопаг[8] наших вождей. У них есть к тебе кое-какие вопросы.

На этот раз разговор происходил не в кабинете полковника Гарина. В сопровождении Дуракова Сергей поднялся на третий этаж. Они прошли в конец длинного чистого коридора; не останавливаясь, проследовали сквозь большую светлую секретарскую. Ротмистр на ходу деловито бросил оторвавшемуся от печатной машинки адъютанту:

— Нас ждут.

Дураков проводил Сапогова до дверей, но сам остался в приемной. И вот Сергей стоит на пороге громадного кабинета. Перед ним за большим круглым столом расположились в удобных креслах четверо мужчин. Трое с погонами полковников и подполковников и один генерал. Разговор меж ними, похоже, шел серьезный, но спокойный. Позы собеседников были достаточно расслабленными, они сидели, откинувшись на спинки своих кресел. Это был действительно ареопаг — собрание примерно равных друг другу высокопоставленных стратегов.

Когда Сергей вошел, разговор прервался. На него посмотрели оценивающе. Сергею это было неприятно, ибо он чувствовал себя беговой лошадью, на которую принимаются ставки…

— А вот и человек, о котором я вам говорил, господа!

Полковник Гарин с улыбкой поднялся навстречу Сергею и представил его своим собеседникам:

— Господа, рекомендую: сын заслуженного жандармского офицера, фронтовик, доброволец чести (слово «вольноопределяющийся» Гарин не употребил, чтобы не подчеркивать невысокий служебный статус Сергея. Однако и назвать 37-летнего мужчину «юнкером» было неудобно. Поэтому-то он и сымпровизировал, придумав благозвучную формулировку «доброволец чести»).

Затем Гарин назвал фамилии и должности своих высокопоставленных собеседников:

— Начальник оперативного отдела штаба армии подполковник Махров Петр Семенович, начальник разведотдела фронта полковник Григорий Григорьевич Зуб, генерал-майор Семен Андреевич Сухомлинов — начальник штаба нашей армии.

Высокопоставленные господа любезно раскланялись с Сергеем, хотя он даже не был офицером. Из этого Сапогов сделал вывод, что разговор будет носить неформальный характер. Тем не менее он продолжал чувствовать себя немного гимназистом на экзамене перед высокой комиссией.

Присоединившемуся к беседе гостю было предложено свободное кресло и чашка горячего чаю. Гарин вновь стал расспрашивать Сергея о его встрече с агентом на пустой дороге. Видимо, он делал это для того, чтобы трое других присутствующих могли услышать интересующие их детали. Генерал и полковники слушали с большим интересом.

— А ведь вашего «интенданта» удалось обезвредить, — неожиданно для Сергея вдруг сообщил ему Гарин. — Помогло то, что вы опознали его по фотографии. Правда, на этот раз он нарядился полковым священником. И все-таки начальник патруля заподозрил объявленного нами в розыск человека даже под накладной бородой и широкополой шляпой «батюшки».

— Значит, он арестован?

Гарин смутился:

— К сожалению, нет. Произошла досадная конфузия.

Оказалось, что с переодетым агентом был мальчик-калека. Кротким, тихим голосом фальшивый поп сообщил офицеру, что подобрал бедняжку по дороге — голодным и замерзшим. Он поведал начальнику патруля трогательную историю, что у пацаненка умерли родители, и он везет убогого сироту, чтобы сдать в монастырскую обитель знакомому настоятелю. Проверяющего офицера также смутило, что наперсный крест поверх пальто батюшки висел на георгиевской ленте, означающей храбрость под огнем неприятеля. В итоге начальник военного патруля на минуту замешкался и был тяжело ранен ножом. Лже-священник скинул с себя пальто и, подхватив полы рясы, резво бросился по проходу к тамбуру. Он выпрыгнул из поезда на ходу, однако приземлился крайне неудачно.

— Он сломал хребет, — пояснил Гарин, — и умер в ближайшей к месту ЧП больнице, прежде чем мы успели до нее добраться. Когда мы приехали, тело еще не перенесли в морг. Сердобольные санитары, которые забирали покалеченного с места падения, сжалились и взяли с собой мальчишку-калеку, который с собачьей преданностью не желал оставлять умирающего хозяина.

Гарин очень ярко описал, как кособокий бродяжка сидел на полу рядом с кроватью, на которой лежало мертвое тело его покровителя. Временами он издавал странные звуки, похожие на поскуливания, и затравленно исподлобья смотрел на всякого, кто приближался к кровати. Когда труп попытались перенести в морг, бродяжка, словно волчонок, стал бросаться на санитаров. Это был странный, но закономерный конец для шпиона.

На это раз Гарин гораздо охотнее рассказывал Сергею об узнанном им агенте:

— Это Ян Гомбрович. До войны он служил околоточным надзирателем десятого участка города Варшавы.[9] Когда в город вошли немцы, он сам предложил свои услуги их разведке и на первых порах занимался вербовкой агентов среди наших военнопленных. Затем участвовал в формировании польского легиона, две бригады которого сейчас держат оборону здесь неподалеку против наших сто десятой и семьдесят седьмой пехотных дивизий. Очень серьезный пан!

По словам Гарина, Гомбрович давно и с большим успехом участвует в разведоперациях. Было известно о как минимум семи его появлениях в нашем тылу. И каждый раз эти визиты имели серьезные последствия для действующих на данном участке фронта армий. Руководимые бывшим полицейским группы диверсантов взрывали стратегически важные мосты, производили налеты на гарнизоны и штабы.

— Возможно, вы слышали, что полторы недели назад произошел взрыв больших артиллерийских складов. Было убито сорок пять человек, уничтожены тысячи снарядов, сотни ящиков с патронами и прочее ценное армейское имущество. И мы полагаем, что это работа подручных Гомбровича.

По словам полковника Гарина, разведывательные сети, которые организовывал Гомбрович, были прекрасно законспирированы и действовали чрезвычайно эффективно. Так, один выпестованный поляком шпион работал обходчиком на крупном железнодорожном узле, через который ежедневно проходило под сотню эшелонов с войсками. Как бы невзначай обходчик оказывался возле только что прибывшего воинского эшелона, завязывал непринужденный разговор с приехавшими на нем солдатами. Свои донесения шпион отправлял, прикрепив их к днищу вагонов, следующих в нужном ему направлении. Причем записки прикреплялись к заранее условленному вагону, например второму, считая от паровоза. Эти тайные депеши снимались другими агентами, которые их передавали дальше. Так по шпионской цепочке донесения обо всем, что делается на крупной транспортной магистрали, поступали к Гомбровичу, который переправлял их через линию фронта с голубиной почтой.

— Появление Гомбровича на этом участке фронта не может быть простой случайностью, — вступил в разговор начальник штаба Восьмой армии генерал-майор Сухомлинов.

— Но прежде хочу вас предупредить: то, что вы услышите в этих стенах, является одной из самых оберегаемых военных тайн на сегодняшний день. Вы понимаете, что это означает?

— Наверное то, что меня расстреляют, если я проговорюсь, — спокойно пожал плечами Сергей.

Его ответ удовлетворил генерала, и он продолжил:

— Агента такого класса австрийцы вряд ли стали бы использовать для простой тактической разведки в полосе действия одной армии. Есть все основания подозревать, что масштабы угрозы гораздо, гораздо серьезней. И с гибелью Гомбровича опасность эта, к сожалению, не ликвидирована.

Чтобы Сергей понял, о чем идет речь, генерал посвятил его в некоторые тайны совещания, состоявшегося несколько недель назад в ставке Верховного командования Русской армии. По его итогам командующий Юго-Западным фронтом Алексей Брусилов отправил в штабы подчиняющихся ему армий секретную директиву начать тайную подготовку к широкомасштабному наступлению. Это наступление должно было кардинально изменить весь ход событий.

— Выбив Австро-Венгрию из войны и склонив нашими решительными действиями пока нейтральную Румынию выступить со своей шестисоттысячной армией на стороне Антанты, мы быстро загоним ослабленную Германию в угол. Сам государь благословил Брусилова на успешную летнюю кампанию. Восьмой армии генерала Каледина предстоит быть на острие атаки, поэтому на ее участок уже началась переброска пехотных подкреплений, артиллерийских батарей и бронедивизионов.

Особое место в директиве уделялось мероприятиям по дезинформации противника. Австрийцы ни в коем случае не должны были почувствовать, что русские к чему-то готовятся.

— Таким образом, на контрразведку ложится особая ответственность. — Закончив свой рассказ, начальник штаба Восьмой армии генерал-майор Сухомлинов посмотрел на начальника армейской контрразведки. Полковник Гарин поспешил заверить присутствующих:

— И мы делаем все, чтобы снабдить врага ложными сведениями и не позволить неприятелю узнать о подтягивающихся из тыла резервах и подготовке новых позиций для артиллерийских батарей. В рамках операции «Мясной фарш» мы подкинули австрийцам труп офицера с портфелем, набитым штабными документами, чей самолет якобы случайно заблудился в тумане и разбился на неприятельской стороне. Но…

Гарин запнулся и в свою очередь посмотрел на доселе хранившего молчание руководителя всей разведки фронта. Тот чинно наклонился вперед, взял со стола обычный листок бумаги и издали показал его Сапогову. Строчки, написанные обычными чернилами, чередовались на нем с бледными строчками зеленоватого цвета.

Начальник разведотдела фронта полковник Зуб говорил каким-то бесцветным, «жестяным» голосом:

— Но мы вынуждены признать, что все наши усилия сохранить тайну оказались бесполезными. Этот листочек мы нашли в кармане разбившегося агента Гомбровича, а ехал он из ставки Брусилова. Закодированное донесение было написано симпатическими невидимыми чернилами между строк обычного письма. Мы проявили тайный текст и расшифровали его. Здесь содержится самая свежая секретная информация, касающаяся подготовки наступления: перечислены номера частей, их численность и точное место дислокации; даны секретные коды для расшифровки наших радиосообщений. Это ставит под сомнения всю намеченную операцию. Если источник этих сведений не будет выявлен в кратчайший срок, это может стоить нам сотен тысяч человеческих жизней и в конечном итоге упущенной победы.

После полковника Зуба слово снова взял Гарин. Его сходство с Цезарем теперь отчего-то стало особенно сильным.

— Вот что, Сергей Сергеевич, — официально обратился он к Сапогову. — У нас созрел дерзкий план, как выявить предателя. Есть все основания полагать, что Гомбрович был его связником. Мы сделаем так, что о гибели шпиона станет широко известно. Пусть его тайный сообщник узнает, что, обеспокоенное утечкой важнейших сведений, командование фронтом в узком составе приняло решение срочно внести кардинальные изменения в планы предстоящей летней кампании. Согласно придуманной нами легенде, новый план будто бы уже согласован по телефонной и искровой связи[10] с начальником ставки Верховного главнокомандующего генералом Алексеевым, и остается только получить санкцию самого государя. Но это, мол, не более чем формальность, которая вряд ли что-то изменит в новом плане. Повезет ценные документы в ставку царя обычный офицер фельдъегерской связи в штабном салон-вагоне. Если, как мы думаем, враг окопался в штабе армии, то он непременно попытается выяснить содержание нового плана.

— Понятно, вы решили ловить крысу на фальшивый сыр, — догадался Сапогов.

— Ошибаетесь, — покачал головой Гарин. — Только неопытного крысенка можно поймать на фальшивку, но не хитрого зрелого пасюка. Поэтому все карты и донесения в портфеле штабного курьера будут подлинными. Конечно, это рискованно, ведь враг может завладеть ими. Но тут, как на охоте… Вам не случалось видеть, как ставят проволочную петлю на звериной тропе?

— Нет, не приходилось.

— Зверь бежит на запах приманки и попадает шеей в петлю. Он пытается освободиться, но только затягивает стальную удавку.

Гарин подчеркнул, что знать об операции будут только люди, находящиеся в этом кабинете.

— Но почему я?! — не мог понять Сергей. — Не лучше ли поручить это дело более опытному сотруднику? Признаться, я не чувствую в себе призвания к таким делам. Я не разведчик!

— Вы умный человек, а в нашем случае это уже не мало, — с улыбкой пояснил Гарин. — Недаром прирожденные дипломаты и разведчики — англичане используют одно слово «intelligence» для обозначения понятий «интеллект» и «разведка».

— Да, нам нужны именно вы, — согласился с коллегой начальник разведотдела фронта полковник Зуб. — Для нас важно, что мы вам доверяем: вы, сын заслуженного жандармского офицера, проявили себя в критический момент сообразительным и преданным Отечеству человеком…. Но помимо этого есть обстоятельства, которые не позволяют нам использовать в операции кадровых сотрудников…

Сергей заинтригованно слушал полковника Зуба.

— В штабном вагоне помимо курьера и нескольких человек обслуги будут находиться еще пассажиры. Мы специально позаботились об этом. Интересующаяся секретными документами неизвестная нам особа конечно же предпримет все возможное, чтобы тоже попасть в этот вагон. Вначале мы планировали подсадить туда двух наших опытных офицеров. Но их фамилии были вычеркнуты из списка пассажиров.

— И кто же это сделал? И разве разведка не всесильна?

— Так распорядился сам командующий фронтом Алексей Алексеевич Брусилов. Вместо наших сотрудников он распорядился устроить в вагон… двух дам…

— Мы оказались в затруднительном положении, — продолжил рассказ коллеги Гарин. — Оспорить приказ командующего мы, естественно, не можем. Тем более что вагон числится за Брусиловым в качестве резервного передвижного штаба. Но и посвящать кого бы то ни было еще в наши планы тоже не считаем возможным.

— Даже командующего?! — удивился Сергей.

Полковники-разведчики кивнули практически одновременно.

— Это принципиальное условие. Если начнем для кого-то делать исключения, то утечки информации не избежать.

— Вас мы тоже официально не сможем устроить в привилегированный вагон, — предупредил Гарин. — Вы получите билет в общий офицерский вагон. Однако должны найти возможность устроиться в салон-вагон.

Глядя на полковника Гарина, Сергей неприязненно мысленно ответил ему: «Похоже, после испытания, когда я должен был выманить китайскую заварку у шифровальщиков, у вас, господин полковник, создалось превратное впечатление, что наглости и нахальства во мне хоть пруд пруди. Но я не умею проходить сквозь стены и садиться в штабные вагоны без специального предписания».

Гарин, словно прочитав по глазам собеседника его мысли, улыбнулся:

— Но вы ведь знакомы с госпожей Стешневой?

Глава 9

После совещания с высоким начальством полковник Гарин пригласил Сапогова в свой кабинет. Когда они вошли, он вынул из ящика своего стола странный пистолет, на ствол которого была накручена короткая толстая труба.

— Это люгер калибра девять миллиметров. Благодаря глушителю выстрел из него — бесшумный, как укус кобры. Не удивительно, что вы не слышали, как был убит Черпаков.

Гарин коротко взвесил пистолет в ладони и сразу положил на стол. После чего спрятал руки за спину.

— Так-то вот-с, — глубокомысленно произнес полковник, мрачно глядя на оружие, из которого был убит его сотрудник.

Сергей тоже испытал неприятное чувство при виде вещественной причины гибели человека, которого успел немного узнать. На войне смерть редко имеет столь персонифицированный, связанный с конкретной личностью вид.

После паузы полковник предупредил:

— У сообщника погибшего Гомбровича тоже наверняка подобные штуки в ходу, так что будьте очень осторожны. Никому не доверяйте полностью. Вы уже имели возможность убедиться, что враг может скрываться под разными масками. Любой из ваших попутчиков может оказаться предателем. Вы должны помнить об этом постоянно. Нам важно, чтобы наш человек все время находился поблизости от курьера. Наблюдайте и действуйте по обстановке. А для подстраховки с вами поедет ротмистр, он…

В этот момент Дураков, не сдержавшись, громко чихнул, невольно перебив шефа. Извинившись, он полез в карман за платком, но вместо него вытащил… женский чулок с металлической застежкой. Удивленно рассматривая пикантную находку, Николай озадаченно потирал подбородок и виновато поглядывал на шефа. В итоге полковник передумал заканчивать начатую фразу. Тогда ротмистр сделал это за него:

— Полагаю, шеф хотел сказать, что ваш покорный слуга хоть и дурак, но хитрый и удачливый, прям как Иванушка из русских сказок. С таким товарищем можно со спокойным сердцем хоть царскую дочь сватать, хоть тайного лазутчика ловить. В любом деле успех гарантирован.

Полковник усмехнулся, однако опровергать подчиненного не стал. Он только добавил, что хозяйка купе, в которое Сергей обязательно должен попасть, — известная певица, дружная с самой императрицей. Привыкшая к поклонению, она сама решает, кто удостоится чести составить ей в пути компанию, а кто получит от ворот поворот.

— Вы обязательно должны ей понравиться. А если не знаете, как это сделать, спросите вон Нику. Наш Жан-идиот[11] большой специалист по дамам.

Примерно в двадцати километрах от поселка Брусилов, где (по странному совпадению) располагалась ставка Командующего фронтом Алексея Брусилова, находилась маленькая временная железнодорожная станция, представляющая собой длинный барак из теса, весьма холодный. Везде полнейшая темнота. Только в кабинете этапного коменданта тускло коптила керосиновая лампа и почти беспрерывно гудел полевой телефон. На эту станцию приходило большинство воинских эшелонов с пополнением и боеприпасами, и отсюда же отправлялись в Россию составы с ранеными и отпускниками. На этом маленьком, затерянном в степи полустанке Сапогов провел ночь, пока не выяснилось, что ему надо ехать на ближайшую железнодорожную станцию Скочище.

По сравнению с прежним местом ожидания одноэтажный белокаменный вокзальчик в Скочище показался Сергею чудом цивилизации. Здесь имелись электричество и даже станционный буфет, со стороны которого аппетитно пахло свежей выпечкой, котлетами и борщом.

Когда Сергей вошел, за окнами уже светало, но в воспаленном свете люстр было по-ночному уютно и тепло. По буфетной зале сновали неутомимые официанты с подносами и самоварами. Неудивительно, что никто из ожидающих своего поезда людей не спешил покидать сей гостеприимный приют. Кто-то из посетителей сонно хлопал глазами или, подперев хмельную голову рукой, дремал за столиком, а кто-то после сырых окопов с видимым удовольствием наслаждался почти довоенным комфортом и спокойствием.

Нижние чины в буфет не допускались. Только офицеры и посещавшие ставку командующего с деловыми целями штатские коммерсанты. Уже почти год Сергей не видел людей в нормальных городских костюмах. И он уже начал забывать, каково это — чувствовать себя свободным человеком, который волен идти, куда пожелает.

Сергей прошел мимо столика, за которым расположилась шумная офицерская компания, и попросил разрешения сесть на свободное место у мужчины средних лет, в мятом плаще-дождевике, с осунувшимся лицом и забинтованным горлом. Грудь незнакомца украшали ордена Святой Анны III степени и святого Владимира с мечами. Погон под плащом видно не было, но интуитивно Сергей почувствовал, что перед ним старший офицер — полковник или подполковник. Он так его про себя и определил — «полковник». Перед ним на застиранной скатерти стоял только стакан с недопитым чаем.

Полковник суровым взглядом окинул незнакомца, но все же молча убрал со стола видавшую виды фуражку с полевой кокардой защитного цвета, давая понять, что не возражает, чтобы молодой человек расположился напротив.

Сергей поблагодарил и сел. К нему тут же подлетел официант-татарин и принял заказ. С аппетитом уплетая наваристый украинский борщ, слушая, как перекликаются снаружи гудками маневровые паровозы, Сергей размышлял о том, что всего через несколько дней окажется дома. О порученном ему задании Сапогов на время забыл, ощущая себя обычным отпускником.

Постепенно Сергей начал прислушиваться к разговорам окружающих. И вскоре пришел к выводу, что фронтовиков, которым выпала огромная удача вырваться на недельку-две с передовой, здесь не так уж и много. Почти все столики были заняты разными штабными и тыловыми чиновниками в погонах и без них. И самое поразительное, что, похоже, война утомила эту канцелярскую публику гораздо больше, чем тех, кто по много месяцев почти безвылазно находился на передовой. Во всяком случае, те, чей разговор Сапогов невольно подслушал, говорили о войне с пессимизмом и раздражением, как о дурной вялотекущей болезни, которая не грозит смертью, однако трудно поддается лечению, и главное — мешает в полной мере воспользоваться теми удовольствиями, которые предлагает жизнь.

«Странно, почему мы-то тогда бодры душой, почему мы не ноем?! — удивленно спрашивал себя фронтовик. — И какое право имеют эти бумажные вояки высокомерно рассуждать о том, чего не знают?!»

Еще больше Сергей был возмущен и обескуражен нескрываемым пренебрежением, с каким некоторые его соседи говорили о фронтовиках. И, похоже, не только его одного это задело. Сидевший напротив Сапогова полковник в это время читал газету, однако изредка он вскидывал сузившиеся в ненависти глаза на лоснящихся от хорошей жизни болтунов. И Сергею начинало казаться, что вот сейчас терпение боевого офицера кончится, и он предложит тыловым критикам недельку погостить в своем полку, где наверняка, даже выходя вечерком из блиндажа справить нужду, никогда нельзя быть полностью уверенным в том, что вернешься обратно.

Вскоре от расположившейся по соседству офицерской компании отделился какой-то подвыпивший субъект. Он стал переходить от стола к столу, громко посвящая каждого в свое героическое недавнее прошлое, а также в свои внутренние переживания:

— Мне начальство давеча приказало высоту взять всего с полуротой солдат, и я ее взял! Пятьсот шагов до австрийских окопов было. Они по нам три ленты из пулемета успели выпустить. Но мы их на «ура!» выбили. И что же, я вас спрашиваю, в награду?.. Нет, мне орденов и чинов не надо. И благодарности ни к чему. Вы мне приличное женское общество обеспечьте. А то познакомился я тут с одной. Со спины полный ажур: стройна, фигуриста. А повернулась — так не лицо оказалось, а, извините за откровенность, обезьянья жопа! И представляете, она всем говорила, что по утрам принимает ванны из роз. Тоже мне, Клеопатра выискалась!

Большинство посетителей буфета слушали его назойливую болтовню со снисходительным добродушием. Многие даже предлагали обиженному жизнью фронтовику выпить рюмку водки да закусить осетриной с хреном или куском мясной кулебяки. И тот ни разу не отказался.

— Кто это? — подозвав официанта, сердито ткнул пальцем в сторону оратора сосед Сергея.

Официант пожал плечами. Зато сидящий позади подполковника кудрявый толстолицый господин, похожий на купца — в расстегнутом черном долгополом сюртуке, из под которого выглядывал штучный[12] серый сюртук, добродушно пояснил:

— Так это Вася Медников, корреспондент «Киевской мысли». Знаменитый репортер! Я только из-за него газету и читаю. Хотя начинал он простым бутербродным журналистом.

— Это как? — удивился офицер.

— Сочинял всякие ерундовые заметки о мелких городских происшествиях, о которых приличные журналисты брезговали писать; помогал владельцам пропавших собак правильно составить объявление. За это редактор рассчитывался с ним не монетой, а давал вечно голодному пареньку бутерброд с чаем. Но постепенно Вася сделал себе имя. Теперь его фронтовые очерки весь Киев читает. В ставке Брусилова он свой человек. Говорят, в Москву собирается переезжать, будто бы «Русское слово» его пригласило.

— Так он газетчик? — понимающе протянул подполковник, и щека его начала слегка подергиваться. — Писатель!

Через какое-то время ничего не подозревающий журналист подошел к их столику и продолжил бравировать боевыми заслугами. Сергей с интересом разглядывал беззастенчивого враля. Это был хрупкий блондинчик лет 30–32 с редкими волосами и востроносым, вытянутым вперед лицом. У него были красные глаза альбиноса с почти отсутствующими ресницами. Толстые губы репортера напоминали лепешки.

Одет писака был по последней военной моде. Костюм его напоминал форму знаменитых «Бессмертных гусар», только без погон и знаков различия. Его черная кожаная куртка имела такой же покрой, как и офицерский китель. Тонкую талию охватывал широкий офицерский ремень коричневой кожи с наплечными портупейными ремнями. Правда, кобура на ремне «фронтовика» отсутствовала.

Между тем, увлекшись, губошлеп начал выбалтывать информацию, которой наслушался в штабе у Брусилова, — стал сыпать известными ему номерами воинских частей, бравировать знакомством с их командирами; рассказывать, где какой полк расположен и каково его вооружение.

Как раз в это время прибывшие на русско-австрийский фронт германские дирижабли начали совершать рейды по нашим тылам. И совершенно не умеющий держать язык за зубами журналист вначале рассказал тревожную новость, что цеппелины долетают якобы аж до Киева и даже дальше. Но затем «под большим секретом» успокоил, что, по его сведениям, вскоре с воздушными пиратами будет покончено, и стал рассказывать, где расположены зенитные батареи, сколько орудий они имеют, какого калибра, как ведется управление огнем и т. д.

«Полковник» слушал его молча. Он не проронил ни звука с того момента, как журналист подошел к нему. Только с каждой минутой молчание его все больше напоминало клокочущий вулкан накануне извержения. В конце концов, когда журналист начал трепаться о готовящемся наступлении и хвалиться, что собирается быть в авангарде событий, терпение фронтовика закончилось. Он вскочил с перекошенным лицом и севшим хриплым голосом заорал на болтуна:

— Ради Бога ни слова больше, если не желаете попасть под суд! Если вы сейчас же не заткнетесь, я сдам вас в контрразведку!

Журналист смешался и даже как будто протрезвел. Лепеча слова оправданий, он торопливо выскользнул из буфета. Однако полковник еще долго не мог успокоиться. Больше всего он теперь сожалел, что не схватил опасного болтуна за шиворот и не отвел его к коменданту вокзала, чтобы тот передал трепача в контрразведку.

— Он на вас жаловаться будет, — сказал полковнику купец.

— Кому? Кто? Этот болтун?! — развеселился полковник. — Да его уже, я полагаю, след простыл. Бежит теперь где-нибудь, не разбирая пути, да радуется, что счастливо отделался.

Однако стоило полковнику уйти, как журналист вернулся. Он осторожно прокрался на свое прежнее место и первый час просидел там смирно, но постепенно его страх прошел, и неисправимый краснобай вновь завел прежнюю шарманку, продолжив рассказывать свои небылицы.

В конце концов он оказался за одним столиком с Сергеем, сев на место своего обидчика. Из всех свидетелей его недавнего унижения журналист выбрал именно Сапогова, чтобы оправдаться:

— Каков сатрап! — имел он в виду полковника. — Для него люди что пешки.

Сергею в принципе было все равно, как коротать время ожидания поезда, а журналист, при всех своих недостатках, был остроумным парнем. Оказалось, что он знает тысячу анекдотов, разных забавных случаев и никому не дал бы заскучать.

Они выпили на двоих бутылку «зубровки» под ветчину и ростбиф. В конце концов репортер так захмелел и распоясался, что начал опасно шалить. Он подозвал официанта, чтобы расплатиться. Тот подал счет, Медников пробежал его глазами и гневно воскликнул:

— Ты что за счет принес! Петра Кирилыча мне вздумал заправлять?![13] Я вот возьму сейчас, да пристрелю тебя, каналью, за обман.

Журналист вытащил из кармана маленький изящный пистолетик и направил его на официанта, чье лицо стало таким же белым, как его фартук.

— Да по-м-милуйте, господин х-хороший! За ч-что же губите?! — начал заикаться официант. — Н-ник-когда н-не брал л-лиш-ш-него. Мо-ж-жете хоть у хозяина с-спросить.

— И хозяин твой шельма! — зло хохотал шутник, заметив, как владелец заведения сразу нырнул под стойку.

Поглумившись над перетрусившим официантом, журналист направил изящную игрушку себе в голову и нажал на курок. Но вместо выстрела из дула пистолетика выскочило маленькое пламя. Вещица оказалась трофейной зажигалкой, которую корреспонденту подарил знакомый офицер.

Благодаря общению с Медниковым к поезду Сапогов отправился в легком веселом расположении духа. Чтобы попасть на пассажирский перрон, требовалось миновать контрольно-пропускной пункт, к которому выстроилась длинная очередь. На КПП всем заправлял военный комендант станции — колоритный кавказец, очень темпераментный и подвижный, несмотря на плотное телосложение, с длиннющими усами и бакенбардами.

Сергей дождался своей очереди и предъявил коменданту свои документы. Однако тот, едва взглянув на них, сразу вернул бумаги обратно Сапогову.

— У вас ошибка в посадочном предписании, отсутствует штамп транспортной экспедиции, — равнодушно пояснил комендант и довольно бесцеремонным жестом дал понять Сергею, чтобы он отошел в сторону и не задерживал очередь.

— Это же полный бред! — возмутился Сергей, спьяну не выбирая выражений. — У меня все оформлено правильно. А если вы, любезный, не можете отличить настоящий документ от липы, то попросите себе другого места службы.

Вспыльчивый комендант в считаные мгновения рассвирепел и гаркнул на нарушителя:

— Пшел вон, мэрзавец! Убэрите его отсюда!

Тут же к возмутителю спокойствия подскочили двое подчиненных коменданту солдат. Они попытались оттащить бузотера в сторону. Но он начал активно отбиваться от них — одному сразу дал хорошую затрещину, второго оттолкнул. Возникла потасовка. Сергею начали закручивать руки за спину. Но тут за него вступился какой-то штатский господин из очереди.

— Может, человек контуженый, зачем же на него орать и руки ему ломать!

— Если он больной, то пусть обратно в госпиталь возвращается и долечивается, — выпучив глаза на заступника и энергично жестикулируя, заявил кавказец.

После некоторой борьбы солдаты все-таки сумели оттащить Сергея подальше от КПП и отпустили. Еще не зная, что ему теперь делать, Сапогов стоял и смотрел на неприступную преграду, где хозяйничал строгий комендант.

— Здравствуй, Сережа! — вдруг раздался у него за спиной удивительно знакомый женский голос.

Глава 10

— Что случилось? Почему этот человек так сердито кричал на тебя? — спросила Сапогова бледная молодая женщина. Она была в платье сестры милосердия и с белой косынкой в руках, которую как раз собиралась повязать себе на голову.

Сергей не сразу узнал в коротко стриженной, страшно исхудавшей и похожей на монашку в своем длиннополом черном платье девушке прежнюю знакомую. Некоторое время Сапогов с изумлением разглядывал молодую женщину, не веря, что перед ним та самая Сонечка Стешнева, которую он помнил загорелой улыбчивой амазонкой с отличной. благодаря любви к теннису, фигурой, уделяющей большое внимание модным туалетам и прочим женским излишествам. Перемена, которая с ней произошла, была разительна. Потеряв свои красивые каштановые волосы по плечи, утратив блеск в карих глазах, она производила впечатление физически надломленного человека с угасающей душой.

— Соня! Это ты? — Сергей тут же поправился, вспомнив, что они расстались как чужие люди: — Софья Юрьевна, вы откуда здесь? Не знал, что вы на фронте.

— В Питере сейчас голодно, — пояснила молодая женщина.

И поведала невеселую историю своей недавней жизни. Ее отец — чиновник средней руки, получавший до войны двести рублей жалованья и спокойно содержавший на эти деньги семью из пяти человек (неработающую жену и трех дочерей), в 1915 году стал получать триста. Но из-за того, что цены сильно выросли, даже этой суммы уже не хватало на жизнь.

Чтобы не отнимать кусок у начавших голодать сестер, Соня год назад поступила на курсы Красного креста. Курсисткам платили небольшую стипендию и давали паек, который она приносила домой.

Став сестрой милосердия, Соня недолго проработала в питерском госпитале, а последние полгода находилась на фронте.

— Я перенесла тяжелую болезнь, и начальница госпиталя выписала мне отпуск домой для поправки здоровья.

Осунувшееся лицо Сонечки озарилось кроткой улыбкой.

— Недавно наших раненых посещала знаменитая певица Варвара Князева. Правда, из-за простуды она не пела. Но все были счастливы просто видеть ее. У нас все помнили ее довоенные афиши. Раненые постоянно просили завести граммофон и заказывали ставить пластинки Князевой гораздо чаще, чем других исполнителей.

Сергей знал, как Соня обожала искусство. В три года Соня вместе с матушкой впервые села за рояль. Одновременно начав учиться игре на скрипке. А уже в десять лет девочка прекрасно исполняла знаменитые романсы и целые арии, поражая гостей дома и вызывая законную гордость у своих родителей. Так что ее восторг по поводу знакомства с одной из самых талантливых певиц России, которую она боготворила, Сергею был понятен.

— Случайно Князева узнала, что я собралась ехать домой, — рассказывала Сонечка, — и предложила взять меня с собой. Представляешь, какая она великодушная! Она же богиня! Выступает на лучших подмостках России вплоть до «императорской» сцены петербургского Мариинского театра. Ею сам государь восхищается, государыня с нею дружна и состоит в личной переписке. Александр Блок назвал ее божественной. Публика после концертов выносит ее из театров на руках. Говорят, однажды студенты прямо на вокзале подняли на руки авто, в которое она села, и понесли по проспекту к театру, где должно было состояться ее выступление… А кто я? Самая обычная серость, каких тысячи. Тем не менее она заметила меня со своего пьедестала и приласкала.

Коротко рассказав о себе, Соня вновь поинтересовалась у Сергея, что за странный случай с ним только что приключился. Мужчина был смущен, что бывшая подруга стала свидетелем не слишком красящей его сцены.

— Этот дикий сын гор не пускает меня на поезд, хотя мои документы в полном порядке, — опустив глаза, словно школьник признался он. Впрочем, тут же самокритично добавил: — Вообще-то его можно понять. В этой шинели я и в самом деле выгляжу подозрительно. — Сергей носил синюю шинель французского легионера с нашитыми на нее русскими погонами. — Но эта шинель счастливая, и я не собираюсь ее снимать.

Сергей рассказал, что когда в начале войны он вступил добровольцем во французскую армию и получил на складе новенькую шинель, то нашел в ее кармане стофранковую монету с изображением ангела. Во Франции подобные монеты называют «Счастливым золотым ангелом». Ему рассказали, что существует поверье, будто такая монета приносит удачу. Согласно легенде, подобная монета лежала в кармане дворянина Огюста Дюпре, приговоренного к гильотине во времена Французской революции. Восходя на эшафот, Дюпре произнес молитву, опустился на колени и уже положил голову на плаху, но внезапно… о чудо! Яркая вспышка молнии, внезапно ударившей в шпиль ближайшей колокольни, ослепила толпу. Небо было совершенно ясным, и всех поразило грозное явление природы. Из-за возникшей паники и хаоса казнь была отложена. Даже безбожники-революционеры посчитали случившееся знамением и не решились гневить высшие силы. Дюпре никогда больше не приводили к гильотине. Пятью месяцами позже он был освобожден из тюрьмы.

