Кристофер Дикки

Кровь невинных

Часть I

Защитник

Ты не заставишь слышать тех, кто в могиле.

Коран

Сура 35:22

Глава 1

Я родом из Уэстфилда, городка на границе Канзаса и Оклахомы. Равнинный край. Край грунтовых дорог. Самое сердце Америки. Такая глушь, что трудно представить и еще сложнее отыскать на карте. Удивительно, что все мы, обитатели этого городка, съехались сюда из разных стран. Парселлы, жившие на одной с нами улице, были в равной мере и американцами, и ирландцами, и хотя их предки обосновались здесь более двухсот лет назад, они по-прежнему оставались деревенщиной. Мою первую девушку звали Мэри Хэгопиян. Нам исполнилось тринадцать лет. Однажды мы кувыркались с ней в грузовике ее отца, болтая между делом, и она сказала, что ее родители — армяне. Значит, у нас жили и армяне? И шведы, и датчане, как старик Сайерсон, который владел сетью ресторанов «Хардис» в трех округах и у которого я одно время работал. Или Браунсы, Джексоны и другие типичные англосаксонские фамилии, родные или заимствованные, когда их брали себе чернокожие в Уэстфилде, пока некоторые из них не стали называть себя Мухаммедами и Абдуллами.

Моя фамилия Куртовиц. Никто не обращал на это внимания. Мой отец приехал в Уэстфилд из страны, раньше называвшейся Югославией, по трудовому контракту — преподавать старшеклассникам французский, один из четырех языков, которые он выучил вскоре после окончания Второй мировой войны. Отец бежал от коммунистического режима и нашел приют в Америке. Я понятия не имею, кем и на кого он работал в конце сороковых. В Уэстфилде не принято много говорить о прошлом. Не важно, как ты сюда попал, главное, что оказался здесь.

Когда я родился, отец, уже немолодой человек, работал тренером «Викингов» — баскетбольной команды Уэстфилдской школы, и занимался этим до конца жизни, пока в шестьдесят четыре года не умер от удара. Смерть застала его в гостиной, ночью, пока мы все спали. Я, четырнадцатилетний подросток, проснулся и услышал шипение телевизора. Моя спальня находилась справа от гостиной, и я привык засыпать под ночные выпуски новостей и монотонный голос Джонни Карсона. Отец никогда не забывал выключать телевизор. Когда я нашел его, кровь, вытекшая у него из носа, уже свернулась на щеке, а остекленевшие глаза бессмысленно смотрели на серебристый экран. Я был третьим, самым младшим ребенком в семье и единственным сыном.

Пока я рос, мама почти все время сидела дома. Красивая женщина, голубоглазая блондинка, со свежей сияющей кожей. Теперь я понимаю, что в городе ценили ее обаяние. Она говорила с легким акцентом, почти незаметным, так что трудно было сказать, откуда она родом. Однако жители Уэстфилда знали, что она — не местная. И дело было вовсе не в происхождении, а в акценте. Иногда, когда она приходила в кафе, официант мог не принять у нее заказ, ссылаясь на то, что ее не понимает. После смерти отца она устроилась работать в супермаркет «Уол-март», а когда мне исполнилось шестнадцать, вышла второй раз замуж за Келвина Гудселла — управляющего хозяйственным магазином, где в то время вместе с пилами и дрелями продавали спортинвентарь, ружья и боеприпасы.

Я жалел маму. Гудселл оказался кретином и не принес ей счастья. Впрочем, она просто была несчастливым человеком. Даже когда жила с отцом. Они часто ссорились, и мама пряталась от него в нашем старом фургончике. Убегала из дома, садилась в машину и уезжала. Просто все ехала и ехала по дороге. Не думаю, что она брала попутчиков. Помню, как она кричала, билась в истерике, а мой отец даже не повышал на нее голоса. «Послушай, милая, — говорил он, — зачем ты так?» Но она злилась еще больше и наконец уходила. И я боялся, что она не вернется.

Сначала этот страх был неосознанным. Но к десяти-одиннадцати годам я знал уже достаточно, чтобы все понять, и от этого мне становилось еще хуже. Думаю, она ездила в Арканзас-Сити, чтобы там напиться. В нашем графстве было напряженно с выпивкой. Спиртного не продавали. Я знал, что когда она приедет домой, от нее будет пахнуть алкоголем. Отец вел себя тихо — именно таким я помнил его большую часть времени — и ждал ее возвращения. Порой ссора разгоралась заново. Но чаще он просто сидел в кресле и смотрел, как она уходит в свою комнату и закрывает за собой дверь.

К тому времени, когда мама вышла замуж за Гудселла, она сильно располнела. На смену спиртному пришли транквилизаторы — сначала валиум, затем — перкодан. В конце концов она стала смешивать их в разных дозах.

До свадьбы мама никогда не приводила Келвина домой. Они уходили вместе куда-нибудь пообедать, иногда в «Рамада». Поэтому он не видел гору немытой посуды, накипь и даже плесень, которую приходилось соскабливать с тарелок, чтобы поесть из них. Потом мама стала покупать бумажные тарелки, однако никто не утруждал себя приготовлением еды. Обычно я ел на работе или в школе.

Мои сестры могли бы помочь нам, но еще до смерти отца они вышли замуж и уехали из дома. Да и желания помогать у них не было. Джоан поселилась в Сент-Луисе, где одно время работала в конторе по аренде недвижимости, потом вышла замуж за парня по имени Карло Пискатори, стала важной дамой, завела детей. Ее мало интересовало, что у нас творится. Она звонила маме примерно раз в месяц. Разговоры бывали короткими, и со временем фраза «я люблю тебя» исчезла из их бесед.

Селма жила с мужем в Уэстфилде, но ей приходилось туго, и у нее почти не оставалось времени ни на меня, ни на наш дом. Она часто присматривала за мной, когда я был маленьким. Сидела со мной ночами, если я плакал. Потом Селма вышла замуж. Ее муж, Дэйв, считал, что она должна заботиться только о нем. Видеть ее означало видеть и его. Она жила неподалеку, но вместо того, чтобы навестить ее, я просто скучал по ней. Дэйв когда-то служил моряком и теперь работал в городской полиции. Этот грубый сукин сын считал, что все может сойти с рук, пока на тебе форма. Но он ошибался. В конце концов его уволили из полиции. Поэтому, возвращаясь домой, обычно на рассвете, с работы в охранном агентстве «Уэкенхат», он вымещал свою злость на Селме. Незадолго до моего отъезда из Уэстфилда мы с Дэйвом серьезно подрались. Теперь я понимаю, хотя, наверное, и тогда осознавал, что сделал это скорее всего не для того, чтобы защитить Селму, а чтобы отомстить всему Уэстфилду. Иногда только насилие помогает самоутвердиться.

Я прожил в Канзасе семнадцать лет. Наши знакомые вряд ли знали о том, что мой отец мусульманин.

Моя мама была католичкой. За год до рождения Селмы в 1954 году отец оплатил ей дорогу в Штаты из Загреба. Мне всегда казалось, что он женился на ней только из-за ее прекрасной кожи и роскошных волос. Но всех подробностей я, конечно, не знал. Американские дети многого не знают о своих родителях. Потому что это не важно. Конечно, я представлял, где находится Югославия на карте. Мама показывала мне Загреб. Она гордилась или, вернее, кичилась тем, что этот город имелся на глобусе, который она подарила мне на Рождество. А вот родного города моего отца, который назывался Дрвар, там не было.

— На самом деле он даже не оттуда, — сказала она. — Его предки — из Льежска Жупица. Ты можешь выговорить эти слова, солнышко?

Я попробовал, но у меня не получилось.

— И не пытайся, — посоветовала она, — слава Богу, тебе это не нужно.

В нашем доме не хранилось памятных вещей. Ничего, что говорило бы об исламе. И почти ничего, что напоминало бы о Югославии.

Однажды днем, мне было тогда лет восемь, как всегда, скучая в одиночестве после школы, я залез на стул, установил лестницу, ведущую на чердак, и пару часов шарил там, но не для того, чтобы узнать о прошлом моей семьи, а просто пытаясь найти нечто, способное удовлетворить мое бесцельное любопытство. Я заметил, что на чердаке очень чисто. Наверное, мама не появлялась здесь. Складывать сюда вещи было обязанностью моего отца, и он добросовестно ее выполнял. Я нашел ящик со старыми игрушками. Помню, как обнаружил там игрушечный автомат для пинбола и обрадовался, но батарейки в нем проржавели, и он не работал. Я нашел на чердаке ящики с пыльными старыми книгами, на серых обложках которых было написано: «Журнал международной политики». Там стояли чемоданы. Старые, большие, зеленые, с блестящими замками и задвижками, закрывающимися на замок, без наклеек из далеких стран. Не многие вещи на том чердаке в Канзасе могли заинтересовать восьмилетнего мальчишку, разве что пара больших гравюр. На одной из них был изображен удивительный старый городок с мостом через ущелье. Стекло на раме разбилось, как будто по нему ударили кулаком, и, вместо того чтобы заменить его, картину отнесли на чердак. Я не видел ее раньше и не смог прочитать подпись под гравюрой. Намного позже я догадался, что, наверное, это мост в Мостаре. Своего рода достопримечательность. Мост оказался цел, когда я впервые посетил этот город. Теперь его, разумеется, нет. На другой гравюре была изображена пещера. Глубокая и темная. Она меня так напугала, что потом я не раз видел ее во сне. Однажды я даже проснулся с криком. Когда мама пришла ко мне в комнату, мне стало стыдно, и я не рассказал ей, почему кричал. Я не мог признаться, что пробрался на чердак, не посмел и хранил секрет пещеры, пугавшей меня еще долгие месяцы. Мне кажется, я не избавился от этого страха, даже когда поступил на службу.

* * *

Возможно, если бы Дэйв не был моряком, я бы пошел во флот. В семнадцать фраза о «бравых морских волках» не кажется пустым звуком. Одно это может определить выбор будущей профессии и места в жизни. Особенно когда сам ты ни в чем не уверен. Но я не собирался идти туда, где служил Дэйв.

Сначала я думал стать летчиком. Кто не мечтает об этом в детстве? Я хотел стать пилотом ВМС. Или поступить в военно-воздушные войска, тем более что их часть располагалась неподалеку от нас. Иногда по дороге в Уичито можно разглядеть, как с базы Макконнелл с ревом взмывают в небо истребители, и твоя кровь начинает бурлить от шума их двигателей. В детстве всякий раз, глядя в небо, я видел их туманные следы. Они вошли в мои мечты. Но даже в семнадцать лет я понимал, что когда такой человек, как я, приходит в военно-воздушные силы, ему не светит ничего, кроме работы механика. А я не желал служить в армии, заливая бензин в стоящие на земле самолеты. Мне хотелось участвовать в сражениях и проверить, смогу ли я пройти через эти испытания.

В конце концов я вступил в ряды Вооруженных сил США. Призывной пункт находился в палатке на Таун-Ист-сквер в Уичито. Я не собирался идти туда в выходные, а была как раз Пасха 1985 года, и все произошло само собой.

Когда заполняешь анкету, удивляешься тому, как мало им надо знать о тебе. Их интересует только твой возраст — достиг ли ты совершеннолетия прежде, чем подпишешь контракт, дающий тебе право убивать и быть убитым? Есть ли у тебя номер налогоплательщика, чтобы ты мог платить все налоги и отчисления? Их волнует, не болен ли ты вирусными заболеваниями, не являешься ли гомосексуалистом.

Но их не особенно интересует, точнее, не интересует вовсе, откуда ты, во что веришь, кто твои родители. Ты даешь свой адрес, ничем не отличающийся от других адресов в Америке. Всего лишь номер дома, улица, город, штат, индекс. Информация для почты. Твой адрес ничего не говорит о тебе. Для них важно, какой ты расы. Белый. Или черный. Или латиноамериканец, как будто это на самом деле раса, или азиат, или американский индеец, или полинезиец. Половина вопросов — о всевозможных оттенках цвета кожи, и благодаря этому, учитывая, что в армии много солдат из таких мест, как Пуэрто-Рико, Самоа, или из резерваций — эдакие не совсем американцы, не до конца граждане Соединенных Штатов, — благодаря этому ты можешь хоть немного узнать об их происхождении. Но белые? Это значит, что ты — белый, а остальное не имеет значения. Слово «белый» ослепляет их.

Они не спрашивают о твоем вероисповедании (хотя в некоторых анкетах пункт о религии присутствует как необязательный), и решение взять тебя в армию или нет, принимается независимо от этого. Все подобные пункты заполняются для статистики. В конечном итоге твои вероисповедание и национальность — все то, что в других странах делает тебя личностью, — ничего не значат для демократической Америки.

* * *

Дэйв и Селма жили в двухквартирном доме в небольшом квартале неподалеку от магазина «Уол-март». Эти «особняки» были не многим лучше домов на колесах. Такие же хлипкие и ненадежные. Жалкие стены, и нищета за ними.

Дэйв стоял у входа.

— Чего тебе надо, ханк?[1]

В семнадцать лет я был слишком худым для моих шести футов роста и очень переживал по этому поводу. Мне хотелось стать сильным и ловким, а не слабым и неуклюжим. Это стало одной из причин для того, чтобы пойти в армию. К тому же все называли меня «ханком». Когда я записывался в гимнастическую секцию, какой-то подонок заглянул мне через плечо и увидел, как я писал девичью фамилию моей матери — Юнковиц. Так я стал ханком. Я не возражал. Но когда люди произносили это слово в мой адрес, меня коробило и я даже начинал их ненавидеть. А Дэйва я и без того ненавидел.

— Селма дома?

— Отдыхает, ханк.

— Понятно. Я хотел с ней кое-что обсудить. Она ведь не спит?

— Не знаю. Наверное.

«И ему плевать», — подумал я.

Мы просто стояли и смотрели друг на друга, как будто нам больше нечего было сказать. Входная дверь была распахнута, и я видел гостиную. Я надеялся, что Селма услышит нас и выйдет из спальни. Но она этого не сделала. Ночные бабочки кружили около лампы над дверью и перед нашими лицами. Одна из них залетела в полураскрытый рот Дэйва. Тот сплюнул и вытер губы.

— Приходи завтра, ханк.

— Я бы с радостью, Дэйв, но завтра я уезжаю. Поэтому и хотел поговорить с Селмой. Ну, знаешь, там почта и прочая ерунда.

— Когда ты завтра уезжаешь?

— Очень рано. На рассвете.

— Тебе лучше позвонить ей.

— Нет, приятель. Я хочу увидеть ее.

— Ничего не выйдет. — Он вытянулся во весь рост и заслонил собой дверной проем. Ему хотелось казаться еще внушительнее, чтобы напугать меня, словно я — какой-то воришка или нарушитель уличного движения. — Убирайся отсюда.

Таких людей, как Дэйв, хлебом не корми, только дай с кем-нибудь подраться. Они похожи на петухов со скотного двора, только им обычно не удается завоевать для себя курочек. И бедной Селме, да хранит ее Господь, приходилось расплачиваться за все неудачи Дэйва. Мне кажется, он не особенно-то и задумывался, когда бил ее. Он поступал так просто от безделья. Я догадался, что он опять побил Селму. И он это понял. У нее наверняка был синяк под глазом, возможно, выбит зуб. Теперь он хотел запугать меня. Минуту мы стояли в молчании, а бабочки кружили перед нашими лицами. Дэйв, наверное, думал, что мы сейчас затеем обычную ссору, начнем толкать друг друга, браниться, затем последует первый удар, а уж потом он бросится на меня и изобьет до полусмерти. Он начал заводиться.

Я знал Дэйва. Я хорошенько изучил его нрав и понимал, какой он подонок. Он держал свою резиновую дубинку за дверью. Пару раз мне ее показывал. Целый ярд твердой резины, закругленной на концах, с гибкой стальной основой. Эта полицейская дубинка выглядела внушительной и опасной. По крайней мере она производила такое впечатление. Дэйв любил брать ее с собой, чтобы подчеркнуть свое особое положение. Ему нравилось держать ее в руках, чувствовать ее вес. Иногда он поигрывал ею, сидя в гостиной и разговаривая по телефону.

— Только на минутку. — Я попытался отодвинуть его. Он прижал меня к косяку. Я оперся рукой об косяк, чтобы сохранить равновесие, и посмотрел ему в глаза. Я был на удивление спокоен и потихоньку стал протискиваться вперед. Он по-прежнему держал меня, его лицо нависло над моим, я чувствовал запах несвежего пива и липкой слюны, и… в этот момент я нащупал рукой дубинку.

Я пытался сосредоточить все свое внимание на Дэйве и дубинке и вместе с тем соображал, что делать дальше. Все казалось каким-то нереальным. Возможно, я уже пережил это однажды во сне, поэтому теперь было гораздо проще. Я переступил через все, чему меня учили, не закричал, не оттолкнул его, не стал грязно ругаться. Я просто приготовился разорвать Дэйва на части и сделать это как можно быстрее.

Проскользнул в дом и сделал шаг назад, чтобы освободить себе немного места для маневра. Я не угрожал. Не жестикулировал. Не кричал. Я просто стал размахивать этой чертовой дубинкой и бить изо всех сил. Первый удар пришелся ему на предплечье, оно хрустнуло. Он схватился за руку, и его голова осталась незащищенной. Я снова размахнулся и ударил его в затылок, прямо над ухом. Он покачнулся. Раз. Два. Еще один удар. Он больше не пытался защищаться и упал. Я хотел добраться до его лица. До зубов. Но он начал извиваться, как змея, а я продолжал бить его. Девять, десять, одиннадцать. Странно. Кажется, я считал вслух. Не знаю зачем. Не знаю, сколько ударов хотел нанести. В какой-то момент этот сукин сын схватился за конец дубинки. Он стал крутиться, извиваться, дергаться и в конце концов сбил меня с ног. Я упал навзничь, на маленький столик для кофе, но не выпустил дубинку. Дэйв был оглушен, он не смог бы подняться, хватаясь за дубинку, к тому же она стала липкой от его крови и соплей. Я дернул ее еще раз, и он отпустил. Я продолжал избивать его, мне хотелось убедиться, что он еще долго не сможет подняться. Нельзя, чтобы такой человек, как Дэйв, поднялся.

Селма набросилась на меня сзади. Вцепилась мне ногтями в щеки, едва не задев глаза. На секунду я выронил дубинку, схватил ее за руки и отбросил в сторону. Она споткнулась, потеряла равновесие, сбила кубок, стоящий на комоде, затем схватила его, готовясь обороняться. Но дубинка снова была у меня в руках, и она отступила.

Возможно, мы кричали. Возможно, что-то сказали друг другу. Хотя я сомневаюсь. Я слышал только мое тяжелое дыхание и бешеный стук сердца.

— Ты в порядке? — Это была моя единственная фраза, которую я запомнил. В ее глазах я видел ужас и… да… и восхищение, с которым она никогда не смотрела на меня прежде.

Когда на следующий день я прибыл на службу в Уичито, на моем лице еще оставались отметины от ногтей Селмы, похожие на ритуальные шрамы.

Глава 2

Курс молодого бойца я проходил в форте Беннинг, находящемся около города Коламбус, в штате Джорджия. Через две недели после начала занятий я получил письмо от мамы, в котором она сообщала, что Дэйв стал потихоньку поправляться. Он не заявил на меня в полицию. Это было не в его правилах. Селма по-прежнему жила с ним. Других вестей из Уэстфилда не поступило, но я был слишком занят, чтобы задумываться над этим. Я попал в новую вселенную — в армию. Моим домом стала казарма, моим городом — форт. И это был хороший город. В нем чувствовался особый стиль. Старшие офицеры жили в больших белых домах на широких улицах, которые заканчивались полем для гольфа. Газоны — чистые и просторные. Сразу было ясно, что это военный городок: посередине гарнизона — три смотровые вышки в двести футов высотой, похожие на пришельцев из космоса, выкрашенные в красный и белый цвета; ангары, заполненные длинными рядами тренажеров для парашютистов, — солдаты вертелись на них, как цыплята на конвейере. Танки, «хаммеры» и минометы стояли в специально отведенных для них местах. Склады охранялись самым тщательным образом и были напичканы всевозможными электронными устройствами слежения, так что ни один твой шаг не оставался незамеченным. Что поделаешь, ты в армии. Все здания на базе — такие же опрятные, как на Мейн-стрит, как ее показывают в старых фильмах. Были даже белые деревянные церкви с маленькими колокольнями.

Мама писала мне пару раз, но я просто не мог ответить ей. Потом она перестала писать, и я не особенно переживал из-за этого. Моя семья ассоциировалась у меня только с неприятностями, а я жил теперь в новом мире, и меня занимали другие заботы.

Школа рейнджеров стала для меня первым серьезным испытанием, которое мне предстояло пройти в армии, и я воспринимал это как должное. Во время учебы дух закаляется, и ты чувствуешь, как выбранная цель приближается к тебе, словно твой личный судный день. Ты убеждаешь себя, что обычных тренировок недостаточно, нужно отжиматься больше, бегать дольше, уничтожать свое тело, чтобы в нужный момент оно вернулось к тебе полным сил. Ты не знаешь, когда наступит этот момент, ожидание может растянуться на дни или недели, поэтому нельзя останавливаться. Никогда.

* * *

Даже на юге Джорджии рассветы бывают прохладными. Огни на улицах форта Беннинг мерцают серовато-желтым светом, дорога, по которой я бежал, оставалась неосвещенной. Я двигался на ощупь, следуя за тенями, мой разум как будто проваливался в бездну, где раздается только стук ботинок, ударяющихся о землю, этот глухой звук, который словно затягивает тебя в небытие. Мне нравилось, когда с меня начинал течь пот, и я думал: «Жарко». И если в этот момент я замедлял бег, то ощущал прохладу и думал: «Мне холодно», а если продолжал бежать в том же темпе, в голове возникала мысль: «Все. Мне больно». Но нужно было бежать. И все, что я слышал, — это стук моих ботинок. Некоторые люди признавались мне, что часто думают во время бега. Но я никак не мог запомнить, о чем именно я думал. Все было как в тумане. Я запоминал лишь фрагменты. Поэтому во время бега я старался не думать. А тогда я много бегал, чтобы стать рейнджером.

Душ стал для меня лучшей наградой.

— Как же я устал! — крикнул Клифтон сквозь шум воды. — Устал до чертиков.

Он тоже бегал. Днем нам предстоял еще один кросс. Так что первый бег — только разминка для тех, кто хотел стать настоящим рейнджером.

Вода. Мне нравилось ощущать ее прохладу на лице. Нравилось вдыхать ее.

— Ты просто не знаешь, что такое настоящая усталость, — сказал я.

— Нас будут считать лентяями, — ответил Клифтон — хреновыми лодырями.

— Если нам повезет. — Вода брызнула мне в глаза.

— Клянусь! — крикнул я.

— Клянусь, что добровольно вступаю в ряды рейнджеров и полностью осознаю риск выбранной мной профессии. И я всегда буду поддерживать престиж и честь, — Клифтон прокричал слова присяги на одном дыхании, затем на секунду запнулся, — и честь мундира рейнджера. — Он сделал короткий вдох и крикнул мне: — Признаю!

— Признаю, что рейнджеры — элитный корпус солдат, которые участвуют в самых жестоких битвах на земле, на море и в воздухе, и я понимаю, что страна возлагает на меня особые надежды как на рейнджера, и я должен быть быстрее, сильнее и выносливее, чем любой другой солдат. Никогда!

— Никогда не подведу моих товарищей… — продолжил он.

— Доблестно, — повторил я строчку об уважении к старшим офицерам и соблюдении чистоты. Затем выкрикнул: — Яростно!

Теперь мы говорили хором.

— Яростно встречу врагов моей страны. Я разобью их на поле боя, потому что лучше подготовлен, и буду сражаться с ними изо всех сил. Рейнджер не сдается. Я никогда не отдам раненого товарища в руки врага и ни при каких обстоятельствах не причиню урона моей стране. С готовностью!

— С готовностью я проявлю все свое мужество, чтобы справиться с поставленной перед рейнджерами целью и выполнить задание, даже если я буду последним из уцелевших.

— Рейнджеры идут впереди!

Текст присяги легко запоминался. Иногда я путался в параграфе, касавшемся административно-хозяйственной работы, личной гигиены или заботе об обмундировании. Но, конечно, первое, что врезается в память, это фразы: «Рейнджер не сдается» и «Даже если я буду последним из уцелевших».

* * *

Леса Аппалачиан, где проходили наши тренировки на горной местности, темные и глухие. Огромные деревья отбрасывали такую непроницаемую тень, что лишь немногие растения могли произрастать под ними — папоротники, маленькие хрупкие деревца, сумах да густые заросли горного лавра. Стволы деревьев — крепкие, изогнутые, а листья блестят, как отполированная кожа. И каждый день в одно и то же время здесь шел дождь.

Когда идешь уже двенадцатую милю по горной дороге и половину этого пути держишься прямо, а половину — в полусогнутом состоянии, дождь кажется настоящим издевательством. С каждым шагом земля уходит из-под ног, ты цепляешься за корни, ветви, за что угодно, лишь бы двигаться дальше. Потом, в тот момент, когда тебе это меньше всего нужно, они начинают цепляться за тебя. Мы называли их «липучими растениями». Через пару дней пути все наши тела покрыли царапины и синяки от бесчисленных падений на узкой, скользкой дороге.

Мы обосновались в небольшой низине среди зарослей лавра, чтобы перегруппироваться. Солнце должно было зайти только через час, но здесь уже наступили глубокие сумерки. Когда мы остановились, ливень усилился — перед нами стояла стена дождя, и мы с трудом видели, что происходит на расстоянии нескольких футов. Струи воды стекали с козырьков фуражек и капюшонов плащей. Трудно оставаться неподвижным, когда сырость и холод начинают пробирать до костей.

— Пехота, не падать духом, — сказал Клифтон.

— Да, — отозвался Хернандес, — поговори у меня еще о пехоте. — Он хотел сказать шепотом, но стук дождя по листьям был таким сильным, что ему пришлось выкрикивать слова охрипшим голосом. Минуту я молчал, боясь, что если заговорю, то ослабею, сдамся холоду, боли и поскользнусь.

— Мы близко, — проговорил Джексон, — совсем близко.

— Тебе виднее. — Хернандес сидел на корточках под своим пончо. — Близко к чему?

— Если мы ничего не напутали, то «Альфа» укрепилась на этом холме. Это тот самый склон.

— Думаешь, мы на нужной горе?

Никто не ответил. Мне было интересно, пойдет ли дождь еще сильнее. В таком случае нам придется перемещаться вплавь.

— Слушайте, я не знаю, но если мы выбрали правильный курс… — Джексон стал рассматривать карту, но от нее было мало толку. С таким же успехом он мог бросить ее на дно озера и пытаться прочитать под водой.

— Эта дорога через пару сотен ярдов поворачивает налево и идет вдоль каменистого склона. «Альфа» должна находиться в нише, прямо над ним. Верно? — спросил Джексон. Двое из нас кивнули. — Но они… этот дождь… сейчас они, наверное, оказались под водопадом.

На секунду мы все призадумались. Никто не хотел признавать, что Джексон прав. А ведь он мог оказаться прав.

— Куда они направятся? — поинтересовался я.

— Откуда мне знать? Они, наверное, сами этого не знают.

— Они обойдут холм с другой стороны и вернутся на прежнее место, — предположил Хернандес.

— Ты думаешь, это возможно?

— Давайте пойдем за ними, — предложил Джексон, — в такой дождь, в такой темноте, если наши предположения верны, мы сможем застать их врасплох.

— Они, должно быть, ищут нас, — заметил Клифтон.

— Да, но они не заметят нас из-за дождя, — отозвался Джексон, — а все их приборы ночного видения наверняка вышли из строя.

— За это мы и любим дождь? — усмехнулся Хернандес, поднимая воротник обеими руками, словно надеясь остановить непрерывный поток воды, стекавшей по его коже.

— Еще как любим, черт возьми! — подтвердил я.

Я убедился, что Джексон — полный кретин. На самом деле я и раньше это знал, но мне очень хотелось, чтобы после нынешнего глупого броска во время ливня в этом убедились все, включая его самого. Он просто заигрался. Подобные вещи не входили в наше задание. Но все мы двинулись вперед. Рассредоточились по обе стороны от дороги и на секунду потеряли друг друга из вида. Клифтон превратился в неясный силуэт справа от меня. Джексон исчез слева. Мы двигались так медленно, что трудно было сказать, какое расстояние уже прошли. Старались идти параллельно тропе, но лишь смутно представляли себе, где она, благодаря тем редким моментам, когда немного утихал дождь. Казалось, он шел в определенном ритме, как будто небо выливало на нас воду, затем немного выжидало и выливало новую порцию. Чем ближе мы подбирались к холму, тем круче становился склон, и теперь не только «Альфе» приходилось перемещаться ползком. Если там вообще была «Альфа».

Холод подобрался к моим плечам, спине и шее, пополз по позвоночнику, проник мне под ребра. Ноги ныли, правую лодыжку, которую я постоянно растягивал в детстве и которая никогда не была крепкой, начало сводить судорогой. Но я двигался вперед. «Сосредоточься, — убеждал я себя, повторяя это слово сквозь зубы, чувствуя, как твердеют мускулы на лице, — держись». Огромное поваленное дерево перегородило путь. Надо было повернуть направо и попытаться обойти его. Но приказ запрещал сворачивать с пути. Я посмотрел назад, чтобы увидеть остальных, но из-за темноты и дождя не мог рассмотреть Клифтона. Я вообще никого не видел. Джексон тоже пропал. Я прислушался. Ничего, кроме шума падающего на листья дождя. Я стал ощупывать покрытую мхом кору. Дерево прогнило так сильно, что кора распадалась у меня под пальцами, как мокрая бумага. По моим представлениям, оно было около семи футов толщиной, и я не представлял, как через него перебраться. Я медленно двигался вдоль ствола, пока не нащупал обломок ветви, достаточно прочный, чтобы на него можно было опереться. Но даже поставив на него ногу, я не мог найти еще одну точку опоры среди мокрого мха и древесины. Достал свой армейский нож и использовал его как ледоруб, прокладывая путь сквозь зеленую скользкую крону дерева.

На мгновение дождь прекратился. Я продолжал вбивать лезвие в прогнившую древесину, что-то бормоча себе под нос, а в лесу вдруг стало совсем тихо. Я замер, прислушиваясь, и услышал стук капель, падающих с листьев. И больше ничего. А потом увидел, что на меня надвигается новая стена воды. Как будто Господь Бог поливал деревья огромной лейкой. Это была бешеная атака дождя. Я все еще сидел на поваленном дереве и стал потихоньку соскальзывать на другую сторону, чтобы затем пробраться сквозь жидкий кустарник по направлению к конечной цели.

Неожиданно кто-то схватил меня за голову и дернул назад так быстро и резко, что я ничего не успел понять. Тупой край лезвия ножа едва не придушил меня, я затих.

— Ты — покойник, — прошептал кто-то мне на ухо. В этом тихом голосе не ощущалось гнева. Лишь немного волнения, которое невозможно скрыть. Я сидел не двигаясь. Солдат из «Альфы» исчез в темноте за стеной дождя прежде, чем я успел запомнить его приметы, за исключением того, что у него не было ранца. Чернокожий, одетый в зеленую футболку и камуфляжные брюки, он двигался очень быстро.

* * *

— Ладно, парни, вы, наверное, думаете, что я буду читать очередную лекцию, но запомните, вам лучше внимательно смотреть на то, что я вам показываю, если хотите выжить.

Мы старались сохранять серьезность, этот сержант, рядом с которым стояли маленькие банки, вызывал смех и ужас одновременно. Он стоял на кузове грузовика, а мы расположились на лужайке внизу. Мы приступали к новому этапу тренировок, которые должны были проходить в болотах северной Флориды, и он инструктировал нас по поводу змей, скорпионов и пауков.

— Слушайте, мужики… женщин тут нет? Нет. Значит, так, ребята, сегодня утром вы отправитесь в «ядовитую столицу Америки». Все, что ползает, летает, плавает, может прыгнуть на вас, пока вы идете, или подползти к вам, пока вы спите. Здесь, в Эглине, этим тварям нет счета.

Он рассказывал нам о водяном щитоморднике, мокассиновой змее, древесной гремучей змее, которая может быть толщиной в человеческую руку; о коралловых змеях — этих тихих, ярких, маленьких змейках.

— Если они укусят вас, вы почти ничего не почувствуете. Место укуса слегка онемеет. Затем яд начнет действовать на вашу нервную систему. Возможно, кожа станет особенно чувствительной, возможно, яркий свет станет причинять вам боль, сердце начнет биться очень быстро, и неизвестно, что с вами произойдет: может, вы ослепнете, может, обделаетесь. Трудно сказать, что случится, главное, как можно быстрее распознать, что именно вас укусило, иначе все кончится очень плохо.

— Извините, сэр?

— Да, сэр.

— Что нам делать, если это случится?

— Ждать медицинской помощи. Мы еще поговорим об этом.

Я слышал, как Клифтон бормочет себе под нос, и слегка толкнул его локтем.

— А если помощь не успеет до меня добраться? — прошептал он.

О скорпионах сержант говорил мало. Возможно, считал, что у них достаточно запоминающийся внешний вид. Мы с облегчением вздохнули, когда узнали, что, возможно, и не умрем от жала скорпиона. Очевидно, сержанту было скучно о них рассказывать.

Когда слушаешь подобные лекции, начинаешь понимать, что встречаются врачи, которые просто повторяют то, что необходимо, а бывают люди заинтересованные, у которых имеются свои любимые темы. Было ясно, что этот сержант любил пауков. Он показал нам тарантула, такого здорового, что вполне мог съесть воробья.

— Однажды утром вы можете проснуться и увидеть, как эта тварь ползет по вашему лицу. Не пугайтесь. Это не Голливуд. Просто возьмите его и, если хотите, положите в карман. Это произведет впечатление на ваших друзей. Я не говорю, что он не станет вас кусать. Но и серьезного вреда тарантул не причинит. А вот это, — он показал банку, в которой находилось нечто, похожее на большую черную виноградину на ножках, — вот это уже серьезно. Черная вдова. Посмотрите поближе. Ее не спутаешь ни с одной другой восьминогой тварью, и, поверьте, если она укусит, вам будет очень плохо.

Я никогда не видел ничего подобного и смотрел как зачарованный. В детстве все слышали о черных вдовах. Дети пугают друг друга страшными историями об этих совершенных частичках зла, черных, как космос, с красным узором в виде песочных часов на брюшке. Почему они черные? Откуда такой неестественно-красный узор? Им не нужна маскировка. Они просто сидят, злобные и чуждые, выжидая удобного момента, чтобы тебя убить.

— На коже могут появиться две крошечные красные точки, но, возможно, вы ничего не почувствуете. Через несколько минут укушенное место начинает распухать. Потом — судорога. Боль, от которой хочется кричать. Мускулы твердеют. Иногда возникает эрекция — да, и она не проходит. Ваш пенис распухает, вы не можете мочиться. Чувствуете озноб, появляется сыпь, мускулы скручиваются узлом, и, если повезет, вы успеете добраться до места, где вам дадут сыворотку. Ее нет в ваших ранцах. Поэтому, если вы невезучие, то самый лучший способ справиться с этой ситуацией — всегда быть начеку.

— Ты, — послышался шепот позади меня, — ты — один из моих трупаков.

Я слегка повернул голову и увидел черного солдата, но не заметил в нем ничего примечательного — почти такого же роста, как и я, но более мускулистый. Я ожидал, что он улыбнется, но его лицо ничего не выражало.

— Около большого дерева. Позавчера, — сказал он.

— «Альфа»?

— Точно.

— Коричневый паук-отшельник, — пояснил сержант, доставая бутылку с маленьким съежившимся пауком, похожим на обычного паука, который прячется в пыльном углу сарая. — Самый опасный паук в Эглине. Если он укусит вас, возможно, вы сразу и не умрете, но будете жалеть, что этого не произошло. Место вокруг укуса становится бледным, вы чувствуете резкую боль или жжение. Затем на этом месте происходит кровоизлияние под кожу, возникает нагноение, легко подцепить какую-нибудь заразу. Возможно внутреннее кровотечение, конвульсии, сердечно-сосудистый коллапс. Смерть. Так что пусть тарантул и выглядит большим, страшным и волосатым, но он не причинит серьезного вреда. Черная вдова смертельно опасна, но вы сразу распознаете ее, как только увидите. А вот коричневый паук-отшельник, который прячется в сухих местах, где вы можете остановиться на привал или ночлег, по моему скромному мнению, опаснее всех их, вместе взятых, потому что вы не обратите на него внимания. Вопросы есть?

Я хотел задать вопрос солдату, стоявшему позади меня, но, когда обернулся, он уже ушел. Я не стал искать этого человека. Просто чувствовал, что начинаю ненавидеть его, и мысль о том, что именно этого он и хотел добиться, не особенно меня утешала.

* * *

В болотах около военно-воздушной базы в Эглине я видел много змей, чаще всего водяных щитомордников. Мы по пять, шесть иногда восемь часов в сутки пробирались между торчащими из воды кипарисовыми пнями, перешагивали через них, обходили, а иногда шли прямо по ним. Они вонзались в нас, ставили подножки, мы часто спотыкались о них. Иногда замечали щитомордников, которые скользили к нам по черной глади воды, а затем продолжали свой путь мимо застывших от ужаса людей. Вскоре мы перестали их пугаться.

В первую ночь мы проверяли, чтобы под ногами не оказалось скорпионов и коричневые пауки-отшельники не прятались на выбранном для ночлега месте. Может, они скрывались где-то поблизости. По крайней мере нас никто не кусал, кроме москитов или чиггеров. Ко второй ночи мы были уже так искусаны, что нам было все равно.

Эглин находился в болотистой части Флориды, области, расположенной между городами Найсвилль, Валпарейзо и Багдад. Сырой маленький ад. Мы провели здесь шестнадцать дней и начали буквально гнить заживо. Когда попадаешь сюда, то думаешь, что тебе удастся пройти, не замочив ноги. Но через некоторое время понимаешь, что ничего не выйдет. Резина штанов натирает задницу, москиты и комары облепляют лицо, пот льется по всему телу и застывает коркой в паху, так что вскоре все твои иллюзии рассеиваются и ты с наслаждением погружаешь ноги в прохладную воду, как только появляется удобный случай. Потом кожа на ступнях белеет и сморщивается, а мозоли, которые ты набил во время тренировок, бега и строевой подготовки, начинают отслаиваться.

Мой мозг стал вытворять со мной странные шутки. Однажды днем я увидел на маленьком холмике посередине болота гроздья цветов — не обычные болотные кувшинки, а маргаритки, причем того сорта, который можно найти только в цветочных магазинах. Я подумал: «Как они прекрасны и почему оказались здесь?» Потом цветы исчезли. А я продолжал смотреть на то место, где они только что были. И они появились снова. Но мне не хотелось дотрагиваться до них, потому что я знал, что это — только видение.

— Потерял что-то? — Хернандес увидел, как я шарю рукой в воздухе, словно пытаюсь дотянуться до несуществующих цветов.

К утру двенадцатого дня неожиданно похолодало, мы все продрогли во сне и проснулись очень рано. Клифтон сел, протер глаза. Я посветил фонариком в его сторону и заметил нечто похожее на складку на земле под ним.

— Не двигайся, — быстро прошептал я. Он послушался. — Встань и… не оглядывайся, пока не сделаешь пару шагов вперед.

Мокассиновая змея заползла под него, пока он спал, и пригрелась там, а он так вымотался за день, что даже не ворочался во сне. Я испугался за него, сердце бешено колотилось. Когда я понял, что он заметил змею, то облегченно вздохнул.

* * *

— По-моему, нам не все рассказали об этом месте, — предположил Хернандес после первого ночного марш-броска в пустыне неподалеку от полигона Дагвей-Прувинг, Граунд, штат Юта.

— Мне достаточно того, что я уже знаю, — ответил я, — мои ноги раздулись, как гамбургер. Я так устал, что у меня начались галлюцинации. Мой желудок свернулся в трубочку, и я не знаю, то ли я свалюсь от гриппа, то ли от синяков, то ли меня прикончит один из этих химических реагентов. А как ты себя чувствуешь?

— Точно так же… об этом я и хотел поговорить. Мне кажется, здесь что-то есть… ты меня понимаешь? Думаю, они здесь не все очистили. А я даже не смогу воспользоваться противоядием, потому что не знаю, какое из них поможет.

— Я пошутил. Прибор показывает, что здесь чисто.

— Да. Но может, они его специально так настроили.

— Брось. Не забивай себе голову.

— А как насчет биологического оружия? Этой, как ее… сибирской язвы? Или среднеазиатской лихорадки? Вот черт.

— Заткнись.

— А вдруг здесь летают маленькие споры сибирской язвы? Просто остатки? Тебе нужно только вдохнуть одну из них. И все. Стопроцентная смерть.

— Хватит нести чушь. Мы здесь, мы не можем выбраться отсюда, и нам не станет легче, если мы начнем сходить с ума.

После этого мы не разговаривали. Возможно, просто боялись.

Была середина лета, но мы находились на высоте шесть тысяч футов, где воздух холодный и бодрящий, а солнечный свет рассекает его острыми лучами. По ночам черное небо усеивали звезды, сиявшие ярко, как в планетарии, но теперь, когда я мог лечь на спину и посмотреть на них, некоторые уже исчезли с первыми проблесками рассвета. Вскоре на небе останутся только планеты и серебряная луна, а потом взойдет солнце. Я никак не мог уснуть. Как ни старался сосредоточиться на звездах, в голове крутились обрывки фраз, которые я слышал на лекциях о химической войне.

Мне казалось, что ночь — идеальное время для химической атаки. Спокойная прохладная ночь с легким ветерком. Отличное время для убийства. Солнце разрушает большинство химических реагентов. Солнечный свет на шестьдесят процентов снижает эффективность действия нервно-паралитического газа. Сильный ветер может переносить смертельные дозы отравляющего газа на сотни миль, но его действие непредсказуемо. Ветер способен развеять газ. Другое дело, если все происходит тихо под покровом ночи… какой здесь мог быть газ? Что они испытывали в Дагвее в шестидесятых? Что? Нам давали только самую поверхностную информацию. Иприт и газ кожно-нарывного действия — любимое средство русских. Они заставляют тебя корчиться от боли, твоя кожа начинает облезать, как покрытый солью слизняк. Их называли «изнуряющими реагентами». Они не обязательно убивают, но быстро лишают дееспособности, первым делом уничтожая глаза.

Затем следовали реагенты, которые мы считали смертельными: газ удушающего действия вроде фосгена, страшного убийцы времен Первой мировой войны, который вызывал отек легких; кровавый газ, изготовленный на основе цианида, который вызывает сильнейшие конвульсии, прежде чем человек умирает от удушья.

Ночь была лучшим временем для их применения.

Я никогда не умел распознавать планеты, за исключением тех, о которых знал. Венера. Марс. Любовь и война. Серебристо-голубая и красная. По крайней мере так говорили, но мне казалось, что я просто представляю себе эти цвета.

Некоторые разновидности нервно-паралитического газа имели странные, почти мистические названия, например табун или соман. Другие назывались холодными, техническими словами, как модели машин, — ЦМПФ, или ВР-55, или В-ИКС. Это было изощренное оружие. Формула составлялась таким образом, что в одном случае смертоносный эффект сохранялся в течение двадцати минут, а в другом — до двух тысяч семисот часов. Возможно, в случае войны нервно-паралитический газ не собирались применять на передовых, потому что он представлял опасность не только для врагов. Его разрабатывали, чтобы использовать против внутренних войск, на аэродромах и, хотя никто не говорил об этом прямо, против мирного населения. Это было самое страшное химическое оружие. Чтобы умереть от подобных реагентов, не нужно даже вдыхать их. Достаточно соприкоснуться с ними, что может произойти в любой момент. Их нельзя увидеть, они не имеют запаха. Люди просто мгновенно падают замертво, как жертвы чумы в библейских сказаниях, даже не зная, что их убило.