После этого чудесного случая монетам с изображением ангела стали приписывать чудесные свойства. Их стали почитать в качестве действенных оберегов. Многие французские боевые пилоты, поднимаясь в небо, непременно имели при себе «счастливого Ангела». А вывести корабль в море, не имея при себе этой монеты, считалось для капитана непростительной беспечностью.

Кто именно положил монету в карман его шинели — так и осталось для Сергея загадкой. Вряд ли это могли сделать добросердечные работницы швейной фабрики. Хотя некоторые из этих простых тружениц тоже вкладывали в новенькие солдатские шинели монетки, желая удачи тем, кому они достанутся. Но это были мелкие монетки в пять-десять сантимов. При их скромном жалованье простые труженицы, конечно, не могли иметь отношение к талисману, изготовленному из золота высшей пробы.

Сергей готов был поверить в любую версию происхождения своего талисмана, вплоть до самой фантастической, например, что это сделала его мать, которую он никогда не видел. Особенно он уверовал в силу оберега после того, как в первом же бою в десяти шагах от него упал немецкий снаряд, но не разорвался. К великому сожалению, саму монету у Сергея вскоре украли. Это случилось еще во Франции, когда в госпитале ему лечили больные ноги. Тем больше он дорожил шинелью, в кармане которой нашел свой талисман, отказавшись снять ее даже после возвращения на Родину и вступления в русскую армию.

— Командир роты рвал и метал, требуя, чтобы я переоделся в положенное по уставу обмундирование, а я ни в какую! — рассказывал Соне Сергей. — Я всегда сам чинил шинель, не доверяя это вестовым. В ней я как в непробиваемых доспехах, под защитой ангела-хранителя. После последнего боя от моей роты почти никто не уцелел, а я вот стою перед тобой.

Они вышли на улицу и сели на скамейку. Начинающийся день обещал быть солнечным. Вокруг все по-майски цвело, зеленело и благоухало. Сергею вспомнилось время, когда они с Соней были вместе. Из военных окопов те благословенные дни казались ему идиллией, временем подлинного счастья, которое он почему-то не ценил по странной нелепой близорукости. Прошлое казалось безвозвратно утраченным навсегда. Но вот стоило ему встретить Соню, и он почувствовал прикосновение к чему-то нежному, сокровенному.

Впрочем, война слишком сильно изменила их. Они оба ушли на нее прямо из прекрасной эпохи, и то, что страшная бойня сделала с их душами, кажется, было непоправимым.

Соня рассказывала о своей работе в лазарете. По ее словам, она много к чему привыкла за последнее время — научилась стойко переносить усталость и не отводить глаз при виде чужих страданий, изувеченной человеческой плоти.

Его опыт был не менее жестким.

— Однажды во Франции мы несколько дней под проливным дождем ждали немецкой атаки. Окопы наполнились желтой жижей по колено. Я помню, что на третий день долго разговаривал с двумя пойманными мышами… А через неделю попал в лазарет.

Соня вдруг как-то вся встрепенулась, будто вспомнив что-то очень хорошее.

— А помнишь, какие трогательные стихи о любви ты сочинял. Тебе даже аплодировали в питерских литературных кафе.

Сергей ответил без всякого кокетства:

— На войне я научился с холодным сердцем колоть людей штыком и стрелять им в спину. Но совершенно потерял дар писать о любви.

— Так не бывает, Сережа. Если талант есть, то он уже никуда не денется.

— Но так есть! Пока мне везет, у меня целы руки и ноги, но изувечена душа. А душевный инвалид не способен на тонкую лирику.

— Странные вещи ты говоришь, Сережа.

— Да, я стал странный. Например, испытываю стойкое отвращение к мясу, и с удовольствием вообще отказался бы от его употребления, стал вегетарианцем. Но, к сожалению, на фронте кормят в основном консервами. К тому же говорят, что мускулы вегетарианцев теряют силу. А слабый телом солдат не имеет ни малейшего шанса выжить в рукопашной.

— Не драматизируй, Сережа! Ты слишком впечатлительный. На самом деле ты остался прежним, только устал. Вот кончится этот кошмар, ты отдохнешь, и все вернется на круги своя. Я тоже после войны стану прежней. Только это произойдет не сразу. Нам придется заново учиться многим вещам, как люди после долгой болезни заново учатся ходить.

В этот момент в голове Сапогова отчетливо промелькнула холодная бесстрастная мысль: «Она слабая и болезненная, и, верно, не переживет этот год». Сергей ужаснулся тому, что, подобно студенту медику, попавшему в больничное отделение для умирающих, смотрит на когда-то близкого ему человека с хладнокровием натуралиста. Чтобы поскорее забыть о подлой мысли, он напомнил подруге трагикомический эпизод, относящийся ко времени их знакомства.

Когда это произошло, Сергей устал от упреков отца, который считал, что сын тратит свою жизнь на пустяки. Военная и какая-либо иная карьера Сергея действительно не привлекала, зато очень интересовало искусство, особенно театр и поэзия. В поисках своего пути Сергей посещал модные поэтические кафе, даже сам пробовал заниматься литературой. На одном таком поэтическом вечере он познакомился с милой девушкой и быстро увлекся ею. А так как юная особа с большим энтузиазмом занималась вошедшим в моду теннисом, то и Сергей, чтобы больше времени проводить с ней, тоже стал брать уроки этой английской игры. Хотя Сапогову тогда уже перевалило за тридцать, а девушка, которая его интересовала, только недавно вышла из гимназического возраста, он сумел понравиться ей, а затем произвести благоприятное впечатление и на ее родителей. Люди добрые и достаточно простые, несмотря на то, что отец Сони имел штатский чин, эквивалентный званию армейского полковника, они стали приглашать нового знакомого своей старшей дочери к себе на дачу. Уютными вечерами многочисленное семейство собиралось за большим столом посреди фруктового сада возле двухэтажного бревенчатого дома с мезонином и открытой террасой.

Днем же они гуляли по аллеям прекрасного Полежаевского парка, купались в речке Лиговке, катались на лодке по большому пруду с живописными, заросшими камышом берегами, занимались рыбной ловлей. И частенько посещали выступления симфонического оркестра графа Шереметьева, которые происходили на особом плоту, установленном посреди пруда. Однако не менее трех часов в день было посвящено теннису. Это было обязательное правило!

Потакая увлечению дочерей, отец Сонечки на собственные деньги построил в дачном поселке общественный корт. Он находился в молодом сосновом лесу. Игровая площадка была утрамбована красным песком, специально привезенным из Крыма. На таком покрытии можно было играть даже в сырую погоду вскоре после дождя. Сергей на всю жизнь запомнил запах хвои и ощущение волнения при виде юной амазонки с красивыми сильными икрами, мечущейся с ракеткой в руках по ту сторону разделяющей их сетки.

Правда, игроком Сергей оказался никудышным. Таланта к спорту у него не было отродясь. Разве что к лошадям, которых Сергей просто обожал…

Подачи Сергей выполнял так, что находящиеся поблизости в этот момент люди серьезно рисковали своим здоровьем. Однажды он с обычной своей неловкостью сильно ударил по мячу и угодил им отцу Сонечки прямо в глаз. Удар оказался настолько болезненным, что по щеке мужчины потекли слезы. Он ушел, прижимая к лицу платок, и в этот же день вернулся в Петербург, чтобы показаться известному окулисту.

Сергей решил, что теперь ему точно откажут в гостеприимстве. Соня же утешала его, уверяя, что, к счастью, все обошлось, и ее батюшка не станет придавать значение инциденту, случившемуся по чистой случайности. И действительно, через несколько дней Сергей вновь получил приглашение посетить дачу Стешневых. Хозяин дома встретил его с повязкой на одном глазу и, приветствуя гостя, торжественно изрек:

— Одноглазый адмирал Нельсон прощает своего обидчика!

В это лето Серж получил роль Ромео в постановке домашнего любительского театра. Он согласился на это лишь потому, что Джульетту играла Соня. Репетируя, они так вошли в образ, что по-настоящему влюбились друг в друга. Серьезная разница в возрасте не стала им помехой, ведь у них было так много общего. Они оба мечтали посвятить себя искусству, и оба стремились вырваться из-под родительской опеки в большую самостоятельную жизнь.

Сергей давно подумывал о том, чтобы уехать за границу. Один приятель, бывший морской офицер, а ныне парижанин, звал его к себе, расписывая удивительную творческую атмосферу этого города, куда, как паломники в Мекку, стремятся художники, писатели и поэты со всего мира.

Сергей рассказал о своем намерении отправиться во Францию Соне, и она загорелась ехать вместе с ним. Они решили, что непременно преодолеют вместе все трудности — откроют модное ателье и завоюют Париж.

Правда, Сергей настаивал на том, что подруга должна поставить родителей в известность о своих планах. Но Сонечка проявила удивительную для ее юного возраста твердость характера.

— Я уже совершеннолетняя и хочу самостоятельно решать свою судьбу.

Только после долгих уговоров она все-таки вняла доводам возлюбленного и пообещала сделать все, чтобы убедить своих маман и папа — позволить ей одной отправиться за границу. Ее разговор с отцом и матерью был очень трудным. Родители, как могли, отговаривали дочь, но под конец все же сдались и даже дали молодым денег на дорогу. Сергей пообещал родителям своей юной спутницы, что станет опекать ее, как старший брат, до того момента, как они смогут пожениться, и никогда не воспользуется ее одиночеством и оторванностью от дома. И он сдержал свое слово.

Поначалу у них все складывалось вполне удачно. Благодаря превосходному знанию иностранных языков и хорошему воспитанию переход на европейское время прошел для молодых честолюбцев почти безболезненно. Они оба поступили в Парижскую академию прикладных искусств. Рисунок, дизайн, работа с самыми различными материалами целиком поглощали их, создавали ощущение, будто они долгое время были лишены возможности заниматься тем, к чему лежит душа, и вот, наконец, дорвались! Сергей и Соня были страшно увлечены и засиживались в классах допоздна. При этом они еще непостижимым образом успевали подрабатывать, чтобы скопить сумму, необходимую для открытия собственного ателье. Сергей работал официантом, а по выходным давал уроки шахмат сыну богатого лавочника. Соня занималась вязанием свитеров, шитьем, а чаще перешиванием старых платьев. Также девушка преподавала музыку в семье состоятельных буржуа.

Общая цель еще больше сблизила их. Иногда Сергею даже казалось, что они давно женаты, ибо могут понимать друг друга без слов, как много лет прожившие вместе супруги.

Поднабравшись знаний и скопив стартовый капиталец, молодые люди открыли свое дело. Деньгами также помогли родители Сони. Отец Сергея тоже в конечном итоге смирился с выбором сына и прислал четыреста франков, хотя Сергей его об этом не просил. На все эти деньги начинающие дизайнеры купили швейную машинку и сняли небольшое помещение. Правда, район, где они обосновались, был не слишком престижным. Но все равно влюбленные ликовали, ибо почти сумели воплотить заветную мечту в реальность.

Теперь они работали еще более напряженно, засыпая за машинкой и раскроечным столом. Свое маленькое ателье они зарегистрировали под многообещающим названием «Триумф».

Однако завоевать место под солнцем в Париже оказалось очень непросто. Конкуренция в сфере моды была высока.

Соня очень старалась понравиться критикам и потенциальным заказчикам: изучала опыт «звезд» индустрии, придумывала новые модели платьев и аксессуаров, посещала модные показы, чтобы познакомиться с клиентами и… раз за разом терпела неудачи. В конце концов она сделалась болезненно мнительной и замкнулась в себе. Проблема Сони заключалась в том, что ее воображение не было способно преодолевать привычные границы. Она всегда работала с оглядкой на общепринятые каноны.

Сергей же попал в свою стихию! Иррациональное начало его личности вырвалось на свободу. Как только новая возбуждающая информация попадала в его голову, он тут же старался воплотить ее в рисунке и в материале.

Однажды в детстве услышав от отца об изобретении парашюта, он тут же по образцу, созданному его пылким воображением, смастерил такой аппарат из отцовского зонта. И сразу, не колеблясь, решил его испытать, выпрыгнув в открытое окно третьего этажа своей гимназии, благо что приземлился в саду в навозную кучу. Это был лишь один из многочисленных творческих экспериментов. Под впечатлением библейских рассказов маленький Сережа пробовал ходить по воде. После уроков истории заново изобретал порох (и довольно успешно, к ужасу педагогов), искал философский камень и пр. Уже тогда его учителя в своих прогнозах на будущее необычного воспитанника разделились на два лагеря — одни были уверены «что непоседа плохо кончит», другие же пророчили пытливому мальчику мировую славу…

Между тем дела нового ателье шли все хуже. Вскоре у начинающих кутюрье не осталось денег даже на покупку нужных профессиональных материалов. Из-за накопившихся долгов за аренду хозяин дома, в котором они снимали небольшое помещение, пригрозил выселить неудачливых портных.

И вот на пороге полного краха судьба послала им шанс в лице богатой дамы в умопомрачительной шляпе, которая посетила их загибающийся салон. Это была чистая случайность. Ее водитель заблудился и заехал в район, куда богатые и знаменитые никогда не наведывались. Как раз напротив входа в никому не известное ателье у автомобиля вдруг сломался мотор. Пока ее личный водитель копался в моторе, дама решила заглянуть в ателье. Ее привлекло необычное платье, которое было надето на выставленный в витрине манекен.

Гостья пожелала его примерить. Но в жалкой конуре, куда она пожаловала, даже не было примерочной! С внутренним содроганием Сергей предложил гостье пройти за старенькую ширму, ожидая, что сейчас она возмутится и выйдет вон. Но даме так хотелось надеть понравившееся платье, что она промолчала. И не зря. Платье удивительно ей шло. Гостья сразу купила его, после чего попросила показать ей что-нибудь еще. Готовых моделей, которые не стыдно было бы показать понимающей толк в хорошей одежде ценительнице, у почти прогоревших модельеров не оказалось. Часть коллекции была арестована за долги, часть продана барышникам по цене тканей, чтобы купить хлеб и молоко.

Тогда Сергей принес почетной гостье альбом с некоторыми своими рисунками античных силуэтов, облаченных в необычные футуристические одежды. Будучи фейерверком идей, он постоянно что-то придумывал, не слишком заботясь об отсутствии нужных тканей и фурнитуры. Экспериментировал, придумывая коллекции то в японском стиле, то в египетском.

От одного из рисунков модница пришла в неописуемый восторг. Но так как готового платья у молодых художников не оказалось, Сергей нашел в кладовой чудом уцелевший темно-синий крепдешин и к нему лоскут оранжевого шелка и быстро соорудил наряд. Где-то он сшил материал, а где-то просто сколол ткань булавками. Вертясь перед зеркалом, дама не скрывала своего восторга. Она пообещала хорошо заплатить талантливому мастеру, если он изготовит за два дня полноценное платье на основе данной модели. А в качестве аванса визитерша вручила Сергею пятьсот франков. Сапогов почувствовал себя чуть ли не миллионером, ведь уже несколько дней у них вообще не было денег.

В платье, изготовленном никому не известным модельером, клиентка, которая оказалась женой крупного финансового магната, появилась на аристократическом балу. Там ее элегантный необычный наряд произвел фурор. Все были поражены своеобразием творческого замысла. Уже на следующий день рядом с маленьким ателье в бедном квартале остановился белоснежный лимузин — длинный и изящный, как быстроходный крейсер. Прикатившую на «крейсере» супругу министра привело желание иметь еще более потрясающее платье, чем у ставшей звездой недавнего бала жены известного финансиста. Фешенебельный Париж заинтересованно приглядывался к тем, кого недавно отказывался замечать. Через три месяца пара переехала в новое помещение и взяла на работу двух девушек. Теперь им предстояло побороться за признание у коллег-профессионалов.

С трепетом Сергей и Соня ожидали своей премьеры — на первую серьезную демонстрацию их коллекции приехало много авторитетных лиц, от чьего мнения зависело очень многое.

Три с половиной часа длилось дефиле в придуманных Сергеем туалетах. Успех превзошел все его ожидания. Это был настоящий триумф! Стоя за кулисами, Сергей видел, что публика благожелательно принимает каждую выходящую на подиум манекенщицу. После этого показа на молодую фирму обрушилась лавина заказов, самые рафинированные дамы спешили обзавестись платьями от «Триумфа», модели Сергея замелькали на страницах модных журналов. Высокая парижская мода наконец распахнула свои роскошные двери перед русскими талантами.

Но удивительное дело! С каждым днем Сергей чувствовал растущее отчуждение со стороны Сони. Нет, она не завидовала ему. Просто Соня была очень откровенным, эмоциональным и требовательным к себе человеком, не умеющим лицемерить. Необходимость лгать могла довести ее до болезни. Поэтому однажды подруга откровенно заявила Сергею.

— Прости, но я решила вернуться домой. Я не хочу быть обузой, мешающей твоему взлету. Ты талантлив и заслужил успех, к которому я не хочу примазываться. Ты легко найдешь мне действительно талантливую замену. Самые знаменитые мастера посчитают за честь работать с тобой.

Сергей долго пытался уговорить Соню остаться, но не смог повлиять на ее решение. Девушка вернулась домой к родителям, ибо разочаровалась в себе как в художнице. Тогда Сергей был очень расстроен и даже рассержен на подругу. И только спустя примерно полгода стал понимать, насколько благороден был ее поступок. Не многие в этом мире способны так строго судить себя.

После отъезда любимой Сергей продолжил покорять модный Олимп. Жизнь звездной парижской богемы стала его жизнью, Сапогов свел знакомство со многими знаменитостями. Правда, с компаньонами ему не везло. Партнеры, с которыми он пробовал вести дело, непременно желали превратить фирму в фабрику для зарабатывания денег. В конце концов Сергей решил работать один, однако тоже был вынужден больше думать о финансовой стороне дела, нежели заниматься чистым искусством.

В конце концов ему наскучила вечная гонка за коммерческой коньюктурой. Сергей никогда не был бизнесменом. Его интересовало прежде всего творчество. А без учета требований рынка и ежедневного отслеживания потребительского спроса ни одна фирма не способна долго удерживаться на гребне успеха.

Незадолго до начала войны Сергей продал за хорошие деньги свое предприятие и стал работать вольным художником на частных заказах. Когда началась война и Сапогов решил вступить в армию, то рассудил, что на святое дело надо идти с таким настроем, словно принимаешь монашеский обет, то есть освободившись от всего, что связывает тебя с мирной жизнью. Он продал свою квартиру на бульваре Осман, а все деньги передал в фонд обороны…

Все эти воспоминания вихрем пронеслись в голове Сергея, стоило только Соне заговорить об их прошлом.

— А я потом жалела, что мы расстались, — призналась ему бывшая подруга. — Поэтому очень рада, что снова встретила тебя. Мне хочется попросить у тебя прощения и, может быть, как-то помочь…

Девушка ненадолго задумалась и предложила:

— Если хочешь, я могу представить тебя самой Князевой. Варвара Дмитриевна любит талантливых людей и наверняка будет рада твоему обществу.

Глава 11

Именно Соне пришла в голову гениальная идея, как прорваться на пассажирский перрон через кордон во главе со строгим комендантом-кавказцем.

— Не зря мои младшие сестры называли тебя за ангельскую внешность херувимчиком с чертовыми глазами или падшим ангелом, — шутливо напомнила Стешнева Сергею. — С твоей внешностью ты запросто сойдешь за барышню!

На бледных щеках девушки появился легкий румянец. Она окинула приятеля придирчивым взглядом и, кажется, осталась довольна увиденным.

— Слава Богу, фигура у тебя осталась прежней.

После этого она схватила мужчину за руку и, ничего более не объясняя, потащила куда-то за собой.

— Быстрее, у нас мало времени!

Они остановились возле женской уборной. Соня попросила его подождать, а сама скрылась за дверью. Через пару секунд она выглянула и жестом позвала Сергея за собой. Сапогов смущенно оглянулся по сторонам, однако все же вошел в дамскую комнату. Они заперлись в одной из кабинок. Соня поставила свой небольшой походный чемоданчик на унитаз и извлекла из него второй комплект выходной формы сестры милосердия.

— Одевайся. Живо!

Сергей наконец смог оценить гениальный расчет приятельницы:

— Ты умница!

— Потом, потом! — отмахнулась она от преждевременных комплиментов. — Мы должны спешить, до отхода поезда осталось совсем немного времени.

Сапогов без труда влез в достаточно узкое платье, надел передник, а на голову повязал белоснежную косынку с вышитым красным крестиком на лбу.

Сонечка наряжала его очень умело, а чтобы Сергей не слишком смущался, посоветовала:

— Представь, что ты на костюмированном балу.

Она сама отнеслась к этой своей затее, как к забавной детской шалости, невинной шутке, игре.

Но в итоге придуманный Соней фокус сработал просто блестяще. Когда две барышни в форме сестер милосердия, минуя длинную очередь, направились к шлагбауму контрольно-пропускного пункта, никто не попытался их остановить. При виде девушек строгое усталое лицо коменданта расплылось в улыбке, и он принялся напропалую флиртовать с красавицей, чьи светло-голубые глаза его сразу покорили. Ее подружка — бледненькая и худенькая, казавшаяся прозрачной, явно недавняя институточка, пылкого восточного мужчину не слишком интересовала. Наговорив понравившейся красотке кучу комплиментов, комендант едва взглянул в документы «сестричек» и сразу пропустил их на перрон. Но перед этим сообщил:

— Можете не спешить. Поезд, на который вы идете, задерживается.

Затем, указывая взглядом на гитару за спиной понравившейся ему барышни, комендант многозначительно подмигнул ей:

— Мадемуазель, если позволите, я приду проводить вас.

Соня ответила за приятеля, поблагодарив галантного военного, и чуть ли не силой заставила Сергея сунуть пылкому южанину руку для поцелуя.

Когда КПП осталось за спиной, забывшая на время о своей болезни и даже порозовевшая лицом Соня весело ткнула свою «спутницу» локотком в бок.

— Поздравляю, подружка. Ты пользуешься бешеной популярностью у мужчин.

В это время Сергей изо всех сил старался изображать женственную походку, что было самой настоящей пыткой с его больными ногами в тесных женских башмачках, да еще и на каблучках. Но надо было терпеть, ибо он чувствовал спиной внимательный взгляд коменданта. Чертыхаясь, Сергей сердито ответил Соне:

— По-моему, этот абрек недавно спустился с гор, и ему хоть наряженную в платье козу покажи, он начнет объясняться ей в любви.

Некоторое время они шли вдоль пассажирского поезда, состоящего из вагонов 1–4-го классов. В состав были включены даже двухцветные вагоны «микс», одна половинка которых была выкрашена в синий цвет и предназначалась для пассажиров дорогого первого класса, а другая — в зеленый или желтый — для менее богатой и привередливой публики, вполне довольствующейся 2-м или 3-м классом. Правда, на войне все вагоны обычно перекрашивали в зеленый цвет, но эти, видимо, еще не успели подровнять под общий безликий стандарт.

Война вообще многое изменила, в том числе и на «чугунке». Пассажирские поезда стали большой редкостью, и ходили они не по расписанию, а по особым графикам, которые составляли военную тайну, покидая перрон без предупреждающего сигнала станционного колокола.

Вскоре молодые люди подошли к отливающему зеркальным блеском салон-вагону красивого темно-синего цвета. Вагон источал аромат изысканной кухни и был длинный и тяжелый. Он был прицеплен в самый хвост состава. Это было сделано намеренно, чтобы его высокопоставленные пассажиры имели возможность обозревать местность из большого торцевого окна. Кроме того, дым из паровозной трубы достигал последнего вагона заметно поредевшим. И в конце состава не так сильно болтало, как вблизи локомотива.

Очень долго этот вагон служил квартирой и передвижным кабинетом энергичному командующему Юго-Западным фронтом. Вагон постоянно находился в движении: Брусилов работал, жил, спал и ел в нем. Неутомимый и горячий, генерал не любил где-то подолгу задерживаться, с одного места он переносился в другое, чтобы лично все проконтролировать, выслушать просьбы людей и зарядить их своим энтузиазмом. Из этого вагона Брусилов диктовал машинистке телеграммы, в нем он собирал совещания, прямо рядом с ним часто награждал отличившихся солдат и офицеров. Не раз вагон попадал под обстрел, не раз разорванные снарядами рельсы и разбитые семафоры преграждали ему путь, но тотчас же из соседних вагонов выскакивали военные железнодорожники — быстро все приводили в порядок, и мобильный штаб катился дальше.

Однако, даже сделанные из клепаных стальных листов, вагоны устают от такой жизни. Однажды вагон заболел, как болеют переутомившиеся на работе люди. Его загнали в депо для починки, а его пассажир пересел в новый вагон.

Правда, вскоре вагон отремонтировали. И он стал даже лучше прежнего: в нем сменили внутреннюю обивку, перетянули кожаные диваны и кресла, переменили гардины и занавески, навели блеск на все медные части, растянули новые ковры и ковровые дорожки. В зале для совещаний даже появился рояль, ибо окончивший пажеский корпус Брусилов любил хорошую музыку и иногда сам садился за рояль.

Одним словом, после ремонта спецвагон преобразился, став краше и удобней прежнего. Снаружи он ласкал взгляд новенькой полировкой, а внутри напоминал апартаменты богатого отеля с тропическими растениями в кадках и дорогой мебелью. Однако к этому времени прежний владелец успел привыкнуть к своему новому дому на колесах.

Отремонтированный вагон в качестве резервного загнали на запасные пути. Генерал вспомнил о нем, когда познакомился со знаменитой на всю Россию певицей. Брусилов предоставил свой запасной салон-вагон в ее полное распоряжение. На нем примадонна совершила несколько агитационных туров по частям фронта. И везде ее принимали восторженно. Князева была одновременно популярна и в среде чопорных офицеров-аристократов, и в солдатских землянках. В народе говорили, что она поднялась из самых низов, добившись всего талантом и удивительным трудолюбием. В газетах много раз описывали историю, которая поставила Князеву в один ряд героев войны вместе с пилотом штабс-капитаном Нестеровым, совершившим первый в мировой истории воздушный таран неприятельского самолета, телефонистом Алексеем Манухой, так же как и Нестеров, пожертвовавшим собственной жизнью во имя Родины, рядовым Василием Рябовым и героиней сестрой милосердия Риммой Ивановой, которая, увидев во время боя, что рота осталась без офицера, сумела поднять солдат в атаку… и первой ворвалась во вражескую траншею, где, будучи тяжело раненной, погибла славной смертью храбрых…

Подвиг, совершенный Князевой стал не менее знаменит. А случилось с ней вот что… В начале войны знаменитая певица на собственные средства сформировала госпиталь и выехала с ним на фронт. При разгроме 2-й русской армии генерала Самсонова в Восточной Пруссии госпиталь попал в окружение. Вместе с другими разбитыми частями немцы загнали его в болота. Однако именно благодаря мужеству и удивительному самообладанию Князевой, медицинскому обозу удалось в последний момент вырваться из мешка. Однако через некоторое время на их пути появился разъезд немецких улан. Их командир объявил военнопленными несколько раненых офицеров и главного врача госпиталя. Тогда Князева отважно вступилась за товарищей и даже дала пощечину, как писали в газетах, «рыжему и шершавому германскому лейтенанту». Этот мужественный поступок дорого ей обошелся. Хотя Князева считалась сестрой милосердия (и носила соответствующую форму), то есть не являлась военнослужащей и находилась под защитой Красного Креста, немцы обвинили ее в участии в боевых действиях наравне с фельдшерами и санитарами госпиталя, которые выносили раненых с поля боя и перевязывали их (они-то как раз считались военнослужащими), и на этом основании объявили военнопленной. Князева попала в лагерь для пленных офицеров, расположенный в районе Кёнигсберга. Но через месяц сумела сбежать из-под стражи.

Остальное газетчики записали со слов самой героини. «Затерянная в чужой стране, я много дней и недель пробиралась к своим. Шла только по ночам, а в светлое время суток пряталась в лесу. Надежда сменялась полным отчаянием. Идти можно было только по дорогам, ибо все поля были изрыты широкими канавами и огорожены каменными оградами и колючей проволочной изгородью. Несколько раз я чудом оставалась не замеченной местными жителями, которые, конечно, сразу бы сообщили о подозрительной оборванке в полицию или военным властям. В случае поимки меня ожидало суровое наказание. По немецким законам беглых преступников полагается сечь до полусмерти. Блуждая в незнакомой местности, иногда я теряла надежду, полагая, что двигаюсь по кругу…»

Храбрая женщина так ослабла, что, скорее всего, умерла бы в ночном лесу, но повезло: ей повстречался крестьянин-литовец. У находящейся на краю гибели беглянки не было иного выхода, кроме как откровенно рассказать этому человеку о своем побеге из плена и попросить его о помощи. К счастью, литовец оказался добрым человеком. Он пригласил беглянку в свой дом, где накормил ее и приютил на ночь, чтобы измученная, несчастная русская смогла выспаться на нормальной кровати. Но ночью в деревню вошла крупная немецкая кавалерийская часть. В доме литовца остановились на постой 15 солдат. Перепуганный хозяин едва успел спрятать гостью внутри большого дубового гардероба за одеждой. Возможно, он и выдал бы ее врагам, если бы не боялся расстрела за укрывательство беглой пленной.

Утренняя заря принесла с собой тяжелый густой туман. Разместившиеся в доме немцы спали беспробудным сном. Казалось, смилостивившаяся судьба специально опустила на деревню непроницаемое покрывало, чтобы позволить отважной героине вырваться из ловушки. Но даже в тумане добраться незамеченным до околицы было невозможно — деревня просто кишела солдатами. Вдоль главных и боковых улиц, а также на окраинах стояли лошади, оседланные, покрытые пылью; они ели сено из повешенных на их шеи мешков. При них постоянно находились несколько конюхов. Повсюду маячили часовые. И все новые эскадроны продолжали входить в село, а следом за ними втягивались длинные обозы. Выбраться из села можно было только после того, как вся эта армада кавалерии и повозок проследует дальше.

Страдание, которое пришлось пережить Князевой во время заточения в душном тесном шкафу, выдержал бы далеко не всякий мужчина. В день она получала кружку воды или молока, пару вареных картофелин, иногда яйцо.

Всего несколько раз за это время хозяин дома смог вывести затворницу в сад, чтобы она могла вдохнуть свежего воздуха и размять затекшее от многочасового пребывания в неподвижной позе тело. В это трудно было поверить, но, по ее утверждению, Князева провела в шкафу 17 дней, прежде чем ей удалось вырваться из проклятой деревни!

Но и на этом ее мучения не закончились. Беглянка сумела добраться до линии фронта, но к этому времени маневренная война закончились и противоборствующие армии основательно зарылись в землю. С наступлением сумерек Князева подобралась к германским позициям. Ей повезло наткнуться на старую русскую траншею, которую немцы по какой-то причине не включили в свою линию обороны. Она была похожа на вырытый под братскую могилу ров, на дне которого стояла зеленоватая вода.

Крадучись, согнувшись в три погибели, Князева незамеченной добралась по траншее почти до границы ничейной земли. Теперь ей предстояло преодолеть самые опасные сто саженей,[14] которые стоили многих десятков пройденных ею верст.

Вытягиваясь во всю длину своего тела, то и дело замирая, чтобы не привлечь к себе внимания часовых, Князева упорно ползла вперед, меряя проделанный путь количеством подтягиваний. «Я никогда не училась военному делу, но инстинктивно поняла, что надо цепляться руками за землю перед собой, и подтягивать себя вперед с помощью рук и коленей, — рассказывала позднее в интервью Князева. — Правда, это было чудовищно трудно, порой просто невыносимо делать. Но если бы я прекратила борьбу, то погибла. И я боролась! Стиснув зубы, я цеплялась за землю немеющими пальцами и перетаскивала себя на несколько вершков вперед сквозь адскую боль в сведенных судорогой мышцах и разбитых коленях. Я не думала тогда о том, как доберусь до своих и что буду испытывать при этом. Пределом моих мечтаний было подтянуть себя по пахнущей смертью жиже вперед еще хотя бы 30 раз, затем еще 50 и еще 70… Я даже не заметила, как оказалась возле колючих проволочных заграждений».

Женщине быстро удалось отыскать в них небольшой проход, проделанный снарядами. Она собралась уже было устремиться туда, но внезапно впереди показались чьи-то приближающиеся тени, послышалась приглушенная немецкая речь. Это были вражеские солдаты, возвращающиеся из рейда в русские окопы. Словно тяжелый мешок они тащили с собой связанного по рукам и ногам пленного. Князева сползла в глубокую воронку и стала ждать. Она слышала, как немцы шептались между собой охрипшими голосами. Иногда она осторожно выглядывала, чтобы убедиться, что враги проползут мимо. Однако один немец вдруг направился прямо к ней. Женщина была в ужасе! Солдат приблизился к ней на расстояние почти пяти метров.

Вдруг, как из-под земли, появились русские солдаты. Видимо, их отправили вдогонку за немецкими разведчиками. Завязалась рукопашная. Князева лежала и ждала ее окончания, всею душой желая победы своим. Она слышала немецкую ругань, перемешанную с русским матом, слышала, как под ударами прикладов и саперных лопаток ломались человеческие кости, слышала сдавленные всхлипывания тех, кого душили и топили в грязи…

В короткой ожесточенной схватке победили русские, но неприятельские позиции находились слишком близко. И там тоже следили за происходящим на ничейной земле побоищем и напряженно ожидали, чем кончится дело. Как только в немецких окопах поняли, что их разведчики уничтожены, они немедленно открыли ураганный огонь возмездия.

Яркие, ослепляющие лучи прожекторов прорезали темноту. Как только они выхватывали из мрака человеческое тело, его тут же начинали рвать пулеметные очереди, нашпиговывать пули снайперов. Несколько раз обшаривавшие с немецкой методичностью каждый метр ничейной земли лучи проскальзывали по телу Князевой, и она ждала, что вот сейчас получит гроздь раскаленных свинцовых ножей, но лучи уходили прочь, и спасительная мгла вновь обволакивала ее защитным коконом. Несомненно, ей спасло жизнь то обстоятельство, что, не умея правильно ползать по-пластунски, она так перемазала в грязи лицо и руки, что мало выделялась на фоне черной земли. В противном случае ее наверняка заметили бы немцы, управлявшие прожектором и наводившие пулеметы…

Два часа спустя, уже в русских окопах, офицер, направляя ей в лицо фонарик, строго спрашивал ее по-немецки, принимая за неприятельского солдата-мужчину:

— Кто вы такой? Назовите свое имя, звание и номер части.

А она, снова чувствуя на себе поток яркого света, инстинктивно замирала и сжималась внутри, не в силах выдавить из себя ни слова.

Потом, когда все выяснилось, этот же офицер сказал Князевой, что много видел храбрецов, но никак не ожидал, что женщина способна на такое.

Когда миллионы людей в России узнали об этой истории, многие не могли понять, как изнеженная прима сцены, привыкшая не просто к комфорту, а к роскоши, смогла стойко перенести такие испытания. Многие пытались представить себе мысли, которые роились в голове этой стальной женщины, когда, скрываясь в шкафу, она слышала поблизости болтовню врагов, временами едва не теряя сознания от недостатка воздуха, ползла в ночи по простреливаемой полоске земли.

Неудивительно, что крупнейшее киноателье России — фирма Александра Ханжонкова загорелась идеей снимать фильм по мотивам этой впечатляющей истории.

Николай II пригласил Князеву в свою ставку и наградил ее солдатским георгиевским крестом. Несмотря на то, что такая награда была установлена для нижних чинов, в исключительных случаях ею награждали даже генералов, и ценилась она не меньше, чем офицерские ордена. Царь также пожаловал героине памятный подарок в виде золотых карманных часов с изображением Государственного герба на внешней стороне крышки и дарственной надписью на ее внутренний стороне. После этого Князева гостила в Петербургской резиденции монаршей четы.

Публика с нетерпением ожидала выступлений своей любимицы, которую и раньше-то боготворила, а теперь вознесла на невероятные высоты почитания. Но после страшного нервного напряжения, которое Князева пережила, она оказалась не в состоянии петь. Правда, осмотревшие ее врачи через газеты успокоили преданных поклонников: никакой серьезной патологии в здоровье артистки ими не выявлено, и голос обязательно вернется к ней после того, как она подлечит расшатанные нервы.

Впрочем, сотни тысяч людей на фронтах и в тылу мечтали хотя бы увидеть легендарную героиню, чье имя было у всех на устах; послушать если не пение, то хотя бы ее рассказ о себе. Поэтому, вернувшись в столицу для встречи с императорской четой, Князева сразу после ее окончания уехала обратно на фронт — в пропагандистское турне. Она так спешила на поезд, что даже не заехала домой, не встретилась со своими родными и друзьями. Только послала всем записки с извинениями. И никто на нее за это не обиделся. Родные и друзья понимали, что теперь Князева принадлежит всей России.

* * *

Князева занимала самое большое и комфортабельное «генеральское» купе. Его площадь составляла девять квадратных метров. Здесь имелось два раскладывающихся дивана. Днем на них могла с комфортом расположиться большая компания, ночью же диваны легко трансформировались в кровати. Для привилегированного пассажира был предусмотрен отдельный санузел с умывальником, унитазом и ванной.

Купе имело два выхода — в коридор и в просторный салон, который одновременно мог служить залом для деловых совещаний и аристократической гостиной…

Глава 12

Как только Сергей увидел знаменитую певицу, она показалась ему царицей в окружении блестящей свиты. Конечно же он сразу узнал ее, так как не раз видел в газетах фотографии Князевой, а также помнил довоенные концертные афиши с ее изображениями. Прославленная русская певица несколько раз гастролировала в Париже.

Князева не была похожа на типичных дам своего круга — гордящихся своей аристократичной бледностью, томностью, хрупкостью — похожестью на прекрасное, но нежное экзотическое растение, которое боится любого сквозняка и грубого прикосновения.

Не принадлежала она и к так почитаемому в декаденствующей среде мятущемуся типу неврастеничной роковой женщины с ярко выраженными признаками анемичности[15] — темными тенями под глазами и воспаленным лихорадочным взором. Воплощением этого популярного типажа была «королева экрана» Вера Холодная, которую многие находили похожей на утопленницу, что эстетствующая публика находила очень стильным. У певицы был хороший цвет лица и плотная фигура.

Не выглядела Князева и суфражисткой. Так называли модниц-феминисток, которые благодаря своим смелым экспериментам в одежде имели в обществе скандальный имидж. В своей борьбе за равноправие женщин с мужчинами эти дамы порой доходили до абсурда, появляясь в общественных местах в мужских костюмах. Но хотя Князева тоже не носила корсетов и крайне неудобных туалетов с турнюром и кучей нижних юбок, она все же предпочитала оставаться женщиной. Но женщиной свободной, которая может позволить себе поступать так, как ей удобно, без оглядки на существующие правила. Поэтому она носила простые удобные вещи, однако при этом никогда не стремилась выглядеть эпатажно. На ней было достаточно простое, но очень хорошо пошитое платье с длинными рукавами, напоминающее традиционный русский сарафан, украшенный вышивкой и кружевными аппликациями в народном стиле.

Вместо дорогих украшений, жемчугов и бриллиантов к груди ее был приколот солдатский георгиевский крест. Волосы Князева не стригла по общей моде, а носила низкий узел на затылке, заколотый как бы наспех, с одной или двумя прядями, выпадающими из волны ей на лоб и щеку.

Тело ее было прямо и крепко. Благодаря природной статности дама в любом наряде смотрелась элегантно. Что же касается лица, то, рассуждая объективно, его нельзя было назвать особо красивым. Пожалуй, черты ее были жестковаты.

Сергей даже почувствовал некоторое разочарование, ибо был много наслышан о красоте певицы, и на газетных фотографиях она казалась ему немножечко другой — более мягкой и женственной.

Но таково уж обычное воздействие славы и таланта на восхищенных поклонников, что предмет обожания всегда кажется им более прекрасным, чем он есть на самом деле. Для многих тысяч людей Князева олицетворяла собой эталон женского обаяния, красоты, притягательной власти «секса».

Впрочем, нельзя было не признать, что она дьявольски обаятельна. Глаза певицы играли жизнью, сияли добротой, а с губ почти не сходила приветливая улыбка.

Соня представила своего спутника, который уже успел переодеться в мужское платье:

— Варвара Дмитриевна вот, это тот самый парижский Сережа. Помните, я как раз вчера вечером рассказывала вам о нем.

— Как же, душа моя, конечно, помню! — оживилась Князева и с приветливой улыбкой призналась Сергею: — Талантливые люди — моя слабость.

Стешнева рассказала, что Сергей находится в отпуске по ранению, но из-за ошибки канцеляристов не смог попасть на поезд до Петербурга.

Князева с любопытством осматривала гостя, отмечая про себя его внешние достоинства:

«Невысок, строен, тонкие приятные черты лица, в глазах дьяволинка». Перед ней был еще молодой красивый мужчина. Лишь следы усталости на его лице и ранняя седина прибавляли ему зрелой мужественности, а так он мог вполне бы сойти за двадцатилетнего юношу. Он не мог не понравиться. Внешняя миловидность, интеллигентность и внутренняя сила и умудренность — такой мужчина выглядел богоподобным в глазах большинства женщин. И потом эта необычная синяя шинель, трость, прихрамывающая походка, легкая хрипота… Одним словом, Сергей заинтересовал хозяйку купе.

— Может быть, вы составите нам компанию, — предложила Князева и обвела взглядом сидящих рядом с ней людей, словно обращаясь к Сергею в том числе и от их лица, — и расскажете о своей парижской жизни. Я хоть и была там дважды на гастролях, но все как-то на бегу, не было времени толком осмотреться, познакомиться с людьми.

Вскоре Сергей уже исполнял под гитару по просьбе Князевой один из любимых своих романсов «Жалобно стонет ветер осенний». Хозяйке купе тоже нравилось это произведение. По ее лицу было заметно, как она словно сама исполняет романс со сцены, душою отыгрывая все заложенные в стихи эмоции.

Однако на строчках «Медленно кружатся листья осенние, ветер в окошко стучит…» кто-то настойчиво постучал в дверь купе. Через секунду из коридора ввалился смуглый комендант с огромным букетом роз. Купе наполнилось запахом сапожной ваксы и кельнской воды. Князеву кавказец не узнал, зато радостно заулыбался Сонечке:

— А гдэ ваша подруга?

Сонечка с сожалеющим видом развела руками. Пылкий влюбленный ничего не мог понять. С расстроенным видом он переводил взгляд с одного лица на другое, пока не дошел до Сергея. Тут он начал что-то понимать. Было забавно наблюдать, как браво-самоуверенное выражение медленно сползает с лица «джигита», уступая место полной растерянности. Это продолжалось до тех пор, пока комендант не увидел знакомую гитару в руках мужчины. Тут он понял, какую злую шутку с ним сыграли. Однако учинить скандал в личном вагоне командующего фронтом комендант не решился.

Прорычав что-то яростно сквозь стиснутые зубы и полоснув обидчика презрительным взглядом, комендант, как ошпаренный, выскочил из купе.

— Что это с ним? — непонимающе посмотрела на Соню Князева.

Не умеющая врать Сонечка откровенно рассказала певице о придуманном ею невинном розыгрыше. Варвара Дмитриевна и все остальные хохотали от души.

— А ведь этот волокита, кажется, всерьез решил за вами приударить, — утирая слезы, сквозь смех сказала Сергею Князева. — Возможно, он даже приходил, чтобы сделать вам предложение.

Глава 13

Локомотив пронзительно свистнул, перрон дрогнул и медленно поплыл за окнами. А в купе ввалился уже знакомый Сергею по станционному буфету журналист — Медников. Вид он имел довольно расхристанный: кожаный френч расстегнут, фуражка где-то утеряна, редкие волосы на голове стояли дыбом и колебались при каждом движении, как паруса на свежем морском ветру.

— Варвара Дмитриевна, голубушка, позвольте к ручке приложиться! — радостно воскликнул журналист при виде Князевой и немедленно с тупым стуком рухнул перед знаменитостью на одно колено. Он страстно схватил ей правую кисть и жадно припал к ней губами — с тем же торжественным жаром, с каким воины припадают к полковому знамени. — Безмерно счастлив видеть вас снова, о несравненная! Я ведь читал, с каким восторгом писали о вас в тринадцатом году французские газетчики после вашего выступления в Grand Opera.

— Разве мы знакомы? — немного ошарашенно осведомилась певица, осторожно пытаясь высвободить руку.

Журналист сразу сник:

— Неужели за шаромыжника приняли?! Обидно… Как же так, несравненная Варвара Дмитриевна! Неужели забыли?! Ну вспомните: октябрь благословенного 1910 года. Ваши киевские гастроли. Вася я, Медников! Такие репортажи с ваших концертов давал, что гром вашего триумфа в столицах был слышен. Гниду Борщевского, который посмел про вас гадость в своей кислощейной газетенке напечатать, в фонтане искупал, так что он, подлец, мокрый, весь в тине, без цилиндра на берег выполз…

Князевой стало неловко при всех признаться, что она забыла столь преданного человека, и она сделала вид, что начинает что-то припоминать:

— Чего же вы хотите, голубчик?

Оказалось, что журналисту настала пора возвращаться обратно в киевскую редакцию. А так как он узнал, что в том же направлении следует боготворимая им особа, то мечтает проделать этот путь подле нее.

— Желаю лицезреть вас, и оттого, оставаясь телом на грешной земле, душою пребывать на небесах, — с большим пафосом объявил журналист.

Хозяйка купе милостиво улыбнулась Медникову и жестом императрицы велела ему подняться с колена.

— Буду рада иметь такого спутника.

Репортер ликовал. На радостях он даже исполнил несколько плясовых па в народном стиле — вприсядку да с прихлопами.

— Эх, развернись душа гармошкой!

Сергей стал присматриваться к людям, среди которых ему предстояло отыскать врага. Помимо Князевой и Сонечки в купе присутствовали трое мужчин.

Возле окна напротив Князевой сидел молодой «прилизанный» офицер, которого Сергей назвал про себя «кавалером». Лет двадцати семи, недурен собою, но необаятельный. В его лице было что-то беспокойное — напряженность, из-за которой молодой человек казался двуличным, себе на уме. Судя по всему, это был обычный зауряд-прапорщик — суррогатный офицер, призванный на службу из запаса, однако сумевший благодаря нужным связям хорошо устроиться в штабе на какой-то тихой уютной канцелярской должности. В привилегированный вагон он, надо полагать, тоже попал по чьей-то рекомендации.

Было видно, что «кавалер» очень озабочен тем, чтобы нравиться окружающим. Но его наигранная веселость выглядела неестественной.

Рядом с «кавалером», потягивая чай и смешно по-купечески раздувая при этом щеки, сидел пожилой господин средней комплекции. Нижняя часть его лица утопала в благообразной седой растительности. Поэтому основное впечатление о внешности старика давали его глаза. А они смотрели на мир с приветливым прищуром.

Обращаясь к новым членам их компании, старик привстал с поклоном:

— Позвольте представиться, военный врач, надворный советник Ирманов Владимир Романович

Сергей представился ему в ответ. Про себя он решил, что будет в своих дневниковых записях и донесениях именовать Ирманова просто «доктором». Начальник армейской контрразведки очень советовал Сергею все свои впечатления заносить в небольшой путевой блокнотик для последующего анализа.

Еще в купе находился латыш в черной кожаной куртке военного летчика с погонами прапорщика и серебряной эмблемой в виде крошечного самолетика на груди. Оказалось, что он из эскадры воздушных кораблей, укомплектованной знаменитыми четырехмоторными бомбардировщиками «Илья Муромец». Его нахождение в этом купе объяснить было проще всего, ведь летчики были всеобщими любимцами. Это был высокий худощавый брюнет с рябой, весьма задумчивой физиономией. Он не слишком охотно рассказывал о своих подвигах, а все больше молчал и слушал других.

* * *

Первые несколько часов пути поезд держал весьма приличную скорость, почти 70 верст в час. Монотонно стучали колеса, за окнами проносились живописные малороссийские пейзажи. Лишь иногда случались короткие остановки, необходимые, чтобы локомотивная бригада набрала в паровоз воды и пополнила запас угля. Сергей даже стал опасаться, что они в один миг долетят до Питера и он не успеет как следует изучить своих попутчиков и выявить среди них шпиона.

Но вскоре их стремительный полет замедлился, стали случаться незапланированные остановки, которые становились все более частыми и продолжительными. Навстречу сплошным потоком пошли воинские поезда. Конечно, железнодорожники пытались обеспечить «зеленую улицу» составу, в котором находился личный вагон командующего, однако сделать это было очень сложно, так как слишком много идущих к фронту эшелонов с войсками, боеприпасами и техникой имели статус литерных, то есть особо важных. Видно было, что готовится что-то очень значительное. Во время продолжительных стоянок появлялись крестьяне из окрестных деревень, так что возле поезда возникали импровизированные базары, где за копейки крестьяне продавали пассажирам овощи и мясо.

И все же даже при таком круглосуточном мощном встречном потоке поезд, в котором ехал Сергей, как-то продвигался вперед. И это, конечно, была заслуга командующего фронтом, который распорядился, чтобы его личный вагон со знаменитой певицей прибыл в столицу с минимальным опозданием.

Стемнело. Проплывающие за окнами станции были погружены во тьму. На одной такой станции снова случилась остановка. Причем встали на путях бок о бок с длинным воинским эшелоном, который тащили сразу два мощных локомотива серии «С». Из теплушек доносились звуки гармоники, солдаты, пользуясь случаям, бегали — кто за кипятком, кто в лавки. Тоже успевший смотаться в местный буфет за пивом Медников рассказал, что, оказывается, здешняя темнота объясняется страхом перед налетом германских дирижаблей. Говорят, недавно один появился на соседней станции — сбросил шесть бомб. Убил… двух воробьев, трупы которых были найдены в одной из воронок. Возьми он саженей на 300 в сторону — прошел бы над артиллерийским парком и санитарным поездом, — наделал бы больших дел.

Все стали смеяться над незадачливыми немцами, а тут и поезд снова тронулся в путь — без предупреждающего звонка колокола или паровозного гудка, просто ушел со станции в ночь.

Надо сказать, что давненько Сергею не приходилось путешествовать с таким комфортом. Благодаря трехосным тележкам вагон почти не качало, обслуживающий персонал был на редкость предупредителен. Князева любезно предложила своим спутникам мужчинам воспользоваться роскошной ванной в своем персональном купе. На правах радушной хозяйки угощала всех немыслимыми по военному времени деликатесами — высокопоставленные поклонники снабдили ее в дорогу несколькими корзинам всяческой снеди.

Князева вела себя не как избалованная знаменитость — была удивительно проста и душевна в общении, хотя все видели лежащий рядом с ней на столе надорванный конверт с вензелями императрицы.

В первый же вечер официанты накрыли в салоне великолепный стол, сервировав его дорогим фарфором и столовым серебром, но Князева откровенно призналась новым друзьям, что не любит великосветской церемонности. Так что вечер они провели в ее купе за чашкой чая.

Очень долго разговор вертелся вокруг хозяйки. Всем, конечно, хотелось послушать ее рассказы о себе. Но затем стали возникать и другие темы. Журналист завел разговор про странного офицера из первого двухместного купе, который сторонится их компании и никогда не расстается с рыжим портфелем.

— Не при дамах будет сказано, но он даже в уборную с ним ходит.

Видя, что ему не очень-то верят, Медников обиженно воскликнул:

— Клянусь! Сам видел.

— Интересно, что у него в портфеле, что он так за него волнуется? — задался вопросом «кавалер» и предложил: — Можно пригласить загадочного «мистера икс» к нам, тогда мы узнаем его тайну.

Однако никто, кроме сразу насторожившегося Сапогова, не обратил внимания на это предложение, и вечер продолжился в прежнем составе. Разошлись по своим купе далеко за полночь.

Среди ночи Сергей проснулся, чтобы сходить в уборную. В коридоре горел приглушенный ночной свет. Собираясь выйти из туалетной кабинки, Сапогов вдруг услышал за дверью чей-то сердитый голос. Неизвестный отчитывал кого-то на повышенных тонах:

— Как же вы посмели?! Вы глубоко заблуждаетесь, если думаете, что все можете купить. Еще есть на свете порядочность, и не все продаются… Право, не знаю, что мне теперь с вами делать… Когда мы приедем в Могилев, мне придется сообщить о вас в контрразведку фронта. Надеюсь, вы сможете оправдаться…

Тот, к кому обращался строгий господин, хранил молчание. Объяснение происходило, видимо, в коридоре, либо дверь в расположенное по соседству с туалетом купе была приоткрыта. Но ближайшее двухместное купе занимал курьер, везущий секретные документы! Сергей заволновался, ведь разгадка интересующей его тайны могла находиться всего в нескольких шагах отсюда. Но по закону подлости между сыщиком и будоражащем его воображение открытием вдруг возникла преграда в виде дверной защелки, которая заела в самый неподходящий момент. Сергей пытался справиться с упрямой задвижкой и невольно начинал нервничать, понимая, что надежды на успех тают с каждой секундой. Когда же наконец ему удалось справиться с чертовым замком и вырваться из туалетной кабинки, Сапогов едва не столкнулся с незнакомым господином довольно крепкого телосложения.

— Я Ретондов Савва Кузьмич, представитель Центрального военно-промышленного комитета,[16] — приподняв шляпу, представился незнакомец и объяснил, почему он здесь: — Варвара Дмитриевна пригласила меня ехать с нею до Петрограда. Правда, я опоздал. Пришлось догонять поезд на автомобиле.

Глава 14

Несколько полков пятого кавалерийского корпуса и приданная им батарея конной артиллерии стремительным маршем двигались в сторону фронта. Это были свежие, полностью укомплектованные части, только накануне выгрузившиеся из эшелонов. Их командирам было не занимать энтузиазма, но не хватало боевого опыта, иначе они не загнали бы свои эскадроны в овраг. Впрочем, кого им было опасаться так далеко от передовой?! Под утро колонна на несколько верст растянулась по длинному, извилистому руслу пересохшей реки, ведь со времен монгольских нашествий бывшие речные русла служили основными дорогами для кавалерии.

Через десять верст полки должны были соединиться с другими частями корпуса, которые уже стояли лагерем под кроной густого соснового леса в ожидании приказа о выдвижении на рубеж атаки. В высоких штабах было запланировано, что конники, усиленные броневиками, должны атаковать на острие запланированной наступательной операции — прорвать австрийский фронт, создав брешь, в которую затем ринутся массы пехоты.

Естественно, вся информация о переброске кавалерии и местах ее сосредоточения вблизи передовой была строго засекречена. Однако неожиданно всадники услышали странный нарастающий гул. Первыми черную точку на горизонте заметили казаки из боевого охранения, которые ехали в стороне от колонны по высокому берегу. Они успели сообщить офицерам о приближении аэроплана. Еще оставалась надежда, что это случайная встреча с одиночным воздушным разведчиком. Но затем из-за кромки дальнего леса появились еще две точки. Тройка австрийских «альбатросов» шла к цели. Достаточно крутые берега речного русла не позволяли собранной в тесные порядки кавалерии быстро рассредоточиться.

В первом заходе вражеские летчики использовали только пулеметы. Плотность всадников, сгрудившихся в узкой лощине, была такой, что пилоты аэропланов не утруждали себя тщательным прицеливанием. Снижаясь, каждый пилот небрежно нажимал на гашетки двух своих синхронизированных с шагом винта пулеметов, и почти каждая выпущенная пуля находила себе жертву.

Во втором заходе в ход пошли бомбы. От первых разрывов лошади в панике заметались по узкому оврагу, вставая на дыбы, сбрасывая своих седоков и топча их копытами. Произошло страшное смятение и свалка, от которых погибло гораздо больше людей, чем от неприятельских бомб и пуль. Взбесившиеся лошади неслись по оврагу диким табуном, а сверху на них продолжали пикировать аэропланы, похожие на ярко раскрашенные цирковые балаганы. Освободившись от бомб, экипажи снова и снова снижались и поливали бегущих пулеметным огнем.

Когда самолеты улетели, чтобы заправиться и пополнить боезапас, кавалеристским командирам кое-как удалось собрать сильно потрепанные части и восстановить порядок. Пришло время подводить трагические итоги. Всего за полчаса было убито и ранено 256 человек, еще более внушительными оказались потери в лошадях.

Но вскоре «альбатросы» вернулись, и бойня повторилась. Летчики продолжали методично «выкашивать» кавалерию, даже когда ее остатки уже выбрались из оврага. Всадники пытались галопом уйти за ближайшие холмы, но почти никому это не удавалось. Так во время одной из штурмовок отряд примерно человек в сорок в панике помчался в поле. Их преследовали два самолета. Они снизились до 50 метров и пулеметным огнем полностью уничтожили всю группу.

Через три часа избиения кавалерийские полки фактически перестали существовать как организованная боевая сила. Командир корпуса и его штабные офицеры погибли. Все были уверены, что это измена. На следующий день место боя посетил сам командующий фронтом Брусилов. Он потребовал, чтобы контрразведчики как можно быстрее нашли вражеского агента, организовавшего это побоище.

* * *

Двести верст от Житомира до Киева, которые в довоенное время поезд преодолел бы часа за четыре, они покрыли за девять с половиной часов. В Киеве на платформе Сергей впервые с момента отъезда увидел напарника. Прогуливающейся походкой Дураков профланировал мимо, демонстрируя Сергею, что находится поблизости и в любой момент готов прийти на помощь.

Здесь же в Киеве произошел довольно странный эпизод, который некоторые, впрочем, нашли забавным. К салон-вагону подошел жгучий брюнет с орлиным профилем в форме полковника. На нем была ослепительно белая черкеска с серебряными газырями через всю грудь, на поясе кинжал и шашка в богато украшенных ножнах.

Журналист Медников шепнул Сапогову:

— Гляди! Это же Гаджи Тайшиев! Рассказывают, что он был сыном простого бакинского башмачника. Скопив немного денег, взял на паях с несколькими товарищами бесперспективный нефтяной участок. Но нефть долго не показывалась. Потеряв надежду, компаньоны продали Тайшиеву свои части участка. Все прочили и ему скорое разорение. Лишь он сам не отчаивался и все увеличивал зарплату своим бурильщикам. И однажды, неожиданно для всех, забил нефтяной фонтан, превративший сына башмачника в миллионера. В 1910 году во время киевских гастролей Князевой Тайшиев так шикарно за ней ухаживал, что прочие поклонники не смели с ним соперничать.

Азербайджанец обратился к стоящим у вагона мужчинам с вежливой просьбой:

— Господа, не могли бы вы сообщить Варваре Дмитриевне обо мне. Вот моя визитка.

Однако Князева неожиданно пришла в ужас от перспективы встретиться с бывшим поклонником:

— Прошу вас! Устройте так, чтобы он ушел. Я не хочу этой встречи. Поверьте, это ужасный человек. Он давно преследует меня, измучил своей ревностью, хотя я никогда не давала ему надежды.

Новость, что Князева не желает его видеть, чрезвычайно удивила и обидела Тайшиева. С оскорбленным видом он сунул букет в ближайшую урну, после чего вытащил из кармана бархатную коробочку и направился к первой же попавшейся ему на глаза девушке. Блеснула крупными бриллиантами змейка изящного браслета. Скромно одетая барышня растерянно глядела вслед незнакомому мужчине, непонятно за что одарившему ее роскошным украшением. Озадачен был и Медников:

— Трудно понять этих богатых и знаменитых. Вчера они милуются на глазах у всех, а сегодня даже нескольких слов не хотят друг другу сказать на прощание…

Новый пассажир салон-вагона — богатый питерский промышленник Савва Игнатьевич Ретондов относился к той категории людей, которые не привыкли что-то отдавать на волю случая. Собственное будущее удачливый делец распланировал на несколько десятилетий вперед:

— В будущем тысяча девятьсот семнадцатом году решил новый завод на Урале ставить, с синдикатом тамошних «железных королей» уже все улажено, — делился Ретондов, явно рассчитывая поразить широтой размаха новых знакомых, особенно Князеву. — Сегодня двести тысяч пудов железа в Англию экспортирую. Полагаю, этого мало. Пора и американский рынок с сотоварищами подминать под себя.

Крепкий, широкоплечий, лучащийся здоровьем румяный мужчина с удовольствием поймал собственное отражение в зеркале напротив и продолжил самолюбование:

— Также на будущий год поставлю третий золотодобывающий рудник в Енисейской губернии. К тысяча девятьсот двадцатому году хочу удвоить свой капитал.

Однако грандиозные планы промышленника, сам того не желая, перечеркнул «кавалер», который развернул купленный в Киеве свежий номер журнала «Вокруг света», выпущенный знаменитым московским издательством Сытина.

— Господа, послушайте! По-моему, это любопытно: «Группа итальянских ученых из университета Болоньи высказала гипотезу, что в ближайшие три года Землю может ожидать новое столкновение с огромной кометой. По расчетам итальянцев, взрыв при этом может быть в десятки раз мощнее того, что в тысяча девятьсот восьмом году произошел в Сибири на реке Тунгуска, где тайгу повалило на расстоянии тысяча восемьсот верст от места столкновения кометы с земной поверхностью. Пока неизвестно, куда на этот раз ударит космическое тело и переживет ли человеческая цивилизация это событие».

Оторвавшись от журнала, «кавалер» с непонятной радостью заключил:

— Вот так, господа, живем, строим планы, а завтра с неба шлеп камешек размером с Мадагаскар — и всему конец.

Настроение у промышленника после этого сообщения явно испортилось. Оказалось, что не все на этом свете можно учесть и решить с помощью денег и связей.

Откровенно говоря, Сергею было приятно наблюдать замешательство дельца. Фронтовика многое раздражало в фабриканте. Его хозяйская манера поведения, сытая вальяжность. Тогда как после двух лет войны на улицах преобладали черные траурные платья и суровые гимнастерки безликого защитного цвета, лощеный барин расхаживал в элегантно-жизнерадостном светлом костюме. Он имел вид богатого туриста, за которым вагонные проводники втащили несколько огромных чемоданов. Сотни тысяч людей гибли в окопах, терпели лишения, а такие вот дельцы разных мастей жирели на военных заказах.

Но если Сергей лишь подумал об этом, то его подруга не постеснялась в лицо высказать Ретондову все, что она о нем думает.

— Сейчас в России хорошо живется лишь спекулянтам и капиталистам, — заявила Сонечка Стешнева. — На них пролился золотой дождь военных заказов. Газетчики сладострастно подсчитывают прибыли: пишут, что металлообрабатывающий завод братьев Бромлей с тысяча девятьсот четырнадцатого года уже получил почти восемьсот тысяч рублей прибыли. Владельцы завода Гужона заработали четыре миллиона рублей. Но главным финансовым рекордсменом называют завод «Богатырь», увеличивший прибыль с тысяча девятьсот четырнадцатого года в шесть раз! Еще больше обогатились банкиры. Гонку за прибылью оправдывают разными идейными мотивами и «купеческим духом». Однако нуворишами вроде вас движет только жажда наживы. Вы купаетесь в роскоши в своем мире, и вам дела нет до простых людей, которые теряют своих близких, голодают…

Промышленник изумленно отбивался от нападок неожиданно ополчившееся на него «гимназистки»:

— Милое дитя, за что вы так меня невзлюбили? Ведь я не сделал вам ничего плохого. Поверьте: на моих заводах куется победа над супостатом.

Но Соня сердито одернула растерявшегося миллионера, не привыкшего, что с ним так разговаривают.

— Победа куется в окопах, и платят за нее кровью, а не откатными взятками интендантским чиновникам и взяточникам из военного министерства. После страшного поражения наших войск в Восточной Пруссии, когда казалось, что не осталось ни одной семьи в Петрограде, которая бы не понесла тяжелую утрату, я случайно оказалась на залитом огнями, гремящем до утра разбитной музыкой бесстыдных канканов Невском. Наша семья заказала скромный ужин по случаю помолвки моей сестры. По соседству компания жирных «фурункулов» — так я называю паразитов, богатеющих на чужом горе, — нагло и роскошно угощала своих благодетелей — военных интендантов. В этот день газеты писали, что немцы полностью до последнего человека уничтожили гатчинский полк. Леса и поля Восточной Пруссии были устланы незахороненными трупами наших солдат. Весь день я видела, как со всех вокзалов двигались погребальные процессии с гробами погибших офицеров, которых должны были похоронить под полковыми церквами. Мрачная туча нависла над столицей. А эти «хозяева жизни» наперекор общему горю купали обнаженных девиц в наполненном французским шампанским бассейне, швыряли тысячи в оркестр. Вы тоже из их породы.

Страстный монолог девушки в форме сестры милосердия ненадолго прервало появление офицера из соседнего купе. Это был курьер, которого «кавалер» все-таки пригласил с согласия Князевой. В это время оказавшийся в непривычной для себя роли оправдывающегося промышленник продолжал приводить доводы в свою защиту:

— Вы заблуждаетесь, милое дитя. Я вовсе не паразит, каким вы по незнанию хотите меня представить.

Солидный делец принялся обстоятельно объяснять напавшей на него девчонке, что во многом благодаря Военно-промышленному комитету, который он представляет, фронт больше не испытывает недостатка в снарядах и в прочем военном имуществе.

— Мы так разогнали промышленность, что скоро полностью покроем потребности армии в пушках, патронах, винтовках, вагонах и автомобилях. В начале войны русская полевая артиллерия была обеспечена по тысяче снарядов на орудие, а теперь на каждую пушку приходится снарядов в четыре раза больше! Английский премьер-министр назвал это «русским чудом», а вы называете нас паразитами!

За промышленника вступилась Князева, которая мягко попыталась убедить юную максималистку, что нельзя всех причесывать под одну гребенку и что среди купцов и заводчиков тоже есть немало порядочных, искренне пекущихся об интересах Отечества людей. Но похоже, у девушки произошел нервный срыв, потому что она уже не могла остановиться и продолжала бросать в лицо фабриканту новые обвинения.

В конце концов уязвленный Ретондов потерял терпение и в сердцах бросил, что и среди сестер милосердия не все сплошь ангелы.

Это было правдой, которую на фронте знали все. Если в начале войны отношение фронтовиков к девушкам с красными крестами на одежде было очень уважительным, подчас даже благоговейным, то со временем сестра милосердия стала для многих фронтовиков символом разврата, «тылового свинства». Наряду с «мародерами тыла» и штабными офицерами, отсиживающимися вдали от передовой, фигура сестры милосердия стала символом легкомысленного поведения, продажности. Красный крест, бывший прежде символом чистого христианского милосердия, бескорыстной любви к ближнему, самопожертвования был опорочен в глазах солдат и офицеров, многие из которых теперь с ненавистью смотрели на женщин, которые вместо того, чтобы полностью посвящать себя заботе о раненых, искали выгоды и веселого времяпрепровождения. Появились термины «сестры утешения», «кузины милосердия», а штабные автомобили именовались в солдатских разговорах не иначе, как «сестровозами».

В некоторых госпиталях и санитарных поездах действительно господствовали весьма вольные нравы. На глазах солдат порой разыгрывались оргии с участием медицинского начальства, офицеров и медицинских сестер (сказывался и запрет на распространение спиртных напитков — госпиталь был единственным местом, где относительно легально и в любом количестве можно было достать спирт, известное распространение получило и употребление наркотиков для удовольствия).

В то же время некоторые профессиональные проститутки, подражая патриотической и элегантной моде дам высшего света, стали заманивать клиентов, облачившись в форму сестер Красного Креста. Очень популярными стали нелегально издаваемые, порнографические открытки с участием барышень-«сестричек». Однажды Сергею попалась на глаза такая непристойная карточка, называвшаяся «Первая помощь». На ней была запетлечена огромная очередь изголодавшихся по плотской любви солдат, стоящих перед палаткой, украшенной флагом Красного Креста. Солдаты с карикатурно увеличенными, возбужденными половыми органами ожидали, когда их вызовут «на прием», в то время как двое счастливчиков уже занимаются любовью с сестрами милосердия…

Неудивительно, что Соня восприняла слова дельца как прямое оскорбление в свой адрес:

— Оставьте ваши грязные намеки для других женщин, а с собой я так говорить не позволю! — гневно воскликнула она и почему-то обернулась на курьера — молодого человека лет двадцати пяти в чине поручика.

Тот сразу расправил плечи, почувствовав себя дамским заступником, и отчетливо произнес, обращаясь к штатскому грубияну:

— Вы не должны были так говорить с мадемуазель. Вы совершили грубую ошибку.

— Извольте, я готов компенсировать мадемуазель испорченное настроение. — Небрежным движением промышленник извлек из внутреннего кармана пиджака толстый бумажник.

В глазах поручика мелькнуло презрительное выражение.

— Вы снова глубоко заблуждаетесь, если полагаете, что все можете купить. Еще осталась на свете бескорыстная порядочность. И вам придется извиниться.

Прозвучавшая фраза напомнила Сапогову окончание недавно подслушанного им разговора. Похожие слова курьер уже произносил, и совсем недавно — адресуя их неизвестному человеку, который скрылся раньше, чем Сергей сумел справиться с заевшим замком двери туалетной кабинки.