В лучшие времена Дагвея наши американские ученые заряжали этими реагентами ракеты и артиллерийские снаряды. Их распыляли, как инсектициды, с помощью самолетов, пропитывая эту забытую Богом землю песков, москитов, ящериц-ядозубов и змей самыми зловещими компонентами, которые только могли изобрести, в полной уверенности, что русские придумают нечто более ужасное. Американцы много экспериментировали с системами замедленного действия, устройствами вроде мин, которые срабатывают, когда враг проникает на наши позиции. Возможно, некоторые из этих забытых или неправильно установленных мин все еще находились здесь…

Но я не хотел об этом думать. «Клянусь, что добровольно вступаю…» — я стал повторять про себя текст присяги, но это не помогало. Мысли все время возвращались к газу. Теперь они послали сюда рейнджеров на тренировку, наши ноги ободраны, распухли и кровоточат после путешествия по болотам. Нервная система перегружена от усталости и долгого, утомительного пути в спецодежде МОПП-4, напичканной защитными средствами от химического, биологического и ядерного оружия: прорезиненной тканью, подкладкой с активированным углем, капюшонами и, конечно, противогазами и запечатанными бутылками с соломинками, через которые мы пили воду, как огромные мухи, сосущие нектар из цветков. Иногда мы пересекали тот же самый участок в МОПП-0 — облегченной униформе. Снимали маски и костюмы, у нас не было никаких средств защиты, кроме маленьких аптечек с сывороткой. Но мы не имели права пользоваться ею, пока у нас не начнутся судороги. Интересно, мы должны проходить здесь обучение или на нас ставят опыты? Испытывают новые костюмы, а также смотрят, какой эффект окажут на нас химикаты через несколько лет? Кто знает? Каждый чувствовал здесь какой-то подвох. И даже если на самом деле все было в порядке, нам все равно казалось, что это не так. В этом заключается особенность ведения химической и биологической войны, ты начинаешь сходить с ума, просто думая обо всем этом.

Самое время оправиться. Я тихо пробрался к низкому холмику недалеко от лагеря и выкопал ножом небольшую ямку. Сидя на корточках и оглядываясь по сторонам в сером предрассветном полумраке, я заметил еще одного солдата. Он был черный, я не мог хорошенько рассмотреть его лицо, а он если и заметил меня, то не подал виду. Сначала я подумал, что он пришел сюда затем же, что и я, но потом увидел, что он снимает ботинки. Я закончил свое дело и осмотрелся. Он поливал себя водой из фляги, ополаскивал руки, умывал лицо, тер за ушами и даже вымыл ноги. Наверное, тоже думал о химикатах и пытался их смыть. Затем солдат встал, положив руки на грудь, его голова была опущена вниз, он стал похож на лежащего в гробу покойника. Это не было процедурой обеззараживания. Я не мог понять, что он делает, и оставался в тени, наблюдая. Он стоял лицом к солнцу, первые лучи которого уже забрезжили на востоке. Потом опустился на колени и прижался лбом к земле.

«Проклятие, — подумал я. — Будь я проклят!» Мне стало смешно. Я начал приближаться к нему. Утро стояло тихое, как вода в пруду, и мне приходилось соблюдать осторожность. Было слышно, как трутся друг о друга мои штанины. В ушах стоял шорох расползающегося под ногами песка. Подойдя ближе, я смог рассмотреть лицо солдата. Это был он. Альфа. Его глаза были закрыты, он стоял на коленях, и голова касалась камня на земле. Он что-то бормотал, задрав вверх задницу. Можно было запросто подойти к нему и приставить нож к горлу, как он сделал это со мной. Но я не стал доставать нож. Первый раз я стал свидетелем этого зрелища, похожего на странный и смешной спектакль. Я помнил, как в документальных фильмах о путешествиях и в старых мультиках, которые крутили по воскресеньям утром, показывали ритуал молитвы. И мне показалось, что это неподходящее время для мести.

Он снова поднялся, некоторое время стоял неподвижно, затем слегка потряс головой, словно пробуждаясь от глубокого сна. Не глядя в мою сторону, он вдруг заговорил со мной.

— Знаешь, почему я вычислил тебя в Джорджии?

— По звуку? Ты слышал, как я переползал через дерево.

— Нет, солдат. По запаху. — Он повернулся ко мне. Его глаза, казавшиеся ясными и чистыми в лучах рассвета, были полны злобы, которую я не мог объяснить. — Запаху белого дьявола.

Он ушел, а я остался. Я слишком устал, чтобы двигаться, и был чересчур удивлен, чтобы ответить ему. Он скрылся за маленькой дюной, и тут я обнаружил, что в руке у меня пригоршня песка. Костяшки пальцев побелели. Странное ощущение — ты испытываешь удивление и страх, твое тело будто завязано в узел, но при этом мозг реально оценивает ситуацию. Я посмотрел на стиснутый кулак и разжал его. Песчинки посыпались сквозь пальцы, как время.

Глава 3

На базе Хантер-Филд, неподалеку от Саванны, я вел на удивление спокойную жизнь. Развивал свои лидерские качества, способность к выживанию, навыки убийства, влюбился и даже думал обзавестись семьей. Армия помогла мне упорядочить жизнь, пусть даже не так, как я ожидал.

В первый год службы — это случилось как раз на болотах в Эглине — однажды ночью меня посетила мысль, благодаря которой я выдержал все испытания. Она не покидала меня и во время похода в Дагвей и наконец оформилась как нечто загадочное, но дающее мне власть над собой. В подчинении — сила. В те дни я верил в эту формулу, она стала чем-то вроде сделки, которую я заключил со своей душой. Я как будто перестал быть самим собой. Сосредоточился на этой мысли и руководствовался ею, повторял ее про себя, словно собирался с ее помощью войти в транс, убеждая себя, что можно подчиняться и при этом оставаться сильным. Обычно мне это помогало. Я оставался верен долгу и однажды выбранному пути. Я понимал, что если буду вести себя в армии так же, как в Уэстфилде: отвечать на оскорбления, реальные или вымышленные, говорить людям все, что я о них думаю, то здесь со мной никто не станет церемониться. Да мне и не хотелось этого делать. Особенно когда я стал рейнджером.

Я хотел стереть свое прошлое и начать совершенно новую жизнь. Стать независимым от всего, что знал: от матери, от сестер, от воспоминаний об отце, от унылых супермаркетов и дворов. Но я не знал точно, каким я хочу быть. Определенно рейнджером. Возможно, когда-нибудь я стану офицером, хотя не мог себе этого представить. Но я точно определил, что для меня неприемлемо. В то время я научился идти на уступки, позволил миру, в который я вступил, переделать меня. Научился не только выполнять приказы, но и понимать их, терпеть, классифицировать, усваивать и даже каким-то странным способом получать притом удовольствие. Со временем я стал восхищаться самой дисциплиной и чувствовал, что иногда превращаюсь в механизм.

Под конец третьего года службы, когда мы базировались в Хантере, мне стало намного легче — я уже мог выживать в любых условиях и убивать автоматически.

Чтобы выполнять работу подрывника (тогда это была моя специализация), необходимо иметь чувство юмора. Ты должен знать, как взорвать врага и не позволить ему сделать с тобой то же самое. Сама работа не требует особой мыслительной деятельности, как почти все, что делают в армии. Способ установки противопехотных мин у обочины дороги больше зависит от типа взрывного устройства. Любой дурак сможет прочитать о направлении взрывной волны, вычислить тип взрыва и установить детонатор. Для закрепления натяжной проволоки используются бельевые прищепки или пластиковые ложки. Ничего экзотического. Главное — точно расположить мину и хорошо замаскировать ее. Ты хочешь обмануть и уничтожить врага, который знает это место так же хорошо, как и ты. В этой смертельной игре нужно постоянно думать о том, что он умнее, изобретательнее и целеустремленнее тебя. Если в это поверить, всегда будет стимул думать головой. Постоянный легкий страх помогает прожить дольше. Если ошибешься хотя бы однажды, как любил говорить один из моих инструкторов, от тебя останется только розовый дымок. Конечно, ты можешь относиться к своей работе предельно серьезно. Но в таком случае ты умрешь гораздо раньше. Ты должен быть раскрепощен. И при этом всегда оставаться начеку. А чтобы это получилось, главное — уметь смеяться.

А еще мне стало легче потому, что я встретил Джози.

* * *

База была достойным местом для житья, к тому же мне нравился юг с его медлительностью и неторопливостью. Даже теперь, когда я вижу испанский бородатый мох и виргинские дубы, пальметто и осоку, испытываю странное волнение, смешанное ощущение надежности родного дома и трепета перед началом битвы. Мы много проползли по этому серому песку и красной глине, прячась среди листьев и зарываясь в сосновые иголки, закаляя наши тела, стараясь, оттачивая дисциплину, притворяясь мертвыми. А потом мы отдыхали — на пляже, в лодках, иногда в клубе для военнослужащих. Но после того, как я встретил Джози, другие женщины и развлечения перестали интересовать меня.

Впервые я увидел ее около заправки. Я обзавелся старой «новой», которую купил в Беннинге за восемьсот долларов. Тем душным июньским днем, в воскресенье, я с трудом доехал на ней до станции Файна неподалеку от базы Хантер, после чего она заглохла. Поблизости никого не было. Даже мойка машин оказалась закрыта. Я попытался починить машину самостоятельно, но двигатель лишь кашлял и плевался, хрипел и ворчал, а я как дурак торчал на солнцепеке, не зная, что предпринять. Солнце жгло мне спину сквозь рубашку, капли пота собирались в уголках глаз, и когда я стирал их, то размазывал масло по переносице. Чувствуя себя совершеннейшим грязнулей, я поднял голову и увидел ее. Она пила пепси и улыбалась. Джози стояла, опершись о крыло своего старого «триумфа» с откидным верхом, напротив автомастерской «Роуд-Саванна» — маленького кладбища старых автомобилей с проржавелыми «альфами» и «эм-джи», которая, судя по всему, тоже была закрыта.

— Помощь не нужна? — крикнула Джози.

Я снова посмотрел на нее, уверенный, что она обращается ко мне. Кровь прилила к лицу, но я не решался вылезти из-под капота. До ее появления я чувствовал себя совершенно беспомощным, теперь — еще и смущенным. Она подошла и встала позади меня, по-прежнему потягивая пепси. Я оказался в ловушке.

— Похоже, здесь все закрыто, — произнесла она. — Ничего удивительного, сегодня же воскресенье. Хотя иногда Джим Боб работает по нечетным дням. Тебе точно не нужна помощь?

Я понял, что веду себя глупо.

— Я плохо разбираюсь в механике, не подскажете, что мне делать?

— Хмммм, — протянула она, взяла распределитель зажигания и слегка согнула его. — Попробуй теперь.

Методом проб и ошибок мы приступили к ремонту. Уверен, Джози понимала, что это был своеобразный, вкрадчивый ритуал ухаживания под звуки вращающегося двигателя и запах бензина. Конечно, так все и было, но я осознал это только сейчас, много лет спустя. Да, все так и было.

Я не мог оторвать глаз от ее рук. Мне понравилось ее доброжелательное лицо и мягкий взгляд карих глаз. Короткие джинсы обтягивали ее стройные бедра, а груди свободно вздымались под рубашкой, но я старался не смотреть на них. У нее были густые золотисто-каштановые волосы, мне нравилось перебирать их пальцами, чувствовать их запах, когда она спала рядом со мной. Но в первый день, в первый час именно ее руки с длинными, тонкими пальцами произвели на меня особое впечатление. В грязном дымящемся аду, в который превратился двигатель моего «шевроле», они казались ангелами.

— Слушай, ты мне так помогла. Теперь я должен угостить тебя обедом, — обратился я к ней.

— Не стоит, я уже договорилась встретиться сегодня кое с кем.

— Тогда я куплю тебе попить, или мороженого, или еще чего-нибудь. Может, «Жареный цыпленок» сейчас открыт.

— Я выпила бы сладкого чая. Но только не в «Жареном цыпленке».

— А где ты хочешь?

Она улыбнулась и промолчала. Потом ее лицо стало очень серьезным, она посмотрела мне в глаза, но по-прежнему не проронила ни слова.

— Я плохо знаю город, — признался я. — Давай лучше я поеду за тобой.

Мы выехали из Саванны.

Я думал, что мы остановимся где-нибудь неподалеку. Но когда мы свернули с Деренне на Аберкорн, она помчалась по дороге так, словно пыталась уйти от погони, и я последовал за ней, насколько это было возможно на моей «нове». Старое корыто трещало, скрипело и ворчало. Я удивлялся, почему не оставил «нову» на станции и не сел к ней в машину, не попросил подвезти. Возможно, потому, что она сама не предложила мне этого.

Мы направлялись на юг, и каждый раз, когда я думал, что она остановится, мы ехали все дальше, мимо поликлиник, ломбардов, супермаркетов. Позади остались ресторанчики «Тако-Белл», «Пицца Крестного отца», «Кеттл». Мы ехали к ней домой? Эта мысль взволновала меня. Когда мы выехали в район Сад английских дубов, я подумал, что, поскольку у нее английская машина, она может остановиться здесь. Но нет. Не остановилась она и в районе Тимберленд и в Спениш-Вилла. Когда мы затормозили около светофора, она улыбнулась мне, а потом сорвалась с места прежде, чем я успел задать ей вопрос. Миновали шоссе Ай-95 и поехали дальше. Когда мы были милях в пятнадцати от Хантера, я подумал, что, возможно, она пытается оторваться. Мне не удавалось догнать ее. Только не на своей «нове». Неожиданно Джози свернула с шоссе на боковую дорогу, где асфальт вздымался как гребень, и направилась на восток сквозь сосновый лес и маленькие болотца. Я неотступно следовал за ней.

Если бы нам пришлось ехать на край земли, я не раздумывая последовал бы за ее «триумфом». Ветер завил волосы Джози в кудряшки и узелки, она часто убирала с руля обе руки и скручивала волосы в пучок, чтобы успокоиться. Солнце клонилось к горизонту, в его мягких лучах лицо Джози, когда она оглядывалась через плечо, казалось мне волнующим и загадочным, как и все, что окружало меня в тот момент.

Она остановилась рядом с магазином для рыболовов около маленького пруда. Это место было мне совершенно незнакомо.

Я увидел длинный деревянный причал, где можно было половить окуня, и магазин работал по воскресеньям. Там продавались удочки с катушками для спиннинга, бамбуковые удочки с поплавками, охотничьи ножи и сети, тренажеры и венские колбаски, маринованные яйца и содовая со вкусом шоколада, а при желании можно было купить пиво в упаковках по шесть банок и патроны для дробовика. В старом холодильнике за прилавком хранились большие пластиковые кружки с чаем.

Чай оказался очень сладким, с кусочками лимона. Я до сих пор помню его вкус.

Над прудом стояла легкая летняя дымка. Сумерки были голубовато-серыми, но вода, покрытая рябью от играющих рыбок и скользящих по ее поверхности водомерок, сияла в последних розовых лучах солнца.

— Какое замечательное место, — заметил я.

— Одобряешь?

— Что? Одобряю ли я? — Я лег на мосток, посмотрел на первые звезды и вдохнул летний воздух. — Мне здесь просто нравится.

— Я рада.

О чем мы говорили? Немного о погоде. О том, как жарко, но хорошо. О наших машинах, хотя они нас не особенно интересовали.

— Я… тебе, наверное, кажется все это странным?

Она лишь хмыкнула в ответ.

— Я вдруг почувствовал себя таким счастливым, что трудно передать словами. Я просто счастлив, что сейчас здесь, пью этот чай. Счастлив, что встретил тебя и что мы сейчас вместе. Серьезно. Я ничего не знаю о тебе, за исключением того, что ты немного разбираешься в машинах, знаешь эти места, и ты красива, и… я просто счастлив быть здесь, с тобой. Сейчас… я знаю, это звучит ну ужасно банально… но мне кажется, что это самое прекрасное место на свете.

Все это было правдой, но я не мог поверить, что чувствую и говорю это. Иногда ты не можешь найти нужных слов. А иногда нужные слова оказываются неправильными. Но я говорил именно то, что чувствовал. Джози наклонилась и поцеловала меня. Я вдруг ощутил себя на много лет моложе, как будто мы маленькие дети, устроившие свидание понарошку. Мне нравилось это ощущение.

— Ты из Саванны?

— Хайнсвилль, — ответила она. — Наверное, ребята из форта Стюарт называют его «Хутервиль».

Я покраснел.

— Папа говорит, что наша семья жила здесь со времен Оглторпа, когда только возникли Хайнсвилль, Саванна и Си-Айленд. Но сейчас с этим мало кто считается. А ты?

— Я из Канзаса. Мой город рядом с границей Оклахомы.

— Как тебе в армии?

— Самое то. Ты здесь выросла? Училась?

Она сказала, что учиться ездила в другие города: сначала в Атланту, потом пару лет провела в колледже рядом с Вашингтоном, но теперь вернулась на лето, а может, и на более долгий срок.

— Я думаю поработать у моего отца, он занимается производством бумаги. А в колледже Маунт-Вернон об этом бизнесе не особенно много узнаешь.

— Ты не хочешь уехать отсюда?

— Уехать? — Она потягивала чай. — Да я только приехала. Я давно здесь не была, и мне очень хотелось вернуться.

— Наверное, из-за друзей и…

— Из-за этих мест. Большая часть Саванны располагается в низменности. Это ни для кого не секрет. Но эти земли, эти маленькие прудики, все эти места, я люблю их. Это мой дом. Разве ты не чувствуешь то же самое по отношению к своему дому?

— Не так сильно. Мой дом — армия.

— Тебе, наверное, приходится тяжело.

— Иногда. Слушай… ты ведь не считаешь глупым то, что я сказал тебе пару минут назад?

— Нет, нет. Это очень мило с твоей стороны. Не думала, что парень с базы может оказаться таким приятным человеком. Наверное, ты очень одинок. Почему ты улыбаешься?

— Только не сейчас. Ты поедешь на ту встречу?

— Угу.

— Может, встретимся на следующей неделе?

— Посмотрим. — Она допила чай и встала. — Нам пора.

— Наверное, это звучит глупо, если я спрошу… тебе понравился сегодняшний день?

— Мне понравилась твоя машина. У папы была такая же, она стояла в одном из сараев на ферме. Мы играли в ней, когда она сломалась. Это единственная машина, которую я знаю, кроме «триумфа». Так что, возможно, я немного рисовалась перед тобой. И еще мне понравился ты. Я не знаю никого с базы. Отцу редко приходится иметь дело с военными, мы стараемся держаться от них подальше. Но ты показался мне таким простым. Таким спокойным.

— Я вкалываю как проклятый целую неделю. Иногда нужно и расслабиться.

— Как интересно. — Она стояла около дверцы машины. Мне захотелось схватить ее, сорвать ее и свою одежду и заняться с ней любовью прямо на капоте, или на виниловых сиденьях, или на траве и гравии. Но она держала меня на дистанции. Контролировала. И мы всего лишь поцеловались. Медленно, очень медленно, так, что я почувствовал, какие у нее мягкие губы, и перехватил ее дыхание своим. Я прикоснулся к ее шее, затем — к затылку, и мои пальцы утонули в густых волосах. Я прижал ее к себе, чувствуя своей грудью ее грудь, и едва не сошел с ума.

— Мне нужно ехать. — Она прижала кончики своих пальцев к моим губам.

— О Господи…

— Завтра я буду в офисе. Позвони мне. Бумажная фабрика Ранкина. Спросишь офис Тайлера Ранкина.

Обратный путь в Хантер-Филд был долгим. Она ехала быстро и знала дорогу. Я не знал. Потом она повернула на север, а я — на юг. Она небрежно собрала волосы, положила руки на руль и исчезла из виду. Когда я въехал в город, то чувствовал себя совсем одиноким. Я понял, что влюбился.

Я сидел в машине на темной парковке.

— Пора начать жить по-настоящему, — сказал я себе.

* * *

Не знаю, понимал ли я когда-нибудь Джози, хотя очень старался. Мы часто ссорились. Срывались друг на друге. Ее интересы оставляли меня совершенно равнодушным. Она задавала вопросы, на которые мне не хотелось отвечать. Я был просто не в состоянии уделять ей столько времени, внимания и заботы, сколько она требовала. Но я старался.

«Расскажи мне о своих бабушках и дедушках», — попросила она однажды октябрьским днем, когда мы сидели на широком деревянном крыльце в доме ее отца. У Джози был свой домик на другом конце участка, очень скромный. Наверное, когда-то он принадлежал испольщикам, но мать Джози обставила его со вкусом. Там было всего две комнаты и небольшой, посыпанный песком дворик в тени двух дубов. Но по воскресеньям мы обедали в большом доме и теперь отдыхали после трапезы. Ее отец и дядя уехали осматривать земельный участок, который они хотели приобрести. Мать и тетя остались наверху. Их голоса доносились до меня через окна спальни, но я не мог разобрать, о чем они говорили, да и не пытался. Наверное, точно так же ребенок слышит голоса людей, находясь в утробе матери.

— Я мало о них знаю. Мистер и миссис Куртовиц, мистер и миссис Юнковиц. Я никогда не видел их. Даже не получал поздравительных открыток.

— Как грустно.

— Не очень, если особенно не задумываться. Давай не будем об этом.

— Неужели тебе не хотелось встретиться с ними?

— И о чем бы я с ними говорил? Смогли бы мы вообще поговорить? Думаешь, они знают английский?

— Может, кто-то из них и знает.

— Сомневаюсь.

— Ты ведь ничего от меня не скрываешь?

— Нет. Но и рассказывать мне особенно нечего.

— Ты не хочешь отвезти меня в Канзас и познакомить с твоей мамой?

— Когда-нибудь мы туда съездим.

— Может, после Рождества?

— Может быть. А может, и вообще не поедем.

— Курт!

— Что?

— Курт, тебе нужна мать. Тебе нужна семья.

— Посмотри на жеребят, которые резвятся в загоне.

— Курт!

— Перестань.

— Курт, ты хочешь детей? Хочешь, чтобы у тебя были внуки?

Я сел на большой плетеный стул, чувствуя, как у меня защипали глаза от неожиданно навернувшихся слез, и отвернулся.

— Курт, поговори со мной.

Но я не мог. Единственное, что я сумел сделать, это покачать головой. Потом я стал говорить очень медленно и вдумчиво.

— Ты знаешь, что я люблю тебя.

— Да, — спокойно откликнулась она.

— Ты можешь сказать, что любишь меня?

— Я люблю тебя.

— Почему?

— Это глупо.

— Совсем нет. По крайней мере я так не считаю. Потому что… я знаю, за что люблю тебя. У меня много причин, и я знаю их все. Но я не представляю, за что ты любишь меня.

— Но…

— Дай мне закончить. Пожалуйста… я прошу тебя…

Я чувствовал, что совершу сейчас ужасную ошибку. Инстинкт самосохранения подсказывал мне немедленно заткнуться, но я не мог.

— Я полюбил тебя, — продолжал я, — с первого дня, когда увидел этим летом, когда я ничего о тебе не знал… и все, что я узнавал потом, только укрепляло мою любовь к тебе. И не только к тебе. А ко всему, что тебя окружает, ко всему, что с тобой связано. Я полюбил твоих родителей. Твой дом. Твоего дядю, кузенов и твою подругу Джинни, которая приезжала на прошлой неделе. У тебя целая жизнь, а я — всего лишь часть ее, но это замечательно. Это просто великолепно — быть частью твоей жизни. И когда я сижу вот так на крыльце, слушаю беседы твоих родственников, смотрю на твою землю и думаю о том, что ты рядом со мной, я чувствую, что становлюсь частичкой всего этого. Но разве я могу на это претендовать? Я ведь не отсюда, и там, за оградой, в Хантер-Филд, совершенно другая жизнь. Я словно становлюсь иным человеком, и появляется капрал Куртовиц. Я переживаю это каждый день, выполняю свою работу, а как только все заканчивается, иду к тебе. Но, послушай, Джози, я со всем этим справляюсь. Понимаешь, у меня две жизни? Одна из них — армия, это мой долг. А другая — ты. И не проси меня брать на себя что-то еще.

— Я не понимаю тебя.

Тишина дня навалилась на меня.

— Я не понимаю, — повторила она. — Я не прошу тебя выбирать между мной и армией. Этой жизнью или той. Если ты считаешь, что должен сделать такой выбор, то я тут совершенно ни при чем.

— Малышка? — сверху донесся голос ее матери. — Ты не можешь подняться к нам?

Мне было интересно, не подслушивала ли она нас. Возможно, она хотела избавить меня от неприятного разговора. В любом случае я воспользовался ситуацией. Крикнул, что хочу немного прогуляться, стараясь контролировать свой голос, но думаю, что он все равно меня выдал.

Если бы у меня был пистолет, я бы выпустил всю обойму. Если бы я был сейчас на базе, я подорвал бы что-нибудь. Если бы я был в машине, то гнал бы как сумасшедший. Может, именно поэтому инстинкт самосохранения не позволил мне тогда сесть в «нову». Я хотел выплеснуть свою ярость. Но под руку мне попалась лишь искривленная дубовая ветка, лежащая на земле. Когда я подобрал ее, чтобы со всей силы разбить о дерево, она оказалась такой трухлявой, что развалилась прямо у меня в руке.

— Лучше бы взял гранату, или что там у тебя бывает! — крикнула Джози. Она немного запыхалась, пока бежала ко мне. Джози обняла меня, прижав мои руки к телу. — Мы едем к Рейли в Саванну. Поехали с нами?

— Что-то не хочется.

— Тогда подожди меня дома, пока я вернусь.

— Когда приедете?

— Поздно.

— Может, не стоит? Мне завтра рано вставать.

— Делай, как считаешь нужным, — сказала она.

* * *

Мне не хотелось, чтобы все так вышло. Я старался, чтобы этого не случилось. Вернувшись в форт, я выпил пива, включил телевизор, потом выпил еще пива и еще. Когда подняли флаг и заиграли гимн, я по-прежнему бодрствовал, сидя в темной комнате, освещенной только мерцающим экраном телевизора. Мне было холодно.

Я быстро включил одну из ламп, потом — другую, оделся, вышел на улицу и приступил к работе.

Я вкалывал как проклятый, чтобы не думать о Джози. Старался отбросить эти мысли, чувствуя, как отчаяние и гнев переполняли и ослепляли меня. За эти пять месяцев я забыл обо всем. Я выполнял свою работу в форте без души и интереса. Каждое утро я пересиливал себя. А теперь еще и это. Я не знал, захочу ли видеть Джози сегодня вечером.

Помню, когда мы были знакомы только шесть недель, со мной произошел странный случай. Мою часть послали на совместные учения с бойцами бундесвера из Германии. Мы прыгали с небольшой высоты, и это было очень опасно, потому что парашют раскрывается совсем близко от земли. Вместе с этими парнями мы тренировались, пили и обнимались, как друзья, хотя они знали не больше ста слов по-английски, а мы вообще не говорили по-немецки. Для нас это привычное дело. У рейнджеров много приятелей по всему миру. Труднее найти настоящих друзей. Возвращаясь в Хантер-Филд, я был очень взволнован, потому что мне предстояло увидеть Джози. Но когда я позвонил ей в офис, мне сказали, что ее нет. А когда позвонил домой, услышал только автоответчик. Я звонил снова и снова. Ждал целый день. Ничего больше не мог делать. И все звонил и звонил. Вечером я поехал к ней домой, припарковал машину у обочины, пошел по дорожке, ведущей к ручью, протекавшему около ее садика, затем открыл дверь и вошел. Она почти никогда не запирала дом.

Когда она приехала, я сидел в темноте и видел ее, стоящую в дверном проеме. И его тоже. Окинул ее взглядом, потом осторожно посмотрел на него, когда они прощались. Он был моего роста, но худой. С таким легко справиться. Я словно сидел в засаде, когда не хочется стрелять и выдавать свое присутствие раньше времени. Но ты готов к атаке, ты видишь их, а они тебя — нет. Ты должен контролировать свои чувства. «Держи себя в руках, — твердил я про себя. — Просто сиди. Жди. Слушай. Наблюдай. Держи себя в руках и контролируй ситуацию».

Она пожала ему руку. Я все видел. Потом поцеловала в щеку: «Веди машину осторожно». Затем повернулась, закрыла дверь, включила свет и увидела меня. Я стоял, прижавшись к стене.

— Ты напугал меня до смерти! — воскликнула она.

— Прости. — Мне хотелось крикнуть: «Кто это, черт возьми, такой?» Но я вовремя пришел в себя и спросил: — Ты рада меня видеть?

— Нет. Только не здесь и не сейчас.

— Понятно, а вот я очень рад видеть тебя, и мне жаль, что я застал тебя врасплох. Но наверное, так должно было случиться — внутренний голос подсказал мне, как нужно себя вести, и в результате сначала она попросила меня уйти, потом предложила выпить перед уходом кофе, а в конце концов мы расстались только на рассвете.

Сейчас я шел тем же путем, вдоль ручейка при свете луны, но теперь все было иначе. Теперь я любил ее слишком сильно, и если там окажется другой мужчина…

Нет ничего хуже темноты. Даже если ты способен в ней ориентироваться, тебя начинают преследовать давно забытые страхи. Не важно, способен ты постоять за себя или нет, тебе не спастись от призраков. Я уже видел дом, но машина Джози поблизости не стояла. Я почувствовал, как мною овладевают злоба и страх, слегка затуманенные усталостью, пивом и воспоминаниями. И я знал, если она сейчас с тем мужчиной или с каким-нибудь другим, я больше не стану сдерживаться и церемониться с ней. Это была честная игра. Я полностью посвятил себя любви к Джози и не собирался идти на компромисс.

Входная дверь оказалась заперта, я дернул ручку с такой силой, что едва не сломал ее, но это не помогло. Дверь со двора была закрыта на цепочку, но открывалась достаточно широко, чтобы я мог сорвать ее рукой. Дерево было мягким, и шурупы вылетели почти бесшумно. В доме стояла тишина.

Прежде чем войти в спальню, я прислушался. Лунный свет позволял рассмотреть каждую складку на пустой кровати. Я пошел в гостиную, сел в кресло и стал ждать.

Меня разбудил шорох гравия под колесами машины. Свет от фар скользнул по потолку и погас. Я слышал, как она шуршала чем-то у окна. Наверное, искала ключи. Дверная ручка медленно повернулась.

— Курт? — спросила она. — Курт.

Несмотря на темноту, она подошла ко мне своей обычной уверенной походкой: она находилась у себя дома, здесь все принадлежало ей. Даже лунный свет.

— Курт, — повторила она, целуя меня, — я вернулась. А ты?

Глава 4

«Это квартира Курта Куртовица? Говорит его сестра Селма. Пожалуйста, перезвони мне как можно скорее!» — услышал я голос автоответчика, когда входил в дом.

Селма никогда не звонила просто так. Она вообще не звонила. Вероятность того, что дома произошли какие-то неприятности, была так велика, что я не смог заставить себя снять трубку. Был конец ноября, но на улице стояла небывалая для этого времени года жара. Казалось, в помещении совсем нет воздуха. Джози должна была вернуться с завода. Мы хотели сходить в кино. Это радовало меня не меньше, чем сборы. Автоответчик отключился.

Несколько секунд я думал о том, какое там могло случиться несчастье. Ужасные картины проносились перед глазами, как очертания гор на горизонте. Может, Селма наконец-то убила Дэйва или попала из-за него в больницу? Нет, тогда бы она не позвонила. Возможно, случилось что-то менее драматичное. А может, она хотела извиниться, что не сможет приехать на свадьбу. По правде говоря, для меня это было бы большим облегчением.

Но свадьбу планировали сыграть только через несколько месяцев. Ранкины все тщательно готовили для своей единственной дочери. А Селма ждала бы до последней минуты, прежде чем отказаться. Даже не задумываясь о том, что своим отказом она поставила бы меня в неловкое положение. Нет, здесь было нечто другое. Но что-то в этом духе. Что-то простое и глупое.

Несчастье может подождать. Я стер сообщение.

Вкус холодного пива успокоил меня. В это время суток я превращался из рейнджера в человека. Я сбросил форму и взял банку пива в душ. Старался ни о чем не думать. Просто наслаждался чистотой. Трансформация завершалась за пару минут. Убийца исчез. Теперь обычный парень ждал появления прекрасной женщины. А мальчик из Уэстфилда остался где-то далеко и был почти забыт.

— Милый, ты готов? — Джози вошла в дом. — Кино длинное, и я не хочу опаздывать!

Мы пошли смотреть «Бездну». Авторы фильма пытались связать загадочный мир морского дна с далекими просторами космоса, населенного «резиновыми» пришельцами. Как будто тайны подводного мира или космоса могут дать объяснение твоим земным страхам и сомнениям. «Близкие контакты мокрого вида», — назвала фильм Джози, когда мы сняли с коленей коробки от попкорна и направились к выходу вместе с толпой зрителей. Мы вышли на парковку, в горячий ночной воздух, и, пока я шарил в карманах в поисках ключа, она спросила:

— Ты бы умер за меня?

Она редко задавала подобные вопросы, но когда это случалось, я начинал злиться. И довольно сильно.

— Конечно, дорогая. Какие могут быть вопросы? — ответил я и почувствовал, как кровь прилила к лицу.

В фильме Элизабет Мастрантонио погибла ради Эда Харриса, чтобы они могли выбраться из подводной лодки. Затем он сделал ей искусственное дыхание и вернул к жизни. Во время этой сцены Джози даже всплакнула, я, кажется, тоже. Но я считал смерть очень серьезной вещью, а не темой для душещипательных бесед. Я был готов принять смерть ради моей страны и моих товарищей, потому что я — рейнджер. Однако мне не хотелось обсуждать эту тему. Да еще этот звонок от Селмы. «Бездна» помогла мне отвлечься, но после разговора с Джози я снова начал о нем думать.

— Он не умер за нее, — возразил я, открывая дверь «новы».

— Но мог…

— Она умерла за него. А он ее оживил.

Долгое время мы ехали молча.

— На что ты злишься? — спросила она.

— Скажем так, у меня сейчас много забот… и меньше всего я хочу думать о твоей смерти.

— Давай тогда поговорим, о чем ты сейчас думаешь. Что скажешь? — Она наклонилась и поцеловала меня в щеку, а потом прижалась ко мне, но от ее прикосновения я съежился. Она отстранилась. Еще несколько минут мы ехали молча.

— У меня неприятности дома.

— Дома? В Канзасе?

— Селма звонила и оставила сообщение, но не объяснила, что случилось.

— Может, ничего серьезного?

— Может быть.

Джози снова прислонилась ко мне и нежно провела пальцами по щеке.

— Что бы это ни было, милый, мы справимся. — Она поцеловала кончики своих пальцев и прижала их к моим губам.

Когда мы вернулись, красный огонек автоответчика мигал не переставая. Звонили много раз.

Сначала бросили трубку.

Второй раз тоже. Потом заговорила Селма:

— Курт? Курт? Ты дома?..

Снова бросили трубку.

— Сержант Куртовиц, говорит доктор Карлсон из медицинского центра Уэстфилда. Вы не могли бы перезвонить мне вечером домой или завтра утром в больницу? Нам нужно поговорить о вашей матери. Номер моего кабинета… — Я остановил сообщение, нашел карандаш и записал необходимую информацию, стараясь ничего не упустить. Джози наблюдала за мной.

— Хочешь пива? — предложила она.

— Позже.

Я слушал мурлыкающую мелодию звонка в доме доктора. Потом кто-то снял трубку, и раздался низкий голос:

— Доктор Карлсон?

— Да.

— Это Курт Куртовиц, вы просили перезвонить.

— Да, да, — повторил он, словно стараясь подчеркнуть значимость своих слов. — Думаю, сестра рассказала о состоянии вашей матери, но вы узнаете все подробнее, если сможете приехать в Уэстфилд на… на несколько дней.

— Я не говорил с сестрой, — ответил я.

— Понятно. Но ведь вы знаете о состоянии вашей матери?

— Нет, не знаю.

— Вы не знаете?

— Не знаю, доктор, но буду очень признателен, если вы расскажете мне, что случилось. Моя мать больна?

— Да. Сегодня ей стало немного лучше, но…

— Что с ней?

— …но, как я сказал, ситуация тяжелая.

— Что все это значит? Ей плохо с сердцем? У нее инсульт? Или, может, рак?

— Нет, нет, не рак. Это касается ее печени, но…

— Значит, дело в выпивке?

— Возможно. У нее проблемы с пищеводом. Там сильно расширились сосуды, это похоже на варикозное расширение вен, если вы понимаете, о чем я говорю.

— Мне кажется, в этом нет ничего опасного.

— Эти сосуды очень хрупкие. Прошлой ночью произошел несчастный случай, после которого вашу мать госпитализировали. Она до сих пор находится в палате интенсивной терапии.

— Несчастный случай?

— Кровоизлияние.

— Из пищевода? У нее пошла кровь горлом?

— Совершенно верно. Она потеряла много крови, но нам удалось остановить кровотечение.

— Теперь с ней все хорошо? Или у нее критическое состояние? Как она себя чувствует?

— Ее состояние не расценивается как критическое, мистер Куртовиц. Но необходимо принять ряд важных решений, и я подумал, что вы должны знать об этом.

— Где ее муж?

— Келвин сильно переживает. Он был с ней, когда началось кровотечение, и отвез ее больницу. Я дал ему успокоительное.

— Но если дело идет на поправку, я не знаю, как смогу ей помочь своим возвращением.

— Мы не уверены, что она быстро поправится. Возможно, понадобится хирургическое вмешательство. Однако с операцией могут возникнуть затруднения из-за проблем с весом.

— Затруднения?

— С операцией.

— Доктор, вы недоговариваете. Вам нужно мое согласие на операцию? Но зачем?

— Нет. Но с вашей стороны будет благоразумно, если вы приедете.

— Давайте поговорим начистоту, доктор. Вы думаете, что моя мама умрет? Вы это хотите сказать?

— Нет. Главная причина, по которой вам следует вернуться, то, что она хочет видеть вас. Подняв ей настроение, вы увеличите шансы на выздоровление.

Я минуту подумал, могу ли я срочно уехать, и, решив, что да, ответил:

— Скажите, я скоро буду.

Джози сидела в темном углу гостиной и слушала.

— Придурок, — бросил я, повесив трубку, — все врачи — идиоты. Сначала он сообщает, что маме лучше, а потом говорит, что я должен как можно скорее вернуться в Канзас.

Я открыл холодильник, и на меня повеяло приятным холодом. Джози стояла у меня за спиной и пыталась объяснить мне, что случилось с моей мамой. Но после разговора с врачом у меня перед глазами стоял образ матери, изо рта у нее текла кровь. И это было все, что я понимал.

* * *

В то утро в отделении интенсивной терапии находилось шесть человек. Я был первым посетителем, и меня никто не сопровождал. Я шел вдоль палат и смотрел на пациентов. Каждого из них окружала паутина трубок, с помощью которых больным подавали лекарства, кислород и откачивали мочу. Аппараты пищали, указывая частоту пульса. Я видел мужчину с невероятно раздутым животом; исхудавшую женщину, которая беззвучно открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег рыба. Еще один пациент с перевязанным лицом мог быть как мужчиной, так и женщиной: его тело накрывала простыня, а лицо под бинтами казалось плоским. Семидесятилетняя женщина лежала с чем-то вроде клипсы в носу, через которую поступал кислород. Она стонала при каждом вдохе. Маленький мальчик, казалось, спокойно спал, но вокруг него повсюду виднелись провода, а сидящий около его кровати мужчина тихо плакал.

— Вам помочь? — спросила дежурная медсестра.

— Я ищу свою мать — миссис Куртовиц.

Медсестра посмотрела в свой список, перелистала все страницы, словно демонстрируя, как она старательно выполняет свою работу.

— У нас нет пациентки по фамилии Куртовиц.

Наверное, Келвин что-то напутал, сказав, что мама в отделении интенсивной терапии, но ее здесь не оказалось. Я испытал облегчение.

— Наверное, ее перевели в другое отделение.

Сестра снова взглянула в свой список, затем подошла к столу и посмотрела медицинские карты.

— Не думаю, — отозвалась она, читая имена на картах. Меня это совершенно сбило с толку. — По-моему, у нас нет пациентки по фамилии Куртовиц.

— Гудселл. Извините. Возможно, ее зовут Гудселл. Господи. Даже не знаю, о чем я думал. Скажите, ее перевели?

Сестра минуту смотрела мне прямо в глаза.

— Гудселл, — проговорила она спокойно, посмотрев в свой список, но, похоже, даже не читая его. — Палата номер четыре.

— Где это?

Она указала на бокс, который я только что прошел. В нем лежала старая женщина с закрытыми глазами, стонавшая в полузабытьи. К ее носу тянулась кислородная трубка.

Я стоял перед кроватью, пытаясь узнать в этих желтовато-седых волосах, ставших сальными от пота, в этих ввалившихся щеках, в этом голосе, протяжно выпевающем песню боли, в этих останках, бывших когда-то женщиной, — мою мать. Мне понадобилось много времени, прежде чем я смог узнать ее. И это было ужасно.

Я дотронулся до ее руки, и она открыла глаза. Они остались такими же ясно-голубыми, но взгляд был полон усталости и страха. Она заговорила, но в горле у нее пересохло, и она с трудом произносила слова.

— Малыш, ты пришел. Ты не… — она попыталась прочистить глотку, но это причиняло ей боль, — мне нельзя разговаривать.

— Мне жаль, что ты заболела, мама, но я рад, что вернулся домой. Не пытайся говорить сейчас. Подожди, наберись сил, а потом, когда ты поправишься, ты сможешь погостить у нас в Саванне.

— Я так горжусь тобой, — прошептала она.

Я осторожно наклонился к ней, стараясь не задеть трубки, и поцеловал ее в лоб.

— Отдыхай.

Неожиданно ее глаза снова вспыхнули тревогой.

— Под кроватью, — выговорила она. — Посмотри под кроватью.

Там лежала старая, неплотно прикрытая коробка из-под туфель.

— В ней… бумаги твоего отца.

Я неуверенно взял коробку, не зная точно, что мне с ней делать.

— Открой. Посмотри.

Я увидел какие-то бумаги.

— Смотри внимательно.

На первых листах был выгравирован американский герб. Я никогда не видел ничего подобного.

— Сберегательные облигации, — объяснила мама. — Мы приобрели их, когда ты родился.

В коробке также имелась маленькая потрепанная книжка в черном кожаном переплете, похожая на сборник псалмов, со странной надписью на обложке золотыми буквами, которую я не смог разобрать. Я пролистал страницы, исписанные бессмысленными, на мой взгляд, письменами, некоторые из которых были подчеркнуты. «Коран», — сказала мать, но я не взглянул на нее. Я искал слова и фразы на знакомом мне языке, но все, что смог найти, это несколько уравнений, написанных рукой отца на последней странице. Под книгой находились другие бумаги: увольнительная из американской армии с прикрепленной к ней фотографией молодого человека в форме, которого я узнал с трудом. Холодок пробежал по спине. Отец никогда не говорил о том, что служил.

— Привет, Курт, — послышался голос Селмы. Я обернулся.

За ее спиной стоял Дэйв, на его лице по-прежнему остались следы от той ночи в 1985-м. Я взглянул ему в глаза. Он посмотрел на меня, затем отвел взгляд, а потом посмотрел снова.

— Мама, как ты себя чувствуешь? — Селма присела на край кровати. Мама улыбнулась и попыталась взять Селму за руку. Мне бросились в глаза синие кровоподтеки от уколов и рыжие следы от дезинфицирующих средств.

— Привет, Дэйв, — сказал я.

— Рад, что ты приехал, — отозвался он. А потом добавил: — Курт.

Глава 5

Над нами разверзся ад. Вертолет «Призрак» открыл огонь раньше, чем следовало. Двуствольные артиллерийские орудия, пушки «Бофор» и стопятимиллиметровая гаубица. В общем, весело. «Американ-экспресс» — так назвал «Призрак» Дженкинс, потому что рейнджеры «никогда не обходятся без него». Но теперь он мог убить и нас. Ты чувствуешь, как пол дрожит под ногами, а воздух рябит от взрывов. Слышишь, как опоры в подземной парковке скрипят, и чувствуешь запах цементной пыли, горький от извести, падающей, как ливень, с потолка, прилипающей к языку, пока ты безмолвно, затаив дыхание, ждешь нового броска. Мы ждали в кромешной темноте. Новые приборы ночного видения улавливали инфракрасное излучение и могли определять мишени в человеческий рост на расстоянии пятидесяти метров. Но я разглядел лишь нечеткие силуэты людей, и то лишь тогда, когда они попадали в поле зрения, — бесконечный туннель зеленых теней. Мы двигались вперед почти вслепую, ориентируясь по чертежу здания, который врезался нам в память. Над нами гремела гроза.

Сначала один проблеск света, затем — другой промелькнули перед глазами. Фонари, с помощью которых люди прокладывали путь в темноте. Теперь они садились в джип «чероки» и по-прежнему не видели нас. Их было четверо, одетых в форму цвета хаки вооруженных сил Панамы и державших в руках винтовки «М-16». Трое — довольно крупные мужчины, один из них — тучный. Четвертый — худой и стройный, если не считать небольшого животика, — мы видели их в профиль. Я обернулся и посмотрел на нашего капитана — рука вытянута, кулак сжат. Мы застыли, глядя на его руку и пальцы. Он подавал нам знаки, как глухонемой, на понятном только нам языке. Дженкинс пройдет вдоль левой стены и возьмет на себя человека, который собирался сесть на водительское сиденье. Капитан возьмет того, кто хотел устроиться рядом с ним. Толстяк был моим.