Широкоплечий фабрикант скрестил руки на груди и спокойно ответил поручику:

— Вы напрасно волнуетесь, милостивый государь. Честь дамы не задета. Просто мои слова были неверно истолкованы.

— Так вы будете извиняться или предпочитаете решить дело иным способом? — испытующе глядя на фабриканта, сухо поинтересовался поручик и расстегнул кобуру.

— Неужели наши доблестные офицеры с легкостью способны застрелить штатского по столь ничтожному поводу? — усмехнулся фабрикант, который демонстрировал завидное самообладание.

— А по-моему, повод более чем серьезен, — холодным официальным тоном настаивал курьер.

Сергей с немым восхищением наблюдал за развитием событий. Он и не предполагал, что посаженный в этот поезд фактически в качестве наживки курьер обладает столь горячим темпераментом.

— Я требую от вас сатисфакцию, — жестко заявил поручик миллионеру. — Если вы человек чести, то не откажетесь. Прошу вас пройти со мной в салон для дальнейших объяснений.

— Извольте-с, я готов, — после некоторой паузы уже не так самоуверенно выдавил из себя фабрикант. Было заметно, что этого «хозяина жизни» начинает пробирать страх.

Князева и «доктор» попытались примирить соперников, но у них ничего не вышло. Пригласив с собой журналиста и «кавалера», промышленник и поручик вышли из купе.

После их ухода Соне сделалось дурно. Она наконец осознала, к чему может привести ее вспышка раздражения. «Доктор» хлопотал вокруг нее: успокаивал, дал понюхать ароматической соли, накапал в стакан успокоительных капель.

Сапогов тоже не находил себе места. Его грызли подозрения насчет фабриканта: «А если Ретондов и есть тот, кого я ищу?! Тогда он пристрелит курьера и, пользуясь замешательством секундантов, схватит его портфель и спрыгнет с поезда прямо на ходу. Ведь как лицо, получившее вызов, фабрикант, согласно дуэльному кодексу, имеет право первого выстрела. Может, он вовсе и не Ретондов, а только прикрывается фамилией известного промышленника. Ведь никто из нас раньше не встречал настоящего Ретондова».

Не утерпев, Сергей поднялся со своего места и шагнул к двери, но доктор остановил его:

— Мы должны оставаться здесь. Лишние люди там не нужны. Сами посудите: если к хирургу в операционную ввалится посторонний человек, как это будет выглядеть? В каждом деле своя этика. Не беспокойтесь: когда мы понадобимся, нас позовут.

Пришлось Сергею вернуться на свое место и продолжать сидеть, словно на иголках, ловя малейший шум, доносящийся из-за перегородки купе.

Неожиданно в купе вернулся курьер:

— Не могли бы вы приглядеть за моим портфелем? — обратился он к Сонечке.

— Да, да, конечно, оставляйте, — ответил за еще не пришедшую в себя девушку доктор.

Теперь Сергей был спокоен.

Прошло еще примерно полчаса, и вдруг за стенкой раздался громкий хлопок.

Глава 15

— Господи, это все из-за меня! — в ужасе воскликнула Соня и снова без чувств упала на руки доктору. Пожилой врач осторожно уложил девушку на диван и стал приводить в чувство.

Сергей, Князева и летчик бросились в салон. Сапогов приготовился увидеть окровавленный труп курьера, но застал противников целыми и невредимыми, да еще и с бокалами в руках! На ковре лежала пробка от откупоренного шампанского. Именно она и произвела хлопок, который все приняли за выстрел. Недавние враги уже выпили мировую и мирно беседовали, как хорошие знакомые.

— Мы объяснились, и я убедился, что Савва Игнатьевич действительно не имел в виду ничего дурного в отношении нашей прекрасной спутницы, — пояснил поручик, еще раз пожимая руку фабриканту.

Курьер предложил секундантам несостоявшегося поединка, а также Князевой, Сергею и летчику поднять бокалы шампанского за благоприятный исход дела. Все с огромным облегчением и радостью приняли его предложение. Голоса зазвучали на приподнятой ноте, послышался смех. Участники конфликта с юмором рассказывали, как со всей серьезностью готовились к смертельному поединку

— Но я все равно готов извиниться перед мадемуазелью, — заверил всех Ретондов. — Только где же она?

В салон вошел доктор. Он пояснил, что девушка пережила сильное эмоциональное потрясение и еще слаба, поэтому он оставил ее в купе. Внезапно холодная змея страшного подозрения скользнула в сердце Сапогова. Сергей машинально взглянул на настенные часы. Сколько они пробудут в салоне, оставив Стешневу одну с документами? Пять, десять, пятнадцать минут? Что ж, этого вполне достаточно, чтобы пробежать глазами содержимое портфеля.

А он-то не мог понять, почему Сонечка выбрала в защитники не его, а незнакомого ей поручика! Весь этот конфликт мог оказаться инсценировкой — точно рассчитанной комбинацией ради единственной цели. И судя по тому, в чьих руках теперь находился портфель с секретными документами, цель эта могла быть достигнута. «А что мне, в сущности, известно о том, что было с Софьей после того, как мы расстались? — бесстрастно анализировал Сергей. — Фактически ничего! То, что она якобы вернулась к родителям, я знаю лишь с ее слов. На самом же деле из Парижа Соня могла отправиться куда угодно — в Берлин, Вену или Прагу, где с юной, утратившей веру в себя иностранкой могло произойти все что угодно. Вспомни, что сказал тебе начальник контрразведки полковник Гарин: „Любой человек в этом вагоне может оказаться оборотнем. Даже тот, в чью вину поверить невозможно“. Но если хотя бы на минуту допустить, что портфель со сверхсекретными документами оказался в руках Стешневой не случайно, то все сразу встает на свои места. Юная девица из госпиталя вполне могла вскружить голову какому-нибудь почтенному штабному чину и через него узнавать многие военные тайны».

Но тут же другой голос зазвучал в голове Сергея: «Опомнись! Как тебе не совестно! Ведь речь идет о близком тебе человеке, которого ты подозреваешь в гнусности. Разве это само по себе не подлость?!»

Неожиданно стоящий рядом с Сергеем рыжий журналист хлопнул себя по лбу, словно его осенила внезапная догадка:

— Кажется, я все понял! Господа, нас же водят за нос.

Однако никто, кроме Сергея, кажется не обратил внимания на загадочную реплику Медникова.

Когда через двадцать минут Сергей вновь увидел Соню, она улыбалась, хотя еще была очень бледна и выглядела изможденной.

— Слава Богу, что все обошлось! Ты не представляешь, Сережа, как я себя ругала, — призналась она Сергею. — Все проклятые нервы! Варвара Дмитриевна и доктор отправились к нашему повару договориться об особой диете для меня. Они такие милые и заботливые: надеются с помощью красного вина и витаминов подлечить меня за время пути.

Соня отвернулась к окну, и Сергей увидел подрагивающую жилку на ее шее и знакомую родинку за розовой мочкой ушка. Он вдруг испытал прилив нежности к бывшей подруге. Захотелось откровенно рассказать ей о своих нелепых подозрениях и получить от нее простые и очевидные пояснения.

Но тут в купе заглянул журналист. Медников все еще искал с кем бы поделиться своей «сенсацией».

— Представляете! Одна из находящихся в этом вагоне персон вовсе не та, за кого себя выдает, — с интригующим видом объявил журналист, едва они оказались вдвоем в салоне.

— Кто же это?

— Пока не могу сказать.

Журналист кокетливо мотнул головой и засеменил вдоль стола, скользя ладонью по его полировке. Сергей осведомился ему вслед:

— И что вы теперь намерены делать?

— Пока не знаю, — с игривой неопределенностью пожал плечами репортер.

Тут ему показалось (или он только сделал вид), что за дверью кто-то есть. Журналист стремительно пересек помещение и распахнул дверь. Однако за ней никого не оказалось. Вернувшись к Сергею, он серьезным тоном вполголоса сообщил:

— Я случайно видел вас в штабе Восьмой армии, когда вы выходили из кабинета начальника контрразведки. У нас, репортеров, глаз наметанный, поэтому я вас запомнил.

Однако Сергей не смог вспомнить журналиста. Между тем Мельников, упав в удобное кресло и положив ноги на чайный столик, откровенничал:

— Мы, журналисты, как биржевые маклеры, всегда находимся в процессе покупки и продажи свежих новостей. Помню, был у меня такой случай. В номерах Иссерлиса офицер застрелил свою жену с любовником, а после и сам с горя пустил себе пулю в лоб. Вхожу, на кровати два обнаженных трупа — все в крови, еще один покойник возле порога лежит. Знакомый полицейский мне все обстоятельно докладывает, понятно, не бескорыстно. А тут знакомый репортер Гриша Чечетко из «Киевского вестника» вваливается. Смотрим друг на друга и молчим, только зубами скрежещем от досады. Заметка-то солидная может получиться, строк на полтораста. Гриша мне предлагает:

— Даю десятку, и новость моя.

Я ему на пятерку больше предлагаю за отступную. Он мне тридцатку. Так дошли мы до семидесяти. Чувствую: на большее история не тянет. И так уже двадцатку сверх редакционной таксы выигрываю.

— Ладно, — говорю.

Пожали мы руки прямо над покойничком, взял я деньги и поехал в ресторан кутить….

Журналист ностальгически вздохнул и оценивающе прищурился на Сергея хитрым глазом:

— Я ведь понимаю, что вы не случайно в этом вагоне. Возможно, я мог бы помочь нашей славной контрразведке…

Но так как Сергей не спешил с ответом, Медников отбросил язык намеков:

— Только думайте скорее… За пятьсот рублей я назову вам человека, который вам нужен.

Глава 16

После обеда Князева стала раскладывать пасьянс. За этим занятием она развлекала компанию рассказами о себе. Всем, конечно, было очень любопытно узнать от самой знаменитости такие подробности ее жизни, которые не могли попасть в газеты. И Князева не обманула общие ожидания, она была удивительно откровенна:

— Обо мне пишут много всякого вздора. Недавно я прочитала в одном журнальчике трогательную историю провинциальной Золушки, волшебным образом превратившейся в одну из самых богатых женщин России. В статье утверждалось, будто бы я родилась в семье крестьянина-бедняка. С семи лет работала ученицей в мастерской дамского платья, позднее — горничной в гостинице. Якобы начинала петь в ресторанном хоре простой хористкой, потом перешла в «Яр», где более десяти лет развлекала пьяных купцов в отдельных кабинетах романсами. В этой статейке не было ни слова правды. На самом деле я родилась в старинной дворянской семье. Мой отец занимал крупный государственный пост. Мы всегда жили в большом достатке, прежде всего благодаря богатому родовому имению моей матушки. Родители никогда не скупились на домашних учителей для меня. Поэтому я получила прекрасное образование, в том числе музыкальное. В девятнадцать лет поступила в консерваторию и блестяще закончила ее. Я могла бы успешно выступать под собственной фамилией, если бы мой творческий дебют не совпал с широкой волной увлечения народным пением и цыганскими романсами, перекочевавшими из загородных ресторанов на театральные подмостки и модные салоны. Возникла мода на исполнителей из народа.

Князева рассказала, что это антрепренеры с помощью газетчиков сочинили ей новую биографию. Они же придумали ей звучную фамилию.

— Неужели все, что пишут о вас, неправда? — немного разочарованно поинтересовалась Сонечка.

Князева взяла в руки лежащие на столе серебряные карманные часы и показала всем дарственную надпись на обратной стороне их крышки.

— Да, раньше газетчики не слишком со мной церемонились. Но после того как меня наградил сам государь… — Тут примадонна иронично взглянула на Медникова: — Теперь ваши коллеги опасаются сочинять про меня откровенные небылицы.

— Лично я всегда искренне восхищался вами! — заверил «звезду» журналист и указал на разложенные по столу карты: — Вон хоть у них спросите, кто здесь самый преданный ваш поклонник.

— А я не верю ни в карты, ни в спиритизм, ни в прочую хиромантию, — по-купечески заткнул пальцы в кармашки жилета и развернул широкие плечи фабрикант. — По-моему, человек сам хозяин своей судьбы. А к высшим силам прибегают лишь неудачники, которые сами ничего не могут.

— В самом деле? — Бровь хозяйки купе круто изогнулась то ли от удивления, то ли от недовольства.

— Напрасно вы так считаете… А если я скажу, что до войны мой годовой доход от выступлений и гастролей составлял сто тысяч. И тем не менее я люблю разложить пасьянец.

— Клянусь, я не вас имел в виду! — поспешил заверить певицу Ретондов. — Я, так сказать, в общем смысле говорю.

— И все равно напрасно вы так считаете, Савва Игнатьевич, — с легким укором повторила фабриканту Князева. — Это в наше время к пасьянсам отношение несерьезное, как к глупой игре. В старину же считалось, что с помощью карт можно управлять событиями. Маг пытался сложить цепочку событий по своему намерению. Как только пасьянс собирался, можно было начинать предпринимать конкретные действия, зная, что тебе будет сопутствовать успех.

Князева поведала легенду о том, как, приговоренная к смерти, королева Мария Стюарт провела последнюю ночь перед казнью в тюремной камере, раскладывая пасьянс. С помощью карт она пыталась изменить уготованную ей судьбу. Ключевыми фигурами в затеянной ею игре были тюремный надзиратель и некий тайный гость, который должен был посетить ее в эту ночь, чтобы устроить побег. Говорят, что когда внезапно за узницей пришли среди ночи, чтобы отвести ее к эшафоту, Мария Стюарт с тоской посмотрела на колоду карт и печально произнесла: «Почти получилось».

— Может, тогда вы позаботитесь, Варвара Дмитриевна, чтобы наш поезд пореже останавливался, а то меня в Петербурге срочные дела ждут, — попросил Ирманов.

— И вы тоже, доктор, принадлежите к когорте скептиков, — с шутливым упреком сказала ему Князева.

— Помилуйте, дражайшая Варвара Дмитриевна! — добродушно замахал руками бородатый старик. — Я-то как раз во всю эту магическую ерундовину верю. За это мои студенты наверняка за глаза называют меня старым заплесневелым чудаком. Я даже гадать могу. Только карты для этого мне не нужны. У меня свой способ есть, секретный.

— Погадайте! Погадайте! — почти одновременно принялись упрашивать доктора обе женщины.

Сергею тоже стало интересно:

— В самом деле, Владимир Романович, удивите фактиком из будущего.

После недолгих уговоров старик сдался. Он снял пиджак, принялся растирать друг о дружку ладони, затем несколько раз с силой втянул в себя побольше воздуха и после минутной задержки громко вытолкнул его из легких. Лицо его стало багровым.

Закончив подготовку, самодеятельный оракул закрыл газа, погружаясь в отрешенное состояние транса. Все это было похоже на розыгрыш. Медитация затягивалась, а доктор не произносил ни слова. Интрига потихоньку испарялась, всем вдруг стало скучно и неловко присутствовать при затянувшемся фарсе. Вдруг доктор начал говорить незнакомым утробным голосом:

— Печать смерти на четверых, им уже не сойти. Пятый едет в гробу, ему билет не нужен. Держите черную старуху с ядовитыми семенами взаперти, иначе семена прорастут могильными крестами…

Произнеся это, доктор открыл глаза. Все вежливо зааплодировали. Но кажется всерьез никто не отнесся к странному предсказанию, даже после того, как доктор признался, что особый дар у него с детства:

— Мальчишкой я едва не умер от пневмонии. Выкарабкался чудом. В жару и бреду у меня случились первые видения.

Со всех сторон посыпались шутки:

— Вы, Владимир Романович, оказывается, опасный человек — сначала народ пугаете, а потом успокоительные капли предлагаете…. С такими трюками в мрачном готическом стиле вам на сцене выступать, непременно аплодисменты сорвете… Признайтесь же, что вам не дают покоя лавры доктора Фрейда, и вы испытывали на нас новый вид психологической терапии. Назовите его «кошмаротерапия».

Доктору ничего не оставалось, как согласиться с общим настроением и признать, что это действительно был розыгрыш.

После этого кто-то предложил сыграть в фанты. Если бы находящиеся в купе люди только знали, чем закончится наивная детская забава, они бы не стали подвергать осмеянию предсказания седого эскулапа!

Глава 17

Было начало пятого вечера. За окном только начали сгущаться сумерки, но в вагоне уже зажглось электрическое освещение. Мягкий свет светильников создавал в купе особую уютную атмосферу. Прислуга принесла дамам чай. Мужчины же пили коньяк. Постепенно затеянная игра в фанты увлекла всех, задания для участников становились все более остроумными и пикантными.

Сильно не повезло «кавалеру», который страстно мечтал поцеловаться с самой Князевой. Ему действительно выпал фант с поцелуем, но поцеловать он должен был соседа справа, которым оказался… доктор. Пришлось расстроенному молодому человеку вместо прекрасной женщины облобызать бородатого медика.

Так как дамы не выносили табачного дыма, во время перерыва мужчины отправились в курительную комнату. По пути Сергея нагнал Медников. Журналист перебрал спиртного и был сильно навеселе. Еще за обедом газетчик выпил несколько рюмок водки, и с тех пор продолжал дегустацию разных крепких напитков. Для этого он часто отлучался в салон, где находился зеркальный шкаф, полный всевозможных бутылок.

— Ну как, вы решили купить мой секрет? — спросил Медников Сергея, когда они остались один на один в коридоре. У Сергея едва глаза не заслезились от ядреного запаха перегара, исходящего изо рта собеседника, и яростного аромата «шипра», которым журналист сегодня надушился немилосердно.

Сапогов неопределенно пожал плечами.

— В таком случае я передумал выдавать его контрразведке, — заявил пребывающий в благодушном настроении репортер. — Я предложу полную амнистию данной персоне в обмен на откровенное покаяние. Как вам такой фант?

Когда мужчины вернулись в купе, игра продолжилась. Вскоре сменилась ведущая. Теперь Сонечка вынимала из большой серебряной чаши очередную записочку и озвучивала шутливое задание. По ее приказу один изображал проголодавшегося людоеда с тропического острова, другой объяснялся в любви вазе с цветами, третий с серьезным выражением лица читал детский стишок специально вызванному лакею. Присутствующие так развеселились и вели себя настолько раскрепощенно и шумно, что Стешневой приходилось почти выкрикивать, что должен сделать следующий фант, чтобы быть услышанной.

Когда очередь дошла до Медникова, Соня развернула записку и растерянно взглянула на журналиста.

— Ну что там? — нетерпеливо спросил журналист. — Озвучивайте же скорее мой приговор.

— Это не смешной фант, — несколько обескураженно произнесла Соня. — Я лучше возьму другую записку.

— Ни в коем случае! Да сбудется то, что высечено на скрижалях великой Книги судьбы, — горланил пьяный шутник, которого забавлял оторопелый вид девушки.

Волосы журналиста были всклокочены, ноздри раздуты, нижняя губа отвисла. Медников был похож на большое дитя, решившее поиграть со спичками. Сергей даже с иронией подумал, что, наверное, счастливейшим в жизни этого игрока стал день, когда б он привез ему из Парижа спички величиною с аршин, купленные на Бульварах. Тогда бы журналист с замашками Герострата смог бы забавы ради спалить какое-нибудь общественное здание в своем Киеве.

Под напором журналиста Соне пришлось подчиниться:

— Этот фант должен в шутку застрелиться от несчастной любви.

— Что за жестокое задание! — вскрикнула Князева.

— Здесь так написано, — оправдывалась Сонечка, хотя ее никто не собирался винить.

Между тем Медников скорчил обиженную мину:

— Ах вот как! Избавиться от меня решили. Ну так вот вам!

Журналист схватил лежащую перед ним изящную игрушку в виде пистолетика-зажигалки и театрально поднес его к виску…

— Васенька, не стоит так шутить, — мягко попыталась остановить его Князева. — Если хотите, можете поцеловать меня в качестве своего задания.

Медников благодарно припал губами к руке певицы:

— Вы само великодушие, Варвара Дмитриевна! Но народ требует зрелища…

Медников взял в руки рюмку с недопитым коньяком, принял гамлетовскую позу и продекламировал:

Да и к чему мне дальше жить,

Коль этот мир — давно разгаданный билет,

А смерти тайна всего в одном нажатии курка…

Пресыщенности взвесь — на дне бокала.

Пусть будет проклята любовь,

Коль вместо сладости забвенной

Усталые уста горчат полынью нежный поцелуй.

Раздались поощрительные хлопки. Артистичный шутник слегка поклонился ценителям своего таланта и снова картинно поднес пистолетик к своей голове. Хлопнул выстрел. Некоторые вздрогнули от неожиданности. С металлическим стуком выпавший из руки журналиста пистолет упал на пол. Появился запах сгоревшего пороха. Правдоподобие разыгранного трюка поражало. Лицо журналиста вытянулось в непонимающем изумлении. Несколько мгновений Медников покачивался на месте в полной тишине. Зрители завороженно следили за каждым движением мнимого самоубийцы. Затем он рухнул лицом вперед. На полу тело шутника несколько раз очень натурально дернулось «в предсмертных судорогах» и затихло. Все зааплодировали. Но прошла минута, а журналист продолжал неподвижно лежать.

Тогда доктор наклонился к нему, взял руку, пробуя пульс. После чего поднял удивленные глаза на присутствующих и озадаченно произнес:

— Он мертв.

Наступила тишина.

— Снова вы нас решили напугать, Владимир Романович, — с растерянной улыбкой упрекнула Игманова Стешнева. — Признайтесь же, что вы сговорились. Только хватит уже! У меня и так мурашки по спине бегают от ваших шуток.

Доктор осторожно повернул голову журналиста, и все увидели на его виске маленькую черную дырочку. Князева резко отвернулась, словно отказываясь принимать случившееся. Громко вскрикнула Соня.

Доктор по-отечески обнял ее, принялся успокаивать, а заодно спросил, где злополучная записка. Девушка неуверенно предположила, что, должно быть, положила ее на стол. Однако найти важную улику не удалось. Слегка заикаясь, Соня поведала, что шутливое предложение застрелиться было написано большими печатными буквами.

— Так я и предполагал, — сокрушенно произнес доктор. — Автор фанта явно желал остаться неизвестным.

«Кавалер» поднял с пола пистолет. Он был несуразно маленький — дамский — под малокалиберный патрончик. Сергей тоже взял его в руки. Нет, орудие самоубийства, а точнее, убийства не было похоже на зажигалку, которой несчастный репортер пугал официантов в вокзальном буфете при их знакомстве. Видимо, журналист просто не заметил подмены, когда схватил пистолет со стола. Но кто же подменил бутафорское оружие на боевое?

— Чей это пистолет? — Сергей обвел взглядом присутствующих.

Все молчали.

Тогда вновь заговорил доктор. Он был старше всех по возрасту, к тому же имел самый высокий чин, хоть и штатский.

— Господа, ситуация такова, что следующая станция еще не скоро. До того как расследованием этого прискорбного происшествия займется полиция, преступник может скрыться. Поэтому предлагаю провести предварительное дознание немедленно. Никто не возражает?

— Я возражаю! — заявил фабрикант. — Только не подумайте, что я чего-то боюсь. Моя совесть чиста. Но я убежден, что такими серьезными вещами должны заниматься специалисты. Непрофессиональными действиями вы только можете бросить тень подозрения на невиновного.

Однако никто не поддержал Ретондова. Общее настроение выразила Князева:

— Доктор прав — мы не можем сидеть сложа руки в ожидании полиции. Ведь если убийца поблизости, он может найти следующую жертву. Никто не знает, какими мотивами руководствуется этот человек.

Сонечка тоже порывисто произнесла, обращаясь к фабриканту:

— Как вы не понимаете, что если где-то рядом притаился опасный маньяк, тогда этот поезд станет фабрикой смерти на колесах!

Принявший на себя полномочия детектива доктор мягко добавил, обращаясь к Ретондову:

— Не беспокойтесь, Савва Игнатьевич, мы не собираемся играть в святую инквизицию и карать подозреваемого сожжением на костре. Наша цель — только предотвратить новое преступление и сделать так, чтобы подозреваемый, если таковой выявится, не мог натворить новых бед или скрыться до появления полиции.

После этого доктор предложил пройти всем в салон. Перед этим по внутренней телефонной связи он сообщил о случившемся коменданту поезда, и тот прислал вооруженного унтер-офицера.

Когда все прошли в салон, доктор запер дверь изнутри и положил ключ себе в карман. После этого он внимательно оглядел каждого из присутствующих. Здесь был даже официант, который приносил чай в купе и теоретически мог подложить записку в чашу. Князева появилась в строгом черном платье с аппликацией в виде розы на груди — доктор только для нее одной сделал исключение, позволив ей задержаться в купе для того, чтобы переодеться. Остальных он постоянно держал в поле зрения.

— Пусть каждый расскажет, какой фант он загадал, а я буду находить эти записки в вазе или же среди распечатанных, — предложил доктор.

— Ну это же наивно! — продолжал протестовать фабрикант. — Как вы не понимаете?! Ведь если убийца не полный идиот, то он наверняка позаботился об алиби в виде второй записки. Да и была ли вообще записка!

На последний возглас раздраженного фабриканта никто не обратил внимание. Однако Сергей сразу взглянул на Сонечку. Странное выражение напряженного беспокойства промелькнуло на ее лице. Но через несколько секунд оно смягчилось, необъяснимая тревога погасла в ее глазах.

— И все-таки я прошу каждого рассказать о своем задании, — ничуть не смутившись от реплики фабриканта, настаивал доктор. — Доверьтесь мне, как профессору неврологии. С кем бы мы ни имели дело: с болезненным воображением не совсем нормального человека или же с холодным изворотливым разумом врага, я надеюсь уличить этого человека в фальши.

Присутствующие один за другим стали рассказывать о своих заданиях. Когда очередь до шла до «кавалера», он неожиданно обратился к фабриканту:

— Савва Игнатьевич, признайтесь же, что бедняга газетчик застрелился из вашего пистолета.

Ретондов снова украдкой взглянул на Соню, потом повернулся к кавалеру.

— И вы имеете наглость это утверждать?!

— Я видел, как вы доставали кобуру из небольшой дорожной сумки.

Ретондов смерил «кавалера» холодным бесстрастным взглядом:

— Вы лжете!

Но доктор сразу ухватился за признание неожиданного свидетеля:

— Вы можете чем-то подтвердить свои слова?

Долго мечтавший оказаться в центре всеобщего внимания молодой мужчина, запинаясь от волнения, торопливо объяснял:

— Как вы знаете, я еду в одном купе с господином промышленником. Случайно я видел кобуру, когда пистолет еще находился в ней. Мне показалось, что в кобуре имелся отдельный кармашек для запасной обоймы.

— Все понятно, — остановил «кавалера» доктор и попросил унтер-офицера сходить за кобурой. Фабрикант тоже порывисто вскочил со своего места. Но присутствующий в зале курьер выхватил из своей кобуры револьвер и наставил на него:

— Сядьте! И без глупостей… Кажется, я поспешил выпить с вами мировую.

Фабрикант плюхнулся обратно в кресло и почти с мольбой посмотрел на доктора. В ответ тот улыбнулся ему неопределенной улыбкой, ни злой, ни доброй, жестом руки предложив дождаться окончания следственного эксперимента. Вскоре вернулся унтер с кобурой. В ней действительно оказалась резервная обойма. При виде ее фабрикант опустил голову.

Доктор вытащил из пистолетной рукоятки обойму и без труда вогнал в нее запасную.

— Что вы на это скажете? — обратился он к владельцу кобуры.

После некоторой паузы Ретондов был вынужден признать:

— Да, это мой пистолет. Я всегда ношу его с собой. Вечерами я часто засиживаюсь допоздна в конторе и привык возвращаться домой пешком, чтобы освежить голову после долгого рабочего дня. Как вы понимаете, на ночных улицах всякое может случиться…

— Это понятно, господин Ретондов, — кивнул доктор. — Меня интересует, как пистолет оказался у Медникова?!

Фабрикант нервно передернул плечами:

— Откуда я знаю! — И оскорбленно: — Не считаете же вы, что это я подложил его господину репортеру!

— Я не следователь и не прокурор, чтобы утверждать, что преступник именно вы, — с сожалением пояснил доктор. — Но до тех пор, пока все не выяснится, мне придется принять определенные меры. Вы должны позволить обыскать себя. Мы должны удостовериться, что при вас нет другого оружия. Вам также придется до ближайшей станции находиться под арестом в отдельном купе. Но вы должны нас понять.

Подчиняясь такому решению, Ретондов позволил унтер-офицеру себя обыскать. Покорно склонив голову, он направился к выходу. Кто-то глядел ему вслед неприязненно, кто-то удивленно, а Князева — с сочувствием. Возле двери арестант остановился и с мольбой в глазах обернулся. Губы у него задрожали.

— Я понимаю, что пистолет — это серьезная улика, и теперь вы не поверите ни единому моему слову. И все-таки, Владимир Романович, Варвара Дмитриевна и вы, господа, прошу вас продолжить эксперимент. Под угрозой моя честь, репутация. Не лишайте меня даже призрачного шанса на оправдание.

Немного подумав, доктор согласился:

— Хорошо. Только предлагаю теперь каждому рассказывать мне не только о загаданном вами фанте, но также о том, как вы оказались в этом поезде и чем занимались в последнее время. Я также буду задавать свои вопросы и считать пульс рассказчика. Вина всегда сопровождается страхом и волнением. Если человеку есть что скрывать, то в результате сильного эмоционального напряжения частота пульса и кровенаполнение артерии обязательно резко изменятся. Мне уже приходилось по просьбе полиции подобным образом вычислять преступников.

Первым попросил его допросить таким образом фабрикант. Однако у него оказался удивительно ровный пульс для человека, подозреваемого в совершении убийства. Тем не менее, когда он вернулся на свое место, рядом с ним вновь встал унтер-офицер с револьвером в руке.

Следующим подвергнуться необычному допросу должен был летчик. Но тут все увидели, что он ведет себя как-то странно, не в силах скрыть свое волнение. Внезапно авиатор вдруг резко вскочил со своего места и бросился к Князевой. Приставив пистолет к виску певицы, летчик истерично заорал:

— Оружие на стол! Иначе я пристрелю ее!

Все произошло так неожиданно и стремительно, что никто не успел как-то среагировать.

Глава 18

Первым пришел в себя доктор, он постарался убедить находящихся в купе офицеров подчиниться требованию летчика и разоружиться. Доктор сделал это очень вовремя. По лицу курьера было видно, что он готов применить против преступника свой наган. Еще не зная, с кем он имеет дело, поручик чуть не погубил Князеву. С большим трудом доктору удалось уговорить его временно расстаться со своим револьвером и не подвергать угрозе драгоценную жизнь талантливой певицы. Остальные, в том числе Сергей, выполнили требование летчика почти сразу.

После этого пилот немного успокоился, и доктор смог вступить с ним в переговоры:

— Что вы намерены делать дальше? Учтите, на ближайшей станции поезд будут встречать жандармы. Вам все равно не уйти. Лучше сдайтесь добровольно, иначе вас убьют.

Летчик затравленно молчал, зыркая глазами по сторонам. Тогда доктор предложил:

— Лучше возьмите меня в заложники. Я имею высокий чин.

— Нет, — отрезал летчик. — Жизнь знаменитой певицы дороже вашей.

— Тогда чего же вам нужно?

— Пусть мне гарантируют, что меня не станут судить за убийство, которое я совершил в плену.

«Лжелетчик» поведал, что на самом деле он пленный австрийский солдат, русин по национальности.[17] До войны он несколько лет работал на заводах в Киеве и в Петербурге. Семь месяцев назад попал в плен. В плену над ним стала издеваться группа своих же пленных негодяев во главе с вахмистром. Они называли его «русской свиньей» и отняли все, что пленнику оставили великодушные конвоиры, даже отобрали особый паек от Красного Креста, который он получил.

— Я долго терпел от них унижения, — рассказывал лжелетчик. — Они регулярно избивали меня. Больше всех я ненавидел их главаря. Это был откормленный боров с круглой наглой мордой по фамилии Поппер. Было удивительно, как он попал в плен, ибо, по его собственным рассказам, служил по снабжению. Из-за таких воров мы голодали в окопах и даже на Рождество получали вместо полноценных подарков жалкие пять граммов мармелада и пять венгерских сигарет на брата. Однажды мое терпение кончилось. Нас загнали на ночевку в огромный амбар. Ночью я подкрался к своему спящему врагу и задушил его. Потом стал рыть подкоп под стену. Когда я выбрался наружу, то не увидел часовых. Наверное, они находились лишь у дверей барака.

Беглец шел целый день, страдая от ветра и дождя, а пуще всего от голода и жажды. Так он добрался до ближайшего города.

— Измученный и голодный, я чувствовал себя затравленным зверем. Я знал, что за совершенное преступление меня ждет военный трибунал. Поэтому, когда в конце улицы показался патруль, я юркнул в ближайшую открытую дверь. Это оказалась баня. Я пробрался в раздевальное отделение и увидел оставленную посетителями одежду. Ее никто не охранял. В помещении вообще никого не было за исключением немощного старика, который показался мне полуслепым. Я не привык красть и никогда прежде не брал чужого. Но поймите мое состояние! Я очень боялся, что никто не станет слушать оправданий и меня ждет расстрел или медленная, мучительная смерть на сибирской каторге. Поэтому я решил, что само провидение посылает мне шанс на спасение. Я хорошо знаю русский язык, а форма русского офицера делала меня непохожим на военнопленного.

В кожаной куртке моющегося летчика австриец нашел деньги и документы. Правда, он не знал, что ему делать дальше. Идя куда глаза глядят, он оказался на вокзале. Аппетитные запахи заманили голодного беглеца в буфет. Там какие-то офицеры пригласили его в свою компанию. Оказалось, что на фуражке, которую он взял, приколота эмблема авиационной эскадрильи, чьи летчики пользовались большим уважением в русской армии. Кто-то из офицеров спросил нового знакомого, куда он едет? Беглец ответил, что направляется в Питер, вспомнив свою недолгую работу на Путиловском заводе. А дальше «герой-авиатор», как по мановению волшебной палочки, оказался в превосходном купе поезда, следующего в столицу Российской империи.

— Если вы отпустите Варвару Дмитриевну, я обещаю ходатайствовать о справедливом рассмотрении вашего дела с учетом всех смягчающих вашу вину обстоятельств, — пообещал доктор. А так как австриец все еще с сомнением глядел на него, Ирманов веско добавил:

— У меня немало влиятельных знакомых в столице. К моему мнению непременно прислушаются.

Однако австриец продолжал недоверчиво смотреть на доктора и держать пистолет у виска заложницы.

— Мне нужны более веские гарантии, — наконец ответил он.