Гром битвы наверху заглушал выстрелы наших винтовок и крики жертв. Помню, как меня охватило жуткое восхищение, когда я выпустил три пули, а потом и еще три в тело толстяка. Они подбрасывали его, как тряпичную куклу, из которой лилась кровь. Одна из пуль попала ему в бедренную артерию в паху, и в зеленом свете приборов ночного видения черная жидкость растекалась по нему, словно он помочился себе в штаны.

Я оказался ближе всех к машине. Маленький человек уже сидел внутри. Он бросил винтовку, но у него остался пистолет, похоже, девятимиллиметровый, который он пытался вытащить из твердой кожаной кобуры. Я подсел к нему прежде, чем он заметил меня, и дуло моей винтовки уставилось ему в затылок над правым ухом. «Не двигайся!» — закричал я, мои губы почти касались его уха.

«Отключить приборы ночного видения!» — раздался приказ капитана, и я снял очки. Я светил фонарем в лицо пленнику. Оно было грязным от пороховой гари и пыли, но мне удалось хорошо его рассмотреть. Очень хорошо. Перед нами сидел человек с грубой кожей, как кожура ананаса. «Отставить», — велел капитан. Я коснулся рукой лица пленника, он пытался сбежать и вцепился в дверь. Потом в окне «чероки» появилось небольшое пулевое отверстие, и кусочки костей и мозга разлетелись по салону.

Не время прохлаждаться. Мы снова надели приборы ночного видения и погрузились в наш призрачный туннель, направляясь к дверям в конце парковки. Они были толстыми, как телефонная книга, и сделаны из пуленепробиваемого стекла. Два небольших взрыва устранили их с нашей дороги. Но через три фута мы наткнулись на новые двери, такие же прочные. Двойные двери, как в банке, но мы уже ничему не удивлялись. На этот раз мне предстояло выполнять работу одному. Помещение оказалось таким маленьким, что здесь не могло уместиться больше одного человека, поэтому прикрывать меня было некому. Я держал похожее на кусок теста взрывное устройство и детонатор.

Мне нравилась бомба С-4, такая простая и непредсказуемая. На нее не действуют ни вода, ни пот, а в случае взрыва остается гораздо меньше дыма, чем после динамита или ТНТ. Но я все равно задержал дыхание, стоя в этом закутке, наполненном крупными, как гравий, осколками стекла. Сосредоточился, насколько это было возможно, когда на тебе прибор ночного видения. Неожиданно дверь задрожала, и послышался грохот. Тонкая хрустальная паутина возникла на стекле против моего лица. Кто-то стрелял из пистолета, но пули не смогли пробить дверь.

Я отошел назад за угол и взорвал бомбу. Вторая дверь разлетелась на куски, и наш отряд проник в комнату, но там никого не было.

— Дерьмо, — услышал я свой шепот. — Дерьмо, дерьмо, дерьмо.

Меня никто не слышал, так же как я не слышал остальных, даже если они и говорили что-то. Здание задрожало, как во время землетрясения, только источник колебаний находился наверху.

Место, куда мы вошли, напоминало приемную дантиста. Я увидел столик для кофе и маленький диванчик, разбитый и изрешеченный пулями. Почти все картины попадали со стен, но некоторые еще висели на местах, похожие на полотна в «Уол-март». На всех были изображены дети, какие-то девочки и мальчики с большими глазами, полными слез.

Справа от нас находилась еще одна дверь, но уже не стеклянная. Около нее лежал опрокинутый шкафчик, его содержимое рассыпалось по пушистому ковру. Повсюду валялись игрушечные жабы разных форм и размеров. Они, как гремлины, таращили на нас свои маленькие, злые глазки. Я отшвырнул ящик в сторону и взорвал дверь. Дженкинс вошел в комнату и сразу же пригнулся. Пуля просвистела у него над головой. Он снова пригнулся. Затем слегка выпрямился и кивнул мне. К стене прислонилась женщина с вытянутыми вперед руками, она смотрела в темноту, не зная, кто оттуда появится. Больше в помещении никого не было.

— Не надо! — кричала она. — Не надо! Не стреляйте!

Ее лицо было испуганным, и мерцающий зеленый свет искажал ее так, что она становилась похожей на сказочную ведьму. На мгновение я подумал, что на голове у нее шлем, но потом понял, что это платок, повязанный поверх бигуди.

Дженкинс схватил ее и прижал к стене. Она не видела, кто ее держит, и кричала, пытаясь вырваться. А он просто выполнял свою работу, сковывая ее руки пластиковыми наручниками.

— Твой шеф! — орал Дженкинс. — Где твой шеф?

Она сказала, что ее начальник сбежал, и она не знает, где он.

— Его здесь нет! Я не знаю! Не знаю!

— Уходим! — скомандовал капитан. — Пошли! Живее!

Страшный взрыв прогремел этажом выше. Для нас это не предвещало ничего хорошего. Повсюду осыпалась штукатурка. Дженкинс потащил женщину в темноту, толкая ее впереди. По его сигналу я стал отступать и установил на выходе мину, закрепив на детонаторе проволоку. Если кто-нибудь попытается войти или выйти отсюда, полная большеглазых детей комната станет его последним пристанищем.

Около выхода из подземного гаража капитан остановил нас и выстроил вдоль стены. Странные огоньки вспыхивали в темноте. Несколько человек шли сквозь мрак, освещая дорогу зажигалками. Двое из них — без рубашек, на остальных — только нижнее белье. Мы проследили за ними, держа их на мушке, но позволили им пройти в глубь здания. Затем стали медленно подниматься вверх, навстречу свету. Выключили приборы ночного видения и перезарядили ружья.

Я слышал, что женщина в бигуди кричала, но не разбирал ничего, кроме шума битвы. Около выхода горели три машины, а чуть поодаль панамцы установили пулемет, около которого никого не было. Мальчик, совсем еще ребенок, сидел у стены, рядом с входом, обняв руками колени, с опушенной головой. Неожиданно он поднял ее и снова опустил, видимо, решая, что ему делать дальше. Мы по-прежнему оставались в тени, и он пока нас не видел. Но обязательно заметил бы, если бы мы продвинулись немного вперед. Я подумал, что он в любой момент может погибнуть. Мы остановились.

Капитан разговаривал по рации. Кивком головы он приказал Дженкинсу приглядывать за женщиной. Она перестала кричать и сопротивляться, видимо, находясь в состоянии шока. Она закинула голову назад, пытаясь обратить наше внимание на ее руки, которые начали распухать. Дженкинс достал нож, она замерла. Но он лишь разрезал пластиковые наручники. Затем надел новые. Я заметил, что он смотрит на ее пальцы. Дженкинс улыбнулся и показал мне ее ногти, отполированные и украшенные узором в виде красной паутины.

Позади нас прогремел яростный взрыв. Сработала моя мина.

Капитан приказал занять позицию. Мы приготовились ждать. Я никогда не любил ожидания, когда начинаешь дрожать от нервного напряжения. Но никто больше не появился.

Мы расположились в той части гаража, откуда был виден лишь кусочек неба около выхода, сиявший оранжевым светом. Лучи прожектора пробивались сквозь дым. Заградительный огонь с вертолетов и танков, которые пригнали из зоны Панамского канала, стал утихать. Раздавались лишь одиночные выстрелы, а иногда можно было услышать ответный залп из танка «Абрамс».

Делать было особенно нечего, главное — оставаться начеку. Я наблюдал за ребенком, сидящим около выхода из гаража. Мне казалось, что он хочет жить. Все, что ему нужно было сделать, это сдаться. Затем случилось нечто странное — он стал похлопывать себя по лицу. Я не мог понять зачем. Неожиданно он встал.

Стоп, подумал я. Стой. Нужно подождать еще немного, и ситуация прояснится. Все это время он собирался с духом. Мальчик помедлил, затем подполз к пулемету и улегся за ним, но, прежде чем он успел нажать на курок, я выпустил в него сзади три пули. Женщина в бигуди, стоявшая все это время с закрытыми глазами, вдруг их открыла, увидела ребенка, который извивался и корчился в агонии, как червяк на крючке, задыхаясь и хрипя, и снова начала кричать.

На этот раз мы ее услышали. Тогда Дженкинс сложил свои пальцы, изобразив дуло пистолета, и направил их на нее. Она замолчала.

Через пару часов после восхода солнца войска Вооруженных сил США подошли к штабу панамских вооруженных сил и обнаружили там нас.

* * *

Телефон разрывался в доме Джози, но никто не брал трубку. Я позвонил ее родителям. Там было занято.

Другие солдаты ждали, когда я освобожу телефон. Я принял душ и пошел завтракать.

Странная была эта война. Операция «Правое дело». Больше похожа на учения, только с настоящими убийствами. Мы выполнили свое задание в чужой стране рано утром, а затем вернулись на базу. Здесь все напоминало Америку. Точно так же подстриженные газоны. Позади домов — площадки для барбекю. Можно купить розовый лимонад в пластиковых бутылках. Только растения другие: более высокие и густые. И еще здесь водились стервятники, которые постоянно кружили над головой. Сначала я принял их за чаек, только очень больших и черных. Они собирались большими стаями над Анкон-Хилл. В первый день я подумал, что они прилетели сюда из-за войны. Теперь, пока я шел по улице, эта мысль снова пришла мне в голову.

Кофе не успокоил меня. Я снова попытался дозвониться Джози. И ее родителям, но никого не застал. Я знал, что она переживала, и думал немного успокоить ее. Операция в Рио-Хато провалилась, восемьсот пятьдесят рейнджеров попали под обстрел. Позже я слышал историю, как два новых, сверхсекретных бомбардировщика «Стилт», которые должны были расчищать путь для наших войск, бросили бомбы в открытом поле, вместо того чтобы разбомбить две главные панамские казармы. Когда рейнджеры готовились к десанту, в воздухе носилось так много свинца, что один из них получил пулю в лоб, даже не успев выпрыгнуть из вертолета. Отдали команду прыгать с небольшой высоты, так что парашюты едва успевали раскрыться, прежде чем рейнджеры падали на землю. Их всех схватили на земле. Четверых убили. Я не знал, слышала ли Джози обо всем этом в своем Хайнсвилле, но мне хотелось сообщить ей, что со мной все порядке.

Наконец ее мать сняла трубку.

— Миссис Ранкин?

— Курт? Как у тебя дела, малыш? Там у вас какой-то ужас творится! А по телевизору все время крутят один и тот же репортаж.

— Со мной все хорошо. Утром была небольшая заварушка, но я в норме. Просто хотел сказать, чтобы вы не волновались. Особенно Джози. Как она?

— Отлично, Курт. Но ее нет дома и не будет все утро. Куда ей позвонить, когда она вернется?

— Я сам ей позвоню. Послушайте, когда увидите ее, пожалуйста, скажите, пусть сегодня в пять она остается дома. Я обязательно позвоню.

— Я скажу ей, Курт. Мы все очень за тебя переживаем. Береги себя.

— Не волнуйтесь. Еще один день, и я вернусь, — успокоил я.

Но я ошибался.

* * *

Охота за панамским диктатором Манюэлем Норьего оказалась не особенно удачной. Мы упустили его из штаба панамских вооруженных сил. Возможно, его там просто не было. С наступлением дня мы укрепились в своем подозрении, что ему удалось уйти. Возможно, на Кубу. Думаю, некоторые из наших командиров чувствовали свою вину.

Капитан ударил ногой по моей койке. Было около трех часов дня, но я спал только часа два. Я покрылся испариной, глаза резало, как будто их засыпали песком. «У нас новое задание», — сообщил капитан.

Наша часть должна была осуществлять прикрытие для других спецотрядов, спецназа, «Дельты». Перед рейнджерами редко ставились подобные задачи, и мы знали, что в любой момент должны быть готовы ко всему. Мы умели импровизировать, поэтому нас приглашали в тех случаях, когда командование просто не знало, что ему нужно. Как, например, в данном случае. Кто-то наверху понял, что если мы продолжим сносить танками дома всякий раз, когда панамский снайпер выпустит пару патронов, то скоро в Панаме просто некого будет спасать. Дощатые домики и магазины вокруг штаба панамских вооруженных сил в районе Чориллио сгорели, как хворост. Никто не знал точное число погибших. Но думаю, их было очень много. Теперь командование беспокоил участок под названием Чолула, где находились большие жилые дома, в которых спрятали много оружия. Один из этих домов был длинным, как отель «Аламо». Рейнджерам поручили захватить его и проверить, не скрывается ли там Норьего.

— Я вступал в рейнджеры, — возмутился Дженкинс, — а не в гребаный спецназ. Меня не обучали арестовывать людей и зачитывать им права.

— Послушай, — сказал капитан, — сейчас я объясню тебе цель нашей миссии. Мы проникнем в здание, осмотрим его, разоружим и нейтрализуем всех, кого нужно, и вернемся оттуда живыми. Последнее — самое важное: вернуться живыми.

Здание было двенадцатиэтажным, жилой массив. Некоторые окна заколочены досками, в других висело белье, развевающееся по ветру. Краска на стенах дома облезла. Бетонная основа прогнила из-за сильной влажности. И над всем этим летали пули пятидесятого калибра. Создавалось впечатление, что основные боевые действия разворачивались на крыше.

План был прост. Основная часть отряда проникнет в здание. Сначала нужно захватить центральную лестницу, занять коридоры и нейтрализовать вооруженных людей на крыше, потом начать поиски.

Боже, какая это была дыра! Я занял позицию на четвертом этаже, просматривая длинный коридор. Все лампочки там перегорели, а окно в его конце было разбито. Пара дверей выломана. Трудно сказать когда. Стены разрисованы граффити, и на одной из них — красно-бело-синий флаг Панамы. Один из его концов оторвался, и ткань раздувалась и хлопала на сквозняке. Еще одна дверь сделана из железных решеток. Место напоминало тюрьму, только решетки предназначались для того, чтобы удерживать людей снаружи, а не внутри. Стоя около лестницы, я не видел квартир и не знал, что там творится. До меня доносились разные запахи: дерьма и моря, мочи и вареной кукурузы, и все это одновременно. Люди готовили. Наверное, собирались есть. Я бы и сам не отказался от еды.

Одна из решетчатых дверей в коридоре налево открылась в десяти ярдах от меня, и, прежде чем я смог что-либо предпринять, передо мной возник маленький мальчик в грязной полосатой рубашке и без штанишек. В руках он сжимал тарелку кукурузной каши. Красный огонек моего лазерного прицела дрожал у него на лбу. Мне показалось, что он не понимал, кто перед ним находится. Потом он начал плакать. Как странно звучал детский плач среди всего этого шума. Несмотря на пальбу на улице и на крыше, плач заполнил коридор и отдавался эхом у меня в голове.

— Заткнись, парень! — прикрикнул я. — Заткнись!

Лазер плясал по его лицу, а мальчик продолжал плакать.

Справа в коридор вышел взрослый человек, но тут же спрятался, когда я выстрелил в потолок.

Теперь ребенок уже не плакал, а орал. Но при этом он даже не сдвинулся с места.

— Кто-нибудь, уберите ребенка! — заорал я изо всех сил, жалея, что не знаю, как это будет по-испански.

Никакого ответа. Я сделал жест рукой, потом — винтовкой. Лазер чертил линии по его телу, но мальчик по-прежнему не двигался.

Я видел, как из той же двери справа появилось две руки, которые тянулись к мальчику. Руки безоружной женщины. Больше я ничего разглядеть не смог. Кем бы ни была эта женщина, малыш знал ее. Он бросился навстречу рукам и исчез из моего поля зрения. Я слышал, как ребенок всхлипнул еще пару раз, потом все стихло. И лишь тогда я понял, что перестрелка на улице прекратилась.

Резкая смена обстановки вызывает тревожные чувства. Тишина раздражала. Потом сработал звуковой сигнал на моих часах. Четыре пятьдесят. Джози ждала звонка, а я не мог ей позвонить.

* * *

— Как ты себя чувствуешь?

— Разве родители не передали тебе, что со мной все хорошо?

— Да. Но они еще сказали, что ты позвонишь мне в пять.

— Дорогая, не сердись. Не хочу нагонять лишнего пафоса, но все-таки у нас здесь война.

— Я видела по телевизору. Но похоже, она заканчивается.

— Сегодня был довольно напряженный день. По крайней мере для меня.

Повисла пауза. Я слышал разговор другой пары на параллельной линии, но голоса звучали слишком тихо, и я ничего не мог разобрать.

Джози нарушила молчание первой:

— Хочешь узнать, как я провела день?

— Конечно, хочу.

— Утром я ездила в Саванну, собиралась купить украшения к Рождеству в магазине «Алтар-гилд». Хотела украсить ими весь дом. Но потом решила ничего не покупать.

Я снова услышал голоса на другой линии. Наконец я ответил ей:

— Мне казалось, ты хотела, чтобы у нас была своя елка. Представлял себе, как ты наряжаешь ее, и мне сразу становилось хорошо.

— Я подумала, что буду наряжать ее в одиночестве. Это очень грустно.

— С чего ты взяла?

— Мой жених попал в «горячую точку». Я могу стать вдовой прежде, чем мы поженимся, а он собирается рассказать мне, какое это захватывающее событие в его жизни. Скоро Рождество. А его нет со мной рядом. Ладно… но он не может сдержать самого простого обещания: позвонить мне!

— Я же сказал, что мне очень жаль.

— Я еще не все рассказала тебе о моем сегодняшнем дне.

— Что еще?

— Звонила Селма.

— Что случилось? Маме по-прежнему плохо?

— Кажется, ничего серьезного. Ее перевели из палаты интенсивной терапии, но Селма сказала, что мама ждет твоего звонка. Ты звонил ей?

— Нет, по-моему… знаешь, эти больничные коммутаторы. Иногда туда трудно дозвониться даже из Штатов. Думаю, ее скоро выпишут…

— Да, но ей хотелось бы поговорить с тобой.

— Но я звонил тебе.

— Возможно, тебе лучше позвонить ей.

* * *

Дозвониться до Канзаса нетрудно. Но, слава Богу, никто из Канзаса не имел возможности позвонить мне. Со времени болезни матери семья не давала мне покоя. Селма могла в любой момент позвонить Джози и начать делиться своими проблемами с будущей «сестрой». Я даже получил весточку от Джоан, моей старшей сестры, перед тем как покинул Америку. Она говорила о деньгах своего мужа. Я был вежлив, но не более того.

— Пожалуйста, соедините меня с миссис Гудселл. Палата Б-302.

Ответа не последовало, и коммутатор снова переключился.

— Как зовут больного? — спросил оператор.

— Гудселл, — сказал я, — или, может, Куртовиц.

— Гудселл. Да. Ее перевели. Я соединю вас.

Пока я ждал, играла мелодия песни «Домик в степи».

— Алло? — послышался низкий и слабый голос.

— Мама? Мама, это Курт.

— А, мой Курт. Я… я думала о… я… я… здесь медсестра. Она может… Ты не перезвонишь?

— Мама, что случилось?

На другом конце провода послышался шум и стук телефонной трубки. Потом я разобрал голос матери, она не то кричала, не то задыхалась.

— Кто это? — Незнакомый голос, судя по всему, принадлежал медсестре.

— Это ее сын Курт. Что случилось? С ней все в порядке?

— У нее небольшой рецидив. Мы должны оказать ей помощь. Можете перезвонить позже?

— Да, да. Когда?

— Позже. — И она повесила трубку.

* * *

Рутина спасает жизнь, когда ты не способен думать, а иногда — и рассудок, когда ты думаешь слишком много. Несмотря на усталость, я почистил ружье и разобрал свой походный рюкзак. Помимо Корана, который я непонятно для чего взял с собой, у меня почти не было личных вещей. Я не умел читать его, поэтому стал прятать в нем памятные для меня бумаги. Поздравительную открытку от родителей Джози. Пару корешков от билетов. Регистрационную карточку отца с той же фотографией, что и на армейском удостоверении. Меня раздражало, что болезнь матери и проблемы сестер вторглись в мою жизнь. Я полагал, что избавился от всего этого благодаря армии и Джози. И я хотел снова оказаться подальше от моей семьи, как только маме станет лучше. Но меня интересовала тайна, связанная с отцом. Я ждал, когда мама поправится, чтобы поговорить с ней об этом. Что бы там ни было.

Я изучал цифры, которые отец написал на Коране, и смотрел на них снова и снова, надеясь понять значение: 114, затем 29 = 3(1) + 10 (2) + 13(3) + 2(4) + 2(5) (42 = 2 или 5). Казалось, разгадка очень простая, но я никак не мог ее понять. Иногда я засыпал, пытаясь разобраться в этих цифрах. Я любил спать. Но той ночью заснуть не сумел. Как не мог найти в себе сил встать. Вопреки всему я переживал за маму и был в ярости из-за того, что Джози сердилась на меня.

* * *

— Прости, малышка. Я знаю, что уже поздно, но я должен был позвонить тебе.

— Курт, послушай…

— Нет, это ты послушай. Я звоню, чтобы сказать тебе, что не выношу наших ссор. Они сводят меня с ума.

— Курт, милый, послушай меня. Сегодня вечером звонили из Канзаса.

— Нет.

— О, Курт, прости. Мне очень жаль. Они звонили сюда. Я не знаю, как тебе это сказать…

— Она умерла?

— Да. Она умерла, Курт.

Глава 6

Холодный свет зимнего солнца был ярким и чистым, и я видел скользящую по земле тень самолета. Пологие склоны гор восточного Канзаса припорошило снегом, но я по-прежнему мог рассмотреть проплывавшие внизу поля. Местами землю перекопали, и теперь она ждала весны, кое-где озимые пустили первые зеленые ростки, храбро встречая морозы. Там, где земля была достаточно теплой, виднелись коричневые прогалины. Голые деревья ясно просматривались в морозном воздухе. И когда мы стали спускаться к Уичито, я подумал, что даже на расстоянии десяти тысячи футов смогу увидеть их покрытые инеем ветви с дрожащими на них последними листами. Где-то в потайном уголке моей памяти возникло воспоминание о холодном и чистом воздухе, который бывал только на рождественских каникулах. А ведь я думал, что забыл обо всем. Я взял Джози за руку и сжал ее, но не мог оторвать глаз от окна.

— …Рождественский календарь, — сказала она и, поскольку я ничего не ответил, повторила: — У тебя в детстве был рождественский календарь?

— Не знаю.

— Нет, знаешь. Это такая большая открытка с множеством окошек. Каждый день ты открываешь одно из них и видишь там пастыря или мудреца.

— Да, у нас был такой.

— Помнишь ожидание?

— Ожидание? Наверное.

— Конечно, ты знаешь, что в последнем окошке окажется Младенец Иисус. Но каждый день ты открываешь эти маленькие бумажные окошки и видишь новые лица.

— Да, помню.

— Мне нравилось открывать те окошки. А тебе? — Мне казалось, что Джози нервничает. Она все говорила и говорила без умолку, это было не похоже на нее. — Даже если ты делаешь это не один год, тебе все равно интересно. Правда? Считать дни до рождественского утра.

— Они были у нас не каждый год. Иногда мы забывали их купить. Но я их любил. Кажется, любил.

Я испытывал странное чувство от прикосновения руки Джози. Как будто она принадлежала совершенно чужому человеку.

Хотелось помолчать. Просто смотреть на землю и оставаться наедине со своими чувствами. Грусть и волнение переполняли меня. Это и было чувством дома. Сидя в самолете и глядя в окно, я погружался в мысли и мечты и словно отгораживался от других людей, и живых и мертвых, мне не хотелось ни видеть их, ни общаться с ними. Здесь, на высоте десяти тысяч футов, я смотрел на пустынные поля внизу и ощущал, что я дома.

— Ты видишь Уэстфилд? — поинтересовалась Джози. Я только покачал головой; некоторое время она сидела тихо, пока мы подлетали к аэропорту Уэстфилда. — Нас кто-нибудь встретит?

— Надеюсь, что нет.

* * *

В аэропорту никто из родных нас не ждал. И когда мы добрались до кладбища неподалеку от Уэстфилда, я не встретил там никого из родственников. Похороны состоялись десять дней назад. Джоан хотела, чтобы их устроили как можно скорее. «Тогда я смогу провести хотя бы часть рождественских каникул с детьми», — объяснила она. Так и получилось. Она считала позором то, что я не могу покинуть свою часть. «Прости, Курт, все уже собрались, — сказала она. — Но мы будем думать о тебе». Я ответил, что тоже буду думать о них и постараюсь приехать как можно скорее.

Когда я рассказал Джози по телефону из Панамы о том, что случилось с похоронами в Канзасе, она рассердилась.

— Они должны были подождать или хотя бы заказать службу, когда ты приедешь.

Но ждать не стали ни с похоронами, ни со службой. Церемония похорон состоялась через два дня после Рождества на углу кладбища Хайланд. Джоан умудрилась пригласить католического священника из Арк-Сити. Я никогда раньше не слышал его имени. Все завершилось еще до того, как я вернулся из Панамы, по правде говоря, я был бы рад, если бы на этом все и закончилось. Но у Джози имелось другое мнение на этот счет. Она пожелала поехать со мной, быть рядом.

Вот мы и приехали. Я вышел из маленького автомобиля, который взял напрокат, и оглядывался в поисках человека, который помог бы мне найти могилу. Я увидел мужчину, чинившего двигатель экскаватора. Когда присмотрелся к нему, то узнал парня, учившегося в одной школе со мной, только в другом классе. У него была красноватая кожа с ярким румянцем, резкие черты лица и светло-голубые глаза. Я помнил, что встречал его в коридорах школы и на трибунах во время игр «Викингов». Но я совершенно забыл его имя.

— Ханк! — окликнул он. — Как поживаешь, приятель? Я тебя не узнал.

— Привет, — отозвался я. — Работаешь здесь?

— Шесть месяцев. Знаешь, когда земля замерзает, приходится нелегко. Вот прохлаждаюсь здесь с экскаватором.

— Похоже, мотор начинает нагреваться.

— Надеюсь, что да. — Он стер с руки машинное масло и поздоровался со мной. — Жаль твою маму.

— Спасибо. Да… Ты не знаешь, где ее могила?

Пока мы шли в южную часть кладбища, я заметил, что Джози осталась около машины. Она ждала, пока я позову ее или подам сигнал. Но я хотел найти могилу, увидеть ее и минуту побыть там один, ни с кем не разговаривая.

— Ты, наверное, не смог приехать на похороны, потому что был в Панаме? — спросил мой знакомый могильщик.

— Да.

— Уверен, ты им там хорошенько надрал задницы.

— Думаю, да.

— Посмотрим. Это где-то здесь… — Он нагнулся и смахнул снег с маленькой металлической дощечки с номером. — Не то.

— Могила моего отца там, — указал я в противоположную сторону кладбища.

— Да. Так-так… Но твоя мама лежит где-то здесь.

Наверное, это была идея Гудселла — похоронить их порознь.

Мы подошли к другому холмику, где несколько увядших маргариток придавили камнями, чтобы их не унесло ветром из прерий. Ваза с искусственными розами была опрокинута.

— Вот, — показал он. — Скоро должны привезти могильный камень. Не знаю, почему произошла задержка. Иногда такое бывает.

— Спасибо большое.

— В Панаме, наверное, очень жарко. Да, ханк?

— Да. Спасибо.

— Хочешь, угощу тебя пивом, когда ты закончишь?

— Я должен навестить родных. Но все равно спасибо.

— Мой кузен был там несколько лет назад. Сказал, что это настоящий Город Грехов. Говорят, там открывали массажные салоны даже во время войны. Это правда?

— Не бывал. Знаешь, сейчас мне хочется побыть немного одному. Спасибо.

— Конечно. Может, еще встретимся позже?

— Может быть.

— Ты сюда надолго?

— Не думаю. Слушай…

— Да, разумеется. — И он ушел.

«Вот она», — подумал я, глядя на грязь, снег и мертвые цветы на дощечке, где не было имени. Только номер. «Вот она», — я сделал глубокий вдох, с наступлением вечера воздух стал обжигающе ледяным.

Вдалеке хлопнула дверца машины, и этот звук раздался как выстрел.

Я повернулся и побежал к нашему маленькому «шевроле» и Джози, карабкаясь сквозь сугробы и сметая все на своем пути.

— В чем, черт возьми, дело? — закричал я. Она стояла спиной к машине, и я смотрел ей прямо в лицо. — Мне хотелось пять минут побыть на могиле матери, а ты хлопаешь дверцей и закатываешь истерику!

— Успокойся. Успокойся!

— Это ты успокойся! Черт!

— Здесь холодно. Ты забрал ключи с собой. Я просто собиралась включить печку.

— Возьми эти чертовы ключи! Забирай эту чертову машину!

— Курт, перестань.

Я бросил ей ключи.

— От тебя никакой помощи. Никакой. Ты хотела ехать со мной, хотела? Но зачем? Мне это не нужно. Совершенно не нужно. — Я изо всех сил ударил по крыше машины и почувствовал колющую боль в замерзших мышцах ладони и костях.

— Ах ты засранец! — Она прыгнула в машину, захлопнула за собой дверцу и заблокировала ее. Повернула ключ зажигания, завела двигатель и сорвалась с места. Гравий из-под колес машины полетел в меня, как шрапнель. Она выехала с кладбища и помчалась на вершину холма к шоссе, находившемуся в полумиле отсюда. Затем остановилась около обочины. Я все еще видел ее машину.

Я бросился вслед, чтобы уладить эту ссору и убедиться, что с Джози все в порядке. Потом остановился. Затем побежал снова. Легко. Не спеша. Осторожно. Подбежав к машине, я окрикнул Джози. Она плакала, голова лежала на руле. Я постучал по стеклу. Она покачала головой. Я снова постучал, подождал, пока она поднимет голову, и сказал ей тихо через стекло:

— Прости меня.

Она посмотрела на меня своими медовыми глазами, полными слез и такого отчаяния, которого я никогда не видел прежде.

— Пожалуйста, — попросил я.

Она опустила стекло и поцеловала меня. Я почувствовал ее слезы на моем лице, холодные линии бежали по гладкой теплой коже щек. Я нагнулся к ней, машина по-прежнему разделяла нас, но я целовал ее слезы, губы, закрытые глаза.

— Прости меня, — повторил я, — прости.

— Ладно, малыш, залезай. Мне тоже очень жаль.

Она снова включила двигатель.

— Поехали назад к шоссе Ай-35, — предложил я, и мы направились вниз, к отелю «Комфорт-инн» на въезде 222, около Блэк-Велл, в штате Оклахома. Даже не помню, говорили мы о чем-нибудь по дороге или нет.

— Вот они, прелести возвращения домой, — сказал я, осматривая комнату, мало чем отличавшуюся от других номеров в американских отелях.

— Мы не должны были приезжать, — ответила Джози. — Я была не права.

— Нет, нет. Ты… понимаешь, я же говорил, что это не совсем мое. Я думал… пока мы летели сюда, на мгновение мне показалось, что все еще может наладиться. Но я ошибся. Смотри. Мы сейчас даже не в Канзасе. Джоан снова уехала. А Селма? А Дэйв? И мы должны засвидетельствовать свое почтение Келвину Гудселлу? Здорово! Это и есть настоящая семья!

— Я думала, ты все уладил во время прошлого визита.

— Да, да. Наверное. Но сейчас мне больше всего хочется поскорее убраться отсюда.

— Хорошо.

Она удивила меня.

— Хорошо, я больше не могу бороться с тобой, Курт. Не могу. И не собираюсь. Это было большой ошибкой. Если ты не хочешь видеть Селму, я могу тебя понять. Я познакомлюсь с ней и с остальными в другой раз. Или вообще никогда. Давай уедем сейчас.

— Ладно, — согласился я, чувствуя себя так, словно меня спасли от какого-то кошмара и от самого себя. Но когда мы посмотрели расписание полетов, выяснилось, что ближайший рейс из Уичито в Атланту состоится только на следующий день, а мы слишком устали, чтобы ехать в Талсу или даже в Оклахома-Сити.

Мне ничего не оставалось, как позвонить Селме. Я уже многое пережил, и мне казалось, что теперь я тоже справлюсь. Это — судьба. Мы договорились встретиться в ресторане «Пекин-палас» в Арканзас-Сити. Это нейтральная территория, и там можно выпить холодного пива.

* * *

«Правительство США начинает вывод войск из Панамы», — сообщал один из заголовков на первой странице «Витчита-Игл». «На войну были выброшены огромные деньги», — заявлял другой. Норьега по-прежнему скрывался в посольстве Ватикана, куда он перебрался через пару дней после того, как мы его упустили из генштаба. Бои почти прекратились. Улицы Панамы превратились в хаос из-за мародеров и народных мстителей. Но, читая газеты, создавалось впечатление, что этот человек — последняя проблема, которую необходимо устранить.

— Рано или поздно они поймают его, — произнес я громко. — И здесь написано, что начальство осталось довольно.

Джози выглянула из-за газеты, которую нашли для нас за стойкой бара в «Пекине».

Селма и Дэйв опаздывали. Возможно, опять повздорили. Я не хотел об этом думать. Мы с Джози читали газету, ели китайские салатики и болтали.

— Они радуются, что операция прошла успешно. Думают, что смогут выколачивать еще больше денег из конгресса. А представляешь, что было бы, если бы операция провалилась? Мы отправили в страну двенадцать тысяч человек, и задействовали лишь две трети из них. И конечно, здесь не говорится, сколько панамцев убито. Кого это волнует?

— Думаешь, Норьега собирается…

— Селма пришла, — сообщил я.

К счастью, с ней все было в порядке. От Дэйва несло виски.

— Вы, наверное, Джози? — спросила Селма. — Вы — самая милая девушка изо всех, кого я встречала. Что скажешь, Дэйв?

— Курту повезло. Вне всяких сомнений, — пробурчал он.

Думаю, они отрепетировали свою речь в машине. Мы расположились за столом и заказали пива. Разговор зашел о чемпионате, который проходил днем ранее. Я пропустил его, и Дэйв вводил меня в курс дела. Пока ситуация складывалась для нас удачно. «Хаскеры» проиграли «Флориде». Это была важная новость. Баскетбол снова становился популярным. Канзас снова входил в пятерку лидеров. И на школьном стадионе опять стало жарко.

— А как в этом году обстоят дела у «Викингов»? — поинтересовался я.

— Дерьмово. Игроки никуда не годятся, за исключением Чака Болайда. Парень может набрать двадцать пять-тридцать очков за игру. Он один из лучших. Но в одиночку ничего не сможет сделать. Чак — младший брат Дюка Болайда. Знаешь Дюка? Он играл у твоего отца.

Я не помнил его, но сказал, что знаю об этом.

— А что с ним случилось?

— Он работает на кладбище Хайланд. Ты мог видеть его, если был там сегодня днем.

— Неужели? — удивился я, вспоминая светло-голубые глаза.

— Да, Дюк — мой друг. Хороший мужик.

— Мама ведь теперь в лучшем мире, не так ли? — предположила Селма.

— Конечно.

— Если бы ты помог нам немного, Курт. Я присмотрела хороший камень для надгробия. Розовый гранит с небольшим медальоном Девы Марии в углу. Я знаю, для нее это очень много значило.

— Звучит неплохо. Сколько вам нужно?

— Около пятисот долларов.

Дэйв прервал молчание, громко постучав пальцем по лежащей на столе газете.

— Только посмотри на это! «Кванза». Ты читал эту статью?

— Нет.

— Это черное дерьмо. У нас есть Рождество, у евреев — Ханука, а у них — Кванза. Представляешь? Черное мусульманское дерьмо.

— Никогда не слышал.

— Тебе стоит узнать о ней побольше. Потому что скоро нам придется ее праздновать. Мы же не хотим обижать наших афро-американских братьев?

— Я думала, что религиозные праздники отмечают только последователи определенной веры, — возразила Джози, а ведь я предупреждал ее, что не стоит давать Дэйву возможность сесть на его любимого конька.

— Нет, мэм. Настоящая вера — это христианство. Но сейчас оно исчезает. А вместе с ним все наши ценности и традиции. Вы ведь из Джорджии, не так ли? Вы знаете, что там случилось? Часть штата стала черной, как Африка. Джуджу или вуду и еще что-то в этом роде. Я прав?

Возможно, Джози поняла свою ошибку. Во всяком случае, она ничего не ответила. Селма посмотрела на широкое, грубое лицо Дэйва, лишенное какого-либо выражения.

— Ты уверен, что эта Кванза имеет отношение к мусульманству? — спросил я, допив пиво и отыскивая глазами официантку, чтобы попросить новую кружку.

— Ну, или вуду. Какая разница? Мумба-юмба. Ты, наверное, слишком молод и не помнишь Кассиуса Клея. Как, впрочем, и я. А Льюиса Алсиндора? А теперь у нас есть Мухаммед Али и Карим Абдул-Джаббар. — Он наклонился над столом, и его лицо нависло надо мной. — Абдууууул. Представляешь? По-твоему, это обычное имя для ниггеров? А теперь это повсюду. Везде!

Может, он испытывал меня? Не думаю. Он вряд ли совершил бы такую глупость, каким бы пьяным ни был. Он пытался обращаться со мной как можно лучше. О чем еще могут говорить двое белых мужчин в баре, как не о спорте и ниггерах.

— Черт, — он пребывал в полной уверенности, что убедил меня, — но по крайней мере… в одном им не откажешь… они стараются сохранять свою расовую чистоту. Не думаю, что им есть чем гордиться. Но они гордятся своим окружением, своими предками. Не то что мы, белые. Нет, сэр. Мы, белые, только от всего отказываемся. Оплачиваем расовую чистоту других, чтобы их безработные матери-одиночки засоряли наши улицы, торговали наркотиками и разрушали общество, созданное белыми людьми. Ты меня понимаешь?

— Аминь, — подытожила Селма.

Джози сидела с неестественно серьезным лицом, как школьница на уроке этикета.

Что касается меня, то я использовал свою способность владеть собой, прячась как под плащом, и просто ждал, пока этот дождь кончится и я смогу идти дальше.

— Белые почти всего боятся. Скажу тебе честно, небелых я уважаю намного больше, чем белых. Черные и евреи, работая вместе, заставили белого человека стыдиться самого себя и открыли путь к монголизации расы.

— К чему?

— Знаешь, эти монгольские собаки, они же все так жутко перемешались, что не разберешь, кто и откуда взялся. Потому что у них нет гордости. Вот в чем проблема. Отсутствие гордости. Эта проклятая западная цивилизация. Мы изобрели кучу всего от туалетов до «боингов», но у нас нет гордости. И знаешь почему?

— Разрази меня гром, — заметил я, — иногда ты начинаешь говорить как проповедник.

— Я читал проповедь один или два раза.

— В церкви Христа Спасителя на шоссе 77, — пояснила Селма.

— Будь я проклят.

— Я тоже, — добавила Джози.

— Так ты знаешь почему? — громыхнул Дэйв, не желавший менять тему разговора. — Потому что евреи захватили все средства массовой информации и заставили нас стыдиться своей уникальности. Они хотят сначала уничтожить нашу индивидуальность… нашу христианскую сущность… а когда это случится, они нас поработят. И… запомни мои слова, братишка… им это почти удалось.

— А что, если твоя мать католичка, а отец — мусульманин?

— Вот о чем я и толкую. Если ты увидишь на улице ниггера с белой женщиной, то очень удивишься. Хотя евреи утверждают, что это нормально. Однако редкий еврей женится на ком-то не из своего рода. Так же, как и мусульманин. Но монголизировать белую расу… это запросто. Это здорово.

— Я, наверное, рассказывал тебе, что отец Селмы… мой отец… был мусульманином?

— О чем ты, черт возьми, говоришь? — возмутилась Селма. — Тебе не кажется, что в Канзасе даже католикам приходится нелегко?

Джози засмеялась, и Дэйв закончил свою проповедь. По крайней мере вслух. Но было видно, что его мысли все еще вертелись в голове, как двигатель, который продолжает стучать и греметь даже после того, как было выключено зажигание.

— У них еще готовят курицу с арахисом? — спросил я.

— А я буду свинину му-шу! — сказала Джози. — Обожаю эти маленькие блинчики!

* * *

Я вернулся в часть восьмого января 1990 года, на следующий день после приезда в Саванну. Джози снова стала работать на фабрике. Мы делали все, чтобы вернуться к той жизни, которая была у нас до Панамы и до Уэстфилда. Строили планы относительно свадьбы. Джози больше не настаивала на том, чтобы я пригласил моих родных, а когда ее мать спросила, приедут ли они, ответила, что в этом нет особой необходимости: ведь мои родители уже умерли. Она не употребляла слово «сирота», но, когда я слушал эти разговоры или узнавал о них случайно, именно эта мысль приходила мне в голову. Что касается Селмы и Дэйва, то мне кажется, после Уэстфилда Джози не особенно волновалась из-за того, увидит она их еще раз или нет. Даже лучше, если не увидит.

Той весной 1990 года мы часто обсуждали будущее — мое будущее. Мир менялся так быстро, что за ним не могла уследить целая армия, не то что один солдат. Казалось, что ближайшие годы пройдут под знаком мира и сокращения вооружений. Сорок пять лет мы жили в страхе перед советской угрозой. Теперь она исчезла. Кое-кто из наших командиров говорил нам, что перемены в Москве — всего лишь трюк, чтобы ослабить нашу бдительность. Но к тому времени я уже достаточно прослужил в армии, чтобы распознать этот лакейский треп. Достаточно взглянуть на карту. Неожиданно многие регионы, которые мы считали стратегическими, исчезли.

— Так в чем проблема? — требовала объяснений Джози.

— В оплате.

— Ты знаешь, где можешь получать больше. — Она намекала на фабрику своего отца.

Иногда мы ссорились, иногда нет. Через некоторое время мы уже хорошо изучили сценарий наших бесед; вопрос заключался лишь в том, играть ли его сегодня или отложить на следующий день.

— Ты уже слишком старый, чтобы заниматься подобными вещами, — считала она.

— Но это единственное, что я умею. И мне это нравится. Это мое.

И разговор продолжался. А решение так и не приходило.

Джози, которая знала обо мне многое, чего я еще и сам не знал, понимала, что все кончено. В марте, когда я находился на учениях в калифорнийской пустыне, она прислала мне письмо, в котором сообщала, что лучше перенести свадьбу с июня на сентябрь. Я понимал, что все начало лета 1990-го она искала случай сказать мне, что свадьба не состоится. И все, наверное, знали об этом, кроме меня. Я продолжал посещать дом Ранкинов, как и раньше, но чувствовал себя в нем чужим. Тайлер, как всегда, был занят в своем кабинете; миссис Ранкин — Миртис — приносила мне лимонад или пиво или еще что-нибудь, но не оставалась поговорить со мной, уверяя, что у нее слишком много работы на кухне. А Джози, вернувшись с работы, не отвечала на мои вопросы.

В конце июля у Ранкинов состоялся большой воскресный обед. На длинных столах, поставленных прямо на лужайке между домом и прудом, красовались блюда с вальдорфским салатом, ребрышками и жареным цыпленком, тушеными бобами в стручках и жареной овсянкой, арбузами, светлыми и шоколадными бисквитами, клубничным печеньем, мороженым и, конечно же, кувшинами с хорошим сладким чаем. Ранкины пригласили много людей с фабрики. Я тоже был среди гостей.

— Арбуз особенно хорошо, если он холодный, — заметила Миртис. — Когда я была маленькой, мама не позволяла нам даже думать о том, чтобы есть арбузы до конца июля. «Они еще не созрели, — говорила она. — Еще нельзя». Но на самом деле мы только об этом и мечтали. А когда наступал конец июля, пробовали первый кусочек арбуза, и это был настоящий праздник. Лучше, чем Рождество!

— Я тоже люблю их, — сказал я. — Джози, ты не хочешь? Я бы взял еще кусочек.

— Давай немного прогуляемся. — И Джози взяла меня под руку.

Мы миновали загон для лошадей и остановились под соснами, и тогда она сказала: «Курт, ты знаешь, что я хочу тебе сказать?» Я сказал, что знаю. Но добавил, что она может говорить все, что считает нужным.

— Я не выйду за тебя замуж, Курт, — произнесла она самым рассудительным тоном, который я только мог себе представить.

— Можно спросить почему?

— Ты прекрасно знаешь. И я тоже. Мы можем снова поссориться. Но, Курт, ты мне до сих пор небезразличен, и я не хочу…

— Может, ты все-таки объяснишь? Всего несколько слов, которые ты держишь в себе? Моя работа? Моя… даже не знаю… моя семья? Или тебя раздражает, как я чищу зубы? Да?

— Очень смешно.

— Но если я все еще небезразличен тебе…

— Брак — это будущее, Курт. А я не вижу его. Ты живешь сегодняшним днем. Ты не представляешь, что будет с нами через десять лет. Ты не видишь наших детей. Ты не видишь… будущего.

— Думаю, у меня достаточно проблем в настоящем.

— В прошлом, Курт. Все твои проблемы в прошлом. Но ты и этого не понимаешь. И даже не хочешь попытаться. — Она начала плакать, но не позволила мне обнять ее. Потом вытерла слезы.

Я не стал спорить. Мы молча шли по дороге, ведущей в поле, где стояли машины.

— Не думаю, что смогу вернуться на праздник. — Я остановился около старенькой «новы». Потом добавил: — Поцелуй меня. И не пей много сладкого чая.

Когда я уезжал, меня охватило грустное чувство облегчения и тревоги.

* * *

Если твоя профессия убивать, то ты можешь найти себе применение только на войне. В августе 1990 года Саддам Хусейн предоставил нам такую возможность. Понадобилось немного времени, чтобы определить нашу роль в предстоящей операции, и пока мы проходили подготовку в Джорджии, наше командование, которому я верил, уже не сомневалось, что скоро начнутся бои. Мы должны были освоить новые навыки выживания в пустыне. Наша форма сменила цвет — из лесов предстояло перебраться в тень песков и камней. Уже не стоило беспокоиться из-за ржавчины и коррозии, основные неприятности доставляла пыль. Ночь обернулась для нас днем. Наши навыки были отточены, мы были натренированы и готовы убивать. Могли действовать совершенно автоматически, не задумываясь. Запахи песка, нефти и кислый привкус железа стали моими постоянными спутниками.

Часть II

Вкус смерти

Тот, кто будет отрешен от огня и введен в рай, обретет блаженство.

Коран

Сура 3:185

Глава 7

Один за другим я вытащил два ножа и четыре отвертки, раскрыл челюсти плоскогубцев, а затем убрал все инструменты в маленький прямоугольный брусок со стальными шарнирами. Потом начал процесс по новой. Сначала достал плоскогубцы. В моих руках щелкали гладкие и зазубренные, острые лезвия ножей, плоская и крестовая отвертки, открывалка для банок, шило. Многоцелевой складной нож был совсем новым, все шарниры тугие. Я пытался разработать их, доставая инструменты, а затем убирая на прежнее место. По крайней мере у меня имелось хоть какое-то занятие, пока я сидел, слушая, как дождь стучит по крыше палатки.

Движения пальцами помогают избавиться от скуки и напряжения. Сигарета, кроличья лапка, четки или просто связка ключей, которые ты перебираешь пальцами. У этих вещей есть свое назначение, возможно, для тебя они своего рода символы, но это не может объяснить то удовлетворение, которое испытываешь от этого процесса. Даже прикосновение к острому лезвию, слегка задевающему рельеф на подушечке твоего пальца, когда проводишь им по ножу, тоже может быть приятным. Ты успокаиваешься, когда выполняешь руками механическую, однообразную работу. А если ты — подрывник, то переживаешь эти ощущения еще острее, потому что знаешь свои руки лучше, чем кто-либо другой.

Когда, например, изготавливаешь бомбу С-4, на ощупь она похожа на пластилин, с которым играют в школе. Ты сдавливаешь ее, раскатываешь, мнешь пальцами, чтобы разогреть, а потом придаешь необходимую форму: очень простую, обычно конус или брусок, но все равно твои пальцы что-то делают. Закрепляя маленькие проводки на другой бомбе и распутывая каждый из них, ты уподобляешься хирургу, настолько это тонкая работа. Но врач рискует жизнью пациента, ты же рискуешь собой, поэтому руки должны оставаться спокойными. Нет более спокойных рук, чем руки подрывника.

И более незащищенных. Когда ты только приступаешь к тренировкам и надеваешь защитный костюм, то понимаешь, что на тебе сейчас огнеупорная ткань и шестнадцать слоев пуленепробиваемого кевлара, обмотанного вокруг тела; пластина на груди, сделанная из пены и стекловолокна, спецпокрытие для шлема, акриловая маска для лица, специальная защита для голеней и щиток с дополнительными слоями кевлара на твоих яйцах, на случай если бомба взорвется. Но руки не защищены. Они полностью обнажены.

Я снова достал плоскогубцы, раскрыл их, потом закрыл. Ими можно разрезать почти любой провод, они прекрасно подходят для вкручивания капсюля-детонатора; очень полезный инструмент в полевых условиях, когда приходится собирать защитные устройства или кумулятивные заряды.

Нам оставалось только приступить к выполнению задания.

Наша часть должна была высадиться в пустыне одной из первых, но получилось, что мы оказались в числе последних. Генералы в центре командования Вооруженными силами США всего один раз взглянули на равнинные земли вокруг Кувейта и решили, что здесь нужно показать всю свою мощь. Они должны задействовать танки, боевые машины «Брэдли», артиллерию и авиацию — в особенности авиацию. Они поняли, что ты можешь ворваться в пустыню, но тебе не удастся укрыться в ней, поэтому хотели использовать свои самые дорогие игрушки, показав, как хороша каждая из них в действии. Эта война — не для кучки солдат с ружьями, ножами, бомбами и кусачками.

Рейнджеры считаются устаревшим типом войск. Да, у нас имелись лазерные прицелы, электронная навигационная система, приборы ночного видения, но когда основная часть армии старалась развивать свою техническую базу, мы двигались иным путем. Нам нравились материальные, простые, понятные вещи. Первая страница «Справочника рейнджера» содержала пункты, написанные более двухсот лет назад во времена рейнджеров Роджерса, участвовавших во Французско-Индейской войне. Эти правила ужасно примитивные, нечто подобное можно найти на стене сельского клуба в какой-нибудь глубинке, но все же они по-прежнему имеют смысл. «Не забывай ничего», — гласит первый пункт. Так оно и есть. Ты должен все проверять и перепроверять. «Во время марш-броска веди себя так, словно выслеживаешь оленя. Ты обязан увидеть врага первым», — написано дальше. «Говори правду о том, что ты увидел и сделал. Мы должны предоставлять армии только правдивую информацию. Ты можешь сколько угодно лгать другим людям, когда рассказываешь о рейнджерах, но никогда не лги самим рейнджерам или офицерам». Список содержал и такой пункт: «Пусть враг приблизится к тебе почти вплотную. Затем схвати его и прикончи своим топором». Мы ушли от мушкетов и топоров. Но недалеко. Наши методы оставались прежними. Двигайся тихо, собирай информацию, убивай на близком расстоянии — таковы наши принципы. Но, прибыв сюда, мы поняли, что здесь предстоит большая, шумная война, в которой задействованы даже спутники. Война, где главное — военная техника, а не люди. Если, конечно, эта война вообще состоится.

Я достал длинный нож с зазубренным лезвием. Точно такой же используют для нарезания хлеба. Он хорошо резал веревку и ткань, но, если поставить его на место недостаточно плотно, так, чтобы торчал только кончик лезвия, он может вылететь из своего гнезда и серьезно поранить тебе руку. Именно это едва и не произошло со мной.

— Черт, — ругнулся я, нарушив тишину под тентом.

Дженкинс воспринял это как приглашение к беседе.

— Ты только послушай, — сказал он, читая одну из маленьких брошюрок, которую нам дали по прибытии на Ближний Восток. Она называлась «Нравы и обычаи». — «Для арабов вполне „естественно“ говорить двусмысленно, и американец, который не знает об этом, может попасть впросак. Если арабу что-то угрожает или вызывает у него дискомфорт, он постарается истолковать факты с максимальной выгодой для себя. Это соответствует его представлениям о нормах поведения», — а по-моему, они жуткие лентяи. Неудивительно, что их называют песчаными ниггерами. — Дженкинс бросил буклет на пол и снова лег на койку. — Ты это читал?

— Пару раз.

Он изумленно поднял брови. Его лицо стало таким красным от загара, что на лбу проступили тонкие белые линии, а выгоревшие брови напоминали пару мохнатых гусениц.

— Тебе больше нечего читать?

На самом деле у меня был только Коран моего отца и его перевод на английский, который я купил у черного мусульманина, торгующего книгами и парфюмерией на углу улицы в Саванне. Я не успел даже толком посмотреть эти книги и не хотел показывать их окружающим. Они лежали в моем рюкзаке, я прятал их там, как подростки прячут в прикроватной тумбочке порножурналы.

— Нет, нечего, — ответил я.

— Представляешь, в этой чертовой пустыне дождь льет как из ведра. Мы приехали сюда убивать, а на самом деле просто гнием заживо. У тебя нет каких-нибудь писем?

— По-твоему, я дам тебе читать свои письма?

— Да не те, которые ты пишешь. Кстати, ты что-нибудь пишешь? Я просто видел, как ты вскрыл пару конвертов с какими-то вырезками из газет.

— Их присылает мне сестра из Канзаса. — Я вытащил из рюкзака пачку конвертов и бросил ему.

До того момента, как мы отправились в Саудовскую Аравию, Селма не писала мне. Но теперь все только и говорили, что о войне. По телевизору крутили бесконечные репортажи о высадке войск, и для людей вроде Селмы иметь близких в зоне военных действий было почти то же самое, что узнать своего соседа в популярном телешоу, все равно что прикоснуться к знаменитости. Селма рассказывала своим знакомым, как она старается приободрить своего младшего брата. Но не могла выдавить из себя больше двух предложений. Поэтому просто вырезала статьи из местных газет и присылала их мне с припиской наверху: «Думаю, тебя это заинтересует», или «Как насчет этого?», или просто безо всяких объяснений. Там были результаты спортивных соревнований в школе Уэстфилда, статьи о юношах и девушках из Канзаса, участвующих в операции «Щит пустыни», но обо мне там не говорилось; а иногда — заметки о самодельных взрывных устройствах. Наверное, она считала, что мне как профессионалу будет интересно узнать об этом.

В большинстве случаев статьи состояли из одного или двух абзацев и не содержали особенно ценной информации. Иногда я узнавал из них о происшествиях, иногда — нет.

На некоторых статьях не было даже даты, и я не мог определить, откуда взяла их Селма. Но складывалось такое впечатление, что американская почта стала такой же опасной, как ракетный комплекс «скад» Саддама. Случалось, что террористы совершали ошибки: кто-то послал бомбу Бобу Доулу — сенатору Канзаса, но она так и не сработала. «Наверное, это все потому, что наша почта работает очень медленно, — сказал Доул, — батарейка села». Незадолго до начала военных действий в Панаме федеральный судья в Алабаме открыл коробку для обуви, перевязанную веревкой, и самодельное взрывное устройство отбросило его в другой конец комнаты, напичкав внутренности пригоршней гвоздей. Он скончался на месте. Другие бомбы сработали в окружном суде в Атланте и в офисе Национальной ассоциации по делам цветного населения в Джексонвилле. А в Саванне — эту новость долго обсуждали, когда я собирался уезжать из Панамы, — черный адвокат был убит еще одной бомбой. Как будто кто-то хотел развязать расовую войну. Дэйв, который всегда только этого и ждал, заговорил со мной о взрывах во время обеда в Арк-Сити. Он хотел знать, что я об этом думаю: «Ты же специалист по этой части». Я ответил, что бомбы в конверте — не в моей компетенции. И все же Селма с завидным постоянством присылала мне заметки о них.

— Ты, наверное, хорошенько думаешь, прежде чем открыть письмо? — спросил Дженкинс, проглядывая на свет конверт Селмы.

— Да, у меня странная семейка, — улыбнулся я.

— Не у тебя одного. Я когда-нибудь рассказывал тебе о моем дяде Джеке — любителе свиней?

— Свинья которого получила какой-то приз?

— Точно.

— И который был счастлив, как свинья, нашедшая дерьмо?

Мы оба засмеялись. Я посмотрел на нейлоновый потолок.

— Но ведь это шутка?

— Знаешь, моя тетя хотела бы, чтобы это было так.

Мне казалось, что Дженкинс все это придумал. Но лишь много времени спустя я понял, зачем он это делал. Он обладал удивительной способностью успокаивать людей, возможно, не пытаясь развить в себе это качество и даже не задумываясь, для него это было совершенно естественно. Если отношения между солдатами становились напряженными, что случалось часто, он мог пошутить или рассказать историю, которая сглаживала острые углы прежде, чем они становились опасными. Иногда его это просто забавляло. Но думаю, здесь крылось что-то еще.

Дженкинс вырос в месте под названием Соушл-серкл,[2] в Джорджии. Когда он впервые рассказал мне об этом, я подумал, что он пошутил. Но этот город существовал на самом деле. Он находился между Атлантой и Августой, на границе двух штатов. Я никогда не ездил с ним туда, потому что Дженкинс этого не хотел. Как он говорил, единственное, что ему не нравилось в армии, это то, что наша база находилась недалеко от его дома. Когда ему предлагали посетить родных, он хитро улыбался и говорил: «Да, я слышал, что дяди Джек купил своей свинье-чемпиону отличную новую соломенную подстилку». На этом разговор заканчивался.

Мы проводили много времени вместе. Я и Дженкинс. И если бы я все-таки женился на Джози, то попросил бы Дженкинса стать моим дружкой. Уверен, что он не отказался бы. Когда мы с Джози расстались, он помогал мне пережить разрыв, и я принял это как должное. Тогда я не задумывался о том, что, возможно, он проводит со мной так много времени потому, что переживает за меня.

Дождь шлепал по песку около тента. Солдат с рюкзаком направлялся сквозь ливень в нашу сторону. Высокий, мускулистый и чернокожий. Я узнал его по манере двигаться. На минуту он остановился возле нашей палатки, заглянул под тент, как человек, который заблудился, и посмотрел прямо на меня. Я увидел его суровое, рассерженное лицо, которое преследовало меня в кошмарах с тех пор, как я поступил в школу рейнджеров. Затем он ушел.

Это была отвратительная кампания. Шфарцкопфу мы оказались не нужны. Наши командиры не знали, что с нами делать. Чем дольше мы оставались в резерве, тем больше росла наша обида. Мы рвались в бой, но команды не поступало. А теперь еще и это. Я направлялся в штаб, чтобы получить новое задание, и всю дорогу подавлял желание оглянуться. Я не любил это ощущение. Но, так или иначе, мне было необходимо поговорить с Альфой.

* * *

В армии тебе всегда найдут работу, даже если она бесполезна, поэтому меня, Дженкинса и еще двоих рейнджеров направили обучать младших офицеров Саудовской армии основам проведения специальных операций. Я не вызывался добровольцем, но обрадовался такой возможности. У меня появился шанс продемонстрировать взрывы перед аудиторией.

Каждый подрывник испытывает волнение, когда взрывает хорошую бомбу, умело сделанную и установленную, когда цель тщательно проанализирована и используется минимальное количество взрывчатого вещества — ровно столько, чтобы проделать необходимую работу. Подрывник одновременно и создает, и разрушает. Мы — не единственные, кто испытывает волнение в подобной ситуации. Страсть к созиданию и разрушению заложена в каждом человеке. Еще в детстве ребенок собирает из кубиков башню лишь для того, чтобы потом развалить ее. Подрывники играют в эту игру на серьезном, взрослом уровне, и им оплачивают эту работу. Разрушительная сила современных взрывов и их точность — это нечто ужасное. Ты устраиваешь фейерверк с помощью С-4, и зрители приходят в восторг, когда все это происходит у них на глазах. Кроме того, последние шесть недель, проведенных в пустыне, я не видел ничего, кроме брезента, стали и песка. Наконец я оказался в некоем подобии цивилизации, даже если это всего лишь окраина Раяда.

Занятия начинались в восемь часов утра, но многие саудовские офицеры приходили позже. Мотивация не была их сильной стороной. Так же, как и внимательность. Создавалось впечатление, что они никак не могли выспаться. Я больше всего боялся, что они ненароком уснут во время занятий и подорвут себя или кого-нибудь еще. Все же некоторых из них удалось приучить к дисциплине, а отдельные офицеры даже смогли добиться неплохих результатов. Одним из моих лучших студентов стал лейтенант по имени Халид эль-Турки, который учился в Техасе. «Я люблю Америку», — часто говорил Халид, независимо от того, спрашивали его об этом или нет. Еще он любил стиль кантри: Гарта Брукса, «Алабаму», Рибу Макентайра и старые песни Вилли Нельсона. Я узнал это, когда услышал, как он напевал «Мамы, не разрешайте своим детям становиться ковбоями», вкручивая капсюль-детонатор в дистанционный взрыватель. Можно было подумать, что он чистит горох.

— Ты должен быть спокойным. Но не до такой же степени. — Я взял у него взрыватель и закрепил в нем детонатор с помощью своих инструментов. — Это основы подрывной деятельности. Если будешь внимательным, у тебя не возникнет проблем. Но если проявишь небрежность… я знаю некоторых ребят, у которых от руки осталось только вот это. — Я согнул три пальца так, что ему были видны только мизинец и большой палец.

— Корова, — прокомментировал Халид.

Через пару дней жаркой работы на линии огня мы уже общались как приятели.

— Послушай, сержант Куртовиц… можно просто Курт? Курт, ты должен лучше познакомиться с моей страной.

— Когда-нибудь, возможно.

— Да брось ты. Я знаю, они не хотят, чтобы местные жители знали о вас. Но это трудно сделать, когда вас здесь пятьсот тысяч. Мы очень гостеприимный народ. Я хочу пригласить тебя к себе домой. То есть всех вас. На небольшую вечеринку.

Я и представить не мог, что такое вечеринка по-саудовски. Сказал, что мы постараемся все уладить с нашим руководством, если, конечно, с его стороны не возникнет никаких осложнений. «Я все устрою», — пообещал он.

* * *

Было уже поздно, и Альфа явно не ожидал увидеть меня у входа в его палатку. Он посмотрел мне в глаза, но мне показалось, что его мысли были заняты другим.

— Ты из сто шестьдесят третьей части? — спросил я.

Ответа не последовало. У нас было не принято расспрашивать о таких вещах.

— Это было давно, в Северной Джорджии.

— Давно. Чего ты хочешь?

— Моя фамилия Куртовиц.

— Гриффин. — Он даже не пошевелился и не протянул мне руку.

— Понятно. Когда я увидел тебя во время дождя, то подумал, что ты сможешь помочь мне.

— Правда? Странно.

— Ладно. Знаешь, я скажу тебе все, что думаю. Во-первых, если бы ты был таким же дикарем, как в школе рейнджеров, то не попал бы в эту часть. Думаю, ты подавил свою ненависть к белым, иначе тебя бы сочли неблагонадежным. Во-вторых, я понял, что ты знаешь Коран, — он смотрел на меня с удивлением, — и я тоже хочу узнать о нем побольше.

— А почему это тебя интересует? Ты — еврей?

— Послушай, ты же знаешь: мы на Божьей земле. У нас здесь Мекка почти за углом. Нет, я не еврей. Меня воспитали в католической вере. Или что-то вроде того.

Он слегка прищурился.

— Я просто хочу узнать больше об этой религии. Мы собираемся воевать с этими людьми. Я хочу знать, во что они верят. Друг дал мне Коран и его перевод незадолго до нашего отъезда, но я ничего не могу в нем понять.

— С чего ты взял, что я знаю об исламе?

— Я видел, как ты молился. И когда ты приставил мне нож к горлу, я слышал, как ты шептал слова молитвы.

— Не знаю, что ты себе вообразил, сержант. Но сейчас ты нарываешься на неприятности.

— Я же не трахаться тебе предлагаю.

— Ничем не могу помочь.

— Ладно. Но скажи мне хотя бы одну вещь. Понимаю, это глупо, но я никак не могу успокоиться.

— Да.

— Алеф. Лим. Мам.

Последовала долгая пауза.

— Алеф. Лим. Мим, — поправил он меня.

— Какая разница? Ты знаешь, о чем я говорю? Многие главы Корана начинаются с этих слов, но, по-моему, они ничего не значат.

— Код.

— Неужели?

— Это арабские буквы.

— А что он обозначает?

— Кто знает? НАСА еще не взломали его, — усмехнулся Гриффин. — Это код Бога.

Эта фраза положила начало долгой ночной беседе. Гриффин признался, что его тоже всегда интересовали эти слова. Открывшись передо мной, он теперь хотел выговориться. Я же не стал много рассказывать о себе. Он сказал, что принял решение к концу первого года службы, вскоре после школы рейнджеров. Понял, что должен сделать выбор, и сделал его в пользу карьеры. Сказал, что ислам помог ему в этом, хотя его взгляды на религию несколько изменились. «Он воспитывает в человеке гордость. Указывает на твое место во Вселенной». И понимание этого помогло ему выдержать первый год в армии. Он искал возможность попасть сюда, совершить путешествие в Мекку, но не хотел, чтобы все догадались о его вере. Он еще вернется сюда. «Если меня спросят о религии, я скажу, что верю в Бога всемогущего, но у меня нет времени ходить в церковь».

— Хорошая фраза, — одобрил я.

— И верная, — добавил он. — Это сможет подтвердить даже детектор лжи.

* * *

Когда Халид заехал за мной и Дженкинсом, чтобы отвезти нас на вечеринку, он был еще в форме, но сидел за рулем своей машины. Я раньше не знал о существовании такой марки, как «Мерседес-1000SEL», однако в Саудовской Аравии они встречались довольно часто. Вместо серебристого хрома — золотистый цвет. Сиденья — такие мягкие, что я утопал в них, а звук стереосистемы пробирал до костей. Халид включил музыку на полную мощь. Если бы все мужчины на улице не носили белые рубашки, а женщины не были одеты в черное, то можно было бы подумать, что мы вернулись на Средний Запад. Мимо проносились супермаркеты «Сейфуэй» и закусочные «КФС», кафе «Пончики Данкин» и автосалоны «Кадиллак». Звучала песня «Осколки разбитого сердца».

— У меня для вас сюрприз, — заявил Халид, когда открылись электронные ворота и мы подъехали к огромному дому с розовыми мраморными колоннами. Пол был выложен блестящим камнем и покрыт восточными коврами, такими мягкими и красивыми, что хотелось снять обувь и прогуляться по ним босиком, ощущая их шелковистость. В каждой комнате висела хрустальная люстра, а за домом находился похожий на зимний сад стеклянный домик с бассейном. Но стеклянный купол служил не для того, чтобы сохранять тепло, а чтобы поддерживать прохладный воздух вокруг бассейна. В углу жарилось барбекю. — Я подумал, что мы можем устроить пикник, — сказал Халид, — и при этом не выходить из дома. У нас есть стейк, картошка и пиво.

Кое-кто из знакомых офицеров Халида приехали раньше нас.

А потом появились девушки. Шофер-пакистанец привез их на длинном «мерседесе». Они были с ног до головы закутаны во все черное, как вороны в клетке. Но едва девушки вошли в дом, как тут же стали сбрасывать покрывала, словно бабочки, вылетающие из своих коконов, и к тому моменту, когда они подошли к бассейну, одежды на них осталось не больше, чем на посетительницах пляжа Малибу.

— Здесь что, снимают фильм для «Плейбоя»? — поинтересовался Дженкинс.

Однако у меня создалось впечатление, что все рассматривали нас, а вовсе не девушек.

Большинство женщин оказались старше нас, некоторым, похоже, уже за сорок. Темноволосые и блондинки. Одна из женщин — с зеленовато-карими глазами и длинными рыжими волосами — была одета в ярко-зеленое бикини, которое буквально светилось под ее тонким халатиком. Тяжелые золотые украшения сверкали на запястьях, шею обвивало короткое золотое колье с изумрудами. Ее кожа — такая белая и гладкая, что сквозь нее виднелись голубые вены. Я предположил, что ей около тридцати пяти, но она наверняка каждый день принимала ванны из молока. Женщина первой заговорила с нами, положив руку на грудь и демонстрируя свои длинные красные ногти и огромное кольцо с изумрудом.

— Спасибо, что приехали защищать нас, — произнесла она на ломаном английском с французским акцентом.

— Всегда пожалуйста, — ответил я.

— Правда, здесь мило? Вы, наверное, не ожидали такого?

— Честно говоря, нет, мэм, — признался Дженкинс.

Подошла еще одна женщина, выше, смуглее и тоньше первой, с очень большой грудью. Ее глаза, подведенные черным, казались темнее, чем были на самом деле. Она заметила, что мы не отрываем глаз от ее груди, и улыбнулась.

— В Саудовской Аравии намного интереснее, чем вы думаете.

— Да, мэм, — ответил Дженкинс.

— Развлекаетесь? — Халид подошел к женщинам сзади. Он переоделся в бермуды и техасскую футболку с черепом лонгхорна на груди. На голову натянул бейсболку козырьком назад.

— По-моему, они немного удивлены, — сказала женщина с темными глазами.

— Да, парни, это был наш маленький секрет, — улыбнулся он. — Мы не хотели, чтобы из-за «Мутавы» все пошло псу под хвост. Извините меня за грубость.

— Религиозная полиция, — пояснила женщина с темными глазами.

— Они просто звери! Но вам они ничего не сделают, — добавила рыжеволосая. — Даже если бы вы не были американцами. Они бы ничего не смогли предпринять.

— Почему это? — удивился я.

— У меня есть кое-какие связи, — заверил Халид.

— И еще какие связи, — подтвердила блондинка, взяв его под руку.

— Хотите пива? — предложил Халид.

Тем вечером мы с Дженкинсом пили очень много и быстро захмелели. Запах и прикосновения женщин, одно их только присутствие смущали меня после всех этих недель, проведенных в пустыне. И после Джози. Со времени нашего разрыва я только один раз был с женщиной. И вот попал в странное, закрытое общество. Меня окружали женщины, я видел почти каждый дюйм их кожи, хотя здесь они обычно закрывают себя с головы до ног; спокойно пил пиво в стране, где алкоголь запрещен. Замужние женщины приставали ко мне, хотя супружеская измена считается здесь преступлением; разговаривал по-английски, ел говядину из Канзаса и пьянел с каждой минутой, чувствуя себя то зрителем, то актером, но только не полноправным участником шоу. Единственное, чего я хотел и что мог себе позволить, это разговаривать с ними. Но ни одна из женщин не хотела говорить с нами о чем-то хоть сколько-нибудь значимом. Мне казалось вполне естественным спросить их, что они думают о судьбе Саддама.

— О, нам не о чем беспокоиться, пока вы защищаете нас, — сказала блондинка, и мне нечего было ответить.

— А что это за религиозная полиция?

— Это так скучно. Давай найдем какое-нибудь местечко, где можно посидеть.

Я понимал, что она хочет заняться сексом. Я, наверное, тоже этого хотел. Но не стал. Только не с ней и не в этом месте. Все здесь казалось мне каким-то нереальным. Я продолжал напиваться. Хотелось, чтобы вечеринка поскорее закончилась, вернуться на базу и поспать.

Халид принес еще пива.

— Как думаешь, что будет с Саддамом? — спросил я.

— Его нужно прикончить. Если вы этого не сделаете, он вам отомстит. Все просто. — Он отхлебнул пива. — Ты же знаешь, мы, арабы, известны этим. Десять лет. Двадцать лет. Два поколения. Сколько бы времени ни прошло, мы не забываем обид. И мы мстим.

— Прямо мафия какая-то.

— Правда? А мне казалось, что это больше похоже на вестерны. Ты открываешь карты и стреляешь на поражение. И только один человек остается в живых. Можешь назвать это судьбой, можешь — справедливостью. В любом случае все просто. И это конец. В противном случае все может усложниться. — Он чокнулся со мной банкой пива и ушел.

Я заметил, что в бассейне плескалось несколько парочек. Другие ушли в дом.

— Пойдем, — улыбнулась блондинка, беря меня под руку.

— Послушай, — возразил я, — ты тут ни при чем, но у меня нет настроения заниматься чем-нибудь в этом роде.

Ее лицо мгновенно переменилось. Как будто она сбросила маску. Женщина повернула мою руку и посмотрела мне на ладонь, словно собиралась прочитать по ней мою судьбу, а затем впилась в нее своими ногтями, как кошка. Потом развернулась и ушла.

Я пошел искать ванную. Дом походил на отель. Проходя по коридору, я услышал голос, доносившийся из-за двери, голос Дженкинса. Судя по всему, он преуспел гораздо больше, чем я.

— Я нажрался, — признался он мне. — Был пьяный в стельку. Но знаешь, я влюбился! Ты слышал, что мусульмане могут иметь по четыре жены? Кажется, я нашел свой дом.

— Это может быть опасно.

— Нет. Тебя просто затрахают до смерти.

— Мне кажется, у тех женщин уже есть мужья.

— Правда?

— Как ее зовут?

— Так далеко мы еще не зашли!

Глава 8

Воздух был плотным от машинного масла, песка и копоти, а дождь — черным. Даже сквозь рокот приглушенного двигателя мы слышали, как стекавшая по стенкам вертолета вода шуршала, словно наждачная бумага. Весь день была ужасная видимость. С наступлением ночи звезды так и не появились на небе и луна не светила сквозь облака. Но для пилотов с приборами ночного видения было вполне достаточно имеющегося света. Нефтяные месторождения Ал-Бургана и Умм-Гудаира горели ярко, как адские котлы. Впереди, справа от нас, на побережье желтели огни города Кувейта.

Я едва различал силуэты пилотов в кабине. Их лица не склонялись над приборной доской и были сосредоточены. Подлетая к месту высадки, мы все больше приближались к линиям электропередачи, протянувшимся над пустыней десятками высоковольтных проводов и способным уничтожить наши вертолеты и поджарить нас заживо в случае столкновения с ними.

Когда нам сообщили о предстоящем задании, у нас оставалось только тридцать шесть часов, чтобы все спланировать. Направление полета, место высадки, планы нападений, возможные варианты отступления: на каждом шагу мы подвергались огромному риску. Но иначе у нас просто не появилось бы возможности принять участие в самой крупной военной операции со времен Вьетнама. А есть вещи, которые для твоих командиров-карьеристов страшнее смерти. Мы углубились в территорию Саудовской Аравии, делая вид, что собираемся проводить здесь поисково-спасательные операции в случае, если начнется война, но непосредственно перед началом военных действий для нас нашли более подходящее задание. Разумеется, основной целью нашей миссии оставались поиски, но мы должны были также убивать и захватывать в плен.

Кувейт на карте похож на профиль ястреба, повернувшего голову на восток. В сущности, вся страна — равнинная пустыня. Часть земель находится ниже уровня моря. Самая высокая точка страны расположена на высоте двухсот тридцати пяти метров. Граница с Ираком проходит по голове ястреба и спускается к его шее. На плечах ястреба и дальше по линии, ведущей к кончику его крыла, — граница с Саудовской Аравией. А прямо под клювом, около горла, расположен залив. Город Кувейт находится в самой южной части залива, там, где начинается распушенная грудь ястреба. Большая часть населения страны живет в поселках на побережье вдоль центрального шоссе, ведущего к границе Саудовской Аравии в город Хафджи. Другое крупное шоссе ведет на запад, огибает залив, достигает города Джахра, находящегося на горле ястреба, затем поворачивает на север у основания небольшой возвышенности, называющейся Мутлаа-Ридж, и идет прямо к границе с Ираком, расположенной в сорока восьми милях от него. Мы должны были высадиться около Джахры, на горле ястреба.

Дорога между Кувейтом и Джахрой протяженностью примерно в шесть миль пролегает по равнине, затем резко сворачивает направо и ведет к участку земли, вклинивающемуся в залив в местечке под названием Доха. На побережье находилась военная база Доха-Кэмп. Чуть выше располагался пляж с бунгало, маленький порт с деревянными парусниками и электростанция. Бойцы Кувейтского сопротивления наносили бомбовые удары по этому месту как по резервному командному центру верховного руководства Саддама в Кувейте. Беспилотные самолеты сделали аэрофотоснимки потока солдат, направляющегося к бунгало, и кувейтцы хотели, чтобы мы проверили это место. Мы знали, что территория тщательно охранялась. Команда десантников пыталась высадиться неподалеку отсюда, чтобы собрать первичные разведывательные данные, но все солдаты застряли в покрытых тиной лагунах и были обстреляны береговой артиллерией. Вертолет успел подобрать их, но также попал под обстрел и потерпел крушение на обратном пути к базе. Два человека погибли. По официальным данным, это произошло из-за плохой видимости.

Подобное происшествие могло поставить под угрозу нашу миссию: если там располагался командный центр, его точно перенесли. Но наши источники в Кувейтском сопротивлении настаивали на том, что в районе Доха по-прежнему идет активная деятельность.

Мне не нравились полученные нами данные разведки. Совсем не нравились. Но это не входило в мою компетенцию, поэтому я молчал. Иракцы — разгильдяи, и это немного успокаивало меня. Как и огни Кувейта. Странно, что не было перебоев с электричеством. Однако если твой враг небрежен, это делает его непредсказуемым.

Все понимали, что началась война. Больше месяца мы без передышки бомбили Багдад. Бомбардировщики «Б-52» сбросили столько бомб на иракские земли к северо-востоку от Кувейта, что это место, должно быть, напоминало теперь вафлю. Президент Буш выдвинул ультиматум и определил срок для исполнения требований. Он закончился как раз перед тем, как нас направили сюда. Но мы знали, что бы сейчас ни сделал Саддам, союзники готовы к войне. Со своей базы в Саудовской Аравии мы наблюдали, как их огромные эскадры самолетов проплывали в небе над нами.

Невольно напрашивалось сравнение с высадкой союзников в Нормандии. Это зрелище вдохновляло каждого настоящего солдата. Рейнджеры помнили тот «Самый Длинный День». Оки многому научились, когда бойцы подразделения второго батальона взобрались на утес в Пойнт-дю-Хок, чтобы захватить огневые позиции врага, обстреливающего Омахо-Бич. Рейнджеры помнили, что в траншеях вокруг укрепленного дома только двое из них были убиты, зато полегло шестьдесят девять немцев. Конечно, в операции принимали участие военно-морской флот и авиация. За несколько недель до высадки артиллерийские орудия и бомбардировщики обрушили на Пойнт-дю-Хок килотонны взрывчатки. Столько же сбросили на Хиросиму. Но немцы не сдавали своих позиций. Именно рейнджеры с их ружьями и термитными гранатами смогли уничтожить немцев и разгромить вражескую артиллерию.

Первые два года службы я часто посещал музей в форте Беннинг, чтобы как можно больше узнать о традициях войск, частью которых я становился. Как одержимый я стремился прочитать каждую заметку о деятельности рейнджеров, о событиях и спецоперациях, в которых они принимали участие, — от подразделения Роджерса, участвовавшего в боях на озере Тикондерога, до мародеров Мерилла в Бирме. Все, что я мог найти. Но «Самый Длинный День» запомнился больше всего. Однажды мне даже приснился сон, связанный с этим событием, — сюжет родился у меня в голове после того, как я прочитал отчет того времени о сержанте рейнджеров, плывшем на десантном судне, которое затопили прежде, чем оно достигло берега. Один из снарядов разорвался прямо перед кораблем, убил много солдат и забрызгал остальных кровью. Другой — пробил корпус судна. Сержант схватил шестидесятимиллиметровый миномет, чтобы взять его с собой, но еще одним взрывом его выбросило за борт в воды канала. Под тяжестью рации, гранат, оружия и миномета он пошел на дно. И не помнил, как оказался после этого на берегу. Во сне я узнал, как это случилось.

Он шел по дну. Как при замедленной съемке, как человек на Луне, как акванавты в «Бездне»; он шел, не дыша и даже не думая о том, чтобы вдохнуть. Просто шел, переживая волнение и страх, ненависть и триумф. Он был в безопасности под толщей воды, направляясь к берегу, откуда доносились крики и взрывы. Во сне я чувствовал, как моя голова и плечи поднимаются над водой, а на смену тишине приходит грохот. Потом я проснулся.

Вертолет взмыл в воздух, а затем резко опустился вниз, как тележка на американских горках. Мы лавировали между линиями электропередачи. До высадки оставались секунды. Я посмотрел на часы. Было два часа восемь минут ночи по местному времени, 26 февраля 1991 года. Мы высадились и заняли оборонительную позицию. Никакого контакта с врагом. Подлетел второй «Черный ястреб». Еще одна группа высадилась и рассредоточилась по периметру. Теперь у нас были полностью укомплектованы отряд защиты, штурмующий отряд и отряд «поддержки», в который я входил. Вертолеты исчезли во влажной дымке, как будто их здесь никогда и не было. Двадцать четыре человека во вражеском тылу ждали, наблюдали. Капитан изучал близлежащую территорию с помощью прибора ночного видения. Затем отключил его. Наши глаза должны приспособиться к темноте. Для подобного броска нужно было пользоваться естественными органами чувств.

Мы находились к югу от дороги на Джахру, в низине. Ночь, дым и непрекращающийся дождь надежно нас укрывали. Но оставаться здесь было нельзя. Согласно нашему плану, мы должны двигаться на север, пока не доберемся до усыпанной гравием тропы, которая выведет нас к дороге на Джахру. Затем пересечь ее и пройти еще около двух миль вглубь страны. Там выйти на связь с представителями Кувейтского сопротивления и направиться на северо-восток к нашей главной цели — бунгало — и захватить резервный командный центр правительства Ирака. Мы рассчитывали вызвать панику. Естественно, у них, а не у нас.

Я промок и замерз, мне хотелось двигаться, но я лежал, стараясь сосредоточиться на каком-нибудь предмете, чтобы успокоить нервы и выровнять пульс. Постепенно я начал контролировать свое тело, сначала — шею, затем — плечи, мои внутренние органы, ноги. Минутная передышка пришлась как нельзя кстати. Предстояло пройти небольшое расстояние, но каждый из нас нес на себе снаряжение весом сто пятьдесят фунтов. Большую его часть составляли патроны и вода, но все мы приспособили свою экипировку к нашим целям и задачам. Я взял меньше патронов, но больше клеймора, С-4 находились в каждом углу моей сумки, в плечевых ремнях и в поясе.

Главная задача заключалась в том, что, собирая снаряжение, ты должен убедиться, что ничего не забыл. В последние три часа перед вылетом я проверял и перепроверял все снова и снова, наверное с полдюжины раз. Прошлой ночью, засыпая, составлял в уме список всего необходимого. Проснулся, записал его на бумаге, потом снова задремал. Я должен нести все на себе. И каждый предмет экипировки должен быть функциональным. Я даже хотел взять с собой кое-что про запас: обычные плоскогубцы и нож для подрывных работ, а еще небольшой складной нож.

Некоторыми предметами экипировки мы себя не обременяли. Никто не взял средства защиты от атомной атаки. Если Саддам начнет обстреливать нас ядерным или биологическим оружием, нам все равно крышка. Мы оставили только маски. Они были громоздкими, но воздух оказался отравлен копотью от горящей нефти, и я не пожалел, что взял маску с собой, и даже подумывал надеть ее.

Никто не брал пистолетов. Нет смысла утяжелять себя девятимиллиметровой «береттой», которой нужны свои патроны и которая в сравнении с другим арсеналом пехоты находилась на уровне игрушечного пистолетика. У нее даже меньше оружия, чем у остальных. Другие бойцы тащили маленькие пулеметы «SAW», которые заменяют винтовки, или ружья «М-16» с гранатометными установками «М-203» под стволом, или сумки вроде тех, что имеют игроки в гольф, в которых находились «АТ-4» — переносные ракетные установки. Мое единственное огнестрельное оружие — маленький автомат «М-231». Его использует экипаж БМП «Брэдли» для обстрела тех, кто окажется в поле их видимости. Он немногим больше автоматического пистолета и не очень хорошо стреляет на большие расстояния. Магазин из сорока патронов пустеет за считанные секунды. Ты либо держишь его на предохранителе, либо он работает на полном автомате. Но в «М-231» используют те же патроны, что и в «SAW» или в «М-16». А если ты увеличишь в два-три раза тормоз отката, уменьшится интенсивность огня. Очень удобен при ближнем бое. Мне хотелось иметь оружие, простое в обращении. И он вполне подходил для этих целей. Я поэкспериментировал с ним во время учений в Хафр Эл-Батин и надеялся, что у меня все получится. В любом случае было поздно что-то менять.

Мы двинулись вперед.

Дженкинс и еще трое солдат осторожным шагом поднялись на возвышение и замерли. По их напряженным позам можно было понять, что не все идет гладко. Затем они подали нам знак следовать за ними. Сквозь мрак и пелену дождя я заметил то, что их насторожило. Наверное, летучие мыши. Или птицы. Или… что же это? Огромные создания кружились в воздухе как безумные. То спускались к земле, то взмывали ввысь, как будто потеряли всякий контроль над собой. Жертвы ветра. Наверное, около десятка, может, больше. Трудно сказать. Они летели стаей или роем. Мне не нравились эти парящие тени. Я не мог понять, кто это, меня охватил страх. Но мы продолжали двигаться вперед. Встреча с ними была неизбежна.

Как невидимая тварь, кружащая вокруг тебя в пучине океана, одно из этих созданий ударило меня в шею и задело щеку. Я схватил его и сжал в руке, оно было в песке и мокрое. Я понял, что это, скомкал и отбросил в сторону. Пакет. Полиэтиленовые пакеты летают по всей пустыне. Их относит на сотни миль, пока они не находят ветку, провод или изгородь, за которую можно зацепиться. Той ночью ветер собрал их по всему Кувейту и бросил на нас.

Мы прошли еще две мили на север, пока не достигли разбитого участка шоссе, после чего свернули на тропу, ведущую на восток. Мы шли верным курсом. Поблизости ни солдат, ни одной живой души. Но мы заметили нечто похожее на палатку бедуина. Рядом — загон, в котором маячил силуэт верблюда. Судя по всему, в палатке находились люди. Возможно, и собаки. Нам помогли дождь и ветер. Стук воды по тяжелым войлочным стенам палатки, гудящие на ветру веревки, мертвенный запах горящей нефти и наши осторожные, крадущиеся движения. Ни одна собака не залаяла.

Горизонт на севере и западе озарился вспышками, похожими на зарницы, красивые и опасные. Они осветили землю и все, что по ней двигалось. Несколько секунд спустя ветер донес до нас раскатистый грохот разрывающихся бомб. Мы замерли. Наши глаза должны были адаптироваться.

Мы приближались к главному шоссе. Мы знали, что там, где наш маршрут пересекался с ним, находился контрольно-пропускной пункт, и заметили иракский АРС и два «рейнджровера», рядом с которыми, похоже, были люди. Трудно сказать наверняка. Равнинная местность не давала нам возможности подойти поближе, а погода прятала иракцев так же, как и нас.

Потихоньку мы продвигались на юго-восток, чтобы обойти контрольно-пропускной пункт, отдаленные вспышки бомбардировок освещали иракцев. Мы искали канавы или, еще лучше, водопроводные трубы, чтобы пройти под шоссе. Но ничего подобного не попадалось на глаза, или мы просто не обратили на них внимания, когда приближались к шоссе. Через каждые сто метров, как надгробья на могилах, стояли иракские часовые. Машины двигались по шоссе иногда с запада, иногда — с востока, обычно с включенными подфарниками. Мы наблюдали за ними, пытаясь уловить закономерность в их передвижении, но интервалы между потоками машин были произвольными. Переходить шоссе сейчас — сродни игре в русскую рулетку. Ты знаешь, что пуля только одна. Но если не повезет, ты пропал.

Дженкинс пригнулся и подбежал к стоящему неподалеку от него часовому. Плащ на иракце развевался на ветру, на лоб был туго надвинут шлем. Он стоял, прислонившись к нефтяной цистерне, не ожидая нападения. Внезапно голова солдата резко откинулась назад, а под подбородком появилась рука, оставившая небольшой разрез на горле. Дженкинс обхватил тело сзади так, чтобы скрыть агонию. Затем бросил его на песок за баком и надел плащ и каску часового. Мне понравилась эта идея. В темноте другие часовые не заметят потери в их рядах. Затем Дженкинс спрятался за низкой дюной. Приближалась машина с зажженными подфарниками. Она проехала мимо мертвого часового. Похоже, водитель ничего не заметил.

Были и другие приятные новости. Посередине дороги находился цементный барьер примерно в ярд высотой, за которым можно спрятаться. На противоположной стороне часовые не стояли. Дождавшись перерыва в потоке машин, мы по двое или по трое пересекали дорогу, прятались за барьером, а затем бежали дальше на полусогнутых ногах и скрывались по другую сторону дороги. Почти все из нас без проблем преодолели этот путь. Но в ночной темноте трудно рассчитать скорость приближающихся машин. Едва я успел перебраться на другую сторону шоссе, как большой грузовик промчался позади. Он ехал в два раза быстрее, чем я предполагал, и чуть не осветил меня своими фарами, как выскочившего на дорогу оленя. Я бежал согнувшись, мои колени едва не касались лица, который перевешивал меня назад, ноги расползались на песке. Машина проехала.