И тут всех изумил фабрикант.

— Молодец, что не веришь им, — похвалил он австрийца. — Им нужна певица, они забудут свои обещания, как только ты ее отпустишь. Здесь только я один твой истинный друг. Мне тоже грозит каторга. Мы сможем спастись, только объединившись.

После короткого размышления австриец позволил Ретондову взять пару револьверов со стола и встать рядом с собой. Но уже через мгновение оглушенный преступник лежал на полу. Фабрикант внезапно ударил его револьверной рукоятью по темечку, так что австрияк даже не вскрикнул, а молча рухнул на пол.

Князева, которой пришлось пережить двадцать тяжелых минут, принялась благодарить своего спасителя. Остальные тоже восхищались находчивостью фабриканта. Ретондов сдержанно улыбался, принимая похвалы. Видно было, что он ни на секунду не забывает о тяжелом подозрении, которое с него еще не снято. Как только потерявший сознание австриец зашевелился, фабрикант стал хлестать его по щекам, затем без церемоний выплеснул в лицо кувшин с водой.

Горе-злоумышленник застонал и разлепил ресницы. Ретондов, словно коршун, склонился над ним, схватил за грудки и грозно зарычал:

— А ну сознавайся, что это ты спер у меня пистолет и подстроил фокус с самоубийством журналиста! Я ведь видел, как ты все утро крутился возле моего купе.

Фабрикант обернулся на «кавалера» и утвердительно спросил:

— Вы ведь можете подтвердить, что он ошивался возле нашего купе?

— Ничего такого я не видел, — не пожелал лжесвидетельствовать сосед миллионера и произнес, оглядываясь на присутствующих: — Впрочем, теперь ваше дело в шляпе. На месте этого несчастного я бы повесился, ибо свора нанятых вами адвокатов все равно повесит на него всех собак.

Никто не попытался вступиться за австрийца. Во-первых, своим нападением на женщину он поставил себя вне законов морали. А во-вторых, сам его статус военнопленного, иными словами, человека, лишенного почти всех юридических прав, делал его незавидным объектом для защиты. Даже взявший на себя роль представителя закона доктор лишь с сожалением смотрел, как здоровенный купчина вытрясает нужные ему показания из худосочного австрийца. Беглый пленный был так бледен, что даже крупные веснушки не были заметны на его еще недавно рябом лице. Однако этот парень прекрасно понимал, что если возьмет на себя еще одно убийство, то уж точно не избежит расстрельной стенки или виселицы. Поэтому он держался из последних сил, отказываясь брать на себя ответственность за смерть журналиста.

Его упорство разозлило Ретондова. Рассвирепевший фабрикант затащил свою жертву в дальний закуток в задней части вагона, чтобы разобраться с ним без свидетелей. Оттуда стали доноситься звуки, похожие на удары. Периодически они сопровождались сдавленными вскриками…

Примерно через полчаса, усталый, но довольный, Ретондов вышел из закутка и сообщил, что проклятый австриец сознался, что это он подложил пистолет журналисту. Таким образом, с фабриканта полностью были сняты все подозрения. Он принял душ и переоделся. А через несколько часов поезд прибыл на небольшую станцию, где в вагон вошли жандармы. Они опросили всех пассажиров по поводу произошедшего убийства. Ретондов тоже ответил на вопросы «стражей порядка», но не в качестве одного из подозреваемых, а как свидетель. Злоумышленник был установлен, и помог добиться от него признательных показаний именно он. Жандармский капитан даже пожал фабриканту на прощание руку. Однако главную улику — записку, из-за которой Медников пустил себе пулю в лоб, полицейские так и не нашли, хотя с большим усердием обшарили весь вагон.

Последними вагон покинули санитары, которые пронесли по коридору носилки, на которых лежало накрытое с головой простыней тело несчастного репортера. Стоя в проходе, пассажиры через оконное стекло наблюдали, как, едва освещенные льющимся на них из вагона светом, мужички в застиранных медицинских халатах привычно закинули носилки в кузов крытого фургона, чтобы отвезти его в морг ближайшей больницы.

Вскоре поезд покинул станцию. Однако Сергею не хотелось возвращаться в купе, где еще витал дух погибшего журналиста. Ему неприятна была хищная веселость фабриканта, который отвел от себя опасность, утопив невиновного. Когда Ретондов сообщил попутчикам, что добился признаний от австрийца, все сделали вид, что не заметили его засученных рукавов и забрызганной кровью сорочки. Конечно, австриец был далеко не ангелом. Однако Сергею почему-то трудно было поверить в то, что это он провернул блестящую комбинацию с «рокировкой пистолетов». Его простоватая физиономия и крестьянские руки явно не были приспособлены для таких фокусов. Большую часть пути лжелетчик старался помалкивать или отвечал односложными фразами, видимо страшно боясь выдать себя. Профессиональный разведчик, на которого теперь шла охота, должен был чувствовать себя в любом обществе раскованно, как рыба в воде.

«Нет, австрияк в этой игре, скорее всего, человек случайный, — мысленно рассуждал Сергей. — Однако, как ни жестоко это звучит, но его арест и смерть Медникова упрощают мне задачу, ибо круг подозреваемых сильно сузился. Так кто же из моих оставшихся попутчиков внушает наибольшие подозрения? Первый, чья кандидатура приходит на ум, — это фабрикант. То, что он сумел выпутаться из скверной истории, подсунув жандармам австрийца, для меня лишь доказательство его удивительной изворотливости. Хороший шпион и должен быть таким. Но ведь он до сих пор так и не смог дать вразумительного ответа, как его пистолет оказался у журналиста. Не исключено также, что именно фабриканту раздосадованный чем-то курьер угрожал сдачей в контрразведку… Хотя если искомый агент Ретондов — то не совсем понятны его мотивы. Зачем ему идти на содержание к врагу, если в деньгах он не нуждается? Впрочем, кто из нас, находящихся в этом вагоне, видел настоящего Ретондова? Так. Кого еще, кроме фабриканта, можно зачислить в кандидаты в шпионы?»

Размышления Сапогова прервал робкий смех Сонечки, донесшийся из-за двери генеральского купе. Этот смех, прозвучавший всего через несколько часов после нелепой трагической гибели Медникова, показался Сергею кощунством. Он почувствовал, что срочно нуждается в совете напарника, и отправился на поиски Николая Дуракова.

Тамбурные площадки некоторых вагонов были открытыми. Обдувающий их ветер, казалось, только и ждал появления человека. Стоило распахнуть дверь вагона, как он радостно налетал и начинал играть с тобой. Так заскучавший в клетке детеныш могучего животного радуется при появлении дрессировщика, еще не умея рассчитать своих сил.

Сергей переходил из вагона в вагон по сильно раскачивающимся, узким мосточкам. Если оступишься, то в лучшем случае окажешься верхом на буфере, а в худшем — прямо под колесами или под насыпью во рву. Это немного напоминало прогулку над пропастью по подвесному мосту, когда есть перила, но важнее удержать баланс тела и духа. Лязгали и скрежетали железом вагонные сцепки. Однажды с ревом налетел, оглушив и ослепив яркими огнями, встречный поезд. Сергей и представить себе не мог, что всего через несколько часов ему предстоит гораздо более опасная прогулка «по краю пропасти»…

Глава 19

Сергей нашел ротмистра Дуракова в голове состава — в третьем вагоне от паровоза. Это был вагон для старших офицеров. Он был устаревшей конструкции с наполовину стеклянными дверями купе, через которые можно было видеть, что делают пассажиры.

Дураков развлекал разговором чопорного подполковника в пенсне, попутно азартно кокетничая с его спутницей — ухоженной дамой с умным живым лицом. Похоже, беседа с подполковником была необходимой данью, которую ловелас платил за удовольствие общения с его женой или любовницей. И надо сказать, что кое в чем ротмистр явно преуспел. Его собеседница хоть и старалась сохранить приличествующий строгий вид, но глаза ее оживленно блестели.

Было забавно наблюдать, как, забывшись, дама, начинает хихикать над очередной остротой собеседника, но тут же, спохватившись и прикрыв рот ручкой в перчатке, испуганно косится на своего партнера. Подполковник же сохранял вид невозмутимой статуи. Брови его над стеклами пенсне почти не двигались, а глаза постоянно имели презрительное выражение. Впрочем, ему и нельзя было улыбаться, ибо вознесенные хвосты его геометрически безукоризненных усищ были так идеально отмерены, что любое резкое движение лицевых мышц сразу бы нарушило их монументальную симметрию.

Когда Сергей вызвал напарника для разговора и Дураков вышел, затворив за собой дверь в купе, Сергей успел заметить, как оставшийся наедине со своей дамой усач что-то выговаривает ей краем рта, даже не глядя на нее — то ли от презрения, то ли ему мешал повернуться к спутнице слишком строго облегающий его длинную шею, жесткий стоячий воротник. Но женщина сразу как-то вся сникла и приняла виноватый, пришибленный вид.

Ротмистр же, похоже, не терял надежду на увлекательное любовное приключение. Стоя в коридоре, он украдкой поглядывал на временно оставленную женщину через стеклянную дверь. Впрочем, вскоре Сергей заметил, что ротмистр слушает его с нарастающим интересом. На некоторые подозрения напарника Дураков отчего-то отреагировал, как на пикантный анекдот:

— Насчет этого заводчика Ретондова, его, конечно, следует хорошенько прощупать. Что же касается госпожи Стешневой… О-ля-ля! Твоя версия, Серж, будто бы барышня сама придумала для журналиста задание, из-за которого бедняга пустил себе пулю в лоб, представляется мне очень аппетитной. Предприимчивые дамочки — моя страсть. Я их ням-ням, очень люблю!

Сергей поспешил оговориться:

— Софья Юрьевна — близкий мне в недавнем прошлом человек. И я все-таки надеюсь, что ошибаюсь в отношении ее. Но пока записку, из-за которой застрелился Медников, не нашли, хотя полицейские очень старательно обыскали купе и весь вагон… Поэтому вот уже несколько часов меня преследует навязчивая мысль: «А существовала ли вообще эта записка?» Данное подозрение не дает мне покоя.

Дураков задал Сергею несколько вопросов, уточняя, как именно проходила злополучная игра в фанты, после чего согласился, что, учитывая невозможность заранее предсказать, кому достанется тот или иной фант, именно ведущая имела наилучшую возможность роковым образом повлиять на ход событий:

— Ты говоришь: никто не проверял фанты, которые зачитывала твоя знакомая? Хм… Тогда тебе повезло.

На лице Дуракова снова появилось кошачье выражение, с которым он только что пытался флиртовать с симпатичной пассажиркой на глазах ее мужа.

— Противник-женщина — что может быть прекрасней! — мечтательно произнес он. — Тем более ты прежде был с ней близок. Значит, должен знать ее слабые места, на которые стоит воздействовать.

Дураков пояснил, что рад такому повороту, так как его удручали последние установки, которые он получил от начальства. Оказывается, в руководстве контрразведки с некоторых пор стали подозревать в шпионаже… самого курьера, которому доверили везти секретные документы в царскую ставку. Сергей был поражен.

— Разве такое возможно?! — изумленно спросил Сапогов, который, как и многие окопники, жил святой верой в то, что бардак на войне допустим на уровне не выше полкового, а в штабах должен царить абсолютный порядок.

— У нас в России все возможно! — без особых эмоций пояснил Дураков. — Когда наше начальство по какой-то неизвестной мне причине вдруг решило выяснить, кто конкретно распорядился доверить именно этому штабному офицеру везти в ставку царя особо секретные документы, то оказалось, что установить это доподлинно невозможно. Соответствующий документ исчез… Офицер, которому вначале хотели поручить столь ответственное задание, в последний момент отравился трактирной котлетой. Ему быстро нашли на замену другого гонца, который состоит в службе фельдъегерской связи всего без году неделя.

Злая ирония зазвучала в голосе Дуракова:

— Могу себе представить, как каждый из начальников, испугавшись, как бы чего не вышло, кивает головой на соседа: «Это, мол, была не моя, а его идея, а я лишь с нею согласился!»

После того как недавно был арестован по подозрению в связи с австрийской разведкой сам военный министр Сухомлинов, а с ним еще несколько генералов и полковников Генерального штаба, никто больше не желал за кого-то ручаться.

— Конечно, не обязательно, что искомая нами «крыса» — этот поручик, — пояснил Дураков. — Но тебе, Серж, следует знать, что с этой минуты курьер тоже на подозрении. Хотя его я бы все-таки поставил на третье место после фабриканта и твоей бывшей приятельницы.

Тут Дураков снова оживился, призывая и товарища во всем видеть свои положительные стороны:

— Ну согласись же, Серж, что разоблачать красивую молодую барышню — все же гораздо более увлекательное занятие, чем с рентгеновской проницательностью пытаться увидеть истинную внутреннюю сущность подозреваемых мужчин!

Сергею не нравился игривый тон напарника.

— Я подчеркиваю, что вина Софьи Юрьевны еще не доказана. Но даже если выяснится, что она имеет отношение к гибели Медникова, то я уверен, что с ее стороны это было непреднамеренное действие. Либо же имела место роковая ошибка. Я полагаю, нам следует попытаться установить того, кто обманом использовал Софью Юрьевну в своей игре как слепое орудие.

— А почему это ты так уверен, что ее использовали? — скептически скрестил руки на груди Дураков.

— Но кто-то же подменил пистолеты! Я знаю госпожу Стешневу, она не могла…

— Только не говори мне, что можешь за нее поручиться, — неодобрительно перебил Сергея Дураков. — Твоя бывшая знакомая давно вышла из наивного гимназического возраста и должна отвечать за свои поступки…

Стремительный в делах и мыслях, ротмистр вдруг вскинул руку, словно останавливая посетившую его идею:

— А знаешь что! Я сам поговорю с ней. Тебе это и в самом деле не очень удобно, учитывая ваше старинное знакомство. Ты только вызови ее под каким-нибудь предлогом туда, где нам не смогут помешать. И я в два счета «расколю» этот орешек! Она молода и вряд ли обладает достаточным опытом и самообладанием. Женщины вообще существа ажурные и чувствительные. Грубость, а тем более хамство действуют на них, как удар тока, вызывая оцепенение. Начинаются слезы, истерика, но в конечном итоге ты всегда вытаскиваешь из них всю правду. Важно только сразу обескуражить жертву, потрясти ее, пресечь любые попытки дать отпор.

— Вот этого я тебе не позволю, Николя! — возмутился Сергей. — Она приличная девушка из хорошей семьи, а не безбилетная проститутка.[18]

— Тогда сделай это сам! — жестко потребовал контрразведчик. — Встретимся снова ровно в одиннадцать. Я буду ждать в седьмом вагоне. И учти: что бы твоя знакомая тебе ни ответила, мне важно знать ее реакцию на твои вопросы. Поэтому не только слушай, но и анализируй!

На обратном пути Сергей лицом к лицу столкнулся с Ретондовым. Их встреча произошла между предпоследним и последним вагонами. Фабрикант курил на открытой площадке салон-вагона. Сергей остановился в нерешительности. Ему предстояло пройти по качающимся мосткам, но он не решался сделать это, пока рядом находился человек, который вполне мог оказаться врагом. Этому здоровяку ничего не стоило неожиданным ударом сбросить Сергея прямо под колеса.

Фабрикант почувствовал затруднение Сапогова и сделал шаг к нему навстречу, встав в еще более угрожающую позицию. На его лице появилась самодовольная ухмылка.

— Боитесь меня? — насмешливо поинтересовался он. — Значит, все-таки не верите в мою невиновность. Хм. Странно. Ну зачем, скажите на милость, мне было подстраивать смерть этого пустозвона Медникова? Ведь он для меня ноль, микроб! Я таких, как он, продажных писак — пачками нанимаю, когда мне нужно протащить через газеты определенную идею. Все они шавки, готовые за подачку любому служить!

Глаза фабриканта исследовали Сергея, они препарировали его. Сапогов вытащил из кармана маленький браунинг, который ему дал начальник контрразведки, и решительно шагнул на качающиеся мостки. И фабриканту пришлось посторониться, уступая Сергею дорогу.

Глава 20

Сергей нашел Соню в салоне. В отсутствие Сапогова вся компания переместилась из генеральского купе в просторную, великолепно обставленную гостиную-салон. Не было только Князевой, которая принимала ванну.

Доктор с курьером играли в шахматы, а фабрикант и «кавалер» следили за их игрой. Попутно мужчины обсуждали произошедшее недавно, вооруженное восстание ирландцев против англичан, целью которого была попытка островитян отделиться от метрополии.

Предметом обсуждения был вопрос: как это событие может отразиться на боеспособности союзника России по войне.

— Конечно, без немцев тут не обошлось, — рассуждал доктор. — Лидер мятежников Джеймс Конноли наверняка получил из Берлина крупную сумму на вооружение своих сторонников.

— Я слышал, германцы и наших социалистов поддерживают деньгами, — вспомнил «кавалер».

Фабрикант озвучил общую озабоченность:

— Теперь англичанам наверняка придется снимать с западного фронта боеспособные части для борьбы с повстанцами. Это неминуемо отразится на положении дел на Восточном фронте.

Соне было скучно слушать разговоры о политике, поэтому она читала французский роман.

Сергей опустился в удобное кресло возле кадки с пальмой. К нему тут же подошел официант и осведомился, не желает ли он что-нибудь выпить?

Сергей попросил кофе и стал размышлять, как бы ему вызвать Соню для откровенного разговора. Но тут доктор обратился к партнеру по шахматам с неожиданной репликой:

— Странно. Но в прошлый раз мне показалось, что печать на замке вашего портфеля повреждена или даже сломана. А теперь она как будто вновь в целости. Вы не позволите мне осмотреть ее вблизи?

Курьер схватил свой портфель и поднялся с кресла.

— Полагаю, что наша шахматная партия, доктор, не имеет перспектив и доигрывать ее нет смысла. Поэтому предлагаю ничью.

— Я так не думаю, — не согласился с курьером доктор. — У вас хорошие шансы на победу.

— Но у меня разболелась голова, я собираюсь лечь спать.

Доктор достал увеличительное стекло.

— И все же позвольте мне прежде взглянуть на печать. Мне хочется убедиться, что я не ошибся. А от головы я дам вам верное лекарство.

Курьеру пришлось ответить доктору достаточно жестко:

— Приберегите ваше лекарство для других. Вы же служите в армии, хотя и не имеете офицерского чина. Неужели я должен объяснять вам суть понятия «военная тайна»?!

Но я же не прошу вас показывать мне то, что находится внутри вашего чемодана! Меня, как заядлого филателиста, интересуют только печати и штампы.

Курьер взорвался:

— Нет, вы все-таки, видимо, не понимаете! То, что я везу, имеет статус неприкосновенного военного имущества. Любой признак вскрытия секретной почты приравнивается к преступлению, виновный подлежит отдаче под суд трибунала.

— Право, стоит ли так кипятиться из-за ерунды, поручик, — примирительно сказал доктор. — Не хотите показывать и не надо.

Но курьер сурово предупредил:

— Учтите, я имею право застрелить любого, кто попытается взять портфель. Никто не должен даже прикасаться к портфелю, кроме меня.

— Выходит, вы только для прекрасной Сонечки сделали исключение, когда доверили ей чемоданчик во время выяснения отношений с господином Ретондовым, — язвительно усмехнулся «кавалер».

Доктор вспомнил:

— Да, да! Кстати, именно после того, как вы взяли у Сонечки портфель, я случайно заметил, что печать на его замочке сломана.

Теперь возмутилась Соня:

— Как вам не совестно говорить такое! На что вы намекаете?!

— Нет, я не хотел вас обидеть. — Светлые глаза доктора смотрели на девушку с приветливым прямодушием. — В моем лице вы видите друга. Я прекрасно понимаю, что все могло произойти случайно: печать могла быть сделана неправильно, или использован сургуч плохого качества.

Доктор вновь обратился к курьеру:

— Вы напрасно нас опасаетесь. Если с вами произошло несчастье, то вам могут понадобиться люди, которые подтвердят отсутствие в ваших действиях злого умысла. А вы почему-то не доверяете нам.

Курьер огрызнулся:

— Может, господин доктор, вам заодно потребовалось проверить и мой пульс, дабы удостовериться, что я не открывал портфель с целью предложить арестованному австрийцу купить у меня военные тайны по сходной цене.

— Напрасно вы так, голубчик, — обиделся доктор. — Поверьте, я искренне хотел вам помочь.

— Зря беспокоитесь. Если бы печать действительно была сломана, никакие свидетели мне бы не помогли.

— Что же такого таинственного вы везете? — в шутку поинтересовался у поручика-курьера «кавалер».

— Гонцам этого знать не положено, — наставительно пояснил «кавалеру» фабрикант.

Но курьер ответил «кавалеру»:

— Миллион! А может, и пять. Я не в курсе нынешних цен на алмазы. Дело в том, что помимо всяких карт и писем в портфеле находятся несколько крупных южноафриканских алмазов. Недавно был найден австрийский аэроплан. На сиденье пилота все еще торчал скелет, а в кармане его полуистлевшей куртки солдаты обнаружили горсть драгоценных камней. Они достались одному генералу, который решил отправить часть трофеев курьерской почтой брату, служащему в ставке царя.

— Неужели? — недоверчиво облизнул вмиг пересохшие губы «кавалер», глаза его алчно загорелись.

— Прямо приключенческий роман! — недоверчиво усмехнулся промышленник.

Казалось, шутка курьера полностью разрядила ситуацию. Но стоило ему покинуть салон, как доктор обиженно произнес:

— Вам не кажется, господа, что он просто сбежал. Не понимаю, как можно таким людям доверять перевозить важные военные секреты. Будь моя воля, я бы отнял у него портфель и поручил его заботам более надежного человека.

— Вы имеете в виду себя? — неприязненно усмехнулся «кавалер».

— А почему вы язвите? — возмутился доктор. — Я уважаемый в обществе человек с развитым чувством долга.

— Не обижайтесь, — неожиданно поддержал «кавалера» фабрикант. — Просто у каждого из нас наверняка припрятан свой скелет в шкафу.

— Что вы хотите сказать? Уверяю вас: борода у меня не накладная и под штанами я не ношу кальсоны на штрипках на австрийский манер.

— Тем не менее вы обманули нас, когда назвались невропатологом, — глядя доктору прямо в глаза, заявил «кавалер». — Я слышал, как вы признались в этом Князевой. Вы так интересно рассказывали Варваре Дмитриевне про африканских колдунов, которые с помощью разных обрядов заставляют совершивших преступление соплеменников во всем сознаваться, что я вас просто заслушался. Но по вашему собственному признанию, все эти сведения вы вычитали в книгах и решили, пользуясь случаем, испытать шаманские обряды на нас.

— Да это был обман, — пришлось сознаться доктору. — Но обман во благо! Я действительно никогда раньше не диагностировал по пульсу и вообще не занимался ничем подобным. У меня другая медицинская специализация. Но я знаю, что творит вера. Раньше это была слепая вера в могущество колдуна, в справедливых, но и беспощадных по отношению к грешникам духов. Сегодня же люди больше верят во всесилие науки. И в конечном итоге важно то, что именно благодаря мне удалось изобличить преступника.

— Надо бы на вас тоже попробовать подобные методы, — мстительно предложила Сонечка. — Я читала, что если подозреваемому дать подержать во рту немного риса и крупа останется сухой, значит, человек виновен, ибо в момент сильного волнения во рту у него все пересохнет. Не желаете ли пройти процедуру?

Оказалось, что и у фабриканта имеется кое-какой компромат на благообразного старика:

— Не хотел говорить, но коль пошел такой разбор… Одним словом, не держите на меня зла, господин доктор, но я тоже кое-что слышал. Когда поблизости никого не было, вы по-немецки расспрашивали австрийца, кто он, да откуда. А он восхищался вашим великолепным венским произношением и даже назвал вас «Герр оберст».[19]

«Кавалер» дурашливо хохотнул:

— Вот и попались, господин шпион! Вы совершили непоправимую ошибку, не приняв в расчет здешние тонкие перегородки. Тут трудно что-то сохранить в секрете.

Все, кроме оставшейся очень серьезной Сони, снисходительно заулыбались, хотя шутка и получилась грубоватой.

Доктор же чувствовал себя оскорбленным.

— Вы зарвались, сударь! Подобные казарменные шутки допустимы между молодцами вроде вас, — сердито заявил он сконфузившемуся «кавалеру». — А я вам не мальчишка-однолеток! Считаю невозможным продолжать разговор в столь возмутительном духе!

Сердитой походкой доктор покинул салон.

Некоторое время все смущенно молчали.

— Старик сам виноват, — заговорил, оправдываясь, «кавалер». — Нечего было цепляться к печати на курьерском портфеле. В конце концов он сам своими шутовскими предсказаниями и «сеансами научной магии» сделал из себя всеобщее посмешище. А теперь ему почему-то вдруг захотелось на нас обидеться!

— И все-таки мы не должны были набрасываться на него, — с досадой в первую очередь на саму себя порывисто поднялась со своего места Соня. — Мне стыдно, господа, за всех нас.

Девушка выбежала из салона. Сергей почувствовал, что наступает благоприятный момент для решительного объяснения с Соней…

Глава 21

Сергей догнал Сонечку возле генеральского купе. Кроме них, в коридоре никого не было. Тяжелые бархатные гардины на окнах были плотно задернуты, видимо в целях светомаскировки от вражеских аэропланов. Хотя трудно было поверить, что неприятельские бомбардировщики могут пиратствовать так далеко от линии фронта.

Сапогов внутренне приготовился напрямик сказать бывшей подруге о своих подозрениях и потребовать объяснений. Когда он подошел к ней вплотную, вагон подпрыгнул на рельсовом стыке, и девушка качнулась к нему навстречу. Сергей машинально протянул к Соне руки, чтобы поддержать ее. Она истолковала этот жест по-своему и вдруг доверчиво прижалась к его груди. Запах ее волос взбудоражил его сознание и разбудил старые воспоминания.

— А помнишь, как мы танцевали под дождем прямо на улице и прохожие приветливо улыбались нам?

— Конечно. Я даже мысленно слышу музыку, под которую мы танцевали.

— Представь себе — я тоже.

Сергей стал тихо напевать старинный вальс. Не сговариваясь, они начали танцевать. Доносящийся из-за перегородки купе шум воды им ничуть не мешал — Князева все еще принимала ванну.

— Мне показалось, ты хотел о чем-то поговорить со мной? — Сонечка сама завела разговор, ради которого Сергей догнал ее. — После ужасного происшествия с этим молодым журналистом ты смотришь на меня колким взглядом и сразу отводишь глаза, когда я это замечаю.

Мужчины всегда недооценивают женщин! Сергей понял это теперь совершенно отчетливо. Оказывается, она давно почувствовала его подозрения на свой счет и была готова к объяснению!

— Скажи мне, но только правду: ты действительно видела записку, из-за которой Медников застрелился? Или записки не было?

Сергей с нетерпением ждал, когда подруга скажет, что не виновна, и снимет камень с его души. Он решил, что этого ему будет достаточно: «Пусть она только произнесет: „Была записка“, и я беззаговорочно поверю ей на слово, и далее буду защищать ее перед любым судом».

Но Сонечка не спешила с ответом. Сергей вдруг почувствовал, что ей действительно есть что скрывать. Кажется, оправдывались самые худшие его подозрения. Для Сергея это означало, что он должен передать Соню в руки контрразведки.

Сергей подавленно пробормотал:

— Ты молчишь. Значит, не хочешь мне врать.

— Ты же знаешь, что я всегда стараюсь говорить только правду.

Сонечка отстранилась от мужчины, чтобы заглянуть ему в глаза. Бледные лепестки ее губ произносили слова, от которых веяло раскаленным железом добровольно принятой на себя суровой клятвы.

— Правда — священное оружие справедливости или же слепой осколок, разящий любого, кто окажется на его пути. Она может ранить и даже убить. Страшнее всего, если кто-то погибнет из-за твоей ошибки. Поэтому прежде чем ответить тебе, я должна сама во всем разобраться. Я больше не хочу, чтобы по моей вине чья-то жизнь подвергалась опасности.

Тут ее внимание привлекло нечто происходящее у них над головой.

— Слышишь?

Соня приложила палец к своим губам и указала взглядом на потолок.

Сквозь стук колес и поскрипывание деревянной вагонной обшивки Сергей действительно услышал звук, напоминающий чьи-то шаги по металлической крыше вагона.

— Кажется, я кое-что забыл в салоне, — притворился, что внезапно вспомнил, Сергей.

— Не делай этого! — сразу догадалась, о чем он думает, Соня. — У тебя взгляд безумца. Ведь это глупо.

Решение рискнуть головой было спонтанным. Не оглядываясь и не давая себе времени на раздумье, мужчина бросился по узкому проходу в сторону тамбура. Если бы он «включил голову», то идея лезть на крышу мчащегося на полном ходу поезда и в самом деле показалось бы ему идиотской затеей. Поэтому Сергей спешил, прекрасно зная, что когда заговорит вкрадчивый гнусавый голос собственного благоразумия, заставить себя покинуть теплый уютный вагон станет очень трудно.

Быстро пробежав по мягко пружинящей, ковровой дорожке, он замер возле служебного купе, где напевающий проводник стелил себе постель. Выждав момент, когда вагонный служитель отвернулся, Сергей проскользнул мимо него, вышел на открытую площадку и стал подниматься по лестнице на крышу. Ночь стояла ясная, синеватый лунный свет прекрасно освещал все вокруг, небо искрилось звездами и напоминало сказочные декорации.

Оказавшись наверху, Сергей почти сразу увидел на противоположной стороне, усеянной грибами вентиляционных столбиков крыши вагона, темный человеческий силуэт. Сопротивляясь сильному потоку встречного ветра, неизвестный стоял опасно близко к краю. Нагнувшись, он заглядывал куда-то вниз, словно наблюдая за кем-то или собираясь залезть в чье-то окно. Он был похож на тень в своей черной одежде. Костюм, в который он был облачен, не стеснял его движений и вместе с тем скрывал очертания фигуры. На голове его было некое подобие глухого капюшона остроконечной формы, в который была закутана вся голова, открытой оставалась только верхняя часть лица. Это была идеальная одежда для шпиона, действующего под покровом ночи.

Сергей стал подниматься на ноги, сопротивляясь сильному встречному потоку воздуха. Выпрямившись по весь рост, он крикнул неизвестному:

— Эй, что вам здесь нужно?

И направился в сторону любителя рискованных ночных прогулок, попутно доставая пистолет.

От неожиданности неизвестный акробат едва не свалился с крыши. Резко оглянувшись, он покачнулся, лишь чудом сумев сохранить баланс. И тут же бросился наутек, перепрыгнув с вагона на вагон.

— Стой, буду стрелять! — предупредил Сергей, тоже разбегаясь для прыжка.

Человек впереди обернулся, присел, и Сапогов увидел яркую вспышку. Из-за грохота колес и свиста ветра он не услышал звука выстрела, но инстинкт фронтовика заставил его немедленно распластаться на крыше. Наверное, с минуту Сергей лежал за вентиляционной трубой с круглой остроконечной крышкой, не поднимая головы.

Затем он осторожно выглянул из-за своего укрытия и увидел быстро удаляющуюся фигуру неизвестного. Надо было отдать ему должное — он передвигался с обезьяньей ловкостью по покатым качающимся крышам вагонов. За короткое время неизвестный пробежал почти половину состава. Похоже, этот человек был из той породы авантюристов и конкистадоров, которых природа создает по особому заказу, отпуская на них лучший материал: звериную находчивость, великолепный глазомер и чувство равновесия профессионального акробата; великое шестое чувство — чувство темпа, столь понимаемое и чтимое артистами цирка; холодное самообладание наряду с почти безумной отвагой.

Сергей подумал, что вряд ли он сможет нагнать ловкача на скользкой крыше. И в этот момент, когда ему в голову пришла эта мысль, человек впереди неожиданно развернулся и побежал обратно. Несколько секунд Сергей не мог поверить, что это действительно произошло.

Линия вагонов начала изгибаться вправо. Из-за холмов показалась станция. И тут Сапогов увидел впереди нечто такое, что заставило его остолбенеть, раскрыв рот от изумления…

Глава 22

Впереди в небе висело что-то огромное и продолговатое. Германский цеппелин! Сооружение было таких циклопических размеров, что показалось Сапогову величиной с линейный корабль. Каким-то образом небесный линкор незамеченным преодолел почти четыреста верст от линии фронта и внезапно возник из мрака над далекой тыловой станцией.

Его появление было удивительно тихим. «Молчаливый убийца подкрадывался к жертве на мягких лапах». Никто на земле не обратил внимания на тихий протяжный гул, едва различимый за шелестом на ветру молодой майской листвы. Бесшумное появление невиданной прежде военной громадины над головами у находящихся на станции людей вызвало всеобщую панику. Солдаты нескольких зенитных расчетов вместо того, чтобы поспешить к своим орудиям, едва выскочив из казармы, сразу присоединились к толпе, бегущей в сторону ближайшего леса.

Только тот, кто никогда не оказывался в подобной ситуации, мог сочинить залихватский стишок про германский дирижабль для популярного лубка:

Немец рыжий и шершавый

разлетался над Варшавой,

Да казак Данила Дикий

Продырявил его пикой.

И ему жена Полина

Шьет штаны из Цеппелина.

Реальный дирижабль казался «бичом божьим», явившимся в небе, чтобы сотнями карать грешников. Из-под серого брюха небесного циклопа протянулись вниз два желтых луча. Они стали обшаривать территорию станции. Началась бомбардировка. В первые же минуты вспыхнули несколько зданий, обрушилась от прямого попадания авиабомбы водонапорная башня, взорвалась стоящая на запасных путях цистерна с чем-то горючим. Пламя быстро перекинулось на стоящие рядом теплушки.

С крыши вагона Сергею все было прекрасно видно. И он не мог понять: почему находящиеся в паровозе машинисты продолжают вести поезд навстречу верной гибели! Но вот с большим опозданием состав начал останавливаться. От резкого торможения Сапогов едва не слетел с крыши, и лишь чудом удержался, успев крепко обнять вентиляционный столбик-«гриб».

В следующую секунду Сергей заметил, как с дирижабля при помощи длинной стартово-причальной фермы запустили аэроплан. Таким же образом от цеппеллина отделился еще один крылатый аппарат. Обе машины немедленно взяли курс на пытающийся избежать попадания в ловушку поезд.

Черный человек, ради которого Сергей оказался на крыше, во все лопатки улепетывал от приближающейся крылатой смерти. И он бежал прямо на Сергея! Расстояние между ними стремительно сокращалось. Еще три-пять секунд, и тайна этого человека будет раскрыта. Но внезапно яркий свет ослепил Сапогова. Это было похоже на резкий удар по глазам. Инстинктивно Сергей прикрыл лицо рукой и зажмурился. Когда же луч прожектора ушел в сторону, Сапогов обнаружил, что крыша опустела. Зато аэропланы находились теперь совсем близко.

Сапогов понимал, что ему тоже необходимо спасаться от них, но его ноги словно приросли к крыше. Вместо того чтобы бежать, он завороженно следил за приближающимися крылатыми машинами.

В считаные минуты самолеты достигли поезда и низко понеслись над ним, строча из пулеметов и кидая бомбы. Крупнокалиберные пули и осколки прошивали крыши и борта вагонов, убивая и калеча спящих пассажиров, превращая все в опилки, труху, кровавое мясо.

Сергей упал на живот и схватился за трубу. Однако, не долетев до последнего вагона, аэропланы взмыли вверх и стали разворачиваться для новой атаки. Поезд остановился.

Сергей подбежал к тому месту, где до своего необъяснимого исчезновения находился черный человек; лег на живот, подполз к краю крыши и свесился с нее, пытаясь понять, куда тот делся. Форточка в одном окне оказалась открытой. Чье это купе, пока понять было трудно, ибо после воздушного нападения во всем вагоне погас свет. Сергей спустился с крыши и пролез в форточку. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Поэтому двигаться приходилось на ощупь. Сергей давно так не нервничал. На протяжении последних двух лет он побывал в стольких передрягах, что напугать его стало не так-то просто. Но теперь чувство страха овладело им с довоенной силой. Он замер. И вдруг что-то зашуршало! Если бы он только мог разглядеть! Но глаза не успели привыкнуть к мраку. «Если тот, кого я ищу, все еще здесь, то он может чувствовать себя полным хозяином положения, — думал Сергей, в любой момент ожидая нападения. — Глупая мышка сама идет в лапы притаившемуся в темноте черному коту».

Вдруг он споткнулся и повалился грудью на какой-то длинный продолговатый ящик. Ощупав его, Сергей понял, что находится на крышке гроба! Ощущение было жуткое, словно внезапно провалился в тайный склеп. Из-за стеклышка в крышке гроба на Сапогова глядело лицо мертвеца с темными тенями возле глаз, синеватыми пятнами на лбу и щеках и провалом возле губ…

Выбравшись из купе, Сапогов пробежал по коридору вдоль распахнутых дверей пассажирских купе. Они были пусты. Пассажиры теперь искали спасения от аэропланов в поле.

Спрыгнув с подножки вагона, Сергей первым делом проверил: не укрылся ли преследуемый им тип под ближайшими вагонами. В это время вновь стал слышен рев пикирующих самолетов и треск пулеметов.

Выполнив второй штурмовой заход на поезд, аэропланы ушли обратно в сторону станции. Там они разделились. Один самолет стал кружить над постройками и путями, расстреливая остатки боезапаса, другой же пропал из виду.

Между тем уцелевшие пассажиры понемногу приходили в себя. Пока одни занимались убитыми и ранеными, другие наблюдали за продолжающимся разрушением станции. На лицах многих было написано эгоистичное упоение собственным спасением. Только один офицер с перевязанной головой не обращал никакого внимания на приковавшее всеобщее внимание зрелище. Сидя на насыпи с невозмутимым видом, он пускал едва заметные на ветру струйки дыма и глядел в противоположную сторону — было непонятно, то ли ему уже много раз приходилось видеть аэропланы и цеппелины в действии, то ли он обнаружил нечто гораздо более интересное. Сергей поискал взглядом в одном с ним направлении и вдруг заметил маленькую угольно-черную фигурку, которая вскоре скрылась в небольшом лесочке.

Погоня немедленно возобновилась. Достигнув леса, Сапогов некоторое время брел наугад, пока не вышел на довольно большую поляну. На противоположной стороне сплошным толстым ковром у земли лежал слой молочно-белого тумана. Видимо, где-то за лесом находилась река или озеро. Преследуемый Сергеем человек стоял слева в начале поляны. В одной руке он держал небольшой фонарик, которым делал загадочные круговые движения. Послышался гул приближающегося самолета. Сергей догадался, что стоит на краю тайного аэродрома. Это означало, что появление цеппелина на здешней станции вовсе не случайность, а часть хорошо спланированного вражеской разведкой плана. И ставки в этой игре действительно чрезвычайно высоки, если задействовались такие средства!

Низколетящий самолет возник внезапно, он выскочил из-за верхушек деревьев и стал снижаться. Вскоре его колеса едва не задевали землю. Человек в черном уже бежал к центру поляны. Сидящий в открытой задней кабине аэроплана летчик выбросил наружу стремянку, по которой агент должен был быстро забраться внутрь. Погрузка шпиона и последующий взлет должны были занять очень короткое время. И только внезапное появление Сергея нарушило блестящий финал гениально задуманной и почти осуществленной операции.

Понимая, что враг вот-вот ускользнет, Сапогов начал стрелять в него из пистолета. Несколько пуль предназначались и летчикам вражеской машины. И хотя вряд ли Сергей попал в них, однако само его внезапное появление произвело на экипаж самолета крайне сильное впечатление. Похоже, летчики решили, что попали в засаду и поляна окружена многочисленными войсками. Пилот в задней кабине стал безостановочно строчить во все стороны из пулемета по мерещащимся ему русским солдатам, а сидящий за штурвалом командир немедленно взял штурвал на себя. Не желая жертвовать собой ради выполнения задания, летчики быстро набирали высоту, более не думая о брошенном ими агенте.

Впрочем, шпион был достаточно ловок, чтобы самостоятельно позаботиться о себе. Когда стало ясно, что ему не улететь, он стремглав бросился в лес. Сергей побежал за ним, но вскоре потерял его. Скорее всего, беглец затаился, чтобы преследователь прошел мимо.

Глава 23

На обратном пути к поезду Сапогов заметил кого-то в глубоком темном овраге. Сергей все еще не терял надежды настигнуть своего недавнего противника, поэтому вновь почувствовал прилив сильного волнения. Со всей осторожностью Сапогов приблизился к неизвестному со спины и внезапно для того зажег фонарик.

Перед Сергеем был «кавалер». Вид у него был такой, словно его застали на месте преступления. Посветив вокруг себя фонариком, Сергей увидел лежащие на земле мешковатые черные штаны и куртку с капюшоном. Свежие пятна крови на сброшенной шпионской одежде были почти незаметны.

Сергей внимательно посмотрел в глаза «кавалера» и увидел в них беспокойство.

В то время как сыщик решал, как ему поступить в создавшейся ситуации, на краю оврага появился доктор.

— Там курьер и Сонечка, — расстроенно махнул рукой старик.

Сердце Сергея сжалось от тревожного предчувствия. По виду доктора он понял, что со Стешневой случилось что-то очень нехорошее.

Тела девушки и поручика лежали рядом в небольшой ложбинке — всего в пятидесяти шагах от оврага, в котором Сергей повстречал «кавалера». Видимо, здесь они пережидали налет аэропланов. Убитых обнаружили артиллерийские офицеры из соседнего вагона, которые, естественно, приписали эти смерти летчикам. Между тем не надо было быть экспертом-криминалистом, чтобы усомниться в этом. Сапогову не однажды приходилось участвовать в ближнем бою, так что он мог отличить раны, полученные от выстрелов в упор, от тех, что наносились издали.

Поручик и Соня несомненно были застрелены с близкого расстояния. Голова курьера была залита кровью. Пуля разворотила ему затылок. Девушка была убита несколькими выстрелами в грудь, в область сердца. Глаза Сони были открыты. Она выглядела как живая. По характеру ранений можно было точно определить, что орудием убийства был не крупнокалиберный авиационный пулемет, а пистолет или револьвер.

Когда Сапогов это понял, он грубо схватил «кавалера» за плечо, оттащил его в сторону и потребовал, чтобы тот показал свой наган. Понюхав ствол оружия, Сергей определил, что из него недавно стреляли.

— Я стрелял по самолетам, — нервно заверил потемневшего лицом Сапогова «кавалер».

Тут вновь подошел доктор. Словно дохлую кошку, он держал за край широко распоротый, рыжий курьерский портфель.

— Я нашел его рядом с оврагом. — Доктор указал на то место, где Сергей повстречал «кавалера». — Рядом были разбросаны какие-то бумаги.

— Печать на замке и в самом деле цела и, скорее всего, никогда не была повреждена, — разглядывая находку, удрученно признал доктор. — Выходит, я напрасно обидел благородного молодого человека подозрением. Как все это нелепо! Непоправимо!

Доктор выглядел крайне подавленным. Сгорбившись, он подошел к телу погибшего курьера и осторожно положил забрызганный кровью портфель рядом с ним.

К этому времени налет закончился. Приняв на борт аэропланы, цеппелин растворился в ночи. После грохота близкой канонады вдруг стало неестественно тихо. Тяжелораненых их товарищи унесли в сторону находящегося поблизости городка, где должна была быть какая-нибудь больничка. Выжившие пассажиры расходились по вагонам и ложились спать. Убитых до утра просто сложили в ряд возле насыпи и накрыли брезентом. Туда же перенесли погибшего курьера. Сергей решил, что не позволит похоронить Соню на местном кладбище, как других пассажиров, а сам отвезет ее родным в Петербург. Он перенес тело девушки в вагон. А потом вернулся, чтобы закончить с «кавалером».

— Вам придется показать, что у вас в карманах, — мрачно глядя на «кавалера», потребовал Сергей.

— Что за бред! — возмутился тот. — Разве вы служите в полиции?

Но присутствующий при разговоре доктор мягко поддержал это требование:

— Вы не должны обижаться. Обстоятельства вынуждают нас так поступать. Ну же! Снимите с себя подозрения. И об этом случае никто не узнает.

Нехотя «кавалер» стал доставать из карманов офицерское удостоверение, какой-то пропуск, театральные билеты с оторванными корешками, портсигар, зажигалку, колоду карт, носовой платок, связку ключей, пачку порнографических открыток, стянутых резинкой, маленький кошелек, в котором находились несколько ассигнаций и горсть монет.

Все вещи он аккуратно складывал на траве.

— Надеюсь, этого вам довольно? — с ледяным презрением спросил Сергея «кавалер».

Сапогов обратил внимание на небольшой, небрежно свернутый листок, случайно выпавший из кармана подозреваемого, когда он доставал носовой платок. Он поднял его, быстро пробежал глазами и отдал доктору. Это было письмо, относящееся к разряду личной переписки. Офицер штаба Брусилова обращался к своему приятелю в таком же чине, служащему в ставке царя, с просьбой об отсрочке выплаты крупного долга. При этом он как бы в шутку очень тонко намекал на некую известную ему скандальную ситуацию, в которой замешана супруга кредитора. Это очень напоминало угрозу в адрес нетерпеливого приятеля, что если он не согласится еще подождать с выплатой долга, то ему не поздоровится. Письмо было написано на тонкой хорошей бумаге.

— Откуда у вас это письмо? — потребовал объяснений Сергей.

«Кавалер» смутился, не зная, как объяснить нахождение в его кармане чужого письма без конверта. После некоторого колебания он признался:

— Я нашел его и решил сам передать адресату. Я знаком с этим человеком.

— Похоже, письмо из курьерского портфеля, — догадался доктор. — Видимо, его автор служит по секретной части и посчитал, что со штабным гонцом его послание дойдет быстрее и избежит цензуры, потому сунул свой конверт в портфель с секретными картами. Он не хотел доверять свои интимные дела обычной военной почте. Это ясно, как божий день! Конечно, это форменное безобразие, что такие, с позволения сказать, «депеши» оказываются в одном портфеле со штабной перепиской. Однако полагаю, подобные нарушения не являются чем-то из разряда сенсаций. Покажите мне идеальное учреждение, где бы все делалось строго по артикулам, и покажите мне безупречного офицера, неукоснительно соблюдающего все правила! Если вам это удастся, я вынужден буду признать, что прожил жизнь напрасно, ибо дожил до своих седин, ни в чем толком не разобравшись.

Желая подбодрить приунывшего «кавалера», доктор даже похвалил его:

— Полагаю, молодой человек поступил правильно, что подобрал письмо. Надо воздать ему должное и собрать остальные документы, чтобы ничего не пропало.

— Подождите. Это еще успеется, — остановил старика Сапогов, не спуская недоверчивых глаз с собеседника.

— А разве письмо находилось не в конверте? Или же вы его распечатали?

«Кавалер» понял, что ему не вывернуться, и сдался:

— Хорошо. Я расскажу вам всю правду. Прошу вас на этот раз поверить мне. Я искал укрытие от аэропланов, которые могли вернуться, и случайно наткнулся на разрезанный чемоданчик. Рядом с ним по траве и в кустах были разбросаны бумаги. Мне показалось это знаком смилостивившейся надо мной судьбы. Я сразу вспомнил рассказ курьера о мешочке с алмазами, который якобы находится у него в портфеле, и в голове у меня будто помутилось от желания завладеть ими.

Я раскаиваюсь в своем поступке, — жестом искренности приложил руку к сердцу «кавалер». — Но проклятые долги довели меня до крайности! Если в ближайшие месяцы я не расплачусь со своими кредиторами, то мне остается лишь застрелиться. Я стал искать заветный мешочек с камешками, но так и не нашел его. Случайно мне на глаза попалось это письмо. Я вскрыл конверт, прочитал его и решил, что оно может мне пригодиться. Автора этого письма, полковника Н-ского, я несколько раз встречал в петербургских клубах. Репутация у него не самая хорошая.

— Вы решили шантажировать его? — с брезгливостью осведомился Сергей. Он старался держаться спокойно, хотя внутри у него все клокотало от гнева

«Кавалер» сокрушенно кивнул. По требованию Сапогова он сдал личное оружие и беспрекословно подчинился, когда ему объявили, что до Могилева он будет находиться под арестом в том же купе, где до него содержался лже-летчик.

Немного позже за арестованного попыталась заступиться Князева:

— Вы же видите, господа, что наш оступившийся друг полон раскаяния. Сдайте его мне на поруки, если он даст честное благородное слово не пытаться бежать.

Желание знаменитости заступиться за другого вызывало особое уважение, если учесть, что Варвара Дмитриевна сама пострадала при налете. Когда поезд резко остановился, она поскользнулась на кафельном полу ванной и ударилась головой о край раковины. По словам Князевой, она даже потеряла сознание. Ей повезло, что находящийся в хвосте состава салон-вагон не был обстрелян аэропланами ни в первом, ни во втором заходе. Иначе она, скорее всего, погибла бы. Очнувшись, мужественная женщина сама перевязала себе голову полотенцем и отправилась помогать другим раненым, так как имела квалификацию медицинской сестры.

Пережитый кошмар не ожесточил ее. Князева сохранила светлую, почти детскую доверчивость и энергично хлопотала о смягчении участи подозреваемого. И только после того, как в личных вещах «кавалера» была обнаружена написанная печатными буквами записка-фант, которая стала причиной гибели журналиста Медникова, добрейшая прима прикусила губу.

— Сударыня, вы слишком добры, а это война, — упрекнул Князеву в излишней мягкости фабрикант. — Теперь-то вы понимаете, Варвара Дмитриевна, за какое чудовище хлопотали! Он бы и вас не пощадил, если бы остался на свободе. Этот, с позволения сказать, человек с такой же легкостью убирает свидетелей, с какой мы с вами хлопаем комаров.

— Я потрясена! — призналась певица, которая успела за войну повидать много зла. — Как такой приличный с виду молодой человек мог решиться на такие зверства?! Убить невинную девушку, сестру милосердия!

— Вы напрасно обижаете зверей, милейшая Варвара Дмитриевна! — вступился за «братьев меньших» доктор. — Как естествоиспытатель, утверждаю, «царь природы» — человек, давно превзошел в лютости тигров, волков и прочих хищников, которых мы объявили воплощением жестокости и коварства.

Сергей тоже испытывал гнев по отношению к арестованному. Невольно представляя, как «кавалер» хладнокровно застрелил Соню только потому, что она невольно оказалась рядом с курьером, Сапогов удивлялся тому, что до сих пор без суда и следствия не расправился с мерзавцем. Но потом в душу Сергея закрались определенные сомнения на его счет.

Глава 24

Под грузом улик «кавалер» скис и вел себя, как тряпка. Когда его запирали в купе, в котором он должен был провести остаток пути до Могилева, у этого взрослого мужчины текли слезы по щекам, как у мальчика. Бедняга попросил принести ему Библию.

— Я отдам вам свою, — великодушно пообещал арестанту доктор.

— Страсти погубили меня! — пожаловался ему «кавалер», ища сочувствия. — Клянусь своей матерью, я не знаю, откуда у меня взялась злополучная записка, из-за которой погиб журналист!

Фабрикант же был удивлен жалким видом пойманного злодея:

— Ведите же себя, как мужчина! Хватило же вам смелости убить трех человек.

— Но я не убивал! — полным отчаяния голосом воскликнул «кавалер». — Вы же сами, Савва Игнатьевич, недавно находились в подобном положении, когда вас подозревали в преступлении, которого вы не совершали. Почему же вы не хотите понять меня.

Эта реплика заставила промышленника покраснеть. Он сердито буркнул:

— Ничего не поделаешь. Коль влип, сам выбирайся или пропадай!

* * *

Только под утро Сергей смог вернуться в купе, чтобы немного поспать. Сквозь сон ему слышались странные металлические звуки, приглушенные вагонными переборками, словно в одном из купе на пол уронили что-то металлическое и массивное…

Проснулся Сапогов от паровозного гудка. Вагон дрогнул, качнулся и двинулся в путь, все увеличивая скорость. За окнами проплывали еще дымящиеся руины разрушенной ночным авианалетом станции. Незадолго до отправления поезда в купе принесли завтрак. После бессонной ночи все выглядели не лучшим образом, и только фабрикант имел бодрый, отдохнувший вид. Он рассуждал о машине, учинившей ночью настоящую мясорубку, с не меньшим аппетитом, чем поглощал приготовленный специально для него бифштекс с кровью:

— Только творениям графа Цеппелина под силу совершать такие дальние рейды за четыреста — пятьсот верст от линии фронта, — глядя на остовы обгоревших вагонов и груды битого кирпича, не скрывал своего восхищения промышленник. — Пока немцы способны строить такие корабли, мне трудно представить, что их можно победить. Дирижаблям не нужно много горючего. Ни один бомбардировщик на такое не способен. Многодневные рейды в глубокий тыл противника для их экипажей — рутинное занятие. Подобно крейсерам-рейдерам, цеппелины способны появиться в любом месте, нанести мощный удар и безнаказанными скрыться в неизвестном направлении. Англичане, которых веками спасали от завоевателей Ла-Манш и мощный флот, уже не считают себя живущими в неприступной крепости. На большой высоте воздушные левиафаны регулярно пересекают пролив, чтобы бомбить Лондон. И положение британцев, по всей видимости, будет только ухудшаться. Я слышал, что со стапелей верфи Цеппелина уже сошел гигантский дирижабль LZ-104, развивающий крейсерскую скорость 80 верст в час, способный нести девять тонн бомбовой нагрузки на расстояние до 20 тысяч верст. Ему вполне под силу без дозаправки пересечь океан в оба конца — достигнуть берегов Америки и вернуться обратно в Европу. На его борту в специальных ангарах будут храниться пять самолетов. Если германские промышленники в ближайшее же время сумеют построить флот гигантских дирижаблей, то Америка и Англия могут и не устоять. Тогда мне страшно подумать, какое будущее нас ожидает…

* * *

Вскоре после полудня на третий день пути поезд прибыл в Могилев. В вагон важной походкой вошел великолепный офицер с аксельбантом генштабиста через плечо. Он встречал курьера. Новость о гибели гонца обескуражила его. Еще больше он заволновался, когда осмотрел те документы, что уцелели:

— Здесь не хватает самого важного! — не сдержавшись, скандализированным тоном воскликнул при посторонних визитер.

В связи с возникшей чрезвычайной ситуацией отправление поезда было задержано. У входа в вагон немедленно был поставлен солдат-часовой. Началось паломничество людей в форме. Вслед за железнодорожной полицией нагрянула военная жандармерия, затем делегация растерянных полковников из царской ставки. Последними появились двое статных, хорошо одетых мужчин. Черты их лиц были мужественными и резкими. Они были из местной контрразведки.

Как и их предшественники, контрразведчики начали с того, что самым тщательным образом осмотрели все закоулки спецвагона. Они чуть было не выявили сообщника главного подозреваемого, когда один из контрразведчиков обратил внимание на то, что стоящий возле печи проводник что-то ворочает в ней кочергой. Это вызвало подозрение у «охотников на шпионов», которое усилилось, когда они достали из печи несколько не успевших обратиться в пепел обрывков какого-то документа. Строгие офицеры потребовали у железнодорожника объяснений. Перетрусив, проводник признался, что нашествие разного начальства испугало его, и он решил сжечь накладные на полученные продукты, которые успел продать по дороге — хозяину буфета на одной из станций.

Изучив сохранившиеся фрагменты преданного огню бланка, контрразведчики убедились, что мелкий воришка не соврал им. Поле этого они сразу потеряли к нему интерес.

Ничего не найдя в вагоне, сотрудники местной контрразведки взялись за главного подозреваемого. Они обыскали его, попутно распарывая швы на одежде и отрывая подошвы сапог в поисках тайника. Та же участь постигла многие личные вещи предполагаемого шпиона. Однако ничего найдено не было.

Тогда контрразведчики перешли к допросу. Разговор велся в купе, в котором «кавалер» содержался под арестом. Доктора и Сапогова господа из серьезного учреждения попросили присутствовать в качестве свидетелей. У Сергея создалось ощущение, что местные коллеги полковника Гарина знают о его миссии, хотя напрямую они не обмолвились с ним о его задании ни словом.

«Кавалер» напоминал барахтающегося в проруби человека, который отчаянно пытается выползти на хрупкий лед, пока еще есть силы и мышцы не свело судорогой. Но шансов спастись у него было мало, ибо стоящие на краю полыньи наблюдатели тут же сталкивали его обратно в ледяную воду. Во всяком случае, именно так происходящее выглядело со стороны.

— Меня обвиняют без причины! — молил о справедливости «кавалер».

— Без причины? — как будто удивился один из контрразведчиков. — Вы знаете причину не хуже, чем я. Вы говорите, что служите при штабе фронтом. Это так. Но ваша основная деятельность — это шпионаж по заданию второго отдела австрийского генштаба.

— Вы принимаете меня за кого-то другого. Я не шпион, никогда им не был и не буду.

— На человека несведущего ваши слова, возможно, и произвели бы впечатление, но не на нас, — сухо произнес второй контрразведчик. — Не далее как до конца этого дня мы будем иметь убедительные доказательства вашей изменнической деятельности.

— Заверяю вас, вы делаете ошибку! — Всем своим видом и голосом «кавалер» пытался показать, что говорит искренне. Но натыкался на холодное равнодушие.

— Милостивый государь, вы, по-видимому, еще не осознаете всей тяжести вашего положения. Прекратите эти глупые возражения. Вам никто не поверит. Если вы добровольно не выдадите нам похищенный вами из портфеля курьера большой желтый пакет, запечатанный сургучом, ваша участь будет печальна.

Тем не менее «кавалер» продолжал клясться и божиться, что невиновен, и ничего, кроме обнаруженного у него письма, не брал. Тогда один из контрразведчиков с холодным, бесстрастным лицом попросил подозреваемого еще раз подробно рассказать, что он делал минувшей ночью, начиная с десяти часов вечера.

По ходу разговора второй контрразведчик со шрамами на щеке и шее вдруг заявил, обращаясь к «кавалеру»:

— Я смутно припоминаю, что когда-то видел вас много лет назад в связи с каким-то делом… Да, я узнаю вас по характерному профилю и необычной форме ваших ушных раковин. Вы ведь… Подождите, секунду. Нет, не могу вспомнить! Подскажите!

Глаза «кавалера» округлились от изумления, он растерянно пожал плечами. Тогда мучительно пытающийся вспомнить обстоятельства их прежней встречи офицер сделал ему знак рукой:

— Нет, продолжайте.

«Кавалер» заговорил было снова, но тут офицер со шрамами на лице взволнованно воскликнул:

— Вспомнил! Конечно, это были вы! Мы сталкивались с вами в самом начале войны. Вы и теперь меня не помните?

— Нет. — «Кавалер» сидел ни жив ни мертв, не зная какого еще ужасного обвинения ему ожидать.

— Хорошо, я помогу вам, — зловеще предложил контрразведчик. — Берлин, тюрьма. Вы присутствовали на допросе, когда я совершил ошибку в игре с германской военной полицией и меня арестовали. Эти шрамы у меня остались с того дня. Я не утверждаю, что вы участвовали в пытках, но вы были там.

«Кавалер» был настолько шокирован чудовищным обвинением, что только ошарашенно хлопал ресницами на своего обвинителя. Иногда из его рта вырывались нечленораздельные звуки. А офицер со шрамами продолжал:

— Теперь, когда я вас узнал, ваша карта бита, господин предатель. От расстрела вас может спасти только предельная откровенность. Куда вы дели секретный пакет?

— Вы ошибаетесь, — наконец сдавленно выдавил из себя пораженный «кавалер».

Кажется, контрразведчики начинали терять терпение. В конце концов они заявили, что забирают подозреваемого с собой. Сергею и доктору снова было предложено присутствовать при продолжении допроса. Возле вокзала контрразведчиков ожидал большой черный автомобиль. Когда сели в машину, офицер со шрамами тщательно запахнул шторки на окнах, наверное, для того, чтобы арестант не видел, куда его везут, и проникся ощущением безжалостной полицейской машины, которая затягивает его в свои жернова.

В здании могилевской контрразведки они вначале поднялись на второй этаж в просторный кабинет. Хозяева любезно предложили Сергею и доктору удобные кресла, для подозреваемого же возле двери был поставлен обыкновенный табурет. Игнорируя «кавалера», офицеры контрразведки стали расспрашивать гостей о положении на фронте и о знаменитой певице, с которой им посчастливилось путешествовать в одном вагоне.

Во время разговора в дверь постучали, и в кабинет вошел человек с большим подносом, накрытым сверху белоснежной салфеткой. «Кавалер», похоже, решил, что принесли инструменты для пытки, потому что в ужасе отпрянул вместе с табуретом от вошедшего. Но оказалось, что под салфеткой всего лишь кофейник и бутерброды с ветчиной и сыром. Хозяева предложили Сергею и доктору перекусить. «Кавалера» же они снова проигнорировали. Бедняге оставалось только наблюдать за смачно жующими людьми. Вряд ли он был голоден, но, видимо, данная «экзекуция» была рассчитана на то, чтоб унизить его, еще раз дать понять, что он презренный преступник, с которым приличные люди не преломят хлеб.

Сергей понимал, что подозреваемого оскорбляют, унижают и запугивают для того, чтобы скорее сломить его волю и выбить нужные показания. На войне в отношении врага часто применяются подобные методы. Однако он не был согласен с такими методами, ведь вина этого человека еще нуждалась в доказательствах. Конечно, улик против этого запутавшегося в долгах и не слишком разборчивого в средствах пройдохи хватало. Но ведь пропавшие секретные документы у него не обнаружены. И пока они не найдутся, нельзя говорить, что шпион — именно этот человек. Поэтому Сергею хотелось вмешаться и потребовать от коллег соблюдать закон в отношении подозреваемого. Но Сергей промолчал, ибо до окончания операции не имел права раскрывать себя.

После трапезы они спустились в подвал. Под первым подвалом оказался еще один — очень длинный. Это был тир, только какой-то странный. Здесь было темно и сыро, как в склепе, и пахло смертью.

Теперь хозяева отбросили всякую вежливость по отношению к задержанному, показывая, что он находится в их полной власти. Они разговаривали с попавшим к ним в руки «агентом», не выбирая выражений:

— Если ты, скотина, немедленно во всем не признаешься, то не выйдешь отсюда, — объявил «кавалеру» офицер со шрамами. — Можешь кричать сколько угодно, никто не услышит твоих воплей.

Второй офицер, набивая патронами барабан своего револьвера, указал несчастному на прикрытый досками бугорок в дальнем углу подвала.

— Ты знаешь, что это?

— Нет.

— Это могила. Там мы закопали двух расстрелянных нами предателей. Сейчас на фронте такая ситуация, что дорога каждая минута. Поэтому не надейся, что тебя будет судить военный трибунал. Мы просто расстреляем тебя в этом подвале. Ты встанешь вон там, возле мишеней…

«Кавалера» вырвало. У несчастного молодого человека случился нервный срыв. Его трясло от страха.

Сергей испытывал глубокое отвращение от происходящего на его глазах полицейского произвола и попросил разрешения уйти. Когда Сапогов и доктор поднимались из подвала, то столкнулись на лестнице с плотным мужчиной мощного телосложения с очень мускулистыми руками и не слишком интеллигентными чертами лица. Внешне он был похож на докера или матроса. Его зловещая фигура напоминала палача…

Обратно к поезду Сергея и доктора доставил тот же черный автомобиль. По дороге мужчины подавленно молчали. Каждый думал о своем.

По возвращению Сапогов первым делом нашел напарника и попросил его вмешаться в действия коллег. Но ротмистр удивил Сергея странным ответом:

— Наша с тобой миссия, дорогой Серж, завершена. Ты сделал все прекрасно и очень помог нам. Больше ни о чем не беспокойся. Полагаю, за участие в этой операции тебя в ближайшее время представят к награде.

Добровольный сыщик не мог поверить в происходящее:

— Но ведь пропавшие документы еще не найдены! И разве вина арестованного доказана на сто процентов?

— Обстоятельства изменились, — уклончиво пояснил Дураков, избегая смотреть Сергею в глаза. — Мы обязаны прекратить операцию. Поверь, так надо.

— Значит, кому-то надо, чтобы «козлом отпущения» объявили первого подвернувшегося под руку человека? — Сергей был возмущен до глубины души тем, что вместо реального результата для свертывания операции был найден устраивающий кого-то из начальства формальный повод.

— Нас с тобой это не касается, — сердито ответил Дураков. — Мы выполнили свой долг и обязаны подчиниться приказу.

— Ну уж нет! Я не марионетка! И свое расследование не закончу, пока не выясню правду, — пообещал Сергей.

Глава 25

— Скорей бы уж Петербург! — вырвалось у Князевой после того, как поезд покинул Могилев. За окном моросил мелкий майский дождик. Но настроение у певицы было по-осеннему тоскливое.

— Я чувствую себя в этом вагоне, как на кладбище, — призналась она. — Мне даже начинает казаться, что здесь витает запах смерти. И все время перед глазами те, кто начинал с нами это путешествие и кого теперь здесь уж нет.

Князева переводила взгляд с одного опустевшего места на другое:

— Тут журналист сидел, а рядом со мной Сонечка. Напротив у окна «летчик», оказавшийся австрийцем, а вон там курьер… Они у меня все перед глазами. А тут еще вы, доктор, с вашим гробом! Ловко вы нас тогда разыграли, когда объявили себя предсказателем будущего! Кто бы мог подумать, что покойник в гробу действительно едет в одном с нами вагоне!

Незадолго до этого доктору пришлось сознаться, что, уступив настойчивым просьбам одного своего знакомого генерала, он согласился взять под свою опеку гроб с телом его внезапно скончавшегося от сердечного приступа брата.

— Мой приятель со слезами умолял меня помочь ему похоронить любимого брата в родовом склепе. Я просто не мог ему отказать.

Доктор рассказал, что сумел провести частичное бальзамирование тела покойника. В Петербурге был заказан специальный гроб из двух слоев особо легкой стали с асбестовой прокладкой. Гроб был закрыт крышкой, которая имела воздухонепроницаемый резиновый уплотнитель.

Чтобы не нервировать пассажиров элитарного вагона, им не сообщили о мертвеце. В дороге доктор периодически посещал секретное купе, чтобы через специальное окошко в крышке гроба убедиться, что с доверенным ему телом все в порядке.

— Уверяю вас, Варвара Дмитриевна, мой подопечный не доставил бы вам ни малейших неудобств, если бы кое-кому, — тут доктор выразительно посмотрел на Сапогова, — не вздумалось по ночам бегать по вагонным крышам и залезать в первые попавшиеся форточки.

Князева успокоила доктора, что не таит на него обиду, хотя ей и не слишком приятно такое соседство.

После этого фабрикант попытался оседлать любимую тему — начал рассказывать о своем намерении построить в будущем 1917 году под Казанью огромный завод по производству дирижаблей для русской армии.

Но тут погруженный в свои мысли Сапогов вдруг резко вскинул голову и предложил:

— Послушайте, господа, я считаю, что мы должны еще раз осмотреть вагон.

Недовольный тем, что его перебили, фабрикант обидчиво поджал губы. А доктор поинтересовался у Сергея:

— Что вы хотите найти?

— У меня есть подозрение, что пока неизвестный нам преступник спрятал похищенные из курьерского портфеля важные документы в вагоне. И они все еще находятся тут.

— Не мелите всякий вздор! — раздраженно вспылил фабрикант. — Вагон столько раз обыскивали и внутри и снаружи, что в вашем предложении нет ни крупицы здравого смысла. И почему вы употребили слово «неизвестный», если шпион разоблачен и арестован?

Не обращая внимания на оскорбительный тон фабриканта, Сергей спокойно возразил ему:

— Но ведь арестованный не признался в краже секретных документов, и их у него не нашли. Хотя контрразведчики очень старались.

— Да, это так, — согласился присутствовавший вместе с Сергеем на допросе «кавалера» доктор. Однако он тоже не слишком верил, что они смогут что-то найти после полиции.

— А я считаю, что мы все-таки должны попробовать, — неожиданно поддержала идею Сапогова певица. — Тем более что у меня складывается впечатление, что наш милый «Шерлок Холмс» точно знает, где следует искать.

Сергей отдал должное проницательности Князевой, слегка поклонившись ей.

— Вы совершенно правы, Варвара Дмитриевна. Есть только одно место, которое еще никто не осматривал.

— Нет такого места! — убежденно заявил фабрикант. — Я сам видел, как полицейские даже в унитазе пытались обнаружить тайник. Я могу ручаться одним из своих заводов, что вы ничего не найдете.

— Но гроб-то они не вскрывали, — по-мальчишески широко и задорно улыбнулся фабриканту Сергей. Лицо фабриканта вытянулось от удивления.

— Вы собираетесь вскрыть гроб? — заволновался доктор.

— Мы должны это сделать, — убежденно ответил ему Сергей.