Мы уходили от шоссе и приближались к воде. Песок становился влажным, и нам приходилось идти через лужи, в которых плавали водоросли. Прошли примерно милю, прежде чем заметили силуэт еще одной палатки бедуина. На одном из столбов висел фонарь, похожий на те, что использовали на старых угольных шахтах. Он освещал небольшое стадо коз, лежавших на земле. Разобрать, что происходило в палатке, не представлялось возможным. Я знал, что где-то неподалеку находится отряд защиты, готовый в любой момент вступить в бой, если не получит нужного сигнала.

Командир штурмового отряда снял шлем и медленно направился ко входу в палатку. Когда он понял, что его заметили, стал светить в свой шлем фонариком так, что свет не распространялся за его пределы, а люди, находившиеся в палатке, могли видеть его. Две длинные вспышки, одна короткая. Долгая пауза. Две длинные вспышки, одна короткая.

Человек с круглой бородой в халате бедуина вышел из палатки, снял лампу с одного столба и повесил его на другой. «Да! — подумал я. — Связь установлена».

Толстый мужчина заговорил с капитаном. Из палатки вышел еще один человек, чисто выбритый, одетый в водонепроницаемую куртку, движения полны силы и чувства собственного достоинства, как у настоящего солдата. Он погасил лампу. Мы подождали еще несколько секунд, чтобы глаза привыкли к темноте, и снова отправились в путь. Эти двое стали нашими проводниками.

Они отвели нас к бунгало, располагавшемуся вверх по берегу от лагеря Доха. В одном из этих домиков должен был находиться резервный командный штаб иракского правительства, секретное убежище, откуда оно могло руководить отступлением или организовать свой побег, если в Кувейте для него станет слишком жарко. Наверняка им руководил какой-то близкий родственник — возможно, двоюродный брат или что-то в этом роде — самого Саддама. Мы не могли добраться до Багдадского Мясника, но этот человек — следующая по значимости персона.

Наша цель — примерно в ста метрах от воды, на небольшом возвышении. Невысокие дюны и впадины хорошо скрывали лежащих на животе людей, а водоросли служили дополнительной маскировкой. Дождь, холод и наши защитные костюмы сделали нас практически незаметными для их приборов ночного видения. Но риск, что тебя заметят, все равно оставался.

Осмотревшись, мы обнаружили, что около дома подозрительно мало солдат, расставленных в строгом порядке, как часовые, и окружавших бунгало со всех сторон, по крайней мере мы не видели этого. Солдаты просто толпились вокруг дома. Несколько человек курили. Некоторые сидели на корточках, прислонившись спиной к стене, как будто им нечем больше заняться. Дом не походил на штаб, даже засекреченный. Но это меня не касалось.

Они двигались беспорядочно, и убрать их можно было легко и быстро. Дженкинс и остальные участники штурмующей команды принялись за дело, орудуя ножами и ружьями с глушителями. У нас в шлемах имелись переговорные устройства, наши товарищи могли общаться с нами в случае необходимости, но не делали этого. Я установил по периметру несколько мин клеймора и, наблюдая за другими, стал ждать, когда мне подадут команду. Вспышки от взрывов в заливе освещали наш отряд, как светомузыка на дискотеке. Он был осторожным, безмолвным, кровавым и жутковато-красивым.

Капитан приказал мне подорвать дом в двух местах, чтобы войти в него. Первый взрыв планировался около двери, второй, через пять секунд, — у одной из стен бунгало. На самом деле дверь мы могли просто вышибить. Но это стало бы равносильно тому, чтобы войти и сказать: «Привет! Вот он я! Убейте меня!» Я установил первый заряд, и «тихая» часть операции закончилась. После первого взрыва один из бойцов отряда с пулеметом «SAW» дал длинную очередь, которая могла бы уложить все, что двигалось. Прогремел второй взрыв. Большая часть отряда ворвалась в дом через образовавшуюся дыру в стене.

Затем стрельба прекратилась. Я оставался снаружи, но слышал, как люди переговаривались по рации, проверяя все три комнаты дома. Они оказались пустыми: ни людей, ни мебели, ни оборудования для связи, только мусор, а в одной весь пол усеян маленькими вонючими кучками. Заброшенный дом, который иракские солдаты использовали как сортир.

— Вот мы и вляпались, — послышался голос Дженкинса.

— Давайте сюда тех кувейтцев, — приказал капитан. Когда их привели, он отключил рацию, но я слышал в доме крики. Капитан вышел на улицу. «Подрывник», — крикнул он, и я зашел внутрь.

Толстый бородатый кувейтец что-то говорил. Капитан указал фонарем на пол. Другой, худощавый, кувейтец стоял поодаль, держа «Калашников» наготове и по мере необходимости исполняя роль переводчика. Дженкинс встал в углу комнаты, в случае опасности готовый прикрыть капитана, и не сводил глаз с худого мужчины.

— Я обещать, — проговорил кувейтец с сильным акцентом. — Фи хага. Фи хага зейн.

— Здесь находится что-то очень важное, — перевел мужчина странным тоном, будто сквозь зубы.

Толстый кувейтец опустился на пол и дотронулся до куска фанеры. Я поддел его сбоку ножом. Там лежал железный ящик с двумя дисками. Сначала я подумал, что это рация, по крайней мере именно это я ожидал увидеть. Но предмет напоминал холодильник из сельского магазина, в котором обычно хранят напитки, только с сейфовым замком. Судя по всему, это и был сейф. На одном из дисков я заметил слово «Ревко». Кувейтец посмотрел через мое плечо и улыбнулся. Он считал, что теперь мы должны быть довольны, и попытался покрутить диски, но они проворачивались с трудом. Из-за сильной влажности они покрылись ржавчиной, их едва можно было сдвинуть с места.

— Что это такое? — спросил капитан.

— Ибн шармута, — прорычал худой мужчина, — ибн шармута!

Он ударил толстого в бок, едва не сбив его с ног, и ткнул дуло «Калашникова» ему в живот, прямо в солнечное сплетение. Плоть толстяка заглушила звук выстрелов, когда худощавый мужчина выпустил в него три пули, пробившие тому легкие и сердце, которые вылетели через плечо и шею.

Дженкинс бросился на кувейтца. Направил дуло своей винтовки в затылок худощавого. На пару минут в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только шумом дождя, ветра и отдаленными взрывами бомб. Затем «Калашников» упал на пол.

Капитан схватил худощавого мужчину, прижал его к стене и навис над ним. Дженкинс приставил винтовку к левому уху кувейтца.

— Что это, черт возьми, значит? Отвечай! — заорал капитан, готовый прикончить мужчину на месте. Но тот был спокоен. Очень спокоен.

— Этот дом принадлежал Яберу, — объяснил он. — Поэтому он знал, кто здесь находится. Но он солгал вам. Видите этот сейф? Он хранил здесь деньги. Стоило ли ради этого рисковать? Он всех нас подверг огромной опасности. И для чего? Он хотел получить свое золото, не мог дождаться, когда до него доберется.

— Ты знал об этом? — спросил капитан.

— Нет. Но я увидел сейф и все понял. Не задавайте мне вопросов. Я сделал то, что нужно сделать с предателем. Я все понял. Он был под моим командованием. И я не хотел терять время, у нас его и так мало.

Капитан посмотрел на кровавое месиво на полу, которое недавно было Ябером. Взглянув на сейф, он повернулся ко мне.

— Взорви его.

Мне понадобилась пара минут, чтобы слепить «С-4». Нужно было очень точно рассчитать заряд, чтобы сохранить содержимое сейфа. Работая, я слышал, как капитан приказал Дженкинсу не спускать худощавого мужчину с мушки. Я уже заканчивал возиться со вторым зарядом, когда рядом с домом взорвалась мина клеймор. Снаружи защитный отряд открыл огонь.

В течение нескольких секунд капитан слушал доклад по рации. Наш защитный отряд на восточном фланге обстреляли иракцы, а их новое подкрепление было на подходе. Капитан приказал отправиться на пункт сбора.

— А сейф? — поинтересовался я.

— Оставь его. И возьмите с собой этого человека. Только не давайте ему оружия.

Мы добрались до указанного места под непрекращающимся обстрелом. Иракцы задействовали танки. Кто-то выпустил из «АТ-4» восьмидесятичетырехмиллиметровую ракету и пробил гусеницу одного из танков. Он остановился, но его башня все еще вертелась. Стреляли из пулемета в сторону защитного отряда, затем последовал залп из пушки. Другой «АТ-4» промахнулся, и теперь второй танк открыл по нам огонь. Мы с худощавым мужчиной притаились на мелководье, где глубина воды составляла не больше двух дюймов. Я начал дрожать от холода. Он тоже.

— Меня зовут Рашид, — прокричал он сквозь шум битвы.

— Куртовиц.

— Как?

— Куртовиц.

— Что мы теперь будем делать?

Это был хороший вопрос. Вертолеты должны прилететь за нами в четыре часа пятьдесят две минуты. Но сколько сейчас времени? Мы должны найти более безопасное место и составить новый план действий. Нам была необходима поддержка с воздуха, чтобы прикрыть наше отступление, и как можно быстрее, пока не начнет светать.

— Подожди. — Я указал на небо.

Приближались самолеты «А-10», которые летели быстро над самой землей, их скорострельные орудия прошивали невероятно тяжелыми снарядами из обедненного урана все на своем пути: людей, танки, песок. Мы начали отступать. Действовали по классической схеме: сначала стреляем, потом — отступаем, затем — снова стреляем. Пробирались сквозь пустыню, на юг, по направлению к палатке, где встретили Рашида и убитого им человека. Он понял, куда мы идем.

— У нас ничего не получится, — предостерег он. — Палатка находится на открытом месте. Мы загоним себя в ловушку. Будет лучше, если пойдем на восток.

Я отвел его к капитану, который выслушал, подумал, затем попытался связаться с начальством по спутниковой связи. Она не работала. Один из двух приборов, находящихся у нас в распоряжении, вышел из строя сразу же после нашего приземления. Радист повторил попытку. Это задержало наше отступление.

— Похоже, все бесполезно, — заявил капитан.

— Я не уверен, — ответил радист.

Капитан кивнул, на секунду задумался и посмотрел на Рашида.

— Расскажи мне об этом месте, — потребовал он.

— Мы уже использовали его, когда я служил в сопротивлении. Не многие знают о нем. Оно находится неподалеку от лагеря Доха, но вряд ли кому-то придет в голову искать там американских солдат. И оно достаточно просторное, чтобы мы все могли там расположиться и переждать.

Капитан кивнул: «Пошли».

Наш отряд двигался на восток по дороге к Доха, и, когда на горизонте появились первые проблески рассвета, мы увидели очертания башен и металлических конструкций. «Черт, — подумал я, — нефтеперерабатывающий завод!» Меньше всего мне хотелось оказаться в подобном месте, где могли подорвать в любую минуту, но, когда мы подошли поближе, я разглядел силуэт космического корабля. Не ракеты. А настоящего космического корабля. Над огромной парковкой возвышались величественные своды замка с башнями. Солнце еще не взошло, и мы с трудом могли разобрать надпись на вывеске: «Парк развлечений».

Глава 9

Аттракционы исчезли. Электрические автомобильчики увезли в Багдад, как вывозили из Кувейта все «шевроле» и «мерседесы». Если здесь и были карусели или американские горки, то их давно демонтировали и увезли на север. Но фантастические фасады аттракционов и ресторанов остались. «Космическая игла», «Американская железная дорога», билетные кассы. Местный ответ «Диснейленду». Теперь здесь было совсем пустынно: площадка для проведения ярмарок разобрана или взорвана. Клоун из стеклопластика расстрелян и обезглавлен. У Дональда Дака между глаз застряла пуля.

Вдалеке раздавался грохот артиллерийских залпов, разрывающихся бомб, самолетов; гудели горящие скважины. Но иракцы отсутствовали. По крайней мере пока. Мелкий дождь не переставал моросить. Солнце не взошло, но небо постепенно светлело, пока не наступили грязные сумерки, считавшиеся здесь днем. Мы измотались после трудной ночи, но все же постарались занять оборону. Интересно, можно ли считать это место первой освобожденной территорией в Кувейте. Луна-парк.

Весь день мы не знали, чем заняться. Отдыхали по очереди под навесом, оставшимся от аттракциона «Пещера Синдбада». Несколько раций срочной связи, работавших на короткой частоте, способных подавать сигнал вертолетам службы спасения. Но они могли передавать голосовые или закодированные сообщения только на короткие расстояния, когда вертолеты находились у тебя над головой. Чтобы составить новый план, требовалось время. Мы находились рядом с местом боевых действий, и нас не могли забрать отсюда ни днем, ни ночью. Силы союзников подтягивались со всех направлений, постепенно смыкаясь вокруг Кувейта, почти не встречая на своем пути сопротивления.

Мне казалось, что разумнее всего остаться здесь. Но к полудню поступил приказ отправляться к месту нашей эвакуации в Дахре, которая состоится в четыре часа. До этого момента они ничего не могли предпринять, ситуация была слишком напряженной. Им нужно все подготовить, чтобы наши истребители не сбили свои же вертолеты. Поэтому нам оставалось только ждать наступления ночи и отдыхать. В эти долгие, тяжелые часы в месте, заполненном призраками детей, чей смех навсегда покинул парк, я думал о моем отце и его прошлом, которое всегда оставалось для меня загадкой.

Наверное, он чувствовал себя очень одиноко в первые годы в Америке, отрезанный от родины и от своего народа, пока не заказал себе невесту, как по каталогу «Товары почтой». А может, напротив, он испытывал волнение, оказавшись в новом, незнакомом мире? Если он действительно скучал по своим родственникам, почему мы никогда не слышали о них? Дедушка Али? Бабушка Зейна? Я не знал о них ничего, кроме имен. Был ли у моего отца акцент, когда он приехал в Штаты? Насколько я помню, он всегда говорил чисто. Искал ли он в Америке других мусульман из Югославии? Сомневаюсь. Думаю, он перестал думать о религии в тот день, когда убрал в коробку свой Коран. Он провел в США — мне пришлось немного призадуматься, потому что я никогда не проводил подобных расчетов, — семь лет прежде, чем к нему приехала моя мать. Он эмигрировал летом 1947 года, а осенью стал работать учителем. Когда мне было девять лет, в школе устроили праздничный обед по случаю тридцатилетия его работы. Тридцать лет. Интересно, что представлял собой Уэстфилд в те дни, когда еще не построили автомагистрали, аэропорт и супермаркеты и не изобрели кондиционеры? Просто одна длинная улица в самом сердце Америки. Город ничем не напоминал те места, откуда приехал отец.

— Ты хорошо знал отца? — спросил я Дженкинса, лежавшего рядом со мной под навесом разгромленной «Пещеры Синдбада».

— Дай мне поспать, приятель. Нам нужно набраться сил до ночи.

— С тобой все в порядке? — Я внимательно на него посмотрел и заметил, что темная влажная ткань его формы была забрызгана кровью. — Что с тобой случилось?

— Задело левое плечо, немного побаливает, когда я поднимаю ружье, но ничего серьезного. — Он посмотрел себе через плечо. — Ты об этом? Часовой прошлой ночью. Там был просто фонтан крови. — Дженкинс подвинулся поближе, чтобы согреться, но по-прежнему лежал ко мне спиной.

Я хотел спросить его, что он знает о жизни своего отца. Возможно, для некоторых отец так и остается тайной, которую невозможно раскрыть. Это целая жизнь, мир романтики и страхов, желаний и потребностей одного-единственного человека, твоего отца, каким он был до твоего рождения. Но даже после того, как ты появляешься на свет, много ли ты знаешь о нем? Он любит тебя или бранит, заботится о тебе или безразличен. Это то, что ты чувствуешь. Но другие люди воспринимают его совсем иначе. Возможно, если вам удается прожить довольно долго вместе и вы знаете отца, когда уже стали взрослыми, это многое меняет. Но я не уверен. Я знал отца с той стороны, которая была недоступна окружающим, а человек, которого, казалось, понимают все, оставался для меня незнакомцем. И никто не мог рассказать мне, каким был мой отец до того, как приехал в Канзас. Я пытался представить его в молодости, но не мог. У меня не получалось. Даже его лицо пожилого человека, каким я его всегда знал, стало постепенно стираться из памяти. Я помнил только, что он был очень высоким. Сейчас я такого же роста, как и он. Я почти нагнал отца к моменту его смерти. А еще я помню, что всегда уважал его.

Отец отличался уравновешенным характером. Он давал волю эмоциям только во время тренировок с командой «Викинги». Дома почти все время молчал, и меня это особенно беспокоило. Я не могу вспомнить момента, когда бы он повысил голос или поднял на кого-нибудь руку. Но на баскетбольной площадке, во время тренировки или игры, с ним происходили удивительные метаморфозы. Я наблюдал за ним с восхищением и даже страхом. В нем появлялась какая-то напряженность, граничащая с отчаянием, которую я в другое время в нем не видел. Когда начиналась игра, он скрежетал зубами, кричал, вены выступали у него на висках, а на губах появлялась пена, как будто какое-то ужасное существо пыталось вырваться из него наружу. Но большинство людей думали, что он просто очень любит баскетбол, а этот вид спорта не особенно популярен в Уэстфилде.

Он всегда старался помочь людям усовершенствовать свои навыки, но за исключением тех немногих вещей, которым он научился на курсах и семинарах, в его тренировках было мало теории. Он просто заставлял ребят бегать быстрее, тренироваться больше, делать передачи или броски из-под корзины лучше. Он вырабатывал довольно странный стиль игры, но если один-два игрока из его команды оказывались достаточно способными, схватывали все на лету и показывали отличные результаты, он чувствовал, что поступает правильно. Во времена моего детства он опробовал на мне многие свои методы, чтобы научить меня, неуклюжего десятилетнего ребенка, двигаться правильно. Но со мной у него ничего не получалось. Он пытался скрыть свои чувства. Никогда не кричал на меня. Но мне становилось не по себе всякий раз, когда он разочаровывался в моих способностях.

Я еще ближе подвинулся к Дженкинсу и попытался прокрутить в голове перечень моего снаряжения. Потом еще раз. И еще. Я не только пытался убедиться, что все в порядке, но и уснуть. Но не помогло. По крайней мере не сразу. Я стал наблюдать за Рашидом, который ходил вокруг лагеря, проверял позицию, разговаривал с капитаном. Он развернул слишком активную деятельность для гида и переводчика из Кувейтского сопротивления. Но интуиция подсказывала мне, что ему можно доверять. Он был первым арабом, который производил впечатление настоящего профессионала, достаточно компетентного и уверенного в себе, в отличие от большинства саудовцев, с которыми мне приходилось работать, включая Халида. Похоже, Рашид не хотел спать. Внимательно, методично он изучал каждого из нас, наблюдал за окрестностями, не появилось ли на горизонте что-нибудь подозрительное. Был спокоен и невозмутим и ни на секунду не терял контроля над собой. Теперь мне казалось, что он контролировал себя даже в тот момент, когда бросился с криком на Ябера. А как быстро он успокоился после того, как три пули прошили внутренности Ябера. Это напоминало запланированный взрыв, который помогает выполнить работу.

Я закрыл глаза и глубоко втянул воздух, который по-прежнему оставался пропитан запахом горящей нефти, но иногда казался совершенно чистым. Прохлада скользила по лицу, как поток родниковой воды в мутном озере, чистый и холодный, словно пришедший из небытия.

Когда долго лежишь без дела, мысли начинают путешествовать по узкому коридору между сном и бодрствованием. Сквозь прикрытые веки я наблюдал за Рашидом, который на полусогнутых ногах перебегал от одной позиции к другой, и удивлялся, где его могли научить проведению специальных операций. Но мгновение спустя я уже думал о Гриффине, о Северной Джорджии и Юте, о палатке в Хавр Эл-Батине, о Коране и о Рождестве. Я не видел Гриффина с Рождества.

Какое же это было унылое время. За несколько недель до Рождества я каждое утро просыпался со странным чувством, словно находился под действием наркотика. Не мог сосредоточиться и с трудом выполнял свою работу. Пару раз встречался с Халидом, но старался побыстрее отделаться от него. Селма наконец-то написала мне настоящее письмо, но в нем рассказывалось только о ее депрессии перед годовщиной смерти матери, и я не стал читать дальше первого абзаца. Я вообще перестал читать и почти все свободное время спал. Коран и его перевод так и оставались лежать на дне моей сумки. У меня возникли бы серьезные неприятности, если бы я стал читать их на глазах у окружающих. А я и без того был слишком подавлен.

Среди солдат в лагере нарастало недовольство. «Саудовцы украли у нас Рождество», — говорил Дженкинс. Нам не нужно было наряжать елку, молиться или петь. И мы начали ненавидеть все, что связано с Саудовской Аравией. Все. Особенно религию, которую американцы старались оскорбить как можно сильнее, потому что мы шли по святой мусульманской земле, чтобы защищать этих мусульман, их бога, их нефть и забыть о нашем боге Иисусе Христе… Нет, не стоило читать Коран на глазах у остальных солдат в канун Рождества.

Я мог бы разделить гнев моих товарищей, но не стал, потому что ощущал, что он направлен и на меня. Удивительно, но каждая шутка, каждое оскорбление, каждое замечание, касающееся мусульман, которых они называли тряпичными головами и трахальщиками верблюдов, оказывались для меня болезненными, как прикосновение льда к обнаженным нервам. Обо мне, голубоглазом, светловолосом американце, никому бы и в голову не пришло говорить как о мусульманине. И я понимал, как чувствует себя еврей, когда кто-то, кому неизвестно о его национальности, начинает высказываться в его присутствии о жидах. Или скрытый гомосексуалист, когда его босс обсуждает с ним педиков. Но я был еще более уязвим, потому что не понимал до конца, в чем именно заключался мой секрет.

Я думал, что Гриффин поможет мне, и хотел поговорить с ним еще раз. Но в те дни, накануне Рождества, не смог найти его. И даже если бы мне хватило ума справиться о нем, то вряд ли удалось бы его отыскать. Всем было наплевать.

Рождественским утром многим солдатам принесли посылки. Их специально не выдавали до этого момента, чтобы поднять боевой дух. Но тем из нас, кто не получил посылок, праздники принесли еще больше разочарования. Потом устроили обед. Подавали индейку под клюквенным соусом, только холодную. Каждый кусок еды только усиливал недовольство солдат, которые скучали по настоящему Рождеству и по дому гораздо сильнее, чем это казалось на первый взгляд.

Потом на другом конце стола запели евангельские песнопения. Сначала зазвучал один голос, низкий и печальный. Я никогда не слышал ничего подобного и не знал этого псалма. Но другие солдаты, черные солдаты, знали. По крайней мере многие из них. «Я обещал молчать, но не смог сдержаться…» Они стали подпевать, и вскоре все солдаты, знавшие текст, все черные солдаты пели.

Остальные взволновались. В тот момент любая музыка была нам приятна. Мы тоже хотели петь, но не знали слов. Возможно, некоторые белые солдаты знали «Трех королей» или «Волшебную ночь», но не так хорошо, чтобы конкурировать с поющими, к тому же наши рождественские песни слишком примитивны по сравнению с этими проникновенными евангельскими песнопениями. Белые солдаты стали уходить. Офицеры поняли, что назревают неприятности. Потихоньку они стали толкать поющих локтем или похлопывать по спине, пытаясь успокоить этот стихийно возникший рождественский хор, и в конце концов у них это получилось. Но один солдат не замолчал, пока не допел песню до конца. Это был Гриффин.

«Он часть какой-то культуры», — думал я, пока лежал под навесом из стеклопластика, мокрый и замерзший, и ждал дальнейших распоряжений. А частью чего был я? Веры, которую не мог понять? Или рейнджеров? «Секс, опасность, кровь и кишки — рейнджера ничем не удивишь». Я повторял про себя строевую речевку снова и снова, и сейчас мне действительно хотелось бежать. А потом я провалился в сон.

Глава 10

Как плутающие по лесу заблудившиеся псы, иракские дезертиры бежали из города, который грабили в течение шести месяцев. На фоне низкого неба виднелись очертания горящих зданий на другом берегу залива, но мы почти ничего не видели сквозь плотный от измороси и дыма воздух. Люди, попадающие в поле нашего зрения, были последние отставшие солдаты отступающих войск, которые теперь находились уже далеко. Но их оставалось еще достаточно, чтобы заставить нас уйти с позиции. Мы не могли перебить их всех. И не могли взять в плен.

Рашид говорил с капитаном. Они спорили, о чем-то договаривались, составляли план. Трудно сказать, что они замышляли. Затем Рашид подошел ко мне и спросил, не могу ли я одолжить ему на полчаса свой маленький автомат «М-231». Я посмотрел на капитана. Тот кивнул. Я не любил отдавать свое оружие, но мы не могли больше просто сидеть в тени «Пещеры Синдбада» и смотреть, как дезертиры просачивались в парк, словно призраки.

Рашид спрятал «М-231» в своей куртке. Тридцать минут спустя вернулся с иракской формой. Дал три комплекта нам, а один надел на себя. Потом попросил другой автомат и снова ушел. Несколько минут спустя он принес еще униформу и два «Калашникова».

Капитан попытался воспользоваться рациями, но только посадил батарейки, последняя рация уже едва работала. Затем стал изучать окрестности с помощью бинокля. Рашид взял патроны у другого солдата, наверное, ему уже было неудобно просить у меня, и снова ушел. Капитан изложил план действий, который большинство из нас сочли разумным. Единственный способ добраться до места нашей эвакуации на северо-западе от Джахры — пересечь дорогу, которая теперь заполнена машинами, грузовиками, танками и солдатами, направлявшимися на север. Американцы ни за что не смогли бы пройти там, не стоило даже пытаться. Но во всеобщей суматохе и панике несколько иракских солдат вполне могут присоединиться к шеренге и смешаться с толпой, особенно с наступлением темноты. В случае необходимости Рашид поговорит с иракцами. Когда мы доберемся до места эвакуации, воспользуемся последней рацией, чтобы связаться с вертолетами и объяснить наш странный внешний вид.

За час до наступления темноты у нас набралось достаточно форм и автоматов, чтобы отправиться в путь. Некоторым солдатам удалось надеть мешковатую форму иракцев поверх своей собственной. Комплект, который получил я, оказался слишком маленького размера, чтобы проделать нечто в этом роде. Форма была такой же мокрой, как и моя, солдат, которому она принадлежала, носил ее несколько месяцев подряд и умер в ней. Но я все равно надел ее. Другого выбора не представлялось — или надевай, или оставайся в парке развлечений. Зловоние мертвеца ударило мне в нос, от прикосновения к ткани по коже побежали мурашки.

— Убедитесь, что «Калашниковы» исправны, — приказал капитан.

Нас учили разбирать их вслепую, и многие уже сделали это. Оружие может стать намного опаснее для стрелка, чем для его мишени.

— Возьмите только то, что можете унести в карманах, — велел капитан. — Не забудьте про воду. Не берите тяжелых вещей и сумок.

«Значит, никакого клеймора», — подумал я. Этому нас не учили. Мы должны оказаться среди врагов совершенно безоружными. На лицах других солдат я прочел те же самые мысли. Положил в карман складной нож и набор подрывника; отвертку и нож засунул за ремень и приготовился идти. С наступлением темноты мы рассредоточились, стараясь при этом не терять друг друга из вида, и выскользнули из парка.

Приблизившись к цели, мы замедлили шаг. Двигались в таком же темпе, как и побежденные. Куда ни глянешь — повсюду иракские солдаты, в полушоковом состоянии бредущие сквозь пески на север. Пересечь дорогу Доха было несложно. По ней ехало лишь несколько грузовиков, но никто не обращал на нас внимания, что придавало нам уверенности. Обогнув мыс, мы стали пробираться сквозь невысокую траву и колючий кустарник, на ветках которого дрожали полиэтиленовые пакеты. Впереди полыхали вспышки разрывающихся бомб и артиллерийских снарядов. Над нами ревели самолеты. Мы хотели перейти шоссе к северу от Джахры на горе Мутлаа. Здесь шоссе сужалось от четырех линий до двух. Это наверняка вызовет замешательство, и если бы нам удалось приблизиться к дороге в нужный момент, то мы смогли бы быстро перейти через нее. Но, поднимаясь по покатому склону горы, мы стали натыкаться на колючую проволоку, которой отмечены минные поля. Где-то на полпути наверх нас уже затянуло в густой поток людей и грузовиков, двигающихся по шоссе.

«А-10» — шумный самолет, сметающий все на своем пути. Его называют «шаровой молнией», и если ты увидишь его в действии, то сразу поймешь почему. Когда мы достигли вершины горы, то услышали, как один из них летит в нашу сторону, курсом, параллельным шоссе, на север. Потом другой. Потом еще. И еще. Их бомбы вспыхивали перед нами стеной света. Ожидая нового взрыва, я просчитывал расстояние и понял, что бомбы ближе чем в пяти милях от нас. К нам подлетали новые самолеты, которые прочерчивали небо вдоль и поперек над нашими головами. Новые бомбовые удары. Поток, который и так двигался очень медленно, остановился окончательно.

Иракцы выглядывали из грузовиков, чтобы рассмотреть происходящее. Человек, высунувшийся из машины сбоку от меня, упал прямо ко мне под ноги. Его лицо оказалось в дюйме от моего, он посмотрел в мои голубые глаза, но ничего не сказал, просто спрятавшись под кузовом.

Небо вибрировало от гула самолетов, земля разверзлась от бомб, которые с каждой минутой взрывались все ближе и ближе. Неожиданно несколько взрывов прогремело позади нас, на севере от Джахры, где шоссе сужалось. Самолеты отрезали путь к отступлению. Теперь вся шеренга оказалась под обстрелом. Прожекторы бешено вращались, гремели артиллерийские залпы, горел белый фосфор, грузовики полыхали красным пламенем. Некоторые шоферы пытались развернуться, сворачивали в пустыню и напарывались на мины. Люди выбегали из грузовиков, но в следующую секунду взрывом бомбы их разрывало на части, а зажигательная смесь охватывала их останки волнами пламени. Облака огня поднимались грибами на дороге впереди. И позади. Раздавались крики. Тысячи криков, заглушаемых грохотом взрывов.

Единственный путь, который мог бы вывести нас к месту эвакуации, лежал через минные поля. Один из грузовиков проехал около тридцати ярдов, прежде чем лопнула шина. Водитель пробежал немного дальше и подорвался на мине. Этот труп стал для нас точкой отсчета. Мы могли идти по следам шин и отпечатков ног, но когда они оборвались, у меня появилась идея.

Я пополз на животе по песку, нащупывая мины пальцами и надеясь, что помню достаточно об изготовленных в России минах иракцев, чтобы обезвредить их в темноте. Руки прощупывали песок, каждый палец прокладывал путь вперед в поисках металла или проволоки. Дюйм за дюймом. Затем я исследовал тот же участок лезвием ножа, проверяя, что под песком. Остальные следовали за мной. Нас оглушали взрывы на шоссе, и было негде укрыться от дождя осколков. Борясь с желанием встать и бежать как можно быстрее, мы уползали из этого ада единственным возможным для нас способом, дюйм за дюймом.

Я дотронулся до металла. Легко прикоснулся к нему сверху, как будто читал азбуку Брайля. Обломок машины, упавший после взрыва на шоссе, еще сохранял тепло. Мы двинулись дальше. Где же тут мины? Где эти чертовы мины? Они где-то здесь, совсем близко, и при одной мысли, что я могу ошибиться в своих поисках, меня бросало в дрожь. Шло время, а я все еще ничего не нашел. Мне не верилось, что мы находимся на незаминированном участке, я решил, что плохо обследовал место. И представил ужасную картину: отряд позади меня погиб; все подорвались из-за моей ошибки, а я не услышал этого, потому что оглушен взрывами. Я посмотрел через плечо и увидел Дженкинса. Он посмотрел на меня и попытался улыбнуться. И в этот момент, поверьте, я его просто обожал.

Лезвие ножа наткнулось на что-то, но из-за грохота я не расслышал металлического щелчка. Максимально сосредоточившись, стал разгребать мокрый песок и почувствовал грубую поверхность камня. Мы двинулись дальше.

Позади меня раздался крик. Ужасный крик, и я узнал этот голос. «Врач! А черт! Воды!» Это был Дженкинс. Шар из белого фосфора, выброшенный после взрыва на дороге, упал ему на спину. Он прожег рубашку и кожу и начал гореть на нем. Дженкинс лежал совсем рядом, я чувствовал запах горелого мяса, но не мог развернуться на земле, которую не обследовал. Через плечо я увидел врача, ползущего по телам людей, чтобы добраться до Дженкинса. Солдаты передавали врачу свои фляги. Он держал по одной в каждой руке, а еще две тащил по земле. Мои мускулы напряглись, я ждал, что фляга заденет вилку или провод, но ничего не случилось. Врач лег на Дженкинса и попытался успокоить его, водой смывая фосфор. Но даже Дженкинс не мог вынести такой боли, а большая часть воды бесполезно проливалась мимо раны. Дженкинс кашлял, задыхался, его тело забилось в конвульсиях, должно быть, фосфор попал в легкие. Потом он затих.

А мои руки продолжали работу. Холодок пробежал от основания черепа к рукам, нервы напряглись, а руки начали дрожать. «О Господи, — прошептал я. — О Боже!» Я молился. Постепенно дрожь в руках утихла. Достаточно, чтобы продолжать работу.

Я слышал крики позади, кажется, один из солдат пытался встать и убежать, а двое других прижимали его к земле.

Металл. Холодный, плоский и круглый. Я расчистил песок и нащупал сверху детонатор, именно там, где и предполагал его найти. Полностью сосредоточился, и это избавило меня от ужаса, который охватил всех нас. В голове не было ничего, кроме информации, поступавшей от моих пальцев, и этой немой, недосказанной молитвы. Я отвинтил детонатор и выбросил его. Мина обезврежена. И двинулись дальше.

Мы спускались вниз. Я почувствовал твердую поверхность. Грунтовая дорога, ведущая на северо-запад от Джахры. О Боже! О Боже! Я подбирался к ней все быстрее и быстрее и чувствовал, как хорошо она утрамбована.

Быстрым шагом двинувшись к месту эвакуации, мы снова стали рейнджерами. Было почти четыре часа утра. Мы возвращались домой.

Трассирующий снаряд упал на дорогу впереди. Затем прогремел еще один взрыв. Мы упали на землю.

Я лежал рядом с капитаном, который достал свой тепловизор. Неподалеку от места эвакуации группировались иракские войска. Судя по жесткой дисциплине в их рядах, элитный взвод. Поскольку они стреляли в нашу сторону, у них, судя по всему, имелись приборы ночного видения или тепловизоры. Мы замерли, и они перестали стрелять. Вероятно, подумали, что мы тоже иракцы, и решили нас не убивать. Они отступали и не брали с собой отстающих.

Проблема заключалась в том, что они отступали слишком медленно.

Капитан достал рацию и попытался выйти на связь, но вертолеты оставались еще вне зоны досягаемости. Чтобы устройство заработало, они должны были находиться прямо над нами, но если они окажутся здесь, то могут попасть под вражеский обстрел. Было три пятьдесят семь. Капитан стал повторять предупредительные сигналы по рации. Снова и снова. Мы увидели новые трассирующие снаряды, на этот раз летевшие вверх. Затем последовала долгая пауза. Не знаю, сколько она длилась: секунды или минуты. Потом вертолеты одну за другой стали выпускать ракеты. Всего четыре. Капитан приник ухом к рации и приказал отступать.

Пару минут мы бежали, потом услышали, как над нами прошумел вертолет. Облако в виде гриба поднималось в том месте, где находилась иракская рота. Вакуумная бомба. Взрывной волной нас отбросило назад, подняв тучу песка.

Мы ждали, поскольку больше ничего не оставалось. Никто уже не прилетит за нами. Только не этой ночью. Дверь перед нами закрылась.

Мы рассредоточились, ожидая рассвета и новых приказов. Гроза постепенно затихала, как шторм на море.

Листки бумаги кружились в небе и спокойно падали на землю, подобно конфетти на празднике. Рашид подобрал один из них и прочитал. Война закончилась.

Ну и хорошо. Никаких приказов не поступало, и никто не прилетал за нами. Батарейка в рации садилась.

Мы решили отправиться назад в Кувейт. Одетые в иракскую форму, намеревались сдаться нашим же войскам. Пошли назад по грунтовой дороге, затем свернули к смертоносным полям, через которые ползли прошлой ночью. Дождь смыл наши следы, а вместе с ними и путь, которым мы следовали по минному полю. Дженкинс все еще лежал где-то там, за песчаными холмиками, но мы его не видели.

Наступил мрачный, серый рассвет. Дорога через гору Мутлаа превратилась в место жуткой бойни, тянувшееся далеко на север, насколько хватало глаз. Звуки бомбардировки стихли. Артиллерия молчала. «А-10» больше не поливали землю своими скорострельными снарядами, и крики смолкли. Но, подходя к шоссе, мы услышали другие звуки. Вдалеке ревели нефтяные скважины, выбрасывая в воздух шквал огня и дыма. А совсем рядом — здесь и там — и чуть поодаль, везде, куда ни бросишь взгляд, звучала музыка. Одновременно слышались военные и триумфальные марши, печальные стоны арабских любовных песен и зажигательный рок-н-ролл. Раздавались взволнованные голоса новых дикторов. Радио в машинах были включены, и звуки разносились над этим адом.

Двигатели по-прежнему работали. Грузовик полз по дороге, как умирающая черепаха. Танк стоял на склоне дюны и, казалось, готов выстрелить в любой момент. Но в нем не осталось никого, кто бы мог отдать приказ. Вместо боевого снаряжения он был нагружен одеялами, покрывалами, шелками и коленкором — добром, награбленным в Кувейте. Одежда разлетелась по желтовато-серому песку пестрым взрывом красок.

Убегая, иракцы брали с собой все, что могли унести: одежду и стиральные машины, магнитолы и кровати, еду и игрушки. Куклы Барби и черепашки-ниндзя, плюшевые звери и радиоуправляемые машинки лежали разбитые, расплавившиеся, изуродованные жаром и пламенем. Простой и неприкрытый грабеж. Но я подумал, что они воровали для семьи. Эти вещи предназначались женам и детям солдат, которые застряли в этой пустыне на долгие месяцы и, возможно, никогда не желали оказаться здесь. Таким способом они хотели доказать себе, что не зря прошли через все испытания. Нельзя осуждать их за то, что они делали. Их можно было понять. По крайней мере я мог.

Мы шли мимо этой разрухи, стараясь обходить разбросанные повсюду маленькие бомбы. Шоссе напоминало жуткий аттракцион с трупами, опаленными огнем, настолько ужасными, что от них невозможно оторвать глаз. Уродливые существа из обуглившегося, покрытого вонючей коркой материала, застывшие в позе бегства и страха, иногда пойманные врасплох. Мы могли оказаться в их числе. На одном из грузовиков солдаты по-прежнему сидели на лавках, их кожа обуглилась, на лице не осталось глаз и губ. Двое мертвецов обнимали друг друга в страхе, как перепуганные дети в темноте. В другом грузовике обгоревшие руки по-прежнему сжимали руль, расплавившийся от жара. Но тела нигде не было видно.

Я услышал стрекотание «Черных ястребов» прежде, чем увидел их. Они летели низко над шоссе. Один из них сильно накренился, чтобы осмотреть местность, и мы увидели направленное на нас дуло пулемета. «Американцы! — закричали мы. — Рейнджеры! Эй!» Я стянул куртку. Так же поступили и остальные. Мы сбрасывали одежду, как старую кожу, обнажая нашу настоящую: белую и черную, показывая, что мы — американцы, а не арабы. Вертолет сделал круг.

Я чувствовал себя опустошенным, глаза слипались. Один из нас встал среди обгоревших машин и людей, вытянув руки параллельно земле как распятый, сжимая в одной из них автомат. Сначала я не понял, что он, черт возьми, делает. Но часть моего сознания, которая еще не отключилась окончательно, уловила смысл происходящего, я вспомнил о нашем опознавательном знаке, который мы используем в случае, когда нам недоступны другие средства связи. Я тоже вытянул руки. Мы стояли на этом шоссе смерти словно распятые, с автоматами Калашникова в руках и ждали, когда люди в вертолетах поймут, что мы свои. Просто ждали.

— Они прикончат нас прямо здесь, — сказал кто-то из нас.

«Черные ястребы» продолжали кружить, парить, а мы застыли в их тени. Человек с биноклем наклонился и что-то сказал пилоту, вертолеты сделали еще один круг, а затем опустились в двух сотнях ярдов от нас. Их двигатели продолжали работать, они зависли, и люди выпрыгивали на землю.

Их командир осмотрел окрестности и стал передавать что-то по рации. Он, видимо, торопился, поэтому наш капитан стоял перед ним молча и, я думаю, был взбешен. Лишь когда командир закончил переговоры, мы смогли представиться. Мы имели дело с подразделением специальных войск, прикрепленным к Сай-Опс, занимавшимся операциями по психологическому воздействию на противника. Отряд, проводивший работы по очистке.

Этот открытый участок шоссе находился к северу от города Кувейта. Скоро здесь появятся репортеры и операторы со всего мира, поэтому солдаты должны расчистить все до их появления. Оставить машины на месте, но убрать все остальное. Человеческие останки. Солдаты нуждались в помощи, а поблизости из живых остались только мы. Они раздали нам перчатки и нечто похожее на мешки для мусора.

— Можно воды? — Обычная просьба, но мой голос переполнял гнев.

— Кто это? — поинтересовался капитан очистотряда, указывая на Рашида. — Пленный?

— Представитель Кувейтского сопротивления, — ответил наш капитан.

— Вам не о нем нужно беспокоиться, где-то там лежит мертвый американец. — Я указал на минное поле и двинулся в его сторону.

— Стоять! — приказал один из их сержантов.

— Да пошел ты!

— Оставайся здесь, — велел мой капитан. — Мы пошлем за Дженкинсом команду. Не волнуйся. Но никто не будет пробираться к тому месту так, как мы делали это прошлой ночью.

Сержант из очистотряда бросил нам бутылки с водой. «За дело!» — скомандовал он, оглядываясь и выбирая участок, с которого необходимо начать, и указал на грузовик с обуглившимися солдатами внутри.

— Вот. Капитан? Нам нужны еще мешки для трупов, люди и бульдозеры.

— Они уже в пути, — ответил тот.

Сержант залез в кузов грузовика и стал сбрасывать тела со скамеек на песок, что не составляло особого труда. Тела были легкие и сухие. Падая, они разваливались на части.

В обгоревших машинах валялось много мусора. В одной из них взорвали большие деревянные ящики, перевязанные веревками, и ветер разбросал иракские отчеты о деятельности во время оккупации. Пара людей из очистотряда стали собирать их для разведки. Около разорванного бомбой тела я нашел нечто похожее на личный дневник, подобрал его и передал солдату, собиравшему бумаги. Но он покачал головой: «Не нужно».

— Я заберу это, — сказал Рашид, полистав дневник.

— Что там написано?

— Что в октябре он женился и провел с женой всего неделю, — он перевернул еще несколько страниц, — что он был одинок… и ему было страшно.

— Да. Как и всем нам.

— Но еще он пишет, что верит в Бога.

Рашид положил дневник под мышку и посмотрел на тело под ногами, затем — на солдат из очистотряда, занимавшихся своим делом.

— Черт подери, — он пощипывал переносицу, словно пытаясь успокоить головную боль, — я так устал. И знаешь что? Я ухожу.

Он пошел по дороге в Кувейт. Другой сержант из очистотряда остановил его, но Рашид посмотрел на нашего капитана, и тот разрешил ему идти. Уходя, Рашид сбросил с себя остатки иракской формы. Скинул стоптанные сапоги. Стянул штаны. Через несколько секунд он шел в одних кальсонах. Затем подобрал какую-то белую одежду из свертка, лежащего на танке, завязал вокруг талии и накинул на плечи, как тогу; он шел прямо, гордо, уходя от нас и от того, что мы натворили.

Два тяжелых вертолета летели над дорогой. Они прибыли с юга, неся прицепленные к их брюхам маленькие бульдозеры. Потом появились новые вертолеты с людьми для поддержки очистотряда. Наш капитан снова говорил с их командиром. Наконец нас погрузили в один из вертолетов. Пока мы летели над дымящейся землей, я пытался рассмотреть тело Дженкинса, к западу от шоссе. Кажется, я увидел его, но не могу сказать наверняка.

— Капитан?

Мне показалось, что он меня не узнает и не понимает, о ком я говорю.

— Капитан, не разрешайте им хоронить Дженкинса здесь! — закричал я. — На нем иракская форма. Они похоронят его здесь, с ними!

— Все хорошо, все хорошо. — Капитан покачал головой, чтобы сосредоточиться. — Я сказал им.

— Я никогда не оставлю погибшего товарища врагам, — вспомнил я строчку из клятвы рейнджеров.

— Там нет врагов, разве ты не знаешь, война закончилась! У нас больше нет врагов.

Я выглянул из двери вертолета. Рашид шел куда-то по дороге под нами. Из зданий в Джахре, из палаток в песках и даже из самого песка появлялись люди. Они тоже шли по шоссе в Кувейт, на них была белая одежда, они размахивали флагами, праздновали победу, смотрели на оставленные войной разрушения. Глядя на них сверху, я понял, что Рашид ничем не отличался от этих людей.

Глава 11

Я хотел покоя. Как иссушенная виноградная лоза тянется к воде, так и я нуждался в том, что привело бы меня в чувство и вернуло к жизни. А главное, подарило покой. Старая добрая дисциплина и самоконтроль, тренировки и вера больше не помогали. Я чувствовал себя выброшенным из жизни. Мысли беспорядочно и бессвязно крутились в голове, как осколки боли и страха, принося еще большие страдания и ужас: серебристый свет телевизора, мерцающий на лице моего отца; переживания из-за долгов, которые я наделал в Саванне, и беспокойство о Селме; экскаватор на замерзшей земле; бульдозеры в пустыне; стрекоза, летящая над спокойной гладью озера в Джорджии, как «Черный ястреб» над пустыней. Все это обрушилось на меня одновременно, но я не мог разрешить ни одну из этих проблем. Я чувствовал, как умирала моя душа.

Пустая кровать Дженкинса стала последним, что я видел перед тем, как уснуть, и первым, когда я проснулся. Мы вместе работали и тренировались. Мы были напарниками. Дважды мы дрались с ним врукопашную. Мы были друзьями. Частью команды. «Он знал, какому риску подвергает себя» — так обычно говорили, когда кто-то из нас погибал. И я повторял это себе. Но осознавать риск смерти — это одно, а погибнуть на самом деле — совсем другое.

Я лежал неподвижно и не отрывал глаз от кровати. Когда я засыпал, на ней лежало много вещей, рядом стоял аккуратно закрытый ящик. Проснувшись, я заметил, что ящик исчез. Наверное, кто-то пришел и забрал его. Перед тем как отправиться на задание, ты разбираешь свои вещи и складываешь туда то, что в случае смерти хочешь оставить семье. Ящик Дженкинса уже отправили к нему домой. Остальное мог забрать любой желающий. Я нашел пару «Пентхаусов» и всякий хлам.

Я затолкал их под мою койку и наткнулся на собственный полупустой ящик с вещами, с письмами Селмы на случай, если она захочет получить их назад, и Кораном отца с переводом. Я открыл ящик, пролистал конверты, но не смог заставить себя читать письма и вырезки. Достал Коран и стал изучать его, как сборник ребусов. Я потратил немало времени, сравнивая подчеркнутые моим отцом строчки с английским переводом. Непростая, но выполнимая задача. Текст делился на две колонки — на арабском и английском языках. На изучение букв алфавита, которого я не знал и только начинал понимать, ушло несколько часов, а когда я закончил, мне показалось, что переведенные отрывки не имели особенно глубокого смысла. Иногда вообще казались бессмысленными.

Я прижал перевод к груди. Запомнилась только одна фраза из третьей суры, где было сказано: «Каждая душа почувствует вкус смерти».

Должно быть, мне уже встречались эти слова прежде. Когда-то я пролистал эту книгу до середины, но тогда они не имели для меня никакого значения. А теперь они коснулись моего сердца. Я испытал почти физическое ощущение. «Каждая душа почувствует вкус смерти», — прочитал я громко.

«Вкус смерти». Я нашел то, что искал. Эта душа — душа мусульманина, она способна чувствовать. Я слышал о бессмертной душе от священника моей матери и от проповедников из телешоу, но она казалась мне призрачной, как дымок, плывущий над погасшей свечой. Душа, о которой говорят в церкви, — моя душа, похоже, имела со мной мало общего, такая же далекая и таинственная, как и Господь Бог. Мне не говорили о душе, которая теперь страдала. Но в этой фразе в этой книге я нашел живую душу. Я почувствовал вкус к жизни. И если она так же чувствует вкус смерти, то это одно из важнейших переживаний в долгой жизни души. Моей души.

Это можно было объяснить сильной усталостью: я видел несуществующие цветы на болоте, находил ответы в молитве, которую не мог даже дочитать до конца. Но для меня это стало настоящим откровением, которое затрагивало каждый нерв. Пульсировало в моих венах. Возвращало к жизни, забирая страх смерти. И оно дарило покой. На мои глаза навернулись слезы, и я не стал их сдерживать. Меня никто не видел. Я уже давно не был так счастлив. Я закрыл книгу, прижал ее к груди и запомнил эту фразу, подумав, что благодаря ей смогу жить дальше.

Я не стал сообщать всему миру о своем открытии, очень личном и хрупком, не хотел рисковать, обсуждая свое откровение с кем-нибудь еще. Да и кому я мог доверять? Мог ли кто-нибудь из саудовцев подсказать мне правильный путь? Не думаю. Все они — продажные лицемеры. «Они превратили веру в ширму для своих преступлений», — читал я и понимал смысл этих слов. Могла ли нация ислама дать мне ключи к вере? Только не белому парню. Даже слова Гриффина, когда он рассказывал о себе, не тронули меня. Могут ли мудрецы дать мне больше, чем я раскрою для себя сам? Нет. Они способны толковать слова, но не доберутся до их сути. Я должен найти истину сам.

Вот так, никому ничего не объясняя, не испытывая смущения, я стал читать Коран. И делал это намного серьезнее, чем раньше. Некоторые отрывки казались лишенными смысла. Другие будоражили. Книга не была собранием библейских историй, которые легко понять. В ней скрывалась тайна, как и в шифре, с которого начинались многие главы и который я никогда не смогу разгадать. Возможно, в этом заключался особый смысл. Я находил и совершенно очевидные вещи: правила, которым должны следовать мужчины и женщины. Правила от Бога, но для людей, которые испытывают настоящую любовь и гнев, похоть и голод, счастье и страх. Правила для живых душ.

Два дня я ждал, пока нас отвезут в Джорджию, и каждую свободную минуту проводил с книгой. Вера и откровение — теперь я начинал понимать значение этих слов, и это сильно отличалось от того, что я думал о них раньше, или того, что нам внушали. Где упоминания о чадре? Я не мог их найти. Где запрет пить вино? Имелся совет не предаваться пьянству, но вино пили даже в раю. Аллах казался не каким-то чужеземным Богом, но тем Господом, которому поклонялся Моисей, кто создал в Марии чудо Девственного Рождения. Как, читая Ветхий Завет, ты словно сам прикасаешься к камням и оливковым деревьям израильской земли, так и в Коране можно почувствовать запах пустыни и жить среди племен, превратившихся после Его откровения в цивилизацию. Какой бы суровой ни была его справедливость, я мог понять ее и знал, как можно применить ее в наши дни.

Я еще не молился, еще недостаточно изучил веру. Это служило мне оправданием. Но было и кое-что еще: я хотел до конца осознать, что значит молиться по-настоящему.

В самолете из Рияда на базу «Хантер» я сидел в последнем ряду, с включенной лампой. Пока все остальные спали, просматривал фрагменты, которые вызывали у меня затруднения, или особенно трогали, или просто помогали представить картину нового мира, который я создавал. Я снова и снова просматривал сноски внизу страниц, но не для того, чтобы прочитать комментарии переводчика, а чтобы узнать, кем были эти люди, о которых я читал. Нашел ссылки на ближайших последователей Мухаммеда: Абу Бакра, Али, Отмана. И их жен.

Глаза заволокла пелена, когда я опустил их на неосвещенную часть страницы. Одно из священных имен всплыло у меня в голове, а вместе с ним часть воспоминаний, от которых я хотел избавиться. Это случилось через несколько недель после нашего разрыва с Джози. Тогда я с Дженкинсом… эх, Дженкинс… отправился в бар «Кантон-Инн», находившийся за пределами Саванны. Здесь можно было выпить, при желании снять корейскую или филиппинскую проститутку и забыться. Дженкинс считал, что именно это мне и нужно.

Одну из женщин в баре звали Гирли. Она сама так сказала и засмеялась. Я не поверил. Но она поднесла руку к горлу и достала тонкую золотую цепочку, на которой действительно было написано «Г-и-р-л-и». Я отхлебнул пиво и улыбнулся.

— Потанцуем? — предложила она.

Мне не хотелось.

— Пошли, солдатик. Ты должен танцевать. Посмотри, какие у тебя ноги. — Она просунула мне руку между ног. Затем обернулась и подмигнула другой девушке.

— Нет, нет, — засмеялся я. — Нет! — И схватил ее за руку.

Она была немного выше и миловиднее других девушек.

— Ты такой большооой, — протянула она.

— Ты, наверное, всем это говоришь?

Дженкинс не смог сдержать смех, пиво выплеснулось у него через рот и нос.

— Эй, — сказал он, вытирая лицо рукой, — будь хорошим мальчиком, Курт.

— Пойдем, Курт, — назвала она меня по имени. — Потанцуй со мной.

Взяла меня за руки и потянула за собой. На этот раз я поддался. И мне это понравилось. Мне казалось, будто я попал в кино. Дешевая светомузыка на танцполе пробивалась сквозь густой дым. Это напоминало сцену из фильма с Чаком Норрисом про Вьетнам, как раз перед началом боевых действий. Гирли пришла с двумя подругами, тоже филиппинками. Одна из них сидела за барной стойкой, в углу, крутя в руках помятую пачку сигарет. Другая была рябой, что не скрывало даже слабое освещение, ее сонные глаза, узкие губы и приплюснутый нос придавали ей сходство с диковинной ящерицей. Она клеилась к Дженкинсу, крепко прижималась к нему, извивалась всем телом, и он, как мог, отвечал ей взаимностью.

— Ты любишь «Дорз»? — спросил я Гирли.

— Конечно, конечно, Джим Моррисон.

— Я вспомнил «Апокалипсис сегодня».

— Что? — не поняла она.

Но «Дорз» в ту ночь не ставили. Зазвучала новая песня, что-то в стиле кантри в исполнении Гарта Брукса.

— Гирли, я правда не могу. Давай посидим где-нибудь, только не здесь.

— Не хочется. Купи мне выпить.

— Один стакан.

— Шампанского.

— Я сам выберу.

— Шампанского, — повторила она.

Люди на танцполе выстроились в один ряд. Некоторые филиппинские девушки, одетые в джинсы и ботинки, знали все движения танца. Взявшись за руки со своими партнерами, они двигались плавно, как танцоры из телешоу. Девушки, для которых не нашлось партнеров, танцевали друг с другом, лишь бы не уходить с площадки.

На Гирли была рубашка в ковбойском стиле, с концами, завязанными в узел над пупком. Коротко обрезанные джинсы плотно облегали бедра.

— Где ты взяла такие ноги?

— Что? — Она коснулась губами моего уха. — Что? — спросила она и провела по кончику уха языком так, что волосы встали дыбом у меня на затылке и мне захотелось кричать.

— Мне шампанское или коктейль «зомби», — потребовала она.

Десять долларов бокал. Но какая, к черту, разница! Мне никогда не нравились эти прелюдии, все эти хождения вокруг да около. Но я не из тех солдат, кто может просто сказать: «Давай трахнемся». Я заказал себе еще кружку пива, наблюдая за намечавшейся в другом конце бара заварушкой.

В дыре вроде «Кантон-Инн» ни один вечер не обходится без драки. И одна как раз была на подходе. Я не ожидал, что это произойдет так быстро. Рыжий парень получил разбитой бутылкой в лицо. Один сукин сын, сидевший позади него — маленький, смуглый мужичок с татуировкой в виде черепа на правой руке, — полоснул парня «розочкой» вдоль носа, едва не задев глаза. Мне даже стало страшно за него — хорошо, что он не ослеп. Приятель рыжего ударил мужчину с татуировкой ножом в спину.

Я не имел отношения к этой драке. И не хотел ввязываться. Но кровь и страх всегда возбуждают.

— Пошли, Гирли. Нам здесь нечего делать.

Она ничего не сказала, но не сопротивлялась, когда я потащил ее к двери, подальше от драки, не отрывая глаз от развернувшегося в мерцающих лучах прожекторов действа. Когда мы оказались на парковке, она остановилась и попыталась оттолкнуть меня, но несильно. Девушка глубоко вздохнула, на секунду мне даже показалось, что она больна. Прислонилась к моей машине, закрыла глаза и постаралась отдышаться.

— Это ужасно. Зачем они это делают?

— Поехали.

— Куда?

— Не знаю. В «Макдоналдс». В «Бодженглс». Куда хочешь. Давай уйдем, пока сюда не приехала полиция или…

Тут из дверей бара вылетел татуированный мужчина. Он дико озирался, словно опасаясь преследования. В серовато-желтом свете его рубашка, кожа под ней и брюки чернели от крови.

Машина резко сорвалась с места. Адреналин и желание переполняли меня, и несколько минут я ехал, вцепившись обеими руками в руль, чтобы успокоиться. «Не против, если я буду просто вести машину?» — спросил я через некоторое время. Гирли прижалась ко мне всем телом, как кошка.

— Ты из Филиппин?

— Ага, — протянула она.

— Откуда?

— Ты знаешь Филиппины?

— Манила. Сабик-Бэй.

— Минданао?

— Кажется, слышал что-то.

— Почему ты спрашиваешь?

— Просто хочу поговорить. — Я чувствовал, как у меня все твердело от одного прикосновения к ней.

— У меня есть идея получше. — Она медленно расстегивала мне молнию.

Я старался сосредоточиться на дороге, чувствуя, как она добирается до моей плоти и начинает целовать ее.

— Тебе нравится?

— Да, нравится. Но я не могу делать это и вести машину.

Я запустил пальцы ей в волосы. Она выпрямилась и села рядом. Мы отъехали от Аберкорна миль на десять, мимо нас проносились парковки с новенькими автомобилями. Было поздно, и все заведения закрылись. Летняя ночь, теплая, как вода в ванне, просачивалась в окна машины. Я свернул на дорогу, ведущую к парку подержанных машин, обогнул цепь около входа и остановился позади офиса. Единственным источником света здесь была луна. Как только я выключил двигатель, Гирли снова склонилась надо мной и взяла настолько глубоко, насколько позволяли ее глотка и рот.

Я снова поднял ее голову и поцеловал. Девушка оказалась такой маленькой, что я легко мог подхватить ее на руки. Секунду она сопротивлялась, пытаясь вырваться и вернуться к начатому делу, но мне это было не нужно. Я целовал ее лицо, шею, и она положила голову на сгиб моей левой руки. Засунула мне в рот язык, но я осторожно отстранился от него, лишь слегка соприкасаясь кончиком своего языка с ее. Она хихикнула. Я засмеялся. От нее пахло потом, мылом и чем-то еще, возможно жасмином. Я стал расстегивать зубами перламутровые кнопки на ее рубашке, правой рукой развязал узел, лаская языком кончики ее сосков, потом расстегнул и снял с нее джинсы. Она высвободила ноги и развела их так широко, словно собиралась поприветствовать весь мир. Я обхватил ее сзади, почувствовал ягодицы, а затем просунул пальцы в горячее, мокрое место между ее ног. Там не было никаких волос. Ничто не покрывало влажную, скользкую гладь вагины.

— Иди ко мне, — сказал я. — Иди!

— У тебя есть презерватив?

— Иди сюда!

— У меня есть. — Она нащупала правой рукой свою сумку на полу «новы». Я держал ее левую руку, но она даже не пыталась освободиться. Гирли надорвала край упаковки зубами, надела на меня презерватив и подняла ноги, приглашая меня. Я держал ее за руки.

— Давай сверху. — Я поднял ее над собой, чувствуя, как ее мышцы сжимаются вокруг меня. Женское тело блестело от пота, а маленькие твердые соски казались черными на фоне освещенных лунным светом серебристых грудей, она напрягла мышцы живота, чувствуя, что поймала меня внутри себя.

— Ты кончаешь, — сказала она. — Ты кончаешь!

— Нет, еще нет!

Она наклонилась, обняла меня за шею, отбросила мои руки в стороны и стала совершать осторожные, круговые движения. Я обхватил ее сзади, нежно лаская и массируя обеими руками.

— Гирли? — Я посмотрел на золотую цепочку вокруг ее шеи. — Тебя зовут Гирли?

— Многих филиппинских девушек зовут Гирли.

— А тебя?

— Может, и нет.

Я вошел в нее еще глубже. Она опустила голову мне на плечо и сосредоточилась, заставляя меня ощущать каждый дюйм внутри ее тела.

— Может, и нет? Тогда как?

— Знаешь имя Айша?

— Айша?

Секунду она молчала, затем повторила медленно по буквам, стараясь не сбиться с ритма.

— Ты слышал о Мухаммеде?

Я не верил своим ушам. Отстранился и посмотрел ей в лицо. Ее глаза были закрыты. Трудно было сказать, о чем она думает.

— Да.

— Правда?

— Слушай, а может, я — мусульманин?

— Ты — мешок с дерьмом. — Она покусывала мое ухо, сжимая меня еще сильнее.

— Продолжай.

— Мухаммед — старый мужчина… у него много жен. Он любит трахаться… все время… а самая молодая из его жен… Айша… он ее так любит.

Мой пах вспотел, я был невероятно возбужден, но все еще не готов кончить. Только не сейчас.

— А знаешь… сколько лет было Айше? — Она медленно поднималась надо мной, разводя мои руки в стороны, затем снова опускаясь. — Знаешь?.. Десять лет… маленькая Айша… такая хорошая девочка… такая маленькая девочка…

Она стала дрожать. Всхлипывать. И плакала до тех пор, пока все не закончилось.

* * *

Я проснулся на рассвете. Ощутил под собой липкое виниловое сиденье, в воздухе пахло сексом и летним югом.

— С тобой все хорошо? — спросил я.

— Да. Отлично.

— Расскажи мне еще о Пророке.

— Я все это придумала, Джек.

— Курт.

— Солдат, я это все сочинила.

Она открыла дверь и вышла из машины, надевая рубашку и джинсы, повернула зеркало, посмотрела на себя, потом запустила пальцы в волосы и растрясла их.

— Отвези меня домой, — потребовала она, держа в зубах шпильки.

— Айша?

— Меня зовут Гирли. Будешь платить наличными или по кредитке?

* * *

Я сидел в полудреме в пассажирском отсеке «С-5А», а эти картины мелькали перед глазами, как будто на экране кинотеатра. Я понимал, что это всего лишь быстрый секс. Но даже сейчас, и в особенности сейчас, воспоминания о том дне вызывают у меня глубокое, отчаянное чувство своей нечистоты.

Глава 12

— Курт? Заходи. Как у тебя дела?

— Спасибо, Тайлер. Все хорошо.

— К сожалению, кроме меня, дома никого нет. Леди уехали.

— И это в воскресный день?

— Будешь что-нибудь?

Мы разговаривали на большой кухне. Я провел здесь много времени, когда встречался с нею, и по-прежнему чувствовал себя как дома, хотя наши отношения с Джози закончились так давно, что я едва мог о них вспомнить.

— Могу чем-нибудь помочь тебе, Курт? — Отец Джози налил мне стакан холодного сладкого чая.

— Надеюсь, я вам не помешал?

— Да нет. Я изучал кое-какие бумаги.

— Я хотел поговорить с вами, Тайлер. Сразу перейду к делу. Я увольняюсь из армии. — Сделав большой глоток, я добавил: — Вижу, вы удивлены.

— Уверен, что это правильное решение.

— Думаю, да.

— И я могу тебе чем-то помочь?

— Вряд ли. По крайней мере не сейчас. В следующем году я хотел бы попутешествовать.

— Где?

— По Европе. Знаете, мои родители родом из Югославии. Думаю съездить туда.

— Говорят, сейчас там опасно.

— Да. Может, я и не поеду туда. Устал от войны.

— Понятно. Джози говорила, что ты был в Заливе.

— Да.

— Но, Курт, извини, я не понимаю, при чем здесь я?

— Я пытаюсь строить планы на будущее. Увольняюсь со службы в сентябре. Я хорошо сэкономил, пока был в Заливе. Мне нужно решить, на что потратить деньги. Моя мать оставила мне в наследство свою страховку и облигации отца, которые оценили в двадцать четыре тысячи двести долларов. Если собрать все вместе, получается где-то семьдесят две тысячи долларов.

— Достойная сумма для человека твоего возраста.

— Да, приличная. Достаточно, чтобы купить несколько хороших вещей, которые мне совершенно не нужны, или провести пару лет за границей. Мне это нравится гораздо больше. Даже хватит, чтобы добраться до деревни моего отца.

— А что ты будешь делать потом?

— Пока не знаю. Но… поэтому я и зашел к вам сегодня… я предположил, что могу вернуться в Саванну. Это единственное место, которое кажется мне родным.

— Понятно.

— И я подумал, что, когда вернусь, возможно, вы поможете мне подыскать работу.

— Или возьму на работу?

— Ну да, если я подойду для нее. Это ведь совсем не то, чем я занимался раньше.

— Да, не то. Сейчас я ничего не могу сказать наверняка. За пару лет многое может измениться.

— Я ни на что не рассчитываю. Но…

— Не думаю, Курт.

— Что вы хотите этим сказать?

— То, что уже сказал.

— Вы все время рассказывали мне, чем я смогу заниматься у вас на фабрике. Работать охранником. Или менеджером.

— Я говорил об этом больше года тому назад, Курт. И по твоим словам, должно пройти еще один или два года. Все меняется. И бизнес тоже. Мы увольняем людей, а не берем их на работу.

— И у вас есть на то причины?

Тайлер знал, что я задам этот вопрос.

— Есть.

Я молча обвел глазами кухню. Чистые шкафчики светло-голубого цвета, в углу, как всегда, — ваза с фруктами. Кухня богатого фермера. Огромная плита, в которой можно зажарить молодого бычка. Около нее — старый разделочный стол, который служил так долго, что даже прогнулся посередине. Сбоку от него — подставка с полудюжиной тесаков и ножей.

Я по-прежнему контролировал себя. Встал и глубоко вздохнул.

— Но это сейчас. В данный момент вам приходится увольнять людей. Возможно, через пару лет все изменится.

— Конечно, Курт. Конечно. Напиши мне письмо, когда соберешься возвращаться. Я тебе сразу отвечу.

— Отлично. Это все, что мне было нужно.

— Значит, ты больше ничего не хочешь? Тогда, если ты не против, я вернусь к своим бумагам.

— Знаете, мне очень нравятся ваши персики. — Я взял один из них из вазы и снял со стены нож. — Вы не возражаете?

— Они для этого здесь и лежат. — Тайлер стоял, переминаясь с ноги на ногу и облокотившись о стол.

Я стал чистить персик, но нож оказался не очень острым. Я достал точилку и стал затачивать лезвие.

— Помните, это была моя обязанность на День благодарения?

— Да, — ответил он равнодушно.

— Миссис Ранкин говорила, что ни у кого не получается точить ножи так же остро. — Я закончил чистить персик над раковиной, стараясь оставить после себя как можно меньше мусора, и посмотрел на Тайлера: — Знаете, у вас просто замечательные персики.

Я ополоснул руки и нож, вытер лезвие бумажным полотенцем и повесил нож на место. Тайлер внимательно наблюдал за мной.

Иногда окружающие начинают бояться тебя. Но я не мог понять, что беспокоило Тайлера. Совершенно не понимал. Я снова достал нож, как будто хотел вытереть его еще раз, просто чтобы проверить его реакцию. Мне не понравилось выражение его лица.

— Простите, если я был навязчивым.

Он должен был сказать что-то вроде: «Да нет, что ты! Заходи в любое время», но ответил лишь: «Все в порядке».

— Все равно спасибо, — проговорил я, уходя.

Уезжая, я чувствовал, что со мной творится что-то неладное, хотя понимал, что мне это только кажется. «Я строю планы на будущее», — сказал я Тайлеру. «Планы на будущее! — выкрикнул я в пустоту. — К черту будущее!» Я продолжал кричать, чтобы еще раз услышать звук своего голоса. Затем нажал на газ, надеясь, что машина поможет мне отвлечься. Саванна оставалась позади. Черт с ней. Я собирался уехать из Америки. Мне надоело искать здесь себе пристанище в армии, у Ранкинов, в чужих мне домах.

* * *

Мысль о том, что я являюсь частью чего-то целого, родилась у меня давно. «Ты — один из рейнджеров», — говорили мне окружающие. Но они имели в виду лишь то, что я был пригоден для данной работы. Я думаю, что американцы ничего не знают о подобных вещах. Теперь, когда я стал обретать веру, я хотел узнать и о моей истории, найти место, которому я мог бы принадлежать во всех смыслах этого слова, — свою землю, свой народ, с которым меня бы связывало кровное родство, чтобы разделить с ним прошлое и будущее.

К лету 1991 года я прослужил в американской армии шесть лет, принимал участие в двух военных операциях: в Панаме и в Заливе, и понял, что кровь, кишки, секс и опасность — всего лишь быстротечный кайф, от которого многие впадали в зависимость. И не только солдаты. Нет. Мы были игроками. А вся Америка как одержимая следила за нашим шоу.

Американская война, когда я участвовал в ней, напоминала футбольный матч. Мы должны выйти на стадион, играть и уйти с победой. Все делалось для телевидения. Как бы серьезен ни был конфликт, нельзя, чтобы он затягивался. Иначе людьми овладевала скука и тревога. Поэтому все просчитывалось заранее. Жестокость не должна быть отталкивающей и натуралистичной. Когда я смотрел репортажи с последней войны, в которой принимал участие, я видел картинки в духе компьютерных игр, где бомбы всегда попадают точно в цель. Мы наблюдали эффектные сцены, как несчастные иракцы сдавались нам целыми батальонами. Но дорогу через гору Мутлаа показывали мало. И никаких рейнджеров, лежащих на песке, с прожженной белым фосфором спиной и легкими. Нет. Очистотряд сделал свою работу. Наша победа была чистой. Наши потери составили всего сто сорок шесть человек, хотя это вовсе не точные данные. Затем мы ввязывались в новую войну.

На свете существуют земли, о которых никто даже не слышал, но Вашингтон объявлял их стратегически важными участками. Важно найти плохого парня. В прежние времена исчадием зла становились целые страны и народы. Например, Япония. Теперь правительство США могли обвинить в расизме. Поэтому роль злодея должна была сыграть отдельная личность, и, как только ее находили, этот человек становился самым опасным в мире. Каддафи или Норьега, Хомейни или Саддам. Вашингтон делал из него «темную звезду»: угрозу, чудовище, нового Гитлера. И мы били его, кололи, издевались над ним, как над зверем в клетке, пока он не показывал нам сквозь прутья когти. Потом мы приходили, устраивали войну и уходили. Заявляли о победе, независимо от того, была ли она на самом деле или нет. И люди нам верили. По крайней мере пока.

Я думал, что смогу обсудить все это с Тайлером. Раньше мы с ним хорошо общались, и мне казалось, что мы сможем поладить даже после нашего разрыва с Джози. Но он предпочел заниматься своими бумагами. Возможно, я в нем ошибся. Может, он и раньше не особенно слушал меня. Был вежливым, не более того. Как и полагается настоящему американцу.

Я думал о том, что происходило на родине моих покойных родителей. Даже из тех скупых новостей, что нам сообщали, становилось ясно — там творится что-то неладное. Но кому до этого дело? Великие нации, объединившиеся для войны в Кувейте, не могли прийти к согласию, когда дело касалось моего народа. Ни по Хорватии. Ни по Боснии. По отношению к ним не применялось слово «стратегические». Они не представляли угрозы для Америки, поэтому не шла речь о начале интервенции.

У Тайлера не нашлось времени выслушать меня. И что бы ни случилось, я больше не собирался его беспокоить.

Я уже принял это решение, когда позвонила Джози.

— Послушай меня, — сказала она ледяным тоном, выдававшим ее злость. — Держись подальше от моей семьи.

— Я просто хотел поговорить с Тайлером…

— С ножом?

— Джози? Ты слышишь меня, Джози? Похоже, у кого-то из вас началась паранойя! Только не знаю у кого: у тебя или твоего отца?

— Я не собираюсь обсуждать это с тобой. Просто запомни одну простую вещь — я хочу, чтобы ты оставил нас в покое.

— Конечно. — Я повесил трубку. Она не стала перезванивать. Как, впрочем, и я.

* * *

Месяцы с осени 1991 по весну 1992 года тянулись бесконечно долго. В моей жизни все изменилось. Я ушел из армии, собирался посетить незнакомую страну, хотел узнать о прошлом моей семьи, которое всегда оставалось для меня загадкой. Каждый день приносил новые заботы. Я снова стал бегать, каждое утро и подолгу. А еще я читал, часами изучал абзацы из Корана, пытаясь понять их смысл. «Каждая душа должна иметь вкус смерти». Читал и Библию, так как понял, что забыл многие библейские истории, а некоторые просто не знал. Находил в ней много общего с Кораном. Моисей, Иисус, другие пророки. Только в Коране все казалось зашифрованным. «Мы верим в Господина Миров. Повелителя Моисея и Аарона». Я читал книги по истории. Стал изучать различные военные кампании, пытался выяснить причины, по которым началась та или иная война, старался узнать больше о людях, которые принимали в них участие, читал их биографии. Моя душа как будто очнулась ото сна и жаждала узнать как можно больше об окружающем мире. Когда я находил книги о Балканах, то обязательно читал их. Но таких исследований было немного. На дворе стоял только 1991 год.

Я оформлял увольнительные документы, продавал те свои вещи, которые могли купить, думал о будущем и одновременно старался следить за событиями на Балканах, насколько это возможно, находясь в Саванне. Джорджию не особенно интересовали проблемы Югославии. Из небольших новостных репортажей в газетах и на телевидении создавалось впечатление, что сначала они праздновали торжество демократии и свободы, а потом сразу же там началась война. Это казалось мне лишенным смысла, но в Саванне отсутствовали люди, осведомленные настолько, чтобы рассказать мне, что там происходит на самом деле. Помните то лето на Балканах? Возможно, уже нет. Все это казалось таким странным. Однако там не происходило ничего таинственного. Каждая катастрофа была предсказуема. Каждое кровопролитие можно было предвидеть. Но никто не хотел в это верить.

Югославия раскалывалась на части. Католики, хорваты и словены идентифицировали себя с Западом и не хотели иметь ничего общего с восточными православными сербами. Страна раскололась по центру. А мусульмане в Боснии и Герцеговине оказались как раз посередине.

К тому времени я уже продал «нову», мою старую стереосистему и раздал кое-что из вещей, купленных еще до начала войны. Хорватия и Словения отделились. В Хорватии начались бои. Война захлестнула всю страну. Город под названием Вуковар, о котором в Соединенных Штатах никто не знал, неожиданно стал упоминаться в заголовках газет как место, которое превратили в руины и стерли с лица земли.

«Говорят, сейчас там опасно», — предупредил Тайлер. Да. Но Боснию и Герцеговину конфликт еще не затронул. Люди, читавшие американские газеты, еще не знали о них.

* * *

— Курт? Это ты?

Вечер только спустился, и лицо Селмы в пробивавшемся сквозь дверь желтом свете казалось старым. Она выглядела не просто усталой, а постаревшей. Я первый раз заметил это.

— Заходи, здесь холодно. Ты останешься на Рождество?

— Не думаю. — Я сделал глубокий вдох, пытаясь расслабиться и избавиться от некоторых воспоминаний, которые навевал на меня этот старый дом около супермаркета «Уол-март». Обстановка немного изменилась. На каминной доске около искусственного камина появились маленькие фигурки: мужчина в белом парике играл на лютне, рядом с ним сидела женщина с громоздкой прической; кролик с подогнутым ухом, раскрашенный бело-красный узор наподобие шахматной доски.

— Как мило, — заметил я. — Вы достали мамины вещи!

— Тебе действительно нравится?

— Да, Селма. Я очень рад их видеть.

На полке в углу стояли три маленькие китайские коробочки. Две из них были розового цвета, одна — голубая. Я взял голубую и потряс ее. Внутри послышалось дребезжание.

— Просто невероятно, где ты взяла их?

— Мама убрала их на чердак. Сложила все в ящик.

Внутри лежал маленький белый зуб, похожий на зернышко кукурузы. Края зуба были бледно-коричневыми.

— Это действительно мой? Что там еще было?

— Я купила новые рамки для двух гравюр, что над дверью.

Я увидел древний мост через узкое ущелье, удивительный и загадочный, словно в волшебной сказке. А напротив — гравюру, изображавшую вход в пещеру.

— Здорово. Я как раз вспомнил об этих картинах, интересовался, что с ними случилось. Хочу отыскать те места.

— Может, все-таки останешься на Рождество?

— Нет. Вряд ли.

Резиновая дубинка Дэйва больше не стояла у двери. Ее нигде не было видно. Как и его самого.

— Как поживаешь, Селма?

— Тихо. Спокойно. Очень тихо.

— А Дэйв?

— Он занят. У него теперь свои проекты. И совсем не остается времени на меня.

Она взяла сигарету из пачки на кофейном столике и зажигалку в виде ручной гранаты, которая давала лишь легкую искру.

— По крайней мере мог хотя бы заправить зажигалку. — Селма достала из кошелька спички. — Теперь у Дэйва ни на что нет времени.

— Вторая работа?

— Ха! Если бы. Дэйв работает над своими проектами. Он, Дюк Болайд и еще кто-то.

— Какой еще Дюк?

— Тот, что работал на кладбище Хайланд.

— Ах да. И что за проекты?

— Тебе лучше не знать. Они думают, что спасают страну.

— В Канзасе? Как это?

— Думаешь, они мне рассказывают? Хотя я и не спрашиваю. Знаю только, что Дэйв уходит из дома, и меня это устраивает.

— Меня тоже. — Я снова посмотрел на гравюры. — Селма, ты не нашла больше ничего из вещей, принадлежавших нашей семьи? Может, письма с адресами? Или что-нибудь в этом роде?

— Ах, Курт, прости. Я как-то выпустила из вида, что тебя это может заинтересовать. У мамы был целый мешок с письмами из дома. Но я не смогла прочитать их и все выбросила.

— Понятно.

Селма заметила, что пепел на кончике ее сигареты вот-вот упадет на пол, и подставила руку.

— Хочешь чего-нибудь выпить? Может, пива?

— Чего-нибудь безалкогольного. Можно воды, если ничего больше нет.

— Как насчет кофе?

— Отлично.

Она встала с дивана, все еще держа ладонь под сигаретой, и ушла на кухню. Я слышал, как она стучала пепельницей, вытряхивая окурки. Наверное, целый день сидит на кухне, смотрит мыльные оперы по маленькому черно-белому телевизору, пьет кофе, курит и разговаривает по телефону. Думаю, именно так и протекает ее жизнь. Так было всегда, а теперь, когда Дэйв почти не бывал дома, ей реже приходилось терпеть побои.

— Знаешь, — крикнула она с кухни, — по-моему, я сохранила еще пару вещей. — Она поставила передо мной кружку с кофе. — Хочешь посмотреть?

Мы поднялись по узкой лестнице на второй этаж, где располагались две спальни. Одну они использовали как кладовку, и Селма выделила в ней маленький угол для своей швейной машинки. В другой комнате спали они с Дэйвом. Спальня была совсем маленькой, просто закуток. Огромная кровать занимала почти все пространство. Из единственного окна открывался вид на соседний дом, в окнах которого маячил негр. На потолке висело зеркало, я даже не хотел думать для чего. Еще одно зеркало было на двери в чулан. Селма открыла ее, показав мне маленький встроенный шкаф с ящиками, и что-то оттуда достала. «Вытяни руки», — велела она, словно собиралась намотать на них пряжу. Положила мне на руки аккуратно сложенную шелковую ночную рубашку и несколько комплектов кружевного белья, украшенного оборками и рюшами.

— У тебя целая коллекция.

— Это белье «Секрет Виктории».

— Дэйву, наверное, понравится.

Селма фыркнула:

— Вот еще, стану я надевать это для Дэйва! Ни за что. Я купила это для себя. — Она улыбнулась и покачала головой. — «Секрет Виктории» — это мой секрет. И он скрывает другие мои секреты. Вот, — она достала со дна ящика большой, белый, почти квадратный сверток и посмотрела на него. Там был написан адрес нашего старого дома на Шервуд-лейн. Марку сорвали, возможно, мать отдала ее кому-то из детей. Селма перевернула сверток. Я увидел обратный адрес.

— От кого это?

— От маминой кузины. Анны, кажется. — Она посмотрела на сверток. — Анна и дальше я не могу прочитать.

Я разобрал слова: Анна Коромица, Каптол, 31, Загреб, Югославия.

— Что в свертке?

— Может, ты помнишь? Каждое Рождество мама ставила его на стол у входа, когда мы жили в Шервуде. Сегодня утром я как раз вспоминала о нем. — Селма стала доставать содержимое свертка, очень осторожно, словно пытаясь сохранить блестки, приклеенные много рождественских сочельников назад, но они все равно посыпались в разные стороны. — По-моему, это самый милый рождественский календарь, который я только видела.

Не могу сказать точно, дрогнула ли моя рука, когда я стал открывать эти маленькие картонные окошечки, но мне кажется, что да. Они хранили воспоминания о моем детстве, когда мне было шесть, семь, восемь лет. И мне совсем не хотелось воскрешать их в моей памяти.

— Мама с папой каждый год спорили из-за него, — сказала Селма, отрывая адрес на обратной стороне посылки, затем снова положила сверток на дно ящика и прикрыла его бельем «Секрет Виктории».

— Даже не знаю, почему они это делали. То есть… — она вдруг заговорила как ребенок, — разве Рождество не должно быть самым счастливым временем в году?

Селма сунула клочок бумаги в мою руку и опустила голову мне на плечо. Она заплакала.

— Я так скучаю по маме.

Часть 3

Удел гнева

Мы воистину создали человека и ведаем о том, что нашептывает ему его душа. И мы более близки к нему, чем яремная вена.

Коран

Сура 50:16

Да не вменишь ты нам кровь невинную; ибо ты, Господи, сделал, что тебе угодно!

Библия. Ветхий Завет

Книга пророка Ионы 1:14

Глава 13

Памятники в парке были для меня чужими. Я не имел представления о людях, которых они изображали, и не мог прочитать их имена, написанные на непонятном языке. В три часа дня я был здесь единственным посетителем. Начало смеркаться. Тяжелые капли дождя падали сквозь голые ветви деревьев. Я пытался представить, как выглядит это место летом, когда солнце садится поздно, а небо чистое и ясное. Посреди парка виднелась старая беседка. Интересно, здесь давали концерты? Наверное, да. Я хотел увидеть это место, почувствовать его таким, каким знала и чувствовала его моя мать, когда была молодой. Но перед глазами у меня возникала только одна сцена, словно из старого кинофильма: дамы с зонтиками сидят и слушают играющих на трубах мужчин в эполетах. Я понимал, что на самом деле все иначе, но больше ничего не приходило на ум. А потом и это видение растворилось в серых зимних сумерках. Незнакомые герои смотрели на меня пустыми глазами. Холодный озноб пробежал по спине. Я вдохнул сквозь зубы воздух, влажный от дождя, и стал подниматься на холм к собору.

Я думал, что если переживу этот первый день, то уже не буду так одинок. «Все будет хорошо, — уверял я себя. — Все будет хорошо».

Я прилетел утром без визы, не имея ни малейшего представления, где остановиться. Приготовился ко всему, но, спустившись с трапа самолета, был потрясен заурядностью всего, что меня окружало. Я заметил несколько мешков с мусором и вооруженных носильщиков на улице. В городе по-прежнему витала угроза войны. Но это не особенно чувствовалось. Сотрудники аэропорта встречали всех доброжелательно, как будто мы — туристы, которые часто посещали Хорватию до начала боев. На стенах по-прежнему висели плакаты с изображением пляжей. Люди в форме вели себя очень вежливо. Они улыбались. Мне сказали, что я смогу получить визу в бюро.

— Куртовиц? Вы откуда? — спросила молодая женщина в окошке.

Я немного подождал, чтобы она могла меня рассмотреть.

— Родился в Канзасе, в Соединенных Штатах. Но моя семья отсюда.

— Зачем вы приехали? Навестить родных?

— Да.

— Вы были здесь раньше? — Она сделала пометки в своем журнале.

Я сказал, что нет.

— Где собираетесь остановиться?

— У родственников.

— Какой у них адрес?

— Каптол, дом 31.

Она внимательно посмотрела на меня. Потом на мое имя, которое записала в журнале.

— Честно говоря, я приехал без приглашения.

— Понятно. — Вероятно, сказанное мной подтвердило ее догадки. — Возможно, вам понадобится гостиница. «Астория» — хорошее место. Я выпишу вам визу. — Она вклеила визу в мой паспорт: клочок бумаги с красно-белым хорватским гербом.

Я прибыл в родной город моей матери в феврале 1992 года. К тому времени первый этап югославской войны практически завершился. Загреб возвращался к мирной жизни, потихоньку начинались восстановительные работы. Но никто не верил, что война закончилась. И на то были основания.

По дороге из аэропорта я рассматривал город, который показался мне современнее и холоднее, чем я ожидал. Фермерские земли уступили место трехэтажным домикам с крышами из красной черепицы и высоткам. Город вовсе не выглядел отсталым. Но здесь не ощущалось и того волшебства, на которое я надеялся.

«Астория» оказалась небольшой гостиницей, расположенной недалеко от центра, на одной улице с унылыми, серыми зданиями и магазинами с полупустыми витринами. Большинство номеров занимали беженцы, и администратор сказал мне, что осталась только одна свободная комната, которая оказалась маленькой и темной, вся в коричневых тонах. Наверное, это помогало скрыть грязь, или она стала такой из-за грязи. Все: пол, покрывало и даже сиденье в туалете — прожгли сигаретами. Я ушел оттуда сразу же, как только распаковал вещи. Подумал, что не стоит портить себе настроение, находясь в таком месте. К тому же я был голоден. Портье, одетый в грязную форму, воротник которой покрывал слой перхоти, предупредил, что в ресторане перестали готовить обед. Я решил все-таки проверить. Китайский ресторанчик действительно был закрыт.

— Может, — подсказал мужчина, — вы найдете что-нибудь в Горни-граде. В Старом городе около собора.

— Хорошо. Не подскажете, как туда добраться?

Он бросил ленивый взгляд на карту. На мгновение серьезно задумался, как актер на сцене.

— Это около собора. В Горни-граде.

К тому моменту, когда я вышел на улицу, мне уже расхотелось есть. Смеркалось, моросил дождь. Я почувствовал, что окружающая обстановка начинает угнетать меня. В витринах — только значки и флажки с хорватской символикой с красно-белым шахматным узором, пустые чехлы для ружей и охотничьи ножи, камуфляжные брюки и кепки и даже камуфляж для детей. В том числе и для совсем маленьких. Здесь же — средства для мытья посуды и спиртные напитки — все это вместе с самодельной формой и чехлами для ружей. Магазины напоминали блошиный рынок. Но к этому старому городу я испытывал почтение. Я говорил себе, что приехал сюда, чтобы почувствовать свою сопричастность этому месту, его истории. А потом я пришел в парк, аккуратный, старомодный и такой пустынный. Белые каменные лица статуй казались загадочными и будили во мне какие-то смутные воспоминания.

И все-таки я находился здесь. В городе ощущалось нечто особенное. Возможно, дело даже не в самой истории. А в том, как ты ее ощущаешь. «Все будет хорошо. Да!» — я ударил кулаком по ладони и пошел быстрее, чувствуя, как кожу начинает пощипывать от холода. Улица вывела меня на вымощенную булыжниками площадь, по которой ездили трамваи. Над ней возвышалась гигантская статуя всадника, поднявшего свой меч над толпой. Бронзовая тесьма опоясывала его грудь, из шляпы торчало бронзовое перо. Позади него виднелись шпили собора.

Я стал быстро подниматься на холм. На мгновение различил запах кофе и заметил маленькое кафе. Еще не было и четырех часов дня, но внутри уже зажгли свет. Люди толпились около входа. Многие из них — в форме.

Приближаясь к собору, я все ускорял шаг. Низкие облака проплывали над его шпилями, и я почти не видел огней. Посреди площади в центре фонтана на пьедестале стояла золотая статуя Девы Марии. Позади меня резко затормозила машина. Я кивнул головой, извиняясь, и подошел поближе к фонтану с Девой, продолжая смотреть вверх. Острокрылые птицы разрезали туман и уносились в свои гнезда, спрятанные высоко на шпилях собора. Там, наверху, было что-то еще, сквозь облака я видел их очертания, похожие на острые когти. Ветви? Растения пустили корни на треснувших камнях. Влага, мох и птичий помет веками скапливались на этих башнях, которые, возможно, старше самой Америки. Мне казалось это невероятным. И с каждой стороны на башнях — циферблаты часов — темно-красные, покрытые ржавчиной. Они выглядели такими старыми, что вряд ли работали, и я заинтересовался, когда и почему они остановились. Возможно, с этим связана какая-то легенда: землетрясение или война, революция или казнь, о которой я никогда не слышал. Я предположил, что кто-нибудь из посетителей кафе на другой стороне улицы сможет мне это объяснить.