Доктор пришел в ужас:

— Вы не понимаете! Для того чтобы тело оставалось в сохранности, важное значение имеет температура. Перед тем как труп был помещен в гроб, его заморозили. Но еще важнее не допустить контакта мертвых тканей с кислородом. Иначе процесс разрушения тела пойдет с невероятной скоростью, и остановить его будет невозможно. Мне удалось с помощью специально разработанной мною процедуры вытеснить весь кислород из гроба, перед тем как в него было опущено тело покойника. Специальная крышка с уплотнителем препятствует проникновению воздуха извне. Сейчас в гробу кислорода так мало, что процесс разрушения тела замедлился до минимума. Но если вы откроете крышку, через полчаса мы получим зловонный разлагающийся труп.

— Но если мы этого не сделаем, любезный доктор, то через месяц или два поля и леса в районе Риги, у Брест-Литовска или в Галиции — там, где начнется наше наступление, — будут усеяны сотнями тысяч разлагающихся трупов наших солдат, которых пошлют на убой, ибо враг будет иметь точное представление о планах нашего командования…

Неожиданно Сергей осенило:

— Кстати, доктор, а вы уверены, что крышку не вскрывали без вас?

Только теперь все обратили внимание на едва уловимый запах разлагающейся плоти.

— Я полагал, что это мне кажется, — растерянно пролепетал доктор. — Мой несчастный разум отказывался верить своему собственному носу.

Фабрикант немедленно открыл окно, и в купе запахло дождем.

Взволнованный доктор, а за ним и все остальные отправились в ту часть вагона, где в укромном багажном отсеке стоял гроб. Чем ближе они подходили к секретной комнате, тем сильнее ощущался жуткий аромат. Возле нужной двери запах стал просто нестерпимым. Доктор попросил Князеву вернуться обратно в купе, после чего открыл дверь. На фронте Сергею доводилось испытывать всякое, но даже его замутило от буквально обрушившегося на них жуткого смрада.

Доктор смочил в какой-то жидкости платок и велел Сергею держать его возле своего носа. Фабрикант от такой помощи отказался, изображая из себя человека со стальными нервами.

Через окошко в крышке гроба на них смотрело уже знакомое Сергею лицо покойника. Только теперь в результате сильного разложения оно выглядело ужасно. К крышке гроба был прикреплен цепочкой гаечный ключ. С помощью него доктор открутил болты.

Тут фабриканта замутило, и он вынужден был отлучиться в туалет. На пару с Сергеем доктор снял крышку. В длинном металлическом ящике лежал быстро превращающийся в скелет покойник в форме полковника. В его сложенные на груди руки кто-то вложил небольшой матерчатый мешок, в котором Сергей обнаружил пропавший пакет с секретными документами и несколько свернутых трубкой штабных карт, тоже, по всей видимости, похищенных из курьерского пакета.

Неожиданно для Сергея доктор вдруг заявил, что найденные документы должен взять на хранение он.

Но тут вернулся фабрикант. Теперь он тоже прикрывал нос и рот смоченным в одеколоне платком. Кроме того, фабрикант отпивал понемногу из фляжки с коньяком, которую принес с собой. Эти меры вернули ему самообладание.

Фабриканту желание доктора взять документы пришлось не по вкусу, о чем он прямо заявил старику:

— Не хочу вас обидеть, Владимир Романович, но я возражаю против вашей кандидатуры. Дело-то нешуточное.

— Это почему? — нахмурился доктор.

Фабрикант пояснил:

— Документы-то нашли в вашем багаже. И уж извините меня за прямоту, но я человек простой, из народа и привык говорить то, что думаю без обиняков. Одним словом, слишком часто вы пудрили всем нам мозги, док: то своими предсказаниями, то сомнительными методами выявления преступника по пульсу.

Фабрикант также снова напомнил доктору про случайно подслушанный им его разговор с лжелетчиком, оказавшимся беглым австрийским военнопленным:

— Я не могу позволить, чтобы военные секреты оказались в руках человека, чьим великолепным венским произношением восхищался разоблаченный враг. Как мне помнится, австриец даже назвал вас «Герр оберстом». Поэтому или вы немедленно дадите нам объяснения на этот счет, или с этой минуты я тоже буду к вам так обращаться, Герр оберст.

Доктору пришлось оправдываться:

— Я учился медицине в венском университете и проходил стажировку в лучшей клинике австрийской столицы. Отсюда мой венский акцент. Теперь, надеюсь, вы мне доверяете? Немецкий — это язык науки, большинство хороших учебников по медицине написано на нем. Большинство моих коллег хорошо знают немецкий. Культурным людям это должно быть известно!

Последняя фраза была сказана явно с целью уколоть фабриканта, гордящегося своим простонародным происхождением. Тем не менее после короткого совещания большинством голосов было решено, что до Петербурга секретные документы должны находиться у кого-то другого. Певица сразу взяла самоотвод, резонно заявив, что это не женское дело охранять военные секреты. Сергей тоже постарался уклониться от обязанностей нового курьера, ибо предпочитал пока наблюдать за развитием событий со стороны. В итоге важные штабные бумаги оказались у фабриканта Ретондова, что не могло ему не польстить. Доктору пришлось согласиться с таким решением, хотя было заметно, что его самолюбие сильно уязвлено. Старик не был лишен тщеславия.

Глава 26

— Какой из ваших заводов вы намерены мне отдать? — поинтересовался Сергей у фабриканта за ужином. — Ведь вы проиграли мне пари.

— Это была шутка, — энергично жующий крепыш насмешливо взглянул на Сапогова. — Да и потом, зачем вам завод? Вы ведь все равно не знаете, как им управлять.

— Нет, нет. Извольте сдержать данное слово, — запальчиво настаивал Сергей. — Хочу напомнить, что вы при свидетелях пообещали отдать мне любой из своих заводов, если я найду документы.

— Я же сказал, что пошутил, — откинувшись на спинку стула, благодушно рассмеялся Ретондов. — Все равно ни один суд не примет к рассмотрению такой иск. Вот если бы я дал вам расписку, тогда другое дело.

— Значит, вы признаетесь, что у вас нет чести? — с неприязненным удивлением осведомился у собеседника Сергей.

На скулах фабриканта проступили красные пятна, вальяжная улыбочка сползла с его лица. Теперь он зло смотрел на Сергея и с досадой процедил сквозь зубы:

— Напрасно я тогда уступил вам дорогу на стыке между вагонами. Надо было выбить пистолетик у вас из рук и сойтись в поединке один на один. Нас там было двое, так что никто бы не узнал, по какой причине вы свалились под колеса.

— Минутку, минутку, господа! — вмешалась Князева. — Довольно нам трагедий. Наше путешествие и так получилось чересчур мрачным. Я не хочу, чтобы пророчество нашего милого доктора сбылось полностью и четвертый из нас расстался бы с жизнью.

Певица ласково обратилась к зачинщику ссоры:

— В самом деле Сережа, к чему вам этот завод? Это же ярмо на шею. Пускай Савва Игнатьевич выпишет вам чек на пару тыщонок в оплату проигранного пари, и будем считать дело улаженным.

Сергей и сам не понимал, к чему завел этот разговор, ведь на самом деле ему ничего не нужно было от дельца-миллионщика. Наверное, этот денежный мешок просто раздражал фронтовика своим курортным видом и торгашескими разговорами. «Вон как он затрясся, испугавшись, что может лишиться изрядного куска собственности», — со злорадством думал Сергей, в упор рассматривая взбешенного фабриканта.

Была и еще одна причина, которая заставляла Сергея произносить слова, которые не стоило говорить. Временами мужчину охватывала совершенно нетипичная для него агрессия, которая вдруг сменялась необъяснимым паническим страхом. Это началось после нескольких глотков чая. С ним стало твориться что-то странное: во рту все пересохло, как при сильной жажде, тело то вдруг на короткий промежуток времени немело и становилось похожим на студень, то покрывалось потом, и его начинало трясти в лихорадочном ознобе. Внутри все горело, словно ему влили расплавленный свинец в горло. В глазах появилась давящая боль, которая постепенно распространилась на всю голову. Ощущение такое, словно череп зажали в тиски и медленно сжимают. Такое состояние длилось, наверное, минут пятнадцать.

Потом вроде бы все прошло. Но ненадолго. Через некоторое время странный приступ повторился. На этот раз охвативший мужчину необъяснимый панический ужас был таким сильным, что сопротивляться ему было невозможно.

— Мне надо срочно выйти, — с трудом произнес Сергей из-за резкой боли внутри. Согнувшись и держась за живот, он вышел из купе. По спине струился пот, глаза застилала боль. Предчувствие близкой смертельной опасности породило лихорадочное дикое желание немедленно бежать куда глаза глядят, лишь бы только бежать. Его гнал не разум, но инстинкт.

Ноги сами привели Сергея в салон. С большой бронзовой люстры на зеленое сукно стола капал расплавленный металл, а сквозь щели в потолке просачивался дым. Сапогов бросился к окну, припал щекой к стеклу и задрал голову вверх, чтобы увидеть то, что делается на крыше. Так и есть! Вверху бушевала оранжевая прожорливая стихия. Надо было срочно предупредить попутчиков и спасаться самому, пока огонь не отрезал все пути к спасению.

— Пожар! Бегите! — не останавливаясь, крикнул из коридора своим изумленным спутникам Сергей и, не оглядываясь, побежал в сторону тамбура. Выбраться из вагона было непросто. Ноги вдруг стали отказывать. Глаза временами застилало туманной пеленой, так что двигаться приходилось на ощупь. По пути его вырвало.

Выбравшись на открытую площадку, Сергей остановился, но только на мгновение. Затылок и заднюю часть шеи обжигало раскаленным воздухом так, словно он стоял спиной к раскочегаренной паровозной топке. «Как быстро пламя охватило вагон», — изумленно отметил Сергей. Он приготовился к прыжку, отлично понимая, что наверняка разобьется. В это время поезд на большой скорости мчался по высокой насыпи. Но лучше свернуть себе шею, чем сгореть заживо! Во всяком случае, так у него будет хотя бы призрачный шанс выжить. Он отпустил перила и поставил правую ногу на самый край площадки, чтобы получше оттолкнуться…

* * *

Полученная от перевербованного австрийского агента информация, что к тайному шпиону, окопавшемуся в штабе фронта, должен прибыть новый связник вместо погибшего Яна Гомбровича, взволновала начальника контрразведки Восьмой армии полковника Гарина. Ведь если удастся взять связника живым, то всего через несколько часов контрразведка наконец узнает имя доселе неуловимого «крота», который уже должен подъезжать к Петербургу в личном салон-вагоне генерала Брусилова. Но для этого дорогого гостя необходимо хорошо встретить…

Для захвата опытного шпиона выехала внушительная воинская команда во главе с начальником контрразведки: офицеры — в открытом легковом автомобиле, а за ними следом грузовик с солдатами.

Прежде чем направиться к указанному осведомителем хутору, контрразведчики заехали в ближайшее село и взяли с собой местного полицейского урядника. Он чинно следовал верхом на своем буром, довольно рослом мерине рядом с открытым «делоне-бельвиле», в котором ехали офицеры. Водитель штабного автомобиля буквально кипел раздражением оттого, что ему приходится черепахой ползти из-за этого деревенского чурбана, который отчего-то не желает пустить своего конягу бодрой рысью. Но деревенский исправник явно привык чувствовать себя единственным представителем власти в этих местах и не желал ни под кого подстраиваться. С исхлестанной, простой, старой нагайкой, висящей на запястье, и с непокорным чубом, выглядывающим из-под фуражки, он напоминал вольного казака.

Версты за четыре от хутора полковник Гарин приказал остановиться. Оставив в лесу солдат и машины, начальник контрразведки направился дальше вместе с двумя своими лучшими оперативными сотрудниками. Впереди шел полицейский, ведя свою лошадь под узды. Заранее было решено, что он первым наведается в дом, чтобы выяснить обстановку. Уряднику по службе было положено регулярно обходить свою территорию, так что его визит не должен был насторожить хозяйку хутора, с которой вражеский агент давно находился в любовной связи.

И все равно, когда полицейский направился к дому, один из подчиненных Гарина с сомнением сказал начальнику:

— Может, для верности окружить дом? Вдруг агент уже прибыл. Как бы он не выскользнул из западни.

Но полковник ответил, что задействовать солдат стоит лишь в крайнем случае:

— Я взял их на тот случай, если придется прочесывать лес. Но лучше обойтись без посторонних. Когда в операции принимает участие много дилетантов, кто-нибудь обязательно допустит оплошность по неосторожности или из-за равнодушия. А мне этот парень нужен живым.

В ожидании возвращения полицейского урядника разведчики расположились за огромной поваленной сосной. Пока окончательно не стемнело, полковник вынул карту местности и стал изучать ее. В это время его подчиненные расстелили на земле кусок брезента, на который стали выкладывать консервы, хлеб и колбасу для ужина.

Рассмотрев карту, полковник Гарин с острым любопытством стал наблюдать за хутором, пытаясь представить, что сейчас делается в доме. Стоящие между ним и хутором небольшие группы деревьев не были ему помехой. До хозяйского дома от их позиции было саженей двести.[20] Приближаться было опасно, ибо их могли учуять сторожевые собаки и поднять лай.

Это была довольно обширная усадьба. В центре ее стоял большой каменный дом в два этажа высотой. Его полукругом окружали различные хозяйственные постройки. Слева от хутора спускалась в балочку дорога и, вынырнув из оврага, уходила в лес. С правой же стороны за небольшим яблоневым садом начиналось поле — ровное, как стол.

Вечерело, стоящие особняком деревья отбрасывали длинные тени. В наступающих сумерках полковник обратил внимание на то, что хозяйка выставила в окне лампу с зеленый стеклом.

— Похоже на условный знак, — с нарастающим азартом произнес себе под нос Гарин и озорно взглянул на одного из офицеров. — Как бы нам не спугнуть удачу. Предлагаю поплевать через плечо и послать друг друга ко всем чертям.

Наконец вернулся урядник. Он рассказал, что, кроме хозяйки и служанки, в доме пока никого нет. Но там явно ждут дорогого гостя.

— Судя по ароматам, хозяйка забила свинью и готовит угощение.

— Она ничего не заподозрила? — озабоченно осведомился в предвкушении большого успеха Гарин.

В ястребиных, с рыжей радужкой глазах урядника появилось самодовольное выражение:

— Да нет-т! Марья мне две чарочки на подносе с пятирублевочкой поднесла, чтобы я лишних вопросов не задавал. Посидел немного для виду и отправился восвояси. Круг с версту сделал — и к вам.

От урядника и вправду сильно несло самогонкой. Перед тем как отправиться домой, он спросил, покручивая мокрый ус:

— А вы что ж, господа, выходит, теперь ждать станете?

Ему ответил один из офицеров, который уже устраивался на ночлег на расстеленной на земле шинели:

— А что вас смущает, уважаемый? По-моему, постелька вполне приличная, учитывая ситуацию. Обидно, конечно, что хозяйка этого симпатичного фольварка[21] ждет не меня. Но что поделать! Жизнь давно научила философски относиться к тому, что в мире нет гармонии.

После того как урядник уехал, полковник не удержался и решил сам поближе изучить обстановку. Гарин ползком преодолел открытое пространство. Несмотря на свой достаточно солидный возраст, он двигался очень ловко, не производя ни малейшего шума. Даже чуткие уши сторожевых псов не уловили приближения чужака. Оказавшись возле дома, полковник осторожно заглянул в окно. В доме не спали. Хозяйка — некрасивая немолодая женщина с типично крестьянским лицом, от которого веяло деревенской простотой — причесалась и надела нарядное платье. Вместе со своей служанкой женщина пила чай.

Гарин обошел вокруг дома, изучая расположение фермы. Это было идеальное убежище и одновременно база для действий на неприятельской территории. Все здесь дышало атмосферой замкнутости и изолированности. Хозяйка хутора — немолодая бездетная вдова, скорее всего, души не чает в ухажере. Агент же так уверен в своей пассии, что даже заранее как-то подал весточку о своем скором визите. Хотя обычно у профессионалов не принято посвящать знакомых женщин по ту сторону линии фронта в свои планы. «Значит, она ему не просто любовница, а верный помощник», — сделал вывод полковник и похвалил себя за то, что раньше времени не раскрыл своего присутствия перед хуторянкой.

Когда Гарин возвращался обратно к месту засады, на него упали первые капли дождя. А через полчаса послышался нарастающий гул приближающегося аэроплана. К этому времени разверзшиеся небеса проливали на землю потоки воды. Только редкий смельчак мог рискнуть подняться в небо в такую погоду. Но, видимо, отменить вылет было нельзя.

Самолет делал круг за кругом над полем, иногда его пилот, словно примериваясь, направлял машину вниз и включал фару. Но, вероятно, раскисшая земля под крылом не казалась авиатору подходящей для посадки.

Было слишком темно, чтобы контрразведчики могли увидеть в деталях, что делается в небе и на земле. Поэтому они ждали в темноте, держа свои револьверы наготове. В конце концов, описав кругов шесть, самолет улетел. Гарин и его люди подумали, что из-за неподходящих погодных условий агент решил возвратиться за линию фронта. Но они ошиблись. Едва забрезжил рассвет, контрразведчики заметили, что в поле шагах в ста от дома лежит какая-то куча тряпья, нечто вроде изодранной палатки. Накануне ее там не было. Подойдя поближе, Гарин и его люди увидели, что это парашют, который не полностью раскрылся. Совершивший неудачный прыжок человек был еще жив. Дыхание его было неестественно частым, иногда из груди вырывались тихие стоны. Он лежал на боку, хотя такая поза лишь усиливала его и без того ужасные мучения. Большой горб мешал ему перевернуться на спину. Этот горб был образован корзиной с почтовыми голубями, привязанной ремнями к его плечам под широким, специально скроенным дождевым плащом, стянутым в талии поясом. Гарин снял с лица агента защитную кожаную летную маску.

— Умоляю, дайте обезболивающего, — едва слышно простонал незадачливый парашютист. Несчастный угасал на глазах. С тоской глядя на врагов, он попросил их еще об одном одолжении:

— Я не хочу, чтобы меня закопали как собаку… я католик.

Гарин велел одному из своих подчиненных скорее сбегать за аптечкой. Когда шприц оказался в его руках, полковник показал его агенту.

— Скажите, к кому вы летели, и я прекращу ваши муки. Обещаю, что вам доставят католического пастора.

Умирающий благодарно прикрыл веки и разлепил потрескавшиеся губы. Гарин припал к самой его груди и с трудом разобрал вырвавшиеся с последним вздохом слова.

— Кличка агента «старик»…

Глава 27

Сапогов пришел в себя на диване в купе Князевой. У него раскалывалась голова от боли, чувствовалась слабость во всем теле и сухость во рту. Жажда была такая, словно он пересек пустыню без воды. Рубашка его была расстегнута. Доктор делал ему массаж сердца.

Сергей попросил пить. Князева поднесла ему стакан с водой. Сделав несколько глотков, Сергей приподнялся на локте.

— Кажется, я был немного не в себе? — смущенно спросил он, переводя взгляд с одного встревоженного лица на другое, пока не наткнулся на своего напарника-контрразведчика. «А он как здесь оказался?» — изумился Сергей. Ротмистр скромно сидел на краешке дивана за спинами хлопочущих над Сергеем доктора и певицы.

— Благодарите своего ангела-хранителя и вот этого господина, — указал на Дуракова доктор. — Этот господин из соседнего вагона. Случайно увидел, как вы рветесь расстаться с жизнью, и чудом успел поймать вас за шкирку, когда одной ногой вы уже были на том свете. Что за сумасшедший дом! Уже второй мой попутчик рвется свести счеты с жизнью.

— Спасибо вам! — сказал Сергей Дуракову так, словно они незнакомы.

— Да не стоит благодарностей. Со всяким может случиться, — понимающе ухмыльнулся Дураков и поднялся с дивана. — Тогда я, пожалуй, пойду, а то меня товарищи наверняка заждались.

Когда посторонний вышел, доктор попросил у Сергея:

— Может, объясните, что с вами произошло. А то ваш спаситель, похоже, решил, что вы допились до белой горячки, и наверняка подозревает в нас ваших собутыльников.

Тут доктор почтительно взглянул на «звезду».

— Вы, Варвара Дмитриевна, естественно, вне подозрений.

Сергей подробно описал события, которые сохранила его память.

— Полагаю, что я был отравлен, — заключил он свой рассказ и посмотрел на еще стоящую на столе свою чашку с недопитым чаем. — Полицейские эксперты наверняка обнаружили бы там яд.

— М-да, скорее всего, вам дали сильную дозу морфия, — со знанием дела вывел фабрикант и объяснил: — Три года назад на охоте приятель по ошибке всадил в меня пулю. Чтобы снимать приступы сильной боли врачи два месяца кололи мне морфий. Из-за этого я едва не стал морфийным наркоманом. Так что ваше состояние мне знакомо.

Фабрикант повернулся к доктору:

— А каково ваше мнение?

— Ну-с, что я могу сказать, — потирая пухлые красные руки, протянул Ирманов. — Состояние сильного возбуждения, необъяснимый страх, яркие фантастические образы, сбивчивое дыхание, сухость во рту, рвота — вы правы: налицо типичные симптомы отравления опиатами.

— Но зачем кому-то понадобилось травить Сережу, да еще наполовину? — непонимающе проговорила Князева.

Доктор авторитетно пояснил ей:

— Скорей всего, злоумышленник рассчитывал на летальный исход. Но молодой организм справился с ядом. Острый приступ галлюциногенного бреда — это защитная реакция пораженной нервной системы на токсическую атаку. Судя по рассказу молодого человека, неизвестный злоумышленник использовал против него достаточно большую дозу морфия.

— Тогда я не могу взять в толк: почему убить хотели именно его, а не меня или вас, доктор? — продолжала недоумевать певица.

— Наверное, потому что это я нашел документы, — ответил ей Сергей. — Я стал опасен для этого человека.

Тут его вдруг осенила внезапная догадка.

— А что, если хозяин яда специально добивался, чтобы моя смерть выглядела, как внезапный приступ острого умопомешательства. Ведь самоубийцами контрразведка не занимается. Ну подумаешь, очередной фронтовой калека выбросился из поезда из-за напомнившей о себе, старой контузии! Кого сегодня этим удивишь!

— Такое под силу очень умному, расчетливому и, не по боюсь сказать — по-своему талантливому человеку, — задумчиво произнес доктор.

— Значит, вы всерьез уверены, что преступник все еще на свободе? — спросила Князева, нервно передернув плечами.

— Теперь я в этом не сомневаюсь.

— Наверное, это кто-то из вагонных проводников или официантов, — предположил доктор.

— Точно! — согласился фабрикант. Не спрашивая, как бывало прежде, разрешения у хозяйки купе, он щелкнул зажигалкой, затянулся папироской, выпустил в потолок струю синего дыма и признался: — Эти рожи мне сразу не понравились. Здоровые лбы, а вместо того чтобы защищать Родину в окопах или приносить пользу на военном заводе, окопались возле генеральской кухни и жируют. Наверняка кто-то из них предатель.

— А мне кажется, что шпион прячется в соседнем вагоне, — выдвинула свою гипотезу Князева — Может быть, это даже тот человек, что был тут недавно. То, что он вас спас, Сережа, еще ничего не означает. Возможно, что на самом деле он собирался обыскать вас, прежде чем сбросить с площадки, но тут появились доктор и господин Ретондов, и ему пришлось срочно разыгрывать из себя спасителя. Вы заметили, господа? У него в лице было что-то лисье.

— Не надо самообмана, — довольно невежливо возразил примадонне Сапогов. — Злоумышленник один из нас четверых. И убеждать себя далее в обратном — опасно и преступно. Мы должны смело взглянуть правде в глаза, чтобы выжить и сохранить документы, за которые несем ответственность. Поэтому необходимо признать, что все, что произошло в этом вагоне, — дело рук одного из нас. Этот человек инсценировал самоубийство журналиста Медникова, который каким-то образом разглядел его истинное лицо под притворной маской. И он же хладнокровно расстрелял в упор курьера, чтобы забрать у него портфель, а заодно и оказавшуюся на свою беду поблизости девушку.

Присутствующие в купе люди замолчали, невольно с опаской поглядывая друг на друга.

— И именно этот человек пытался отравить меня сегодня, — продолжал говорить Сергей, — когда понял, что я опасен для него. Сейчас я скажу вам то, что мне советовал в такой ситуации делать один очень мудрый и знающий человек: с этой минуты и до прибытия поезда на петербургский перрон не доверяйте никому. Любой из нас может оказаться предателем. Вы должны постоянно помнить об этом. И еще… Теперь нам надо большую часть времени держаться всем вместе, на виду друг у друга. Ведь злоумышленнику легче расправиться с нами поодиночке.

— Как вы смеете подозревать Варвару Дмитриевну, меня и господина Ретондова! — возмущенно набросился на Сергея доктор. Ему было неприятно, что какой-то мальчишка, который почти всю дорогу держался незаметно, вдруг по-самозвански присвоил себе прежде принадлежавшие ему полномочия судьи и сыщика. — Мы все тут уважаемые люди. Я намного старше вас и имею чин, до которого вам еще служить и служить. А вот вы кто такой?! Это еще надо проверить, как вы пробрались в этот вагон. Лично у меня ваша персона вызывает наибольшие подозрения.

Возмущенный порыв пожилого чиновника неожиданно прервал промышленник.

— Послушайте, доктор, — спокойно сказал Ретондов, — я тут подумал… Одним словом, у вас ведь наверняка имеется с собой морфий, я видел, у вас в чемоданчике полно всяких склянок.

Доктор осекся на полуслове, явно неприятно пораженный какой-то мыслью.

— Неужели… об этом я не подумал, — пробормотал он себе под нос, но тут же взял себя в руки. Равнодушно пожав плечами, ответил: — Зачем мне морфий. Я же не практикующий врач и не фельдшер на полевом перевязочном пункте.

— Тогда, может, вы соблаговолите для общего спокойствия показать нам содержимое вашего саквояжа, — предложил фабрикант.

Но доктор с оскорбленным видом отказался:

— Полагаю, что вам должно быть довольно моего слова. Вы уже не впервые выдвигаете против меня оскорбительные гипотезы. Учтите, я смогу найти на вас управу, когда мы приедем в Петербург.

Между доктором и промышленником завязалась словесная перепалка. И Князевой снова пришлось брать на себя роль миротворицы. Ей даже удалось уговорить рассерженных друг на друга мужчин пожать руки. Тем не менее доктор всем своим видом демонстрировал, что оскорблен до глубины души.

Остаток вечера все провели в генеральском купе, соблюдая соглашение держаться на виду друг у друга. Только в половине второго ночи мужчины покинули купе Князевой. Как только они вышли, певица заперла дверь изнутри.

Буркнув пожелания доброй ночи, доктор тоже сразу уединился в курьерском купе. Снова щелкнула дверная задвижка.

Фабрикант как-то странно посмотрел на Сергея.

— Пожалуй, я тоже сегодня буду ночевать в собственной компании, благо свободных номеров в этом проклятом отеле теперь предостаточно.

— Боитесь, что я придушу вас, спящего, подушкой? — с насмешкой поинтересовался Сергей.

Несколько секунд мужчины изучающе смотрели друг другу в самые зрачки, словно пытаясь разглядеть потаенные мысли собеседника, скрывающиеся за ними.

— А кто вас знает, — не отводя пытливых глаз, оскалил крепкие зубы в злой усмешке фабрикант, — сами же говорили: любой может оказаться врагом. Почему я должен доверять вам больше, чем доктору? С другой стороны, если вы действительно тот, за кого себя выдаете, тогда я представляю для вас угрозу. Так что в наших общих интересах разойтись по отдельным конурам и держать до утра заряженный пистолет под подушкой. И учтите: если вы постучите ко мне среди ночи, я вам не открою.

— Спасибо за откровенность.

— Всегда пожалуйста, любезный дон. — Фабрикант изобразил шутливый реверанс и исчез за дверью ближайшего купе.

Прежде чем отправиться в свое купе, Сергей зашел в купе, в котором лежала Сонечка. Ее лицо было удивительно спокойным, из-за игры светотеней казалось, что она спит и даже слегка улыбается во сне. Сергей долго не мог оторвать взгляд от ее лица.

— Прости, что оскорбил тебя подозрением, — прошептал он. — Обещаю, я найду мразь, которая тебя убила, и добьюсь, чтобы ее настигло справедливое возмездие.

В половине третьего Сергей проснулся от сильной жажды. Взяв чашку, он вышел из купе, чтобы налить воды из большого чана, находящегося возле купе проводника. По пути ему почудились чьи-то голоса. Послышался приглушенный женский смех. Голоса доносились со стороны салона. Стараясь не производить ни малейшего шума, Сапогов подошел ближе и стал слушать. Один голос принадлежал Князевой, второй фабриканту.

— Вы, Савва Игнатьевич, оказывается, страшный человек, — игриво заявила Ретондову певица.

— Но вам-то меня бояться нечего, — ответил он.

— Как знать! Сдается мне, наедине с таким мужчиной ни одна женщина не может чувствовать себя в полной безопасности.

— Вы ошибаетесь, Варвара Дмитриевна, как раз в такой ситуации женщина нуждается в том, чтобы поблизости с ней находился настоящий сильный мужчина, способный защитить ее. Я имею в виду не только гипотетического шпиона. Этот наш добровольный «Пинкертон», чего доброго, и вас может в чем-нибудь обвинить. Сами видели: для него неприкасаемых нет. Но если вы окажете мне честь назначить меня своим личным телохранителем, то я вас никому в обиду не дам. Всем рога пообломаю и шеи сверну! Не верите? Пощупайте мускулы.

В ответ на это предложение послышался кокетливый женский смех. Затем там возникла какая-то возбужденная возня с шелестом юбок. Князева громким шепотом стала уговаривать чересчур рьяного кавалера поумерить свой пыл, однако тот не собирался этого делать. Раздался треск рвущейся ткани и следом начала ритмично поскрипывать диванная обивка.

Сергей не мог поверить, что эту богоподобную женщину, которую он, как и многие, считал неуязвимой для грязных мыслей, можно вот так запросто и пошло соблазнить, словно обыкновенную домашнюю прислугу. Еще ему стало неловко, что он подслушивал столь интимную сцену, и Сапогов поспешил в свое купе.

Однако спал в эту ночь Сергей беспокойно. Гнетущее чувство тревоги не позволяло ему полностью расслабиться. Примерно через два часа Сапогов вновь проснулся и вышел в коридор. Дверь в купе фабриканта была слегка приоткрыта. Оттуда лился мягкий свет ночной лампы. Сергей осторожно заглянул за приоткрытую дверь, помня о заряженном пистолете, который промышленник обещал держать под подушкой. Ретондов прямо в одежде навзничь раскинулся на диване. Закинутая назад и немного повернутая набок голова фабриканта лежала на самом краю подушки, почти спадая с нее, его правая рука и нога свисали на пол. Положение тела очень напоминало позу убитого. Из-за громкого перестука колес Сергей не слышал дыхания Ретондова. Он уже собрался проверить, жив ли миллионер, как вдруг заметил крохотную красную точку на его шее. Она напоминала укус комара. Но так же мог выглядеть и след от укола медицинской иглы. И тут Сергей увидел саквояж, в котором Ретондов носил доверенные ему, секретные документы. Чемоданчик был раскрыт, и внутри него было пусто.

Глава 28

Сергей нашел доктора выходящим из служебного «электро»-купе, которое было расположено в самой дальней части вагона за салоном. При появлении доктора Сергей успел укрыться в небольшом закутке, отгороженном от коридора шторой. В этой подсобке местные проводники держали разный хозяйственный инвентарь. Крадущейся походкой доктор прошел мимо Сапогова, не заметив его. Когда шаги доктора стихли, Сергей зашел в «электро»-купе и стал искать. Вскоре он держал в руке пропавшие документы.

— Значит, все-таки доктор, — вслух проговорил Сергей и тут же услышал за спиной голос Ирманова.

— Напрасно вы пришли сюда, — сокрушенно произнес пожилой чиновник. — Мне давно следовало понять, что из всех путешествующих в этом вагоне вы самый опасный. Из этого я делаю вывод, что вы не случайно оказались в нашей компании.

— Вы тоже до сих мастерски играли роль, — вернул доктору комплимент Сапогов. — Кажется, пришла пора раскрыть карты? Итак, каково ваше настоящее имя, герр оберст?

Сергей сделал шаг в его сторону, но доктор тут же предупреждающе поднял руку, в которой держал маленькую, плотно запечатанную пробирку.

— Не подходите! Иначе я разобью ее. Тогда нас с вами ожидает вот это.

Доктор расстегнул пуговицу нагрудного кармана френча, извлек из него какую-то фотокарточку и с опаской протянул ее молодому мужчине, стараясь не попасть рукой в борцовский захват. Взглянув на фотографию, Сергей содрогнулся. На ней была запечатлена огромная яма, почти до краев наполненная мертвецами. Жутковатого вида человекоподобные существа в странных глухих балахонах длинными крючьями тащили еще одно мертвое тело к яме. Один из чистильщиков стоял на краю рва с зажженным факелом в руке, еще двое держали наготове автомобильные канистры.

— Эти несчастные — жители одного села в ближнем тылу нашей армии, — пояснил доктор. — Они погибли от неизвестного науке вируса, предположительно легочной чумы. Всего за сутки село, в котором проживали три сотни человек, обезлюдело. Но это только начало.

Доктор признался, что на самом деле он — бактериолог, специалист по эпидемиям и ездил на фронт со своей группой сотрудников для изучения загадочного вируса.

— Нельзя допустить разрастания эпидемии, иначе армия будет побеждена без пушек и пулеметов за считаные дни.

Доктор слегка покачал стеклянной трубочкой перед глазами Сапогова.

— Эта пробирка содержит идеальное оружие массового поражения. Вот только приказать ему, кого следует убивать, а кого щадить, — нельзя. Этому дьяволу все равно, кого жрать.

По словам доктора, он оставил своих сотрудников продолжать исследования, а сам везет в Петербург выделенный штамм инфекции для создания эффективной вакцины. Перепуганное командование, дабы не сеять панику, позаботилось о сохранении цели его визита в тайне. Так же начальство предусмотрело, чтобы ученый, насколько это возможно в преддверии грядущего наступления, быстро добрался до своей университетской лаборатории, и для этого устроило его в салон-вагон командующего.

Однако чья-то злая воля изменила ход событий.

— Несколько часов назад в дверь моего купе постучали, — продолжал доктор. — Но когда я открыл, в коридоре уже никого не было. Однако на ковре лежал сложенный лист бумаги. Это был ультиматум. Некто сообщал мне, что если я до определенного часа не принесу в условленное место нужные ему документы, то по приезду в Петербург он разобьет похищенную у меня пробирку в здании, где находится моя лаборатория. В этом же здании расположена моя квартира. Я бросился проверять саквояж с образцами и обнаружил, что одна из трех пробирок действительно пропала. Ума не приложу, как этот негодяй узнал о моей миссии, ведь кроме командующего фронтом и ближайших к нему офицеров никто не был посвящен в эту тайну. Я испытал шок.