Голод снова заявил о себе. Я посмотрел на свои электронные часы: четыре восемнадцать. Потом снова взглянул на шпили: четыре двадцать. Часы работали! Они показывали точное время. Несмотря на скрипящие механизмы и ржавые циферблаты, все часы продолжали исправно работать. Они не остановились. Но я не сразу это понял и испытывал некоторую тревогу и смущение. Место представлялось мне совершенно чужим.

Изморось и туман касались кожи вокруг глаз и короткой бороды, которую я не сбривал уже дня два. Холод каменной мостовой стал пробираться сквозь подошву ботинок. Я устал и хотел зайти куда-нибудь погреться. Но кафе уже не выглядело таким приветливым. Я не чувствовал достаточной уверенности, чтобы войти туда и заговорить с незнакомыми людьми. Да и на каком языке с ними разговаривать? Не стоять же молча у барной стойки. Я посмотрел название улицы. Пора найти кузину Анну. Может, мне все-таки удастся это сделать. И тут напротив меня, на воротах справа от собора я прочитал адрес: Каптол, 31. Это же то самое место! А я стоял здесь и даже не знал об этом!

Монашка с полиэтиленовым пакетом, полным продуктов, как раз подошла к воротам. Я приблизился к ней, когда она отпирала дверь, чтобы войти внутрь.

— Простите меня.

Она посмотрела на меня так, словно я маленький мальчик, который по ошибке забежал в чужой класс. Но я не понял ни слова из того, что она мне ответила.

— Анна Коромица? — спросил я.

— Анна?

Я кивнул. Она заговорила, а я беспомощно пожал плечами. Она снова заговорила и подняла руку, указывая, что я должен оставаться на месте, затем вошла и закрыла за собой дверь. Прошло минут десять, может, меньше. Мне надоело ждать, и я снова пошел рассматривать шпили собора, чувствуя, как постепенно проходит волнение, которое я испытал, когда монашка узнала имя Анны. Если она действительно его узнала.

— Вы спрашивали Анну Коромицу? — раздался мужской голос. Я не слышал, как открылась дверь. Передо мной стоял невысокий, седой и немного тучный мужчина с сальными волосами и в свитере из грубой шерсти, который сидел на нем как-то неуклюже, как будто утром он надевал его в спешке и забыл расправить.

— Она моя родственница, — сказал я.

— Кто вы?

— Куртовиц, — я протянул ему руку, — моя мать — Мэри Юнковиц, кузина Анны Коромицы.

Он не потрудился представиться.

— Юнковиц?

— Да.

Он слегка задумался, словно пытался вспомнить, где слышал это имя. «Входите», — предложил он. Я думал, он отведет меня в какую-нибудь комнату. Но едва мы вошли в холл, как он остановил меня у порога, а сам поднялся по лестнице и исчез.

По крайней мере здесь было теплее. Я почувствовал едва уловимый запах вареной капусты. В дом вошли две монашки. Они посмотрели на меня так, будто я был курьером, ожидающим пакета. Затем поднялись наверх. Я решил, что, может быть, одна из них — Анна. Пытался привыкнуть к мысли, что встречу родственницу в монашеском одеянии. Наконец мужчина подал мне знак подниматься наверх.

Я последовал за ним по длинному коридору с множеством комнат, похожих на маленькие кабинеты и классы для занятий, затем мы поднялись еще по одной лестнице. Запах тушеной капусты усиливался. Мы вошли в кухню. Худая женщина со строгим лицом сидела за деревянным столом и чистила картошку. Ее голова была покрыта простым серым платком. Я не мог определить, кто она — обычный повар или монашка в рабочей одежде.

— Анна Коромица, — сказал неряшливый старик.

Женщина вытерла пальцы о тряпку. Ее кожа была холодной и безжизненной на ощупь, когда мы обменивались рукопожатиями. Я заговорил, а она продолжила чистить картошку.

— Я очень рад, что нашел вас. — Она кивнула, когда старик перевел ей. — Моя мама всегда хотела посетить Загреб. Она много рассказывала мне об этом месте. Здесь очень красиво.

Она снова кивала, слушала, чистила картошку, а потом стала говорить переводчику.

— Она спрашивает, как чувствует себя ваша мама.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы собраться с духом.

— Мама умерла. Почти два года назад. Я думал, что Селма или Джоан написали вам.

Анна Коромица оторвала глаза от картошки, посмотрела вверх и обратилась к старику.

— Она говорит, что это очень печальная новость, и хочет узнать, умерла ли ваша мать в мире с Господом.

Эта женщина приходилась всего лишь кузиной, но мама часто рассказывала о ней, когда получала рождественские открытки. Я не помню, что именно. Тогда я не придавал этому особого значения. Но смысл заключался в том, что она считала кузину Анну своей семьей. И говорила, что та очень религиозна.

— На то была Божья воля. — Я искренне надеялся, что мы найдем другие темы для разговора. Кузина Анна кивнула и заговорила короткими фразами. Старик переводил простым языком. Не думаю, что в процессе перевода было что-то потеряно. Я признался, что у меня нет жены и детей.

— Почему? — поинтересовалась она.

— Еще не нашел свою женщину. — Я отдавал себе отчет в том, что ее это не очень интересует, но постарался объяснить поподробнее. — Я хотел бы. Но моя работа, моя жизнь не позволяют мне…

Анна сказала что-то старику, потом встала, отнесла картошку к плите и бросила ее в кастрюлю с кипящей водой. Вернулась и встала около стола. Это был намек, что мне пора уходить.

— Пожалуйста, переведите, — попросил я старика. — Объясните, что я хотел бы обзавестись семьей, но служил в армии, и это трудно для солдата вроде меня. Но я вернулся сюда, чтобы найти семью, которая у меня еще осталась. И я обязательно…

Старик остановил меня и стал переводить. Анна Коромица произнесла одно слово на хорватском языке.

— Ты — солдат? — спросил старик.

— Был.

— И ты пришел сюда сражаться с сербами? — Глаза Анны и старика неожиданно вспыхнули неподдельным интересом.

— Нет. Я пришел сюда не за этим. Я хотел встретиться с Анной и с теми, с кем она могла бы меня познакомить. Возможно, я задержусь здесь на несколько недель. А потом поеду в деревню моего отца, рядом с Дрваром. Я ничего не знаю о его семье. Я надеялся, что вы поможете мне. Вы не знаете, у него жили родственники здесь, в Загребе?

Анна сказала что-то старику, но он перевел не сразу. Она проверила картошку, убавила огонь и вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.

— Подождите минуту! — воскликнул я. — И это все?

Я открыл дверь, но в коридоре никого не было.

— Думаю, вам лучше уйти, — подал голос старик.

— Что?

— Она сказала, что, если вас интересуют мусульмане, вам лучше сходить в мечеть.

* * *

Я вернулся в отель и попытался уснуть. Хотелось есть, но я так и не поужинал. Не мог заставить себя покинуть тесный коричневый номер в «Астории». Мозг блокировал любую мысль о беге, ходьбе или просто движении, которое помогло бы мне отвлечься. «Не сейчас, — говорил я себе, — не сейчас. Потом». От усталости и огорчения я не мог пошевелиться. Вряд ли кто-нибудь в мечети может знать о моем отце. Мечеть. О чем я вообще думаю? Много ли я знаю о мечетях, об исламе и молитвах? Столько же, сколько и о Святом причастии, Святом Духе, об Иисусе. То есть очень мало. «Твоя мать умерла в мире с Господом?» Да, черт возьми. По крайней мере в душе. Когда она харкала кровью, когда жизнь медленно вытекала из нее через кислородные трубки, она пыталась говорить, она взывала к Богу и просила пригласить священника. Да, так оно и было. А кто к ней пришел? Никто. Только медсестры. Потому что старый отец Миллиган тем вечером был занят и его не смогли найти вовремя. Умерла ли она в мире с Господом? Она умерла в больнице, харкая кровью.

А я находился так далеко от нее.

Ночь в Загребе была долгой, а одеяло тонким. Я хотел укрыться еще чем-нибудь, но не мог найти в себе силы встать и взять куртку. И даже когда сон наконец сморил меня, я просыпался через каждый час, словно в голове у меня завели будильник, предупреждавший о том, что нельзя засыпать слишком глубоко. Я пытался согреться, но холод проник внутрь меня. А когда я проснулся в четыре, у меня перехватило дыхание от чувства безысходности. Как будто сердце и легкие замерли, и только мозг продолжал работать сверхурочно.

Внезапно дверь затрещала на петлях. Снаружи послышался мужской голос, кто-то яростно дернул ручку, ударил кулаком по двери, хлопнул по стене рядом с ней, рыча и выкрикивая слова, которые невозможно было разобрать. Когда он первый раз навалился на дверь, она задрожала, но не открылась. Это дало мне время для маневра. В следующий раз дверь поддалась. Он ворвался в комнату, крича и озираясь по сторонам, не зная о моем присутствии до тех пор, пока я не схватил его сзади и не прижал к комоду. Острый угол попал ему прямо в солнечное сплетение, и он согнулся пополам. Его тело провисло, а лицо оказалось перед зеркалом над комодом. Я ударил его головой два или три раза по зеркалу, пока оно не рассыпалось, и склонился над ним, тяжело дыша, прислушиваясь. Я не мог разобрать, о чем он говорил, но ясно чувствовал запах алкоголя. Лицо и глаза мужчины были забрызганы кровью, нос сломан и кровоточил. Я посмотрел на открытую дверь и увидел женщину в старом халате и мужчин в нижнем белье, которые спускались по лестнице и собирались в холле. Крепко прижав своего ночного гостя, чтобы он не сопротивлялся, я снова ударил его по лицу, затем оттащил от комода и развернул, чтобы показать его лицо зрителям. Я держал человека одной рукой, а другой схватил его за волосы и поднял голову, чтобы все увидели, в какое безобразное месиво я превратил его лицо. Они застыли как каменные изваяния.

— Здесь кто-нибудь говорит по-английски? — выкрикнул я.

Они посмотрели друг на друга.

— Никто не хочет мне объяснить, что здесь, черт возьми, происходит?

Крупный мужчина смерил меня странным взглядом. Было непонятно, то ли он хочет драться со мной, то ли просто поговорить.

— Не та комната, — пояснил он.

— Да, это не та комната. Я хотел немного поспать, когда этот парень ворвался ко мне, как Годзилла.

— Он думал, что здесь его жена.

— Здесь нет его жены.

— Ошибся комнатой.

— Да, да.

Ревнивый муж, которого я по-прежнему держал, зашевелился и снова попытался оказать сопротивление. Крупный мужчина сделал несколько шагов вперед.

— Возьмите его, — сказал я. — Он ваш.

Мужчина потащил своего друга к лестнице. Я закрыл глаза и попытался успокоить сердцебиение. Затем вернулся в комнату. Там царил настоящий разгром: дверь выбита, повсюду на полу — осколки стекла и следы крови. Во всяком случае, спать я больше не собирался.

* * *

В предрассветные часы улицы Загреба пустынны и темны. Пробираясь в темноте из одного конца города в другой, я очень быстро замерз. Тучи рассеялись. Поднимая голову, я видел яркие звезды. Я изучил карту города и теперь полагался на свою удачу и сообразительность. Иногда мне попадались пьяные солдаты, но никто из них меня не беспокоил. Уже на подходе к мечети мне показалось, что я пошел не той дорогой. Слишком уж заурядным выглядело это место. Чего я, собственно, ожидал? Я и сам точно не знал. Мне казалось, что я заблудился. Улица, по которой я шел, вывела меня на парковку, а в нескольких сотнях ярдов от нее на возвышении располагался крупный, странного вида комплекс. В некоторых окнах горел свет, но в темноте различались лишь смутные очертания здания. Башня-минарет. И купол, как будто расколотый пополам. Мне не верилось, что это то самое место, которое я искал. Но других вариантов не было. Вдалеке виднелась лишь церковь с ясно различимым на ней крестом, а еще дальше — электростанция, дымящая в ледяное небо.

Сначала подъехала одна машина, затем — другая, а потом маленький автобус остановился на парковке. Оттуда вышли люди, которые направились к зданию. Я смотрел на них из тени, потом последовал за ними. Дверь оказалась открыта. Я вошел. Никто не обратил на меня особого внимания.

Фойе напоминало городской культурный центр — чистое, ярко освещенное помещение, отделанное пластиком.

Неопрятного вида мужчины, человек двадцать, толпились с чашками кофе в руках. Одни ходили по комнатам, другие просто сидели на белых, украшенных резьбой стульях, курили сигары и ждали, стряхивали с себя последние остатки сна. Большинство походило на фермеров с грубыми красными руками и лицами. Они мало чем отличались от людей, которых я видел в Загребе. На фоне темной улицы наши отражения в зеркальных окнах были прозрачными как призраки. Разглядывая их, я поймал себя на мысли, что не могу найти среди всех этих отражений свое собственное.

Я взял чашку кофе и спросил, говорит ли кто-нибудь по-английски. Ко мне повернулся молодой человек, немного выше остальных.

— Салам алейкум, — сказал я, пожимая ему руку.

— Алейкум салам, — ответил он. — Чем могу помочь?

Он говорил без акцента, и понять, откуда он, было сложно.

— Вы — американец?

— Пару лет учился в колледже Сиракузы.

— И наверняка играли в бейсбол?

— Конечно.

— Знаете, я так рад, что встретил вас. — Наконец-то я нашел того, с кем можно поговорить. — Курт Куртовиц.

— Алия, — представился он. — Можете называть меня просто Эл. Вы только что приехали?

— Вчера. Из-за смены часовых поясов и всяких неприятностей я не мог уснуть.

— Что привело вас в мечеть?

— Я… я пришел помолиться.

Я не поверил своим словам, поскольку до сих пор не собирался заявлять о своем выборе публично. Мне хотелось дождаться, когда я приеду в Льежска Жупица. Это, наверное, одно из последних мест, где молился мой отец, прежде чем покинул родину, прежде чем перестал молиться окончательно. Как будто я возвращал все на круги своя. Но в тот момент, в ту ночь я решил, что бессмысленно ждать.

Во время путешествия по городу я постоянно думал о том, почему я такой робкий. Месяцами молился в одиночестве в своей комнате. Ты либо веришь, либо нет. И если веришь, то ничто не должно тебя смущать. Теперь мне казалось ошибочным ждать первой совместной молитвы до тех пор, пока я не окажусь в деревне отца. В конечном счете мои молитвы были обращены к Богу, а не к отцу.

— Добро пожаловать, — пригласил парень из Сиракузы.

«Аллах акбар», — пропел через динамики низкий голос. «Аллах акбар», — продолжилась запись.

Я не знал арабского, но понял значение этих слов. «Бог велик» — так начиналась молитва, призывающая верующих вставать до рассвета, потому что молитва лучше, чем сон.

Вместе мы умыли лица, затем омыли наши руки и ладони, сначала правую, потом — левую от кончиков пальцев до локтей. Ритуал неторопливый, но в то же время очень важный и имеющий особый духовный смысл. Особенно для меня, человека, обратившегося к вере уже во взрослом возрасте. Ты одновременно очищаешь свои помыслы и свое тело. Все тесно связано. И в конце этого обряда, омыв даже свои ноги, босиком ты предстаешь перед Богом.

Под высоким белоснежным сводом мечети, в окружении голых стен, мы стояли и обращали свои слова к Богу и его пророку, да пребудет с ним мир. Опустились на колени и коснулись головами земли. Встали. Молитва закончилась. И лишь тогда, подняв глаза, я увидел двух мужчин-арабов, которые выделялись из толпы верующих. И один из них, несмотря на бороду, показался мне знакомым. Худощавый, но сильный, с движениями как у настоящего бойца. По взгляду его темных глаз, умному и настойчивому, я понял, что он тоже узнал меня. Я понял это. Мы были вместе… теми долгими днями и ночами, на той кровавой дороге, в Кувейте. В его глазах стояли слезы, которые я никак не ожидал увидеть. Он обхватил мою голову руками и поцеловал сначала в одну щеку, затем — в другую.

— Рашид! — сказал я. — Будь я проклят!

Глава 14

После гражданской войны дорожные знаки находились в полном беспорядке и только сбивали с толку. Названия мест теперь были неразрывно связаны с новыми, трагическими воспоминаниями, но знаки меняли не сразу. Глядя на них, невозможно было понять, в какой стране ты находишься, придется ли тебе, добираясь до какого-нибудь города, пройти контрольно-пропускной пункт, проехать артиллерийскую часть или пересечь минное поле; нельзя узнать, что здесь погибли тысячи людей. Знаки молчали и о том, что этого места могло уже и не существовать.

Если бы я попал в Югославию годом ранее, то просто поехал бы на юго-восток страны, миновав Бихач и Дрвар, а потом оказался бы в Льежска Жупица. Мне до сих пор попадались знаки, указывающие на этот путь. Но война перерезала дороги. Дрвар оказался на территории сербской Крайны, и я понял, что единственный способ добраться туда — ехать на юго-запад вдоль побережья, а затем — через Боснию и Герцеговину.

Рашид поехал со мной. С того момента, как мы выпили напоследок кофе в мечети, он почти не покидал меня.

— Здесь происходят важные события. — Он взбалтывал кофе в пластиковом стаканчике.

— Более важные, чем в Кувейте? — Я вспомнил, как Рашид уходил от нас по дороге смерти, и открыл было рот, чтобы возразить, но он остановил меня:

— Более важные. Это намного важнее для каждого мусульманина. В том числе и для тебя. Просто не верится, что ты стал мусульманином. Ты же типичный американец.

— Мой отец — мусульманин из Боснии. Он приехал в Штаты в сороковых.

— Он еще жив?

— Нет. Давно умер. Я хочу увидеть его родную деревню.

— Мне грустно слышать об этом. Но… ты ведь приехал сюда не из-за войны?

— Нет, я приехал не за этим.

— Ты — хороший солдат. Настоящий боец. Даже странно, что ты всего лишь турист.

— Правда? Ты действительно так думаешь? — Я вспомнил, как мы ползли через минное поле. Вспомнил ту ночь, фосфор и Дженкинса. — А разве ты не устал от войны? Пора идти дальше, дружище.

— Не мы начинаем эти войны. — Он подождал, пока я допью свой кофе, потом посмотрел мне в глаза. — Не мы, — повторил он.

— Кто это «мы»? Послушай, Рашид, приятель, это не моя война, хотя мои предки и отсюда родом. Я не понимаю, какое ты имеешь ко всему этому отношение?

— Ты веришь в справедливость?

— В справедливость? Нет. — Я устал от подобных разговоров. — Знаешь, я очень рад тебя видеть. Даже словами передать не могу, как рад. Я понятия не имею, почему ты здесь, но мне все равно приятно. Я провел в этом месте два невероятно долгих дня, и мне пришлось изменить все свои планы. — Я почувствовал, что мой голос начинает срываться. — Сейчас мне нужно решить, что делать дальше. Я должен вернуться в отель. Ты даже не представляешь, какой у меня сейчас в номере бардак. Но я хочу как можно скорее попасть в деревню моего отца.

— Как ты доберешься туда?

— Возьму машину напрокат.

Он улыбнулся.

— У тебя на это уйдет как минимум три дня. И когда ты приедешь на место… — Он рассказал о захваченной сербами Крайне и о дорогах. — Ты говоришь на каком-нибудь сербском диалекте?

— Нет. А ты?

— На нескольких.

Я был поражен.

— Возможно, я найму переводчика. — Мне вспомнился Эл, я стал искать его глазами, но он исчез.

— Поехать в Дрвар? И сколько денег ты собираешься заплатить переводчику? Никто из местных не поедет с тобой туда. Через несколько недель, возможно, через несколько дней в Боснии начнется война…

— Откуда ты знаешь?

— Об этом все знают.

Я покачал головой. За последние дни я пережил слишком много потрясений. Я устал и хотел спать.

— Как долго ты собираешься оставаться в Дрваре? Один день? Два?

— Наверное. Не знаю. Пока не знаю.

— На этой неделе я собираюсь в Боснию. Сегодня уезжаю.

Я не сводил с него глаз.

— Не скажу, что Дрвар находится поблизости от тех мест, куда я направляюсь, но и не очень далеко. Если хочешь, я поеду с тобой туда, а дальше — посмотрим. — Он наблюдал за выражением моего лица, я тоже не сводил глаз с Рашида. — Может быть, ты составишь мне компанию? Мы воспользуемся моей машиной. На той, что ты сможешь взять здесь напрокат, далеко не уедешь.

Я подумал, что он хочет завербовать меня. Мне больше не хотелось воевать, но я лишь ответил:

— Это предложение, от которого трудно отказаться.

* * *

Мой рюкзак стоял в холле отеля, часть одежды была засунута в полиэтиленовый пакет, поверх которого лежала зубная щетка. Рядом на коричневом диване сидел прыщавый подросток. Увидев, что я смотрю на свои вещи, он побежал к лестнице.

— Один-двадцать один, — сказал я портье, чей костюм по-прежнему усыпала перхоть. — Вы закончили уборку в моей комнате?

Вместо ключа он протянул мне счет в местной валюте, составлявший в общей сложности шестьсот сорок три доллара.

— Вы шутите?

— Это за дверь и за комод. Нам пришлось также заменить ковер и покрывало на кровати. Все вещи импортные и очень дорогие.

— Вы шутите, — повторил я, засовывая полиэтиленовый пакет и зубную щетку в рюкзак и взваливая его на плечо. Я разозлился, хотя и ожидал чего-нибудь в этом роде, и положил на стол стодолларовую купюру.

— Что это? — спросил мужчина.

— Все, что я вам должен.

Он покачал головой и вернул мне деньги. Я не взял их.

— Я хочу поговорить с администратором, — потребовал я.

Портье, маленький, болезненного вида человечек, взял телефон, вставил провод в переключатель и отрицательно покачал головой прежде, чем на другом конце провода раздался звонок.

— Его нет на месте. — Он протянул мне трубку, чтобы я мог убедиться сам. Это был старый черный телефон с тяжелой трубкой. Я услышал только короткие гудки.

Рашид стоял позади меня. Он положил мне руку на плечо, посмотрел на счет, присвистнул и отошел в противоположный угол холла, к выходу.

— Позвоните администратору еще раз, — процедил я сквозь зубы.

На лестнице послышались шаги, кто-то быстро спускался вниз. Я увидел крупного мужчину, с которым разговаривал прошлой ночью, прыщавого паренька и пьяницу-мужа. Его нос заклеивал пластырь, а лицо украшали синяки фиолетово-коричневых оттенков. Я подумал, что они хотят свести со мной счеты. Казалось, даже пацан готов к драке. Я по-прежнему стоял с рюкзаком на плече и телефонной трубкой в руке.

Рашид что-то крикнул и сунул руку под куртку, чтобы достать спрятанный у него за поясом предмет.

Я решил, что он блефует. Побитый мной мужчина подумал то же самое и двинулся на меня, как полузащитник. Он был таким же злым, тупым, и от него все так же пахло спиртным. Я не двигался, пока он не подошел ко мне на расстояние двух футов, затем ударил его телефонной трубкой по тому, что осталось от его носа. Он не то закричал, не то взревел и схватился за лицо. Трубка упала и со стуком покатилась по полу. Портье кричал, Рашид тоже. Но подросток и крупный мужчина не двинулись с места. Рашид не блефовал. Он вытянул руку, в которой держал пистолет «хеклер-кох» девятимиллиметрового калибра.

Скандальный муж корчился, тряс головой, но от боли ничего не видел. Маленький серый человек за столом стал пунцово-красным, скорее от страха, чем от ярости. А Рашид стоял спокойно, как полицейский на стрельбище.

— Занесите телефон в счет, — заявил я, кладя стодолларовую купюру на стол. — Сдачи не надо.

«Лендкрузер» Рашида стоял около входа. На ветровом стекле красовалась наклейка с изображением раскрытой книги, исписанной арабскими письменами. Я бросил рюкзак на заднее сиденье, взял у Рашида пистолет и прикрывал его, пока он садился на место водителя. Мы тронулись с места.

— Рашид, чем ты, черт возьми, здесь занимаешься?

— Помогаю беженцам.

* * *

Когда я проснулся, мы сворачивали с главного шоссе около Карловаца.

— На заднем сиденье — еда, — сказал Рашид.

Я нашел пиццу и колу.

— Все американские удобства, — улыбнулся я. Пицца уже остыла, но я умирал с голоду. Кола оказалась прохладной, и я окончательно проснулся, когда она зашипела у меня в горле. — Спасибо, что помог мне в отеле, — поблагодарил я.

Рашид не отрывал глаз от дороги. Несмотря на мокрый снег с дождем, он ехал довольно быстро и был предельно сосредоточен.

— И за Кувейт, — добавил я. — Ты меня дважды выручил.

— Мы же друзья.

Чем ближе мы подъезжали к морю, тем выше и отвеснее становились горы и тем безумнее было движение на дороге. Рашид вел машину сосредоточенно, как ребенок, играющий в видеоигру.

— Мы спешим? — поинтересовался я.

— Может быть. Нужно двигаться быстро, если есть такая возможность.

Дворники работали непрерывно, а висевшее над самым морем солнце светило достаточно ярко, и его лучи скользили по нашим лицам. Во всем облике Рашида чувствовалась какая-то напряженность. Тогда я в первый раз обратил на это внимание. Это нельзя было назвать страхом. Но я чувствовал, хотя не происходило ничего особенного, что с ним творится что-то неладное. Он напоминал человека, которому сказали, что он скоро умрет, но который еще не ощущает боли.

— Расскажи мне про Кувейт, — попросил я.

— Это долгая история.

— Дорога длинная.

— Верно, — вздохнул он. — Я родился в Кувейте и вырос там.

— Понятно.

— Но я не кувейтец. — Рашид мрачно усмехнулся. — Я палестинец, из Яффы. Моей матери исполнилось три года, когда ее семье пришлось уехать.

— Твои родители еще живы?

— Да, слава Богу.

— Я читал, что палестинцы поддерживали Саддама.

— Не все. Я воевал против него. Помнишь?

— Да.

На минуту Рашид сосредоточился на дороге, пытаясь обогнать большой грузовик на опасном повороте. Маленький «фиат» выскочил навстречу, и нам втроем пришлось умещаться на двухполосной дороге.

— Против Саддама сражалось гораздо больше палестинцев, чем кувейтцев. Помнишь Ябера? Сукиного сына, из-за которого мы все чуть не погибли? Владельца сейфа?

— Помню. — Не забыл, как он умирал, когда Рашид прострелил ему живот.

— Он был кувейтцем. И хотел, чтобы все сражались за него. Его интересовали только деньги.

Из этого разговора я понял, как мало я знаю о Ближнем Востоке и о Рашиде.

— На самом деле я ничего не знаю о Палестине, — признался я.

Рашид посмотрел на меня, казалось, что он удивлен. Потом что-то впереди привлекло его внимание.

— Контрольно-пропускной пункт, — объяснил он.

Мы сбавили ход, а затем остановились в конце длинной пробки.

Высокий мужчина в камуфляже шел по дороге, рассматривая водителей и пассажиров в автомобилях. За спиной у него болтался «Калашников», и, судя по всему, он не очень крепко стоял на ногах.

— Сливовица — сливовая настойка, — сказал Рашид, рассматривая его. — Эти люди вечно пьяные.

Он вышел из машины, отозвал одного из солдат в сторону и стал о чем-то говорить с ним за грузовиком, стоявшим перед нами, так что остальные водители не могли их видеть. В какой-то момент Рашид отвел руку за спину. «Вот черт!» — подумал я, но потом увидел, что он просто достал воду. Рашид показал солдату свое удостоверение. Тот рассматривал его очень внимательно, как горилла, нашедшая банан. Затем они оба посмотрели на меня. Солдат подошел, нагнулся над водительским местом, обдав меня запахом сливовой настойки.

— Американец?

— Да.

— Хорошо. — Он поднял вверх большой палец и двинулся дальше.

— Они любят американцев?

— Пока любят. А завтра — как знать. Но больше всего ему понравились деньги, которые я ему дал.

Машины снова двинулись.

— Палестина, — проговорил я. — Ты можешь туда вернуться?

Он снова посмотрел на меня с удивлением и разочарованием во взгляде.

— Наша семья покинула Палестину в 1948 году. Теперь израильтяне живут там, где родилась моя мать, и владеют магазином моего деда. Они заявили, что эти земли принадлежат им. Как и все, что им удалось украсть. Знаешь, у мамы до сих пор есть ключи от нашего дома в Яффе. У нее сохранились все документы. Дедушка забрал их, когда мы уезжали. Он думал, что мы сможем возвратиться. Арабы собирались вернуть все это нам. — Желваки заиграли на лице Рашида. — Но он умер в Кувейте, так и не увидев своей страны. Мы жили с черноглазыми арабами в пустыне. Другие беженцы из Палестины находились в подчинении у египтян. Мы селились везде, где это было возможно, и ждали. Но арабы проиграли даже в Иерусалиме, и мечеть Эль-Акса оказалась в руках евреев. Мы жили с этими дерьмовыми кувейтцами, поднимали их страну, но они и ее потеряли, а теперь во всем обвиняют нас. Эти люди — свиньи.

— Я ничего не знал об этом. Да и откуда мне знать. Но я слышал, что в прошлом году был подписан мирный договор.

— Арабские политики опять все распродают. Это не мир. Это капитуляция.

— Все так запутано.

— Американская чушь. Есть справедливость. А есть несправедливость. Все просто.

— Но это не моя битва.

— Это битва каждого мусульманина.

Уже стемнело, и я словно зачарованный смотрел, как свет фар скользил по дороге, по приближающимся машинам, по горной гряде с одной стороны и по небу и морю — с другой, пока мы ехали вдоль побережья.

— Почему же тогда ты здесь? Почему не борешься за Палестину?

— Это битва каждого мусульманина. За справедливость. И когда-нибудь, когда-нибудь она обязательно восторжествует.

— Слушай, я ничего не понимаю: ты хочешь бороться за Палестину, а вместо этого едешь в Боснию. Не понимаю.

— К счастью для тебя, — улыбнулся он.

* * *

Мы пропустили все молитвы, поскольку не могли останавливаться. Переночевали в городе Сплите, в маленьком доме, где и без нас было много постояльцев. На кухне собралась небольшая группа людей, которые курили. Некоторые — арабы, остальные — черные. Меня это очень удивило. Так хотелось спать, что перед глазами стояла пелена, похожая на туман, и я едва нашел в себе силы поздороваться с ними. Отключился, едва добравшись до кровати. На рассвете мы совершили фаджр — утреннюю молитву. Как бы ни трудно мне было вставать, умываться и настраиваться на молитву, я чувствовал, что проникаюсь этим ритуалом и он начинает успокаивать меня.

После молитвы Рашид дал мне какие-то бумаги в согнутом пополам конверте. Разрешение на въезд. Я не смог разобрать ничего, кроме своего имени, но, похоже, они были подлинными.

— Как тебе это удалось? — спросил я.

— Мир не без добрых людей, и у нас есть деньги.

Мы снова отправились в путь. Благодаря документам и присущему Рашиду дару убеждения все прошло как по маслу. К полудню мы прибыли в Ливно. Судя по карте, мы находились на территории Боснии, но повсюду виднелись хорватские флаги. Помолились в пустой мечети. Затем я сел за руль. Дорога становилась все хуже. Все реже встречались другие автомобили. Однажды мы остановились, и Рашид отклеил арабские знаки с дверец машины, после чего замазал грязью их следы.

— Неизвестно, с кем мы здесь встретимся, — объяснил он.

Но время шло, а нам никто не попадался.

Изрезанная колеями и рытвинами, заметенная снегом дорога шла вдоль горной гряды. Мы ехали то мимо каменистых утесов, то сквозь густой лес, темный и зловещий, как в волшебных сказках. Дорога обледенела, и машина соскальзывала к краю обрыва.

— Хочешь, я сяду за руль? — предложил Рашид.

— Нет. Разве что ты сам этого хочешь.

— Ты — хороший водитель, — ответил он.

Мы разговаривали все меньше и меньше. В салоне машины раздавались лишь скрип подвески, рев двигателя и громкое жужжание вентилятора. Я испытывал тревогу: представлялось, как машина срывается с обрыва и разбивается, а вместе с ней и мы.

Я никогда не любил высоту. Трудно сосчитать, сколько раз мне приходилось прыгать с парашютом, проходить по веревочным мостам, спускаться на канате с гор и с вертолета. И всякий раз я преодолевал страх, который буквально парализовывал меня. Первые несколько раз, когда я залезал на вышку для прыжков, мои ноги подгибались и я не мог сдвинуться с места. Позже я научился подавлять в себе страх, сосредотачиваясь на повседневных заботах или каких-то других проблемах, например, под чей обстрел я могу попасть, когда приземлюсь. Но теперь, путешествуя по горному серпантину, мне казалось, что я заглядываю в бездну, и страх снова сковывал мои мышцы. Обрыв был совсем близко. Машина могла в любую минуту преподнести сюрприз.

Слишком близко к краю. Я делал все, чтобы она оставалась на дороге, стараясь при этом особенно не напрягаться.

Вскоре после того как мы проехали Гламоч, мне показалось, что придется повернуть назад. Дорога пролегала через небольшую долину, затем снова вела в горы, становясь все уже и уже. Под снегом — только грунт и гравий. Наконец дорога сузилась до одной линии. А потом стала и того уже. Часть дороги просела, и огромную трещину перекрывали бревна. Они лежали вкось и вкривь, некоторые из них выступали над остальными и казались весьма неустойчивыми. Мы вышли, чтобы осмотреть их. Неумело залатанная дорога выглядела ненамного шире нашего «лендкрузера».

— У нас получится. — Рашид осторожно переходил через бревна. Он едва не поскользнулся на их ледяной поверхности.

Меня это не убедило. Однако дорога позади нас была слишком узкой, развернуться не представлялось возможным, и нам пришлось бы долгое время ехать задним ходом, что не менее опасно. Снова пошел снег. У нас не оставалось выбора. Если мы не переедем эти бревна, то я никогда не доберусь до Дрвара. Мы можем застрять в горах на ночь. Возможно, дольше. Но если поедем слишком быстро, машина сорвется в пропасть. И мы погибнем.

— Надеюсь, ты окажешься прав, — сказал я.

— Я поведу, а ты будешь показывать мне путь, — предложил Рашид.

— Нет, приятель. Это мое путешествие.

Он посмотрел на меня, тяжело дыша.

— И Божья воля.

— Да, и Божья воля.

— Убери зеркало справа и не переживай, если поцарапаешь машину.

— Хорошо. Но я надеюсь обойтись без этого.

Я медленно поехал на самой низкой скорости, стараясь не сводить глаз с Рашида впереди меня или с каменной стены справа, только бы не смотреть налево. Но не мог. Все, что я видел, — это пропасть. Если бы я открыл дверцу машины и сделал всего один шаг, то сорвался бы вниз. Дно пропасти находилось, наверное, в тысячи футах от нас, его заслонял круговорот снежинок и густые серые облака. Я слышал, как шины шуршали по гальке, и каждая частичка льда и снега скрипела и хрустела под ними, пока я приближался к бревнам. Шины коснулись их и медленно покатились сначала по одному, затем — по другому. Бревна закачались, и переднее левое колесо, находившееся ближе всего к обрыву, стало соскальзывать, а переднее правое поднялось.

— Не останавливайся, — прокричал Рашид. — Езжай дальше! — Он забрался на бампер спереди. Под его весом колесо опустилось на землю. Бревна перестали покачиваться. Мы продвигались дальше. Рашид стоял перед машиной, его силуэт вырисовывался на фоне неба. Он не сводил с меня глаз.

— Двигайся, — сказал он.

Затем начал просто открывать рот, беззвучно произнося слова: «Медленно. Вот так». Металл с правой стороны скрипел и визжал, задевая каменистую поверхность утеса. Передние колеса соскользнули с последнего бревна и заскрипели по снегу. Но задние пробуксовывали по льду, который покрывал бревно.

— Не останавливайся! — велел Рашид и взобрался на капот «лендкрузера».

Затем полез наверх, и я услышал, как он ползет по крыше назад, чтобы надавить на задние колеса, которые скользили. Их заносило, и на мгновение они закрутились на льду. Но они продержались достаточно долго, чтобы передние колеса оказались на твердой почве. Машина дернулась, подскочила и наконец миновала бревна.

В лобовом стекле сверху появилось лицо Рашида. Он улыбнулся и засвистел, но я не слышал его через стекло. Рашид подал мне знак проехать еще немного вперед, чтобы он мог спрыгнуть. Соскочил с крыши с правой стороны машины, посмотрел на дверцу и покачал головой.

— Открывай дверцу, — сказал он, — только не левую, — и уселся рядом со мной.

— Даже не верится, что мы справились.

— Господь помог нам, — ответил Рашид.

— Да. Господь и его друзья. — Но Рашид ничего не ответил. Я проехал еще несколько ярдов, пока дорога не стала постепенно расширяться, потом затормозил и вышел из машины. Я едва держался на ногах. Пришлось облокотиться о машину, чтобы отлить. Теперь за руль сел Рашид. Мы прибыли в Дрвар через два часа после наступления темноты.

Глава 15

Я видел эту пещеру раньше. На старой гравюре, которую в детстве нашел на чердаке. Я рассматривал ее, изучал, она даже снилась мне, но я так и не узнал, чем она знаменита. А потом увидел ее собственными глазами на другой стороне реки в Дрваре, посредине холма. Различные дорожные знаки в городе указывали к ней путь. «Титова печина». Рашид объяснил, что это пещера Тито. Местная достопримечательность. По крайней мере была таковой, пока помнили о Тито и пока существовала страна Югославия, которую он собрал воедино. В Дрваре даже построили большой мотель для школьников и туристов незадолго до того, как начались волнения.

Теперь мы были единственными приезжими в городе, и, само собой, никто не обрадовался нашему прибытию. Когда после долгой поездки по горам мы наконец добрались до отеля, двое вооруженных мужчин на входе стали изучать наши анкеты, которые мы заполнили по приезде. Они долго смотрели на мою фамилию.

— По какому делу здесь? — поинтересовались они.

— Приехали посмотреть на пещеру, — ответил Рашид и сказал, что мы — студенты последнего курса, пишем диплом по Второй мировой войне. Меня он представил как американца, а себя — подданным Великобритании и, к моему удивлению, даже показал британский паспорт. Мужчины внимательно рассматривали нас, не перебивая.

— Ты же вроде работал в службе помощи беженцам? — задал я вопрос Рашиду, когда мы вошли в номер.

— Прежде чем задавать подобные вопросы, нужно хорошенько подумать.

— А почему я не мог просто сказать: «Мой отец родом отсюда, и я хочу узнать больше о своей семье»?

— Особенно если твой отец — мусульманин, а те люди, с которыми ты разговариваешь, — сербы? Нет, Курт, дружище, эти люди считают, что мы сейчас не в Боснии и Герцеговине. Для них это — часть Крайны. Прошлым летом они ввели сюда свои войска. Ты же не хочешь стать для них незваным гостем?

На следующий день рано утром мы отправились в пещеру. Я был просто обязан пойти туда. Вооруженные люди по-прежнему охраняли вход в мотель, сидя в своих машинах. Они смотрели, как мы уезжаем, и следили за нами издалека.

В уродливом маленьком городишке с большой бумажной фабрикой пахло бумагой, и этот запах пробуждал во мне самые неприятные воспоминания о предприятии Ранкина.

Улицы были безлюдными, но я бы не назвал их мирными. Улицы пустеют, когда люди боятся выходить на них. По городу никто не гулял. Не слышались разговоры. Люди собирались в небольшие группы у магазинов с закрытыми ставнями. На плечах у них висели ружья, и, переговариваясь, они постоянно оглядывались по сторонам. Повсюду царила зловещая, угнетающая атмосфера. Когда мы добрались до маленького музея у подножия холма, где находилась пещера, двое сопровождавших нас мужчин, казалось, утратили к нам интерес. Но в случае необходимости им не пришлось бы нас долго искать. За нами следил весь город.

За окошком кассы сидела толстая женщина средних лет, одетая во что-то наподобие униформы, и готовила чай на маленькой горелке. Когда она подняла стекло, я почувствовал душный запах пота.

— Узнай, может, у нее остались какие-нибудь брошюры на английском, — попросил я Рашида.

— Я говорю по-английски, — отозвалась она. Потом добавила, что у них вообще не осталось никакой информации. Рашид спросил, не сможет ли она рассказать нам немного об этом месте. Со скучающим видом женщина посмотрела на чайник, который вот-вот должен был закипеть. Рашид пообещал заплатить ей. Она выключила горелку.

— Это пещера маршала Тито, — начала она. — В 1944 году она служила штабом его партизанского сопротивления. 25 мая 1944 года нацисты предприняли большое наступление. Самолеты. Бомбы. Много, очень много немецких солдат. Они едва не поймали маршала Тито. Но ему удалось скрыться, — женщина вышла из билетной кассы и показала на вершину горы, — по веревке. Вон там. — Она вернулась в кассу. Рашид дал ей марку.

Мы подошли к пещере. Снег плавился, падал каплями и застывал ледяной коркой на ступенях. Похоже, мы стали первыми посетителями за долгое время. Место пришло в такое запустение, что находиться здесь было бессмысленно и небезопасно. Зайдя в пещеру, мы увидели мусор на земле и вокруг маленьких водопадов в дальнем углу. Прошло почти пятьдесят лет с тех пор, как здесь прятался коммунистический лидер партизан, и все это время пещера считалась чем-то вроде святыни. Именно пещера тех времен вошла в мои детские воспоминания. А теперь, когда я попал сюда, здесь повсюду валялся мусор.

— Пойдем отсюда, — предложил я, бросив последний взгляд на пещеру. — Как думаешь, что произошло после того, как Тито покинул это место и нацисты вошли в город? — спросил я Рашида. Но он уже спускался по ступенькам. Я не рассчитывал получить ответ. Да он мне и не был нужен.

* * *

Льежска Жупица, родина моего отца, оказалась даже не селом, а маленькой деревушкой. Несколько домов, разбросанных по горному склону. Ни центральной площади, ни главной улицы с магазинами. Ни мечети.

Рашид остановился около узкой тропы, ведущей к одному из домов, из трубы которого валил дым.

— Что дальше? — спросил он.

Я вышел из машины, чувствуя прилив сил.

— Думаю, нужно осмотреться.

Пейзаж поражал красотой. Тяжелые облака, клубясь, быстро проплывали в небе, заслоняя солнце. От этого зрелища захватывало дух. Бесформенные тени скользили по земле. Все покрывал снег, даже обвитые колючей проволокой заборы сверкали под ледяной коркой. Над нами на холме высился сосновый лес, ветви деревьев клонились к земле под тяжестью снега, как будто в ожидании Рождества. А внизу, в долине, маленькое озеро быстро меняло цвет, становясь то синевато-серым, когда набегали облака, то вспыхивая алмазно-голубым, когда на него падали солнечные лучи.

— Разве это не великолепно, Рашид?

— Где люди? — понизил он голос. — И где животные?

Мы поднялись по тропе. Дверь в небольшой дом была приоткрыта. Рашид произнес несколько слов на хорватском, но ему никто не ответил. Мы постучали. По-прежнему никакого ответа. Все ставни закрыты. В доме темно, только солнце светило нам в спины. Войдя, мы встали по обе стороны двери и немного подождали, пока наши глаза не привыкли к темноте, затем пошли медленно, стараясь понять, что это за место. Я инстинктивно потянулся за пистолетом и очень пожалел, что у меня его нет. Я видел, как Рашид встряхнул правую руку, чтобы снять напряжение, потом расстегнул куртку и завел руку за спину.

Две комнаты и кухня. Маленькое жилище для простых людей. Все имущество исчезло. Сервант раскрыт и пуст, а то, что не удалось унести, разбито. Стены голые, пара фотографий в рамках валяются на полу — пожелтевшие фотографии старых людей с преисполненными чувством собственного достоинства лицами. По комнате, словно разметанные ветром листья, разбросаны обрывки бумаг. В углу — пара бутылок со сливовицей. И никаких признаков жизни или смерти. Огонь в печи почти погас. Рашид посмотрел на обгоревшие бумаги.

— Документы, — заметил он. — Думаю, что договора.

Выйдя на свет, я испытал облегчение. Но красота окружающего пейзажа больше меня не трогала.

— Где животные? — спросил Рашид. Теперь этот вопрос возник и у меня.