На докторе действительно не было лица, когда он рассказывал о постигшем его ударе.

— Вы должны меня понять, держа руку у сердца, объяснял старик, — ведь речь идет о моей семье и ближайших сотрудниках. Впрочем, если злоумышленник исполнит свое обещание, то выпущенный им из пробирки свирепый джин унесет сотни тысяч жизней. Только представьте, сколько невинных людей пострадает — женщин, детей. По сравнению с этим все кажется мелким, ничтожным. Одним словом, я под благовидным предлогом проник в купе к Ретондову, хотя он долго не хотел меня пускать, и, улучив момент, сделал ему в шею инъекцию сильнейшего снотворного. Он почти сразу отключился, я забрал документы и отнес их сюда. Остальное вам известно.

— Ага! Значит, медицинские препараты у вас с собой все-таки имеются? — поймал Ирманова на слове Сергей.

Доктору ничего не оставалось, как сознаться в этом.

— Да, есть. И даже был морфий.

— А почему вы сказали про морфий «был»?

— Потому что склянка с ним тоже пропала из моего саквояжа. Я обнаружил это после того, как заподозрил, что вас пытались отравить с помощью моего лекарства.

— И скрыли это!

— А что мне было делать! Если бы я признался, то Ретондов с удовольствием выместил бы на мне обиду за то, что я чуть не посадил его под арест по обвинению в убийстве журналиста.

Сергей попросил доктора показать ему письмо. Злоумышленник воспользовался почтовой бумагой из письменного набора, имеющегося в салоне-гостиной. Текст был составлен печатными буквами, причем по форме они очень напоминали те, которыми был написан шутливый фант, из-за которого журналист Медников пустил себе пулю в голову.

— Я умоляю вас вернуть документы на то место, куда я их положил! — Доктор снова прижал руку к сердцу, борода его тряслась, а глаза слезились. — У меня дома доченьки, внуки. Пусть он возьмет эти проклятые бумаги и вернет мне пробирки. А потом уж ловите его.

— Вот вы мудрец, — с сочувственной укоризной посмотрел на пожилого ученого Сапогов, — неужели вы не понимаете, что эта пробирка — его страховой полис. Теперь он постоянно будет держать ее при себе, как обложенный со всех сторон полицией преступник держит бритву у горла заложницы. А кстати, насколько велика вероятность, что он не выпустит этот вирус прямо здесь, в вагоне. Ведь пробирку можно случайно уронить, и она разобьется.

— Нет-нет, что вы! — Доктор замахал руками так, будто открещивался от самой возможности такого чудовищного исхода. — Она сделана из достаточно прочного стекла и тщательно запечатана.

— Ну хорошо, — немного успокоился Сергей. — Раз вы так этого хотите, давайте пока положим документы туда, где вы их оставили. И посмотрим, кто за ними явится. У вас есть на этот счет версия?

Доктор растерянно развел руками:

— Может, это все-таки кто-то из обслуги?

Теперь они оба спрятались в хозяйственном чуланчике за шторкой поблизости от «электро»-купе. Ожидание растянулось почти на час. Устав сидеть в полной тишине, Сергей тихо шепнул на ухо доктору:

— Когда вы на медиумическом сеансе говорили про черную старуху с ядовитыми семенами, которая томится взаперти, это вы свои пробирки имели в виду?

Доктор был полон раскаяния:

— Сам в ужасе оттого, что накликал беду. Простить себе не могу.

Сергей вдруг услышал приближающиеся шаги и сделал доктору знак, чтоб он замолчал, а сам осторожно, чтобы не выдать своего присутствия, взвел курок револьвера.

Глава 29

Шаги приближались. Сергей осторожно выглянул через крохотную щелочку между краешком занавески и стенкой и чуть не выронил от удивления револьвер. В сторону «электро»-купе неторопливой походкой направлялся его напарник. На ходу ротмистр Дураков грыз семечки, закидывая их себе в рот из правой пригоршни и сплевывая шелуху в левую ладонь. Сергей не мог поверить своим глазам и потрясенно ждал, когда Дураков возьмет документы и тем полностью изобличит себя. Однако, немного не доходя до купе, где находились документы, ротмистр остановился и тихо свистнул. Не переставая лузгать семечки, он немного подождал, затем громким шепотом сообщил:

— Извините, коллеги, но не могли бы вы прервать ваши игры в прятки. Есть неотложный разговор.

Однако Сергей лишь крепче сжал губы и подал знак доктору, чтобы и он тоже не отзывался, ведь обращенное к ним предложение могло оказаться лишь уловкой хитрого профессионала, проверяющего, не ожидает ли его засада.

Тогда Дураков сказал:

— Дорогой Серж, неужели ты полагаешь, что тот, кого ты здесь караулишь, такой простак, чтобы явиться сюда, предварительно не убедившись, что его спутники мирно дрыхнут на своих койках? Ну хватит уж играть в казаки-разбойники.

Дураков подошел к тому месту, где прятались доктор и Сапогов, и резко отдернул занавеску.

— Что у вас тут произошло? Рассказывайте. Только скорее! До Петербурга осталось совсем немного.

Сергею пришлось представить доктору своего напарника в его истинном амплуа, после чего поведать Дуракову о происшествии с пропажей документов.

— Ну что ж, не будем подвергать семейство доктора смертельной опасности, — подумав, заключил Дураков. — Пускай документы попадут к тому, кто их так страстно добивается.

Уже во второй раз напарник пытался помешать Сергею изобличить настоящего преступника. Как тут было не заподозрить его в самом худшем.

Между тем ротмистр помрачнел, озабоченно сдвинул брови и объяснил:

— У меня тоже невеста и матушка проживают в Петербурге, и я не могу позволить, чтобы их забрала чума. А наступление мы все равно выиграем. Никакое преимущество австриякам не поможет против нас.

— Но ведь тысячи солдат погибнут ни за грош! — Изумлению и возмущению недавнего окопника не было предела.

— Война без смертей невозможна, а русские бабы еще нарожают мужичков, — как о чем-то пустяковом брякнул Дураков. Его грубое лицо расплылось в похабной улыбке. Сейчас он всем своим видом удивительно соответствовал собственной говорящей фамилии. И как только Сергей раньше не разглядел в нем полное ничтожество?

— Вы хотите сказать «пушечного мяса», — неприязненно уточнил Сергей, снова перейдя с ротмистром на официальное «вы».

— Называй, как хочешь, — отвернулся к окну ротмистр, явно теряя интерес к продолжению бесполезного разговора.

— Я подам на вас рапорт, — пообещал Сергей. — То, что вы делаете, называется должностным преступлением и даже изменой.

— Это как вам будет угодно. Но пока должен вам напомнить, — не поворачиваясь к Сергею, металлическим голосом чеканил ротмистр, — что я, а не вы, отвечаю за операцию, и потому потрудитесь выполнять мои распоряжения.

Дураков проводил напарника до купе доктора и попросил Ирманова приглядывать за ним. По лицу старика Сергей видел, что тот думает: «Да, мне жаль, что так вышло, но если на одной чаше весов находятся жизни сотен тысяч неизвестных мне солдат и офицеров нашей армии, а на другой всего несколько жизней дорогих мне людей, то я без колебаний сделаю выбор в пользу спасения своих родных. И винить меня в этом нельзя, ибо любой человек на моем месте поступил бы так же».

Остаток ночи доктор бдительно следил, чтобы сосед не улизнул из купе. И только утром они вместе отправились в «электро»-купе. Документов там уже не было, но и пробирку с опасными бактериями неизвестный преступник не оставил, как обещал.

Сергей с укором посмотрел на растерянного эскулапа.

— Ну, что я вам говорил!

Доктор выглядел крайне подавленным. Он чувствовал себя обманутым неизвестным преступником. Тревога за судьбу близких снова начала терзать его сердце.

Сергею стало жаль чадолюбивого главу семейства, и он успокоил его:

— Да не волнуйтесь вы так, Владимир Романович. У этого парня достаточно ума, чтобы понять, что бывают деяния, которые нельзя оправдать никакой военной необходимостью. Скорее всего, он бросит вашу пробирку в печь, как только окажется у своих.

Глава 30

Утро выдалось туманное. За окном в разрывах серо-белой пелены уже мелькали дальние предместья Петербурга. Уставшие от долгой, полной разных превратностей дороги, пассажиры собрались в салоне и коротали последние часы перед прибытием на вокзал за разговором.

Князева, зная, что на перроне ее будут встречать многочисленные корреспонденты и почитатели, снова надела платье, напоминающее по крою русский сарафан, в котором Сергей видел ее в момент их знакомства. Вместо дорогих украшений она приколола на грудь солдатский георгиевский крест, которым очень гордилась. Варвара Дмитриевна много шутила и вообще, кажется, впервые за последние двое суток пребывала в прекрасном легком расположении духа. Чувствовалось, что мысли ее уже находятся в городе, где ее обожают и ждут с большим нетерпением.

Доктора в салоне пока не было. По дороге сюда он сказал Сергею, что ему нужно в туалет. Однако отсутствовал Ирманов довольно долго. Но вот он вошел, как будто чем-то озадаченный, и сразу повел себя как-то странно: вначале сел, однако тут же вскочил, прошелся по салону взад вперед, явно не находя себе места. Наконец подошел к Сергею и, склонившись к самому его уху, заговорщицким тоном предложил:

— Выйдем в курительный салон, мне надо вам кое-что сообщить.

Едва они оказались наедине, доктор извлек из внутреннего кармана пиджака небольшой осколок граммофонной пластинки.

— Это я нашел в купе Князевой под столом. Он забился в дальний угол, и во время уборки его не вымели.

Оказывается, у ученого мужа возникло одно подозрение. И для того чтобы проверить его, он даже решился совершить не слишком благовидный поступок.

— Конечно, надворному советнику и профессору не подобает ползать на четвереньках, да еще в чужом купе в отсутствие хозяина, — с задорным прищуром глядя на Сергея, признался доктор. — Но, ей-богу, не мог устоять. И кажется, не зря! Вы себе представить не можете, какое это счастье снять грех с собственной души. А то у меня такое поганое чувство, будто я Иуда какой. А я ведь в русско-японскую войну ранен был. Не однажды на себе вакцину от опасных инфекций испытывал.

Видя написанное на лице молодого товарища непонимание, Ирманов, смеясь от счастья, наконец поделился с Сапоговым сделанным открытием:

— Я узнал у проводника: перед поездкой в салоне имелось аж целых шесть пластинок Князевой. Сейчас же там нет ни одной, я проверял.

— И что сие означает? — флегматично пожал плечами Сергей, но тут же фантастическая по своей дерзости догадка пронзила его разум. — Постойте! Неужели вы хотите сказать, что…

— Да, да, голубчик, именно это я и хочу доказать, — вновь тихо засмеялся доктор. — Похоже, с нами едет не настоящая Князева.

— Да полноте, доктор! Разве такое возможно? Я отлично помню афиши с ее лицом.

— Да, она похожа, — согласился доктор. — Но разве это не может быть двойник? Как известно, у Наполеона имелась дюжина похожих на него слуг, так неужели вражеской разведке будет стоить большого труда подобрать для своего агента всего одного двойника. А то, что перед нами женщина, так это только способствует ее ремеслу. Ведь до сих пор никто не смел даже мысленно оскорбить ее подозрением.

Сергею потребовалось несколько минут, чтобы свыкнуться с мыслью, что, возможно, доктор и в самом деле прав. Отматывая в обратном направлении, как кинопленку, события последних дней, Сапогов приходил к выводу, что вероятность того, что путешествующая в этом вагоне дама совсем не та, за кого себя выдает, вовсе не так уж похожа на бред сумасшедшего, как это показалось ему в первые секунды. Во всяком случае, ростом и комплекцией она вполне походила на черного человека, которого он преследовал ночью на крыше вагона.

— Как вы намерены ее уличить?

Доктор взял со столика граммофонную пластинку в бумажном конверте.

— Я специально ходил за ней в третий вагон, — пояснил он. — Пластинка немного заезженная от частого использования, но для нашей цели вполне сойдет. Давайте сейчас же вернемся в салон, чтобы наше отсутствие не вызвало у дамы подозрение. И внимательно следите за выражением ее лица.

Вскоре после того, как заговорщики вернулись в гостинную, доктор завел с Князевой непринужденный разговор о ее предстоящих концертах в Петербурге.

— Прежде всего я собираюсь выступить в госпиталях перед ранеными, — делилась планами «звезда». — Возможно, также дам несколько камерных концертов в узком кругу для самых преданных своих почитателей и друзей. Они так соскучились по мне, что я обязана это сделать.

— Так вам уже лучше? — Изображая радость одного из таких фанатичных поклонников, доктор дотронулся до собственного горла.

Певица была великодушна:

— Хотя мой голос еще пока восстановился не полностью, но несколько своих любимых романсов я смогу исполнить.

Доктор молитвенно сложил руки у груди:

— Умоляю, божественная Варвара Дмитриевна! Хотя бы на прощание осчастливьте нас одним романсом! Ведь это страшная несправедливость — ехать с самой великой Князевой в одном вагоне и ни разу не услышать ее божественное пение. Меня же все мои домочадцы и приятели заклюют!

Сергей горячо поддержал просьбу доктора.

Князева колебалась недолго. Видно было, что она пребывает в состоянии эйфории, в котором человек способен совершать опрометчивые поступки. Под аккомпанемент севшего за рояль Сергея она запела знаменитое «Утро туманное». В это время поезд потихоньку начал замедлять свой бег.

После первого куплета доктор на цыпочках подкрался за спиной певицы к граммофону и осторожно завел его. Вначале послышалось зловещее шипение, но затем помещение заполнил глубокий величественный голос. Громадная сила и красота таилась в нем. Льющийся из граммофонной трубы голос был наполнен подлинной страстью, женской чувственностью и мощью большого таланта. Этот голос из граммофона не имел ничего общего со слабым любительским пением третьесортной имитаторши. Сравнивать эти два голоса было все равно, что пытаться сравнить звучание скрипки великого мастера со скрипучим пиликаньем инструмента, изготовленного заурядным ремесленником.

Мнимая Князева мгновенно все поняла. Должно быть, она почувствовала себя так, словно вдруг оказалась голой у всех на глазах. Ловкая самозванка слишком поздно осознала, какую непростительную ошибку совершила, согласившись петь.

Лицо аферистки на мгновение исказилось злобой и ненавистью. Правда, уже через несколько секунд она сумела взять себя в руки. Но Сергей не спускал с нее глаз и смог оценить ее реакцию на придуманное доктором испытание.

Теперь Сапогов уже не сомневался, что нашел неуловимого шпиона. У него словно открылись глаза. Как он мог раньше не замечать, что весь ее образ фальшивый! Эта женщина все время играла роль, хотя, впрочем, делала это достаточно профессионально. Тем не менее человек искусства всегда может почувствовать в поведении другого актерство. И уж, конечно, как бывший модельер, Сергей должен был сразу поймать мнимую Князеву на лжи и заподозрить неладное, когда однажды она похвалилась, что из патриотических соображений шьет свои платья только на Родине у русских портних. Между тем, судя по использованным в них тканям и фурнитуре, а также особенностям кроя, ее наряды явно были пошиты за границей — в Западной Европе.

Но в чем этой дамочке нельзя было отказать, так это в скорости реакции. Сообразив, что находится на пороге провала, она быстро подошла к фабриканту и что-то очень эмоционально сказала ему вполголоса, после чего почти выбежала из салона. Сергей вместе с доктором последовали было за ней, но Ретондов преградил им путь. Обращаясь к Сергею, он заявил:

— Варвара Дмитриевна только что пожаловалась мне, что вы посмели оскорбить ее непристойным предложением. Я намерен защищать ее честь.

Сыщику некогда было объясняться с этим горделивым индюком. Он попытался отпихнуть бугая с дороги и тут же получил сильный удар по правой скуле. У Сергея все поплыло перед глазами, пол под ногами качнулся и поехал куда-то в сторону. Не удержавшись на ногах, Сапогов повалился на пол. Доктор помог ему подняться. Фабрикант с насмешкой наблюдал за ними. Он был сильнее Сергея, мускулы у него были крупнее, плечи шире. Самодовольный купчина не желал слушать доктора, который пытался втолковать ему, что он защищает не настоящую Князеву, а преступницу, которая выдает себя за «звезду».

— Учитывая ваши седины, доктор, — надменно отвечал он, — я, так уж и быть, на первый раз прощу вам ваши слова. Но если вы не замолчите, мне придется и вам выписать свинцовую примочку на морду лица. Потом не обижайтесь…

Сергея охватила злость: «Мерзавка, в упор застрелившая Сонечку, теперь преспокойненько скроется, прихватив с собой похищенные документы, и все из-за этого самодовольного „хозяина жизни“, ничего не желающего замечать в упоении от своей недавней любовной победы над самой Князевой».

Военный опыт научил Сергея одной важной вещи: если враг сильнее, используй в борьбе с ним любые приемы.

Схватив со стола тяжелую металлическую чернильницу, Сапогов метнул ее в живот противнику. Ретондов оказался застигнут врасплох внезапной контратакой и не успел уклониться или прикрыться руками. Миллионщик громко охнул и согнулся пополам.

Отпихивая мычащего от боли фабриканта с дороги, Сергей попросил доктора:

— Позаботьтесь, чтобы раненый не помер от моей свинцовой пилюли.

Сергей побежал по коридору по направлению к купе Князевой. Но, как и следовало ожидать, опоздал — птичка успела упорхнуть.

Спрыгнув с подножки вагона, Сергей сразу понял, что в тумане не сможет в одиночку отыскать беглянку. Шагов ее слышно не было, и в каком направлении она побежала, определить было решительно невозможно. Оставалось наугад выбрать какое-то направление для преследования в надежде на простое везение.

Со стороны соседнего вагона подоспел Дураков. Сейчас не время было вспоминать о прошлых разногласиях, поэтому Сергей попросил напарника скорее сообщить коменданту поезда о случившемся. И снова ротмистр повел себя непредсказуемо. Вместо того чтобы поднять тревогу, он с наслаждением втянул в себя холодный воздух и чему-то улыбнулся.

— Что же вы стоите?! — недоумевал Сергей. — Ведь каждая минута на вес золота. Надо же что-то делать! Можно организовать поисковые партии из пассажиров-военнослужащих, поднять армию, полицию, жандармов.

— Пускай себе бежит, — философски изрек Дураков, вглядываясь в белую муть тумана.

— Как это пускай! — Сергей чувствовал, как у него горят щеки от гнева. — У нее же документы, план компании! Вы обязаны что-то предпринять.

Дураков дружески похлопал Сергея по плечу:

— Ничего не требуется больше предпринимать. Все закончилось.

— Как закончилось?

— Так надо было, Серж, это была игра с очень высокими ставками, и, кажется, мы с тобой с блеском выиграли эту партию. Поздравляю! Вообще, ты большой молодец и прекрасно справился с заданием! Хотя понимаю, как тебе было нелегко, особенно после того, как я начал «чудить». Но так было надо. Просто раньше я не мог сказать тебе всю правду, просто не имел права, иначе ты мог бы неумышленно чем-то выдать противнику, что знаешь истинную цель операции. Но теперь уже можно!

Сапогов поведал Сергею, что с самого начала их истинной целью было не поймать агента, а сделать так, чтобы никто и ничто не помешало ему сотворить свое черное дело. Надо было всучить противнику тщательно подготовленную дезинформацию.

— Теперь остается ждать и молиться, чтобы в генштабе австро-немецкой армии поверили, что наше командование действительно приняло решение перенести главный удар с русско-австрийского фронта на немецкий. Если все получится, австрийский фронт развалится в считаные дни, ибо у нас в нужном месте достигнут трехкратный перевес в силах.

Конечно, Сергея не могло не задеть, что люди, которые втянули его в это дело, ему до конца не доверяли. И он спросил напарника с некоторой обидой:

— Значит, ты с самого начала знал, что путешествующая в салон-вагоне Князева на самом деле вовсе не Князева?

— Клянусь тебе, Серж, я узнал об этом недавно. Помогли твои наблюдения, о которых я оперативно докладывал по искровой связи начальству. И вот недавно мне сообщили, что в штабе фронта задержан полковник, от которого шпионка получала информацию. Они были любовниками. Правда, арестованный клянется, что не догадывался, что имеет дело с фальшивой Князевой. Врет, конечно, каналья!

Оказалось, что задержанный полковник был прежде тесно связан с бывшим военным министром, разоблаченным как австрийский шпион. Однако на его карьере арест высокого покровителя не отразился. Благодаря своим связям давно изменивший присяге офицер сумел добиться места в штабе Брусилова, как только узнал, что именно его фронту доверено наступать этим летом.

Зато теперь Дураков имел все основания торжествовать:

— Мы с тобой, Серж, потрудились не зря. Ведь из-за этого мерзавца наша армия находилась на волосок от катастрофы. Но теперь изменнику не помогут никакие связи.

— А где же настоящая Князева? — вспомнил об еще одной участнице событий Сапогов.

Дураков помрачнел:

— Остается надеяться, что австрийцы ее не расстреляли, а держат в плену.

Теперь и Сергей ощутил прилив сильнейшего чувства удовлетворения, можно сказать, что он был счастлив. Все принесенные жертвы оказались ненапрасными — подлый враг заглотил приготовленную для него отравленную наживку и скрылся, но только для того, чтобы подохнуть в своем логове.

Итак, целью операции было обмануть австрийцев, заставить их действовать в соответствии с содержанием подкинутых им «важных» документов. Для этого и была разыграна вся эта история с курьером. Противнику был подброшен документ, над которым две недели трудились лучшие штабные умы. Причем все бумаги были составлены таким образом, чтобы у неприятельских аналитиков не осталось и тени сомнения в их подлинности. Австрийские генштабисты хорошо знали и отправителя и адресата. Поэтому все планы и карты были подписаны лично Брусиловым, начальником его штаба и начальником оперативного отдела, а предназначались они Верховному главнокомандующему и членам его ставки. При подготовке операции лишь очень немногие были поставлены в известность о ее истинных целях. Все обычные каналы передачи информации были исключены с самого начала, чтобы предотвратить малейшую утечку.

О том, что операция, в которой он сыграл не последнюю роль, блестяще удалась, Сергей узнал примерно через месяц в начале июня из газет. После мощной артподготовки перешедшие в наступление русские 8, 11, 7 и 9-я армии (более полумиллиона штыков при поддержке бронемашин) прорвали хорошо укрепленную оборону австрийцев, которыми командовал эрцгерцог Фридрих. Прорыв был осуществлен сразу на 13-ти участках с последующим развитием достигнутого первоначального успеха. Австрийцы оказались совершенно не готовы к отражению столь мощного натиска. Это было только начало знаменитого Брусиловского прорыва. Вскоре австро-венгерский фронт стал разваливаться, и в Вене даже начали рассматривать возможность заключения сепаратного мира с Россией и ее союзниками по Антанте. Россия находилась всего в одном шаге от триумфальной победы в войне…

Глава 31

В ноябре 1920-го Сергей Сапогов эвакуировался с остатками белой армии генерала Врангеля из Крыма. Естественно, местом своей вынужденной эмиграции чудом выживший в пекле Гражданской войны беженец выбрал французскую столицу, как город хорошо ему знакомый. И оказалось, что Париж не забыл своего давнего триумфатора, многие влиятельные парижане из числа бывших клиентов ателье «Триумф», звездные представители мира богемы были рады возобновить знакомство с талантливым русским кутюрье.

Вскоре после своего возвращения Сергей открыл новое ателье, дав ему то же название, что когда-то принесло успех его скромной пошивочной мастерской. Дела пошли лучше прежнего. Мода на все русское отнюдь не прошла за эти годы, зато теперь в качестве моделей во время публичных показов у Сергея служили молодые и прекрасные представительницы лучших аристократических фамилий канувшей в Лету Российской империи, которые после прихода к власти большевиков лишились всего. «…Высокая парижская мода распахнула свои роскошные двери перед русскими бесприданницами, которые прибыли во Францию в траурных платьях», — писали тогда французские газеты. Сказано было сильно, но абсолютно точно. Через унижения, за плату, заведомо несправедливую, те, кто был молод, красив и обладал хорошей фигурой, пытались хоть как-то зацепиться во французских модных фирмах. Сергей же старался платить соотечественницам нормальные деньги, хотя прагматичные французские приятели не понимали такого убыточного благородства. Но зато под вывеской модного дома Сержа Сапогова постепенно собрались самые красивые модели не только Франции, но и всей Европы. Снова начав свое дело практически с нуля, Сергей быстро сколотил очень приличный капитал, купил себе дом в престижном районе и зажил вполне обеспеченной жизнью.

И вот однажды на пороге его дома возник один прежний знакомый. Сергей не сразу признал в бедно одетом калеке красавца и пижона Николая Дуракова.

Бывший контрразведчик сильно бедствовал в эмиграции — на работу его не брали из-за тяжелых увечий, полученных в бою под Каховкой, когда сводный офицерский полк попал под удар конницы Буденного. Получив тринадцать сабельных ранений и лишившись в результате ампутации правой руки и глаза, Николай выжил лишь чудом.

Сергей охотно взялся помочь старому товарищу всем, чем мог. И конечно, разговор у них зашел о деле, благодаря которому они познакомились. С тех пор минуло почти восемь лет, за это время покров со многих тайн прошлого оказался снят.

— А ты знаешь, что дамочка, которую мы с тобой считали Князевой, на самом деле была ее родной сестрой? — удивил Сергея неожиданным сообщением гость.

Оказалось, что у этих двух женщин был общий отец — богатый землевладелец и крупный государственный деятель. Во время дипломатической поездки русский богач имел в Вене короткий роман с одинокой вдовой невысокого происхождения, которая работала горничной в гостинице. Через некоторое время женщина написала любовнику в Россию, что случайно родила от него дочь, которую нарекла русским именем Анастасия, что означает «воскресающая», «возвращающаяся к жизни». Дело в том, что при родах девочка едва не умерла от какой-то инфекции и ее спасение акушерка назвала даром небес.

Но русский отец, кажется. не слишком обрадовался такому подарку, тем не менее благородно прислал небольшую сумму потерявшей работу из-за беременности любовнице. И впоследствии периодически отправлял в Вену немного денег на воспитание дочери. Однако об официальном признании малышки, конечно, не могло быть и речи. Мужчина имел супругу — наследницу могущественного аристократического рода. Именно жене этот господин был обязан своей карьерой и богатством и потому страшно боялся вызвать ее гнев. Вскоре у него родилась законная дочь, и счастливый отец позабыл о ее случайно прижитой в далекой стране сестре.

Однако едва сводящая концы с концами обитательница каморки на окраине Вены отчего-то лелеяла надежду, что однажды русский вельможа воспылает нежными чувствами к их совместному ребенку и возьмет Настю к себе. Женщина учила дочь русскому языку, читала книги о загадочной России и много рассказывала ей об отце. Правда, на фоне нищеты, в которой они прозябали, эти рассказы о дворцах, полных многочисленных слуг, шикарных каретах и блистательных нарядах могли вызвать у юной обитательницы трущоб лишь чувство обиды на несправедливо обошедшуюся с ней судьбу и злость по отношению к той, которая заняла ее место. Долгие годы Настя завидовала и ненавидела свою сестру, которую никогда не видела. Но ведь та наверняка купалась в роскоши, тогда как ей приходилось ходить в школу в старых сбитых туфлях, ибо у ее матери не было денег на вторую пару.

После ранней смерти матери кем только не пришлось работать девочке-подростку ради того, чтобы выжить в равнодушном к ее судьбе мире. Она была продавщицей цветов, уборщицей в небольшой лавке, выступала на улицах в качестве танцовщицы, при этом едва не угодив в кабалу к уличному сутенеру. Только заступничество взявшего ее под свое покровительство влиятельного бандита спасло ее от панели.

Взявший Настю в помощницы старый цирковой артист обучил ее многим акробатическим трюкам, которые впоследствии ей очень пригодились, когда девушка поступила в цирк. Несколько лет Анастасия выступала как манежная наездница под именем «леди Греша Мак-Лини», а также участвовала в качестве гимнастки в акробатических номерах. Правда, выступать приходилось без страховки. Таково было требование директора цирка, который заманивал публику, специально афишируя, что его артисты каждый вечер рискуют головой. Однажды молодая женщина сильно разбилась, и ее выкинули из цирка как отработанный материал, дав на прощание всего 50 марок. К счастью, она была еще достаточно молода и страстно хотела жить, потому сумела выкарабкаться из болезни и инвалидности. Все эти испытания закалили ее характер и тело. Она чувствовала свое большое предназначение. Не было и дня, чтобы молодая женщина не вспоминала свою сестричку, которая украла счастье, принадлежавшее ей от рождения. Ведь если бы не родилась сестра, отец рано или поздно обязательно признал бы ее и она бы теперь являлась единственной наследницей огромного состояния.

Когда сестра стала знаменитой на всю Европу певицей, Настя собирала все газетные вырезки про нее, жадно интересовалась всеми подробностями ее гастрольных поездок и личных взаимоотношений с самыми блестящими мужчинами России и Европы. Она словно примеряла на себя жизнь сестры, пока еще безотчетно, не имея конкретного плана «восстановления справедливости». То, что сестра занималась благотворительностью, только злило Настю, ведь ей приходилось тяжелым трудом зарабатывать себе на кусок хлеба. А эта дура жертвовала десятки тысяч на чужих людей! Один раз Настя даже написала сестре. Впрочем, та не ответила.

Как только началась война, хорошо знающая русский язык молодая женщина сама предложила свои услуги австрийской разведке. Не последнюю роль в решении военных сыграло то обстоятельство, что кандидатка в шпионки обладала обезьяньей ловкостью и удивительной для ее пола отвагой. Вначале перспективной сотруднице ее начальники дали псевдоним «Ромэро». Но после того как шпионка блестяще выполнила несколько миссий в русском тылу, ей за проявленную удивительную мудрость и расчетливость придумали новую кличку «Старик».

Впервые Настя встретилась со своей сестрой в особо охраняемой тюрьме австрийской разведки, которая была устроена в средневековом замке — за глубокими рвами и неприступными каменными стенами.

До того как сестры встретились, австрийцы более месяца пытались склонить попавшую к ним в плен русскую «звезду» к сотрудничеству. Князевой предлагали австрийское подданство и личное покровительство императора. Князева внимательно выслушивала своих тюремщиков и со спокойной улыбкой отвечала им, что не нуждается в покровительстве императора Австро-Венгрии, ибо уже имеет оное от Николая Второго и его великодушной супруги, властителей самой могущественной державы мира, которая вскоре будет диктовать условия капитуляции своим врагам. Тогда ей стали угрожать смертью. Но это тоже не сломило волю заключенной.

После встречи с сестрой у Анастасии родился дьявольский план, как воспользоваться ее славой для внедрения в высшее военное и политическое общество России. Ведь она была очень похожа на свою знаменитую сестру и знала многие подробности ее жизни! После тщательной подготовки шпионка под видом сбежавшей из плена певицы отправилась через линию фронта. А настоящую Князеву после этого перевели в подземную камеру. Там ее держали на положении железной маски, особенно после того, как талантливой шпионке блестяще удалось свести близкое знакомство с несколькими штабными офицерами и генералами русской армии.

Из-за жестокого обращения в августе 1916 года Князеву свалил тиф. Тюремные доктора безуспешно пытались спасти ее, а может, и не особо старались это сделать. Ее похоронили на тюремном кладбище под скромным деревянным крестом, к которому была приколочена табличка с чужой фамилией. Наверное, если бы Россия все-таки победила в войне, останки великой певицы и истинного патриота своей родины были бы перевезены на родину и погребены с подобающими почестями. Но из-за наступившего хаоса революции и Гражданской войны о сгинувшей в плену певице никто не вспомнил.

Впрочем, и участь предательницы была не лучшей. Австрийцы не смогли простить ей своего сокрушительного поражения. Анастасию обвинили в том, что она двойной агент и намеренно помогла русским всучить им липовый план вражеского наступления. Суд над шпионкой проходил при закрытых дверях, адвокат был назначен военными властями. Анастасия была признана виновной и расстреляна на военном полигоне под Веной…

Примечания

1

Имеется в виду артиллерийский снаряд весом около 6 килограммов.

2

Ступень у бруствера изнутри окопа, на которую встают солдаты для стрельбы по противнику.

3

Условное обозначение периода европейской истории между 1890 и 1914 годами, отмеченного мощным всплеском всех видов искусств и совершенно особенной духовной атмосферой идеалистической уверенности в прекрасном будущем.

4

Револьвер системы «Наган» состоял на вооружение русской армии в период Первой мировой войны. Офицеры вооружались его самовзводной «офицерской» версией.

5

Так в армии называли генштабистов — выпускников престижной академии Генерального штаба.

6

Народная картинка, произведение печатной графики.

7

Бельведер — архитектурное сооружение, возвышающееся над местностью для созерцания прекрасных окрестных видов.

8

Ареопаг (греч. совет) — собрание авторитетных лиц, вождей. Первоначальное название Верховного суда в Древних Афинах.

9

До войны Польша входила в состав Российской империи. Околоточный надзиратель — чин в криминальной полиции.

10

Искровая связь — радиосвязь.

11

Герой французских народных сказок, аналогичный русскому Иванушке-дурачку.

12

Штучный — сшитый из другого материала, чем сюртук.

13

«Заправлять Петра Кирилыча» — т. е. жульничать, обманывать клиента, покупателя. Расхожая в описываемый период фраза, означающая, что официанта или приказчика подозревают в намерении обсчитать клиента или сбыть ему негодный товар. Так говорили в честь знаменитого московского охотнорядного официанта, прославившегося на всю Россию виртуозной ловкостью в обмане клиентов и ставшего известным благодаря очеркам талантливого московского журналиста Владимира Гиляровского.

14

100 саженей — 213 метров.

15

Анемичность — малокровность, бледность, вялость.

16

Военно-промышленные комитеты — организации русских промышленников и предпринимателей, созданные для того, чтобы координировать усилия частного капитала в интересах фронта.

17

Русины — православное население некоторых восточноевропейских провинций Австро-венгерской империи.

18

Низший разряд продажных женщин, работающих нелегально на улице, без получения соответствующей лицензии. Полиция с этой категорией проституток по понятным причинам не церемонилась.

19

В австрийское и немецкой армиях звание, эквивалентное полковничьему.

20

Более 400 метров.

21

Хутор.

Content

Антон Кротков
Загадка о русском экспрессе

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Примечания