В нескольких сотнях ярдов от нас я увидел дымок, который поднимался из трубы другого дома и стелился над лесом. Пока мы шли к нему, утопая по колено в покрытых коркой льда сугробах, Рашид заметил трех мертвых коров. Они лежали в поле и уже начали разлагаться. Их пристрелили из автомата и оставили гнить здесь.

В доме кто-то скрывался. Дверь заперта и закрыта на засов. Я постучал. Рашид стал кричать в окно. Никто не ответил. Я снова постучал в дверь и ставни.

— Выходите! Не бойтесь! Мы просто хотим поговорить!

Но никто не ответил. Они не собирались разговаривать с нами.

— Просто не верится, Рашид! Я столько всего пережил, чтобы добраться до этого места!

Он пошел вверх по холму, к лесу. Я последовал за ним. Пару раз оглядывался, чтобы проверить, не следит ли кто-нибудь за нами из окон. Но ставни по-прежнему были закрыты. Рашид даже не оглянулся.

Вскоре я понял, куда мы направлялись. Около леса снег лежал странными маленькими сугробами, и, приблизившись к ним, я увидел, что это кладбище. Некоторые надгробия сделаны из камня, другие — из дерева. Все очень скромные. Никаких памятников, мавзолеев и крестов. Кое-где — фотографии умерших. Рашид начал расчищать снег с одного из надгробий, затем — с другого. Я делал то же самое, читая имена, иногда всматриваясь в лица. Фотографии крестьян в нарядной одежде; фотография юной невесты на могиле старой женщины; фотографии детей, которые никогда не вырастут. Здесь лежали целые поколения. Но ни на одной из могил я не нашел фамилии Куртовиц.

— Смотри, — показал Рашид.

В углу кладбища слой снега был совсем тонким, и из-под него виднелась земля. Там стояло с полдюжины деревянных табличек с именами. Последние установили дня два назад. Остальным было около недели.

— Могилы мусульман, — объяснил Рашид, — в них только мусульмане.

— Что здесь произошло?

— Я же говорил тебе, Курт. Скоро начнется война. Люди готовятся к ней. Избавляются от врагов.

— Кто это сделал?

— Сербы. Возможно, хорваты. Они расчищают себе дорогу.

— Но что они сделали им?

— Они не сербы. И не хорваты. И они — мусульмане. — Он нагнулся и аккуратно расчистил снег с последней таблички. — Помнишь, что я говорил тебе, Курт? О справедливости? За нее нужно бороться.

Я ничего не ответил, только подумал: «Черт с тобой, Рашид. Черт с твоей справедливостью. Я проехал полмира, чтобы отыскать это место, которое не имело ко мне никакого отношения. Я мечтал узнать о том, кто я, где мои корни, но нашел лишь запустение. А Рашид опять говорит о своей войне, хотя это даже и не его война, и все время повторяет: „Я же тебе говорил“. К черту твою войну. К черту твою справедливость. И тебя тоже». Но я ничего не сказал ему, только пошел на край кладбища и посмотрел на долину внизу.

— У нас посетители, — заявил Рашид.

Из леса к нам направлялись мужчина и мальчик. Ребенку было лет восемь, но он шел впереди, а мужчина с худым, заросшим косматой бородой лицом и широко, невинно раскрытыми глазами держал ребенка за руку, как будто полностью от него зависел. Они показались мне странными. Как и все вокруг.

Рашид поприветствовал их, и мальчик ему ответил. Вскоре они разговорились.

— Что случилось? — спросил я через пару минут, но Рашид знаком показал мне молчать и продолжил беседовать с мальчиком. Наконец он повернулся ко мне.

— Мальчик не хочет говорить, что здесь случилось.

Он снова заговорил с ребенком. Я слышал, как он произнес слово «Куртовиц». Мальчик отрицательно покачал головой.

— А как насчет мужчины? — перебил я Рашида. — Узнай, может, он что-то слышал о моей семье.

С мужчиной было не все в порядке. Мальчик снова заговорил.

— Он глухонемой, — перевел Рашид.

— Рашид, ради Бога, спроси, может, он помнит хоть кого-нибудь по фамилии Куртовиц в этой деревне? Или в соседней?

Мальчик выслушал его, потом обратился к мужчине на языке жестов. Они не были похожи на те, которыми пользуются сурдопереводчики в теленовостях. Мальчик показывал жесты очень медленно, иногда касаясь руки мужчины, будто своей собственной. Тот едва реагировал на прикосновения. Мне казалось, что у него проблемы и со зрением. Наконец он покачал головой.

— Здесь нет никого с фамилией Куртовиц. Но знаешь, Курт, твой отец уехал отсюда более сорока лет назад. Возможно, с его семьей что-то случилось. Ты же не знаешь. И эти люди скорее всего не смогут нам помочь.

Я пытался сосредоточиться, но мысли путались. Может, это не та деревня? Нет. Мы не могли ошибиться. Я даже не знал, кого именно ищу здесь. Людей с фамилией Куртовиц. Это так просто. Кто-то должен знать. Но кто?

— Что здесь произошло? — Я указал на новые могилы. — Может, они расскажут?

— Мне кажется, мальчик не хочет об этом говорить.

— Пусть спросит мужчину.

Как только глухонемой стал понимать суть вопроса, в его глазах блеснула надежда. Меня это удивило. Он начал быстро жестикулировать, а потом замер в полной растерянности.

— Мне кажется, среди этих людей находились его родные, — сказал Рашид, слушая мальчика, — двоюродные сестры… — Он снова послушал мальчика. — Дядя. Брат… подожди… Брат и его дети — сын и дочь.

Мужчина смотрел на деревянные таблички и на наши лица, желая убедиться, что мы его поняли. Но что мы могли сделать? Чего он хотел? Чтобы мы отомстили за его семью? Или просто сочувствия? Или денег? Чего он хотел? Я посмотрел на ряд могильных плит.

Мужчина улыбнулся мне, снова глядя на меня с надеждой. Стоял рядом и заглядывал мне в глаза, словно в дверную скважину. Он хотел, чтобы я понял что-то еще, и пытался объяснить мне это, но знаков не хватало. Неожиданно он нагнулся, схватился за одну из табличек и начал раскачивать ее, словно собирался выдернуть из земли. Я хотел остановить его. Но не сделал этого. Он застонал и еще сильнее дернул табличку, его лицо исказило горе, костяшки пальцев побелели, и он не разжимал рук, пока наконец не выдернул табличку. Я смотрел на него, не зная, что думать и как поступить. Неожиданно его лицо стало спокойным, приобрело необычайно мягкое выражение. Он стал укачивать наспех покрашенную табличку, как ребенка.

* * *

Не помню, как мы покинули деревню, не помню, сколько времени прошло, прежде чем я заговорил с Рашидом. Уже стемнело, когда я наконец сказал:

— Не могу больше терпеть эту боль.

Он задумался, и в тишине, в тусклом свете приборной доски, глядя на его резкие черты лица, я стал постепенно понимать то, что должен был понять уже давно. Отчаяние и вера делают тебя сильным. Ты можешь испытывать гнев, сохраняя спокойствие духа. Потом Рашид заговорил.

— Пора, — сказал он, — узнать тебе про джихад.

Глава 16

Пробираясь ночью через траншеи, ты чувствуешь живую землю. Я взял кусочек почвы и растер в руке. Крошечные корешки пронизывали ее, как нервы. Я ощутил чешуйки сгнивших листьев и глину, застрявшую между пальцами. Этот своеобразный ритуал я совершал каждую ночь и никому не рассказывал о нем. Меня никто не видел. Таким образом я напоминал себе, где нахожусь и для чего все это делаю. Эту землю возделывал мой народ. Мои предки. Эти поля и леса пропитались их потом и кровью, которую они проливали во время войн. Она принимала их, когда они умирали. Иногда я пробовал ее и чувствовал привкус железа. Потом уходил.

Я шел сквозь тьму на ощупь. Наш отряд не имел приборов ночного видения. Оружие, форма и все остальное добывалось разными способами. Отчасти мне это нравилось. Я брал только то, что хотел. Легко двигался по земле, тихо и быстро. Рашид дал мне «Хеклер-Кох МП-3», красивый маленький пистолет для ближнего боя. Сказал, что забрал его у сербского офицера, которому перерезал горло. Возможно, он врал. В любом случае я радовался, что у меня появилось оружие. Я носил шесть детонаторов, таймеры и пару блоков семтекса — единственного взрывчатого вещества, которое мы смогли раздобыть на замену «С-4». На поясе у меня висел мой старый нож подрывника и плоскогубцы, а про запас — многоцелевой складной нож, в котором скрывались кусачки, отвертки и лезвия. Какое-то время я носил на ноге армейский нож, но один ливийский моджахед забрал его у меня, отправляясь на очередное задание. Его убили, и так я остался без ножа.

Наступила весна, последний снег стаял, в лесу запахло зеленью, водой и цветами. Листья уже не шелестели под ногами, и, если удавалось найти твердую почву, можно было двигаться совершенно бесшумно. Падала густая тень, яркий свет не раздражал глаз, и, выбравшись из траншеи, я хорошо представлял себе, в каком направлении двигаться дальше.

Три ночи я изучал этот маршрут, прокладывал себе дорогу через мины, которые установили сербы, чтобы укрепить свои позиции с востока. Сербы верили в надежность этих маленьких югославских контактных мин, чувствовали себя в безопасности. Это облегчало мою работу. Нужно было перейти линию фронта, и если я не подорвусь, то они меня не заметят. Я знал каждый дюйм своего пути, так как обследовал его прошлой ночью, и лишь однажды пришел в замешательство, когда наткнулся на небольшой камень. Минное поле я преодолел без затруднений.

Я собирался разведать обстановку в районе молочной фермы примерно в шести милях за линией сербского фронта, в течение ночи я должен проникнуть на ферму и вернуться назад, отследив все перемещения людей или скота и выбрав надежную дорогу, чтобы не подорваться на мине. Я прислушивался к каждому звуку. Шаги, речь, кашель. Врага мог выдать огонек зажженной сигареты или даже запах дыма. Но здесь курили почти все, и это могло сбить с толку. Когда двигаешься в темноте, каждый нерв напряжен. Постепенно ты привыкаешь к опасности.

Хорошо, когда тебя окружает ночь. Во время дневного бодрствования между молитвами мы с Рашидом много говорили, размышляли, потом снова говорили. Я многое узнал от Рашида о Кувейте, Палестине и Пакистане. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что Рашид узнал от меня о Канзасе еще больше.

Кроме Рашида, мне не с кем было поговорить. Моджахеды, собиравшиеся вокруг Цазина, были в основном арабами и турками, двое — из Пакистана и Ирана. Они почти не говорили по-английски и не доверяли мне. Да и у меня не оставалось времени общаться с ними. Некоторые оказались хорошими бойцами, но большинство — не очень. Они были одержимы жаждой убийства и носили на голове зеленые повязки на манер Рэмбо. Рашид понимал, что у меня с ними разное представление о джихаде. Вскоре он изучил меня достаточно хорошо, чтобы помочь найти свою дорогу в жизни.

Рашид исполнял роль буфера между мной и другими моджахедами. Мы в любой момент могли перерезать друг другу глотки. Разные культуры. Разные средства борьбы во имя Аллаха. Мы слишком много времени провели рядом со смертью и были готовы убивать. Если бы не Рашид, я просто убил бы моджахеда, который забрал мой нож. Но Рашид удержал меня, успокоил, а потом этот человек просто не вернулся.

В первые дни войны еще не существовало боснийской армии. В некоторых деревнях люди организовывались своими силами. Движение моджахедов не приобрело особого размаха, в лучшем случае действовали небольшие бригады. Наша группа состояла из трех отрядов. Но обычно мы действовали командами или, как в моем случае, поодиночке.

Мы мало контактировали с местным населением, жившим в окрестностях Цазина. В основном это были крестьяне, а наши дома, принадлежавшие раньше сербам, находились в отдалении от их поселков. Похоже, они радовались нашему присутствию. Кто еще мог их защитить? Но мне кажется, они даже не знали толком, как мы выглядим. Иногда их дети заглядывали к нам в окна, словно ожидая увидеть там драконов. Я не говорил на языке местного населения и моджахедов. Поэтому большую часть времени проводил с Рашидом.

— Я слышал об Оклахоме, — сказал он. — И о Канзасе. Они находятся в центре Америки.

— Да, — ответил я. — В самом центре. А что ты слышал о них?

— Там много мусульман.

— Ты шутишь?

— Это правда. В Оклахома-Сити.

— С чего ты взял?

— Факсы. Я получал оттуда много факсов.

— Ты издеваешься.

— Они создали там умму. Общество верующих.

— Только не обижайся, Рашид, но им придется столкнуться с серьезной проблемой. Если американцам что-то и нужно, то это точно не ислам. Стоит произнести это слово, и окружающие сразу начинают вспоминать об «арабских террористах» или «черных мусульманах».

— И о правосудии.

— Никто не видит связи между исламом и правосудием. Во всяком случае, ни один белый.

Рашид процитировал на арабском фрагмент из Корана, затем перевел.

— Они отрицают правду, когда она простирается к ним, но скоро они познают истину.

— Это случится нескоро. Поверь мне. На данный момент у них есть новый, осовремененный Иисус. — Я представил себе, как Дэйв стучит Библией по кафедре в церкви Христа Спасителя.

— Осовремененный? Каким образом?

— Со светлыми волосами и голубыми глазами.

— Но ты же мусульманин. — Рашид поглядел в мои голубые глаза.

— Тебе нужно поговорить с мужем моей сестры, Рашид. Он, помимо всего, еще и христианский проповедник.

— Проповедник?

— Он проповедует ненависть. К черным. К евреям. К мусульманам. Стоит только заговорить о них, как он начинает заводиться.

Рашид задумался.

— Ненависть — сильное чувство.

Я не стал спорить. Я пытался объяснить Рашиду, какой подонок Дэйв, дурак и псих и как дурно обращается с Селмой. Затем мы стали говорить о братьях и сестрах, о больших семьях и о маленьких. Рашид рассказал, что среди своих знакомых только он был единственным ребенком в семье, а я — о том, как Селма почти заменила мне мать. Мы больше не возвращались к теме ненависти. Но потом я много размышлял об этом.

Мне казалось, что ненависть, которую испытывал Дэйв, низкое чувство. Он всегда нашел бы объект для ненависти. Это мог быть кто угодно, потому что на самом деле Дэйв просто не хотел признать, что он — полное ничтожество. Но то, о чем говорил Рашид, я не считал ненавистью, это был гнев. Праведный гнев. А это совсем другое. Ты должен освободить себя от ненависти прежде, чем тобой овладеет гнев. Гнев должен быть чистым. И тогда ты сможешь управлять им как снарядом, заставляя его взрываться тогда и там, где ты захочешь. При этом можно оставаться в мире с самим собой. Я пытался объяснить это Рашиду. И, кажется, он понял.

Однажды я пришел на рассвете, мои нервы были на пределе, я боялся, что не успею вернуться до восхода солнца.

Умывшись и совершив молитву, я увидел Рашида, который ждал, пока я закончу. Он приготовил для меня подарок. Радиоприемник.

— Совсем новый? — удивился я. Приемник был таким маленьким, что его можно было носить в кармане и легко спрятать среди личных вещей. Он лежал в коробке, завернутый в полиэтилен, и к нему прилагался один наушник.

— Иногда я забываю о том, что ты — американец, — сказал он. — Но поскольку ты все-таки американец, тебе иногда трудно понять, что правильно, а что — нет. Это поможет тебе во всем разобраться.

— А что я должен слушать?

— Ваши новости. «Голос Америки». Би-би-си.

— Я лучше почитаю Коран, — возразил я и удивился, когда он покачал головой.

— Коран лишь говорит тебе о лицемерах. А по радио ты можешь их услышать. Когда ты видишь все своими глазами, а потом слышишь, как они об этом говорят, начинаешь все понимать.

Он сказал правду. Каждое утро, когда я слушал новости, меня переполнял гнев. Дикторы просто не верили в те подлинные, ужасные события, которые я наблюдал каждую ночь. Я понимал это по тону их сообщений. Они говорили о кровопролитии, изнасилованиях, пытках, убийствах, и в их голосах слышалось сомнение. Или они сообщали, что в этих местах такие происшествия в порядке вещей. Поначалу я думал, что американцы просто не знают и не могут узнать о том, что происходит здесь на самом деле. Но они не хотели знать. Им было все равно. Они могли узнать больше, могли помочь. Но не делали этого. И я начал понимать, что это в какой-то степени делает их соучастниками.

Мы с Рашидом вместе читали Коран. Мы молились. Он рассказывал мне об уроках, которые он преподает. И он всегда говорил о справедливости. Мне кажется, иногда даже слишком много. Но со временем его слова обрели для меня смысл.

— Ислам и справедливость — это одно и то же, — повторял он. — Но настоящая ли это справедливость? Много ли ты видел справедливости в так называемом мусульманском мире? Много ли ты видел ее в Америке? — Он покачал головой.

— Не говори мне про Америку, Рашид. Я знаю Америку. Это совсем другое.

— Ты прав. Но если мы хотим восстановить справедливость, нами должны руководить законы, а не люди. Разве не этому тебя учили в Америке?

— Откуда ты это взял?

— Это есть в книге. Божьи законы. Люди, которые понимают их, могут вернуть мир этим землям, они повсюду несут с собой мир. Я и ты, Курт, и люди вроде нас, с помощью Божьих законов мы восстановим справедливость.

* * *

Задолго до того, как широкая общественность узнала о концентрационных лагерях, до нас стали доходить зловещие слухи о них, и с самого начала мы знали, что это правда. Уже существовал специальный термин, обозначавший то, что делали сербы, — «этническая зачистка». Но в начале 1992 года никто еще не знал, что это такое. Лагеря стали частью этой операции. Вполне закономерной частью. Но никто в это не верил. Лагеря не только должны были удерживать находящихся в них людей, но и сломить их волю, заразить страхом, как смертельной болезнью. Сожжение домов, изнасилование женщин — это унижения, о которых ты будешь помнить всю свою жизнь, которые искалечат твою душу. У тебя отнимают честь семьи, твои родовые земли, саму семью. Что остается у тебя в этих горах? Все, что ты имел, смешано с грязью, осквернено.

— Дело не во вражде, — говорил Рашид. — Речь идет о зле.

Я не знаю, почему сербы поступали так. Я часто спрашивал себя об этом. Может, слепая ненависть, или зависть, или старая вражда; или они делали это ради развлечения, или просто выполняли приказы. Но они действовали крайне методично. А когда я узнал, что их лидер — Кораджич — психиатр, то уже не мог этого забыть. Они измывались над человеческим сознанием, над душой, если могли до нее добраться. Они прекрасно знали, что делают, и не особенно это скрывали. Со временем им стало просто нечего скрывать. Сербы — мы называли их четниками — продолжали делать то, что считали нужным, и в конце концов мир должен был узнать о тех зверствах, свидетелями которых мы стали; он еще увидит колючую проволоку концентрационных лагерей, массовые захоронения, разорванные на куски тела и горящие площади городов. А четники будут лгать, утверждая, что это не их вина. Нечто подобное происходило слишком часто, и мир уже устал от этой лжи. Зло стало обыденным. Оно оставалось безнаказанным. И каждый раз, когда я слушал радио, меня переполнял гнев не как мусульманина и сына Боснии, а как американца.

— Вот ты утверждаешь, что американцы верят в справедливость, — часто говорил Рашид. — Почему же они не восстановят ее здесь?

Мне было нечего ответить, я и сам задавал себе этот вопрос. В Боснии и Герцеговине каждый божий день страдали люди. А по ночам, когда я бодрствовал, дела обстояли еще хуже.

Прежде чем возникли большие лагеря, которые показали по телевидению месяцы спустя, когда все открылось, повсеместно действовали маленькие. Иногда их размещали в бараках бывшей Югославской народной армии, в школах или в старых амбарах. В сельскохозяйственной стране несложно найти место, где можно держать людей в ожидании смерти. Молочная ферма прекрасно подходила для этих целей.

* * *

Было около полуночи, в вершинах сосен гулял ветер. Лес наполнился стонами деревьев, падали сухие ветки. В этой какофонии я должен был распознать каждый звук. Когда я приблизился к опушке леса, в лицо мне ударил ветер со стороны долины. Пару раз мне показалось, что я слышу крики вдали.

Примерно в пятистах ярдах от меня находился маленький домик. В окнах горел свет. Рядом с ним располагалось еще одно строение — коровник, а дальше — загон для скота с высокой изгородью. В бинокль я разглядел двух человек в форме, разговаривавших около крыльца, скорее всего в доме были еще люди. Двое других солдат дежурили около коровника. В загоне горел костер, и я видел два силуэта, маячившие около изгороди. Другие солдаты или пленные скорее всего находились в коровнике. Я занял позицию на опушке леса и стал наблюдать.

Четники вели войну с редкостной тупой самоуверенностью. Численный перевес был на их стороне, а нас — очень мало. Многие мусульмане Боснии, в том числе и политики, рассчитывали на помощь других стран. А пока они ждали, четники творили все, что им заблагорассудится. Местные жители редко оказывали им сопротивление и лишь пытались спастись бегством. Людей убивали в их домах, в поле, в мечетях, куда они шли помолиться. За первые недели войны в апреле и в мае 1992 года опустели целые города. Правительство просто не знало, что предпринять. А в лагерях вроде этого, где четников никто не видел и никто не мог дать им отпор, они становились ленивыми. Они протянули колючую проволоку перед домом и бараком, но часовых поблизости не поставили. Однако нельзя было терять бдительность. Возможно, я просто их не заметил. Или поле заминировали. А может, и то и другое. Но если мои наблюдения верны, я смогу проникнуть на территорию лагеря незамеченным.

Дверь в дом распахнулась. Круг света от фонарика замелькал в сторону сарая и исчез в нем. Пару минут спустя он снова появился, и, когда он приблизился к освещенному дверному проему, я заметил четырех человек. Похоже, двое солдат и двое пленных. Они исчезли в доме. Я видел, как закрывается дверь, а через несколько секунд услышал, как она хлопнула. Я ждал. Затем раздались крики.

Не знаю точно, что происходило в доме, но крики становились все громче и громче. Потом все затихло. Дверь открылась, и появились два четника, тащившие за собой человека с окровавленными белыми ногами. Он согнулся пополам, руки держались за пах. Солдаты протащили его в барак. Потом появился второй пленный с забрызганным кровью лицом и грудью. Он шел сам, но едва держался на ногах. Скорчившись в дверном проеме, он стал давиться. Один из охранников толкнул его к трактору, к которому был прикреплен невысокий прицеп — навозоразбрасыватель. В тусклом освещении мне показалось, что у охранника есть какое-то специальное оружие, но это оказалась обычная бейсбольная бита. Он ударил пленного по голове, и тот упал на прицеп. Ударил еще пару раз, но не рассчитал угол наклона, и бита стукнула по стенке прицепа. По долине разнесся приглушенный удар дерева о металл. Охранник поменял положение и начал бить точно вниз, как будто рубил дрова. Снова и снова. Теперь звуки стали глуше и походили на хлопки. Потом четник с битой вернулся в дом. Другой подошел к прицепу и склонился над ним, разглядывая останки. Он даже зажег спичку, чтобы рассмотреть все лучше, затем закурил и растворился в темноте.

Я быстро двинулся вперед, используя рельеф местности, чтобы подобраться к ферме. Я практически выполнил свою задачу наблюдателя. Но теперь чувствовал, что этого недостаточно. Решительно недостаточно. Я был совершенно один, без поддержки, без прикрытия, без офицеров, которые могли бы остановить меня, или товарищей, которые защитили бы меня. Но в эту ночь, в этом месте кто-то должен был сделать что-нибудь и заставить этих мерзавцев за все заплатить.

Около дороги, неподалеку от трактора с прицепом лежал моток колючей проволоки — четники поленились ее натягивать. Он четко виднелся на фоне строений, его колючки блестели, отражая свет из окон дома. Часовые знали, что за трактором нет живых. Лучше всего застать противника врасплох.

Я вытащил из рюкзака блок семтекса, вставил детонатор, включил таймер, быстро и осторожно подошел к мотку проволоки и подтянул его к большому грязному колесу трактора. На секунду обернулся к прицепу. Там лежало не одно тело. Я заметил это даже в темноте. Но мне некогда было их считать. В середину мотка я положил семтекс, который должен был взорваться через восемь минут — по моим расчетам, столько времени мне понадобится, чтобы добраться до дальней стены барака и установить там другой заряд, если никто не встанет у меня на пути. Я не знал, охраняется ли барак с противоположной стороны, и сильно рисковал. Но взрыв вызовет смятение, и это поможет людям бежать. Находящиеся в доме четники выйдут во двор, и тогда моя самодельная бомба сработает, как дробовик, заряженный лезвиями. В лучшем случае он всех их убьет, в худшем — прикроет мое отступление.

Я снова скользнул в темноту и стал пробираться к загону для скота. Свет, который я видел прежде, погас, но, пока я шел вдоль изгороди, до меня донесся запах бензина. И паленой плоти. В тени загона я заметил двух человек. Они находились там же, где я видел их прежде. Я навел на них пистолет, но они не двигались. Едкий, сладковатый запах, вроде того что издает горящий мусор, наполнил мои ноздри и перехватил горло. Пленники. Или тела пленников, привязанные к изгороди и безвольно висевшие на ней. Мои глаза недостаточно хорошо видели в темноте после нескольких минут, проведенных около освещенного дома. Я вытянул руку и потрогал того, кто ближе ко мне. Одежда на нем сгорела, а кожа хрустела и распадалась у меня в пальцах. Тело не двигалось.

Подойдя ближе ко второму пленнику, я увидел его длинные волосы и понял, что это женщина. Маленькая женщина. Они изорвали ее одежду, когда насиловали, лишь на плечах висели лоскуты. В воздухе пахло потом, кровью и дерьмом, но сильнее всего был запах бензина. Ее волосы и то, что осталось от одежды, были пропитаны бензином. Наверное, они заставили ее смотреть, как горит другой пленник, а потом ушли. Она знала, что скоро наступит и ее черед, но не представляла, когда это случится.

Сначала я подумал, что она мертва. Но когда дотронулся до ее шеи и нащупал пульс, она издала приглушенный крик, похожий на слабый вздох. Я зажал рукой ей рот и стал шептать на ухо, но она начала сопротивляться. «Тише. Успокойся. Мы заберем тебя отсюда». Закрывая ей рот и прижимая к себе, чтобы немного успокоить, я нащупал цепи на ее запястьях, похожие на старые кандалы. Наверное, фермеры привязывали ими коров. Цепи были крепкими и обвивали толстую, как телеграфный столб, изгородь. «Тише, тише. Я — американец. Понимаешь? Конечно, ты не понимаешь меня, но я не причиню тебе вреда. Слышишь?» Я убрал руку с ее рта, и она повисла на изгороди, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы. «Успокойся. Сейчас я освобожу тебя».

Здесь пригодились бы большие плоскогубцы, но у меня имелись только кусачки в складном ноже. Прошло уже три минуты. Цепь, закрепленная большой железной скобой, обвивала столб, но у меня не хватило бы сил разогнуть ее или хотя бы сдвинуть с места. Кусачки искривились, когда я попытался разъединить цепь. Руку свело судорогой, и шуруп на кусачках стал расшатываться. А на звеньях цепи остались лишь легкие царапины. Женщина смотрела на меня, но не понимала, что вокруг нее происходит. Ее стон отдавался эхом у меня в голове.

Я поступал неправильно. Я больше не контролировал ситуацию, скорее, она управляла мной. Мне нужно было установить заряд около стены сарая, иначе люди не смогут из него выбраться. Возможно, они уже приготовились к смерти. Если же колючая проволока во дворе взорвется прежде, чем мне удастся их спасти, четники устроят здесь настоящую резню.

Женщина скрипела зубами, и этот звук действовал мне на нервы. «Тише, мэм. Прошу вас, тише. Мы не допустим, чтобы вам причинили вред», — говорил я. Рукой я обнял ее голову, и ее лицо оказалось напротив моего. Она закричала как человек, пробудившийся после кошмара. Я снова закрыл ей рот рукой, но она продолжала биться. «Малышка, не надо так. Пожалуйста. Пожалуйста, не делай этого». Но я не мог успокоить ее, и у меня больше не оставалось времени на других пленников. У меня ни на что не было времени. Я выбросил бесполезный складной нож и потянулся к армейскому ножу у меня на ноге. Но его там не оказалось. Что со мной, черт возьми, случилось? Я нагнулся и стал искать в грязи этот дурацкий складной нож. На мгновение убрал руку, и она снова закричала. Высокий, пронзительный крик вырывался из ее глотки, наполняя долину болью, которую она испытывала. Наконец мои пальцы нащупали холодную сталь среди грязи и бензина. Я коснулся большим пальцем края трехдюймового лезвия и поднял его.

Дверь дома открылась. Два, затем три фонаря осветили двор. Я опять закрыл левой рукой рот женщины, ее голова откинулась назад и почти коснулась моего плеча. «Какая же она маленькая, — подумал я. — Совсем маленькая». Фонари светили в мою сторону. Прямо мне в глаза. Я замер в ожидании выстрела. Затаил дыхание. Сквозь лезвие, прижатое к ее горлу, я чувствовал ее пульс. Потом услышал смех. Дружелюбный выкрик. Снова смех, теперь он раздался ближе. Четники подумали, что я — один из них. На секунду я закрыл глаза, чтобы не смотреть на свет, но красные звездочки по-прежнему плясали перед глазами. Женщина дрожала. Я быстро и глубоко полоснул ножом по ее горлу. Темно-красная кровь фонтаном брызнула в лучах света, сверкнула вокруг столба изгороди, окропила мой нож, пальцы, руки и, казалось, на секунду заполнила воздух вокруг меня. Я закрыл глаза, но красный цвет не уходил. Снова раздался крик. Затем — смех. Я слышал, как мужчины захлопали в ладоши. А потом взорвалась колючая проволока.

Глава 17

— Я думал, ты погиб, — сказал Рашид.

— Нет. — Я пошел дальше.

— Расскажи, что случилось?

— Нет.

Мальчишки, игравшие на улице в футбол, остановились и посмотрели на меня, когда я проходил мимо.

— Отчитайся, — приказал Рашид.

— Нет, нет!

Я не видел своего отражения в стекле «лендкрузера», но ясно представлял себе, как выгляжу. Я спал в лесу целый день и ночь, закопавшись в листву, и листья застряли у меня в бороде и волосах. Мое лицо стало черным от копоти и пыли. Ладони, руки и плечи стали бурыми от крови, одежда затвердела. У меня остались только одна мысль и желание — поскорее вымыться. Рашид сопровождал меня, но больше не пытался заговорить и, когда мы вошли в дом, где ночевал наш отряд, приказал всем моджахедам выйти.

Я бросил рюкзак в угол комнаты. Снял ботинки, одежда упала на пол. Садовый шланг служил нам душем. Тонкая ледяная струйка падала мне на затылок и стекала по лицу. Я старательно тер лицо, но мне казалось, что я никак не могу очиститься. Я мыл руки, тер каждый палец, каждую складку между костяшками, но чернота под ногтями не исчезала.

— Курт, нам нужно поговорить. — Рашид стоял в дверях.

— Нет. — С большим трудом я заставил себя произнести еще несколько слов. — Думаю, с тем лагерем покончено.

— Мы нашли несколько человек оттуда. Они уверены, что лагерь атаковал целый отряд. Много четников уничтожено.

— Что они тебе сказали?

— Что два дня назад там произошел бой, и им удалось бежать.

— Они рассказывали тебе про женщин?

— Каких еще женщин?

Я вытерся тряпкой, глубоко вздохнул, пытаясь избавиться от дурных мыслей, и мне показалось, что у меня это получилось, но стоило мне вернуться в комнату и почувствовать запах моей одежды, запах бензина и смерти, как к горлу подступила тошнота.

Днем я молился. Затем стал обдумывать свои поступки. Я знал, что мог поступить иначе. Гораздо лучше. Я жаждал действия, в то время как должен был только думать. Зато теперь я думал слишком много. Я должен был снова отделить свою работу от личной жизни, как научился этому, будучи рейнджером. Ты делаешь все, что необходимо, старательно выполняешь свою работу, а потом возвращаешься к обычной жизни. Но разве у меня была жизнь помимо этой работы? Я пытался успокоиться, примириться с самим собой. Днем я помолился еще раз. Ночью повторил ритуал. Рашид принес еду. Но я не стал есть, и мы не говорили до следующей утренней молитвы.

— Что случилось на ферме? — спросил он.

Я рассказал ему о мужчинах, которых пытали, о бомбе в мотке колючей проволоки и о женщине, которую я убил.

— Ты сделал все, что должен был сделать.

— Я не смог спасти ее.

— Ее уже никто не мог спасти.

Я не поверил ему. Долгое время он молчал.

— Это не единственная война, — сказал он. — И в конечном счете ни одну из войн нельзя выиграть на земле.

Я ничего не ответил. Я почти не слушал его.

— Ты думаешь, что ничего нельзя изменить. Но это не так.

— Мы берем на себя слишком много, Рашид. Слишком много. Пусть этим занимается Бог, оставь меня в покое.

— Ты устал. Но это поможет тебе стать сильнее.

Я ждал, пока он скажет нечто важное, что поможет мне в дальнейшем.

— Ты становишься сильнее, — повторил он. — И с Божьей помощью мы остановим эту несправедливость.

Я слушал.

— Ты должен увидеть истину, Курт. Мы боремся с тьмой за свет. Все очень просто.

— Пощади меня, Рашид.

— О чем ты?

— Я хочу поверить, Рашид. И я верю. Но когда я слушаю тебя, моя вера слабеет. Мне надоели эти глупые разговоры. Оставь меня в покое. Я хочу остаться наедине со своим Богом.

Я ожидал, что Рашид разозлится. Я даже приготовился к драке. Но он смотрел на меня с полным равнодушием, то ли скрывая свои чувства, то ли размышляя над ответом.

— Твой Бог — всего лишь судья. Мой, которого я нашел в книге, нечто большее.

— Чего ты хочешь, Курт? Вернуться домой?

Я молчал.

— Но у тебя нет дома, Курт.

— Ах ты сукин сын!

Правой рукой я потянулся к тому месту, где оставил свой «хеклер-кох», но Рашид опередил меня. Он уже держал в руке пистолет и целился в меня. Когда мы немного успокоились, он положил оружие на место.

— Послушай, Курт. Послушай меня. Что такое дом? Это место, которое дает тебе покой. Но как ты собираешься обрести его в этом мире? Ты столько всего видел, столько знаешь, что не сможешь жить спокойно, когда другие люди страдают, а ты понимаешь, что многое способен изменить.

— Заткнись, Рашид.

— Послушай меня, Курт. Ты можешь нести слово Божье. Можешь передавать его послания неверующим. Способен преподать его уроки в Америке. И возможно, тогда ты обретешь мир.

— Забудь об этом, Рашид. Я не проповедник.

— Не только проповеди несут слово Божье. — Он хотел, чтобы я проникся его идеей. — Америка должна понять, что каждый народ имеет право на свободу выбора. А вместо этого она вмешивается в дела, которые ее совершенно не касаются. Помогает лицемерам, которые притесняют нас. Она борется против справедливости. Против свободы. Против нас. И ради чего?

— Не говори мне об Америке, Рашид. Ты никогда там не был.

— Разве нужно жить в Америке, чтобы понять это? Достаточно почувствовать, как она дышит тебе в спину, услышать, как она воспевает грехи, попробовать это искусственное мясо.

— Что? Рашид, перестань. Я видел здесь настоящее зло. И ты его видел. А теперь ты называешь воплощением зла Мадонну и гамбургеры?

— Невежество — страшное зло, Курт. В Америке ты не чувствуешь того, что должен чувствовать. Ты в центре урагана, который создаешь своими же руками. Боль, страдание и несправедливость переполняют мир, а ты хочешь смотреть только на голубое небо.

Я не собирался спорить. Я мечтал умыться, помолиться, а потом еще раз умыться.

— Довольно, — оборвал его я.

— Да пребудет с тобой Господь, — сказал он.

— И с тобой, — ответил я не задумываясь.

Я дотронулся пальцами до закрытых век и погладил бороду. Я мог думать только о молитве. Снова и снова я повторял про себя суру «Фатиха». «Бисмаллах ал рахман ал рахим. Во имя Аллаха. Милостивого и Милосердного. Хвала Аллаху Господину миров; Милостивому и Милосердному; Царю в день Суда. Тебе мы поклоняемся и просим помочь. Веди нас по дороге прямой, по дороге тех, которых Ты облагодетельствовал, но не тех, которые находятся под гневом, и заблудших».

Мои губы двигались, не произнося слов, и я дотрагивался до них, чувствуя эту беззвучную молитву. «Бисмаллах ал рахман ал рахим».

От моих ногтей по-прежнему исходил слабый запах крови.

* * *

В следующие две ночи я не выходил на задание. Молился по пять раз в день, читал Коран и спал, когда мне удавалось уснуть. Моджахеды появлялись и исчезали из нашей комнаты. Один из них ткнул меня винтовкой в ногу, показывая, что хочет взять меня с собой. Но я отвел оружие в сторону и взял в руки Коран. Это помогло — он больше не подходил ко мне.

Я читал о рае и адских видениях, о неспешно текущих реках, о фруктовых садах и о бушующем пламени. Я читал о пытках в загробном мире, причиняющих неимоверные страдания: грешников жгли, потом сдирали с них кожу и снова жгли. Казалось, от каждой страницы пахло огнем и горящей кожей. И я подумал, что уже видел ад — за стенами дома. В темноте.

Моджахеды в Цазине были почти беспомощны по ночам. Их тренировали в Афганистане, и они плохо знали эти горы. Многие приехали из жарких равнинных стран в Заливе или с Нила и никак не могли привыкнуть к холоду. Поэтому ночами они толпились в нашей комнате, наполняя ее запахом пота и испражнений, бросали друг на друга злобные взгляды и искали повода для стычки. «Обитатели ада сцепятся друг с другом», — читал я и думал, что так оно и есть.

Благодаря Корану многому можно научиться, многое понять. Он не просто дает пищу для размышлений, как историческая книга или учебник. Он обращается к твоим чувствам. Именно это я пытался объяснить Рашиду. Порою волнение охватывало меня всего. И тогда приходило прозрение. Нельзя просто думать о Боге. Ты должен ощущать его присутствие. В те дни и ночи, когда я не спал, не ел, а только читал, поглощая знание, я почувствовал это. Постепенно слово, которое все время повторял Рашид, каким-то неведомым путем стало пробираться ко мне в душу. «Справедливость». Справедливость — это не человек в черных одеяниях, не судья с бесстрастным лицом, не полицейский с дубинкой. Такой справедливости я не понимал. Справедливость создана Богом для человека. Это идеал, который понимал только Он, а мы могли лишь научиться чувствовать его в своей душе. Есть праведное и неправедное. Ислам помогает нам в своем сердце, в своей жизни научиться отличать одно от другого. «Веди нас по дороге прямой». Если следовать только этой дорогой, ты не только обретешь рай в загробной жизни, но и восстановишь справедливость на земле.

Я читал, пока у меня не начинало рябить в глазах, но даже тогда я боялся закрыть их. Та ночь и изгородь снова вставали передо мной.

Я пытался провести грань между моей жизнью, личностью и работой, как я поступал, когда был рейнджером, избавить Курта Куртовица от всех этих ужасов. Но у меня не получалось. Слишком многое нужно было уяснить для себя.

Я осознал, что зло реально. Притворяться, что это не так, глупо и опасно. Это безумие — и само по себе зло — оправдывать тех, кто служит злу. Даже если в людях есть что-то хорошее, пока они не увидят зло в самих себе и в том, что они делают, нет смысла спасать их. Это урок Лота, Моисея и других пророков. «Что касается неверующих, твои предупреждения им тщетны; они не верят. Аллах запечатал их сердца, и глаза их закрыты. Их участь ужасна». Пророки учили и убеждали. Остальные могли только бороться. Зло должно быть побеждено и повержено. Огромная невежественная Америка — часть этого зла. Возможно, не центр, как говорил Рашид, но часть. Постепенно я тоже понял это. Не только умом, но и сердцем. Я почувствовал умиротворение, как человек, раскрывший свой самый сокровенный секрет.

К концу третьего дня Рашид подошел ко мне и сел рядом. Минуту молчал, потом протянул руку за книгой. Я отдал ее. Он вытащил из кармана маленький квадратный лист бумаги, подчеркнул в нем что-то и передал его мне.

Я увидел фотографию юной девушки, голова которой была повязана платком. Я не узнал ее.

— Дочь имама, — пояснил он. — Ей исполнилось пятнадцать лет. Ее отец — один из пленных, бежавших из лагеря.

Я молча смотрел на фотографию.

— Она умерла там, — добавил Рашид.

Теперь я понял, что он пытается мне сказать. Видел ли я это лицо прежде? Я закрыл глаза, и передо мной замелькали красные вспышки. Потом наступила кромешная тьма. Пульс, бьющийся под моими пальцами, затем — белый свет фонарей. Она была такой маленькой. Кровь, густая и красная, текла из ее горла, заливая все вокруг.

— Почитай, что написал мне ее отец, — предложил Рашид. Это была третья сура под названием «Семейство Имрана».

Любимый фрагмент моджахедов. «Никоим образом не считай мертвыми тех, которые были убиты на пути Аллаха. Нет, они живы и получают удел у своего Господа, радуясь тому, что Аллах даровал им по Своей милости, и ликуя от того, что их последователи, которые еще не присоединились к ним, не познают страха и не будут опечалены. Они радуются милости Аллаха, щедрости и тому, что Аллах не теряет награды верующих».

Рашид взял книгу и перевернул страницу, указав пальцем на одну строку.

Там было написано: «Мы вселяем ужас в сердца неверующих».

— Завтра я уезжаю, — сказал Рашид. — Поехали со мной.

Часть 4

Царь в день суда

И мы ниспослали на них потоп, саранчу, вшей, жаб и кровь в качестве различных знамений. Однако они возгордились и стали народом грешным.

Коран

Сура 7:133

Глава 18

«Кусок чизкейка, пожалуйста». Пышный, белый, украшенный кремом торт выглядел очень аппетитно за стеклянной витриной. Я убивал время за ленчем и явно не вписывался в ритмичную и напряженную атмосферу кафе быстрого питания «Гардения». Медленно, очень медленно я потягивал кофе, оглядываясь по сторонам, в то время как мужчины и женщины вокруг меня быстро переходили от первого стакана воды к куриному салату, или к крабам в мягком панцире, или к булочке с кофе и выписывали чек через десять минут или того быстрее.

Чуть поодаль, слева от меня, несколько смуглых мужчин, стоявших за столом для грязной посуды, пытались справиться с непрерывным потоком тарелок и суповых мисок: гватемальцы, возможно, бангладешцы, у всех — темная кожа, и работали они как проклятые. «Для использованной посуды», — прочитал я надпись на табличке. Гора тарелок на столе росла, а над ней на рейке под самым потолком висели прикрепленные открытки. Кому они принадлежали? Владельцу кафе? Персоналу кухни? Посетителям, которые приходили и уходили, оставляли их здесь и забывали? Их приклеивали к темной, покрытой жиром стене, даже не прочитав. Пара открыток из Южной Африки, еще одна — из Персидского залива. «Объединенные Арабские Эмираты», — прочитал я надпись, выведенную красными буквами над коллекцией любительских снимков, изображавших деревянные лодки и медные кофейники.

Официант-пакистанец принес мне торт, и я стал не спеша наслаждаться им и окружающей меня типично американской обстановкой. На витрине стояли хлопья и сухие завтраки. Бумажные стаканчики для кофе с надписью «Приходите еще». В специальном аппарате готовился клубничный коктейль. В американских ресторанах всегда много приборов из отполированной нержавеющей стали. Кофе без кофеина. Большая кофеварка «Сесилвеа» быстро и точно смешивала кофе с водой. Бумажные чашки с кусочками лимона для чая. Маленькие пластмассовые баночки с овощным салатом. Накрытые полотенцами подносы, на которых лежали пончики с сахарной пудрой и повидлом.

Толпа посетителей постепенно редела, грузный мужчина с серьгой в ухе устроился рядом со мной и заказал блюда, которых я не заметил в меню: деревенский сыр, фрукты и горку красного желе, холодно поблескивающего на его тарелке и похожего на живое существо.

В кабинке против стены, под зеркалом с выгравированными на нем гардениями, пили кофе несколько сотрудников Совета безопасности. Я уже не раз встречал их здесь. Они работали в нескольких кварталах отсюда на Парк-авеню. Большинство — совсем молодые, возможно, моложе меня. Одна женщина выглядела лет на сорок. «Идите. Сегодня я уже не смогу сражаться с Джорджем, — услышал я ее голос. — Я хочу поработать здесь над парой статеек. Остальным займусь позже».

— Разве он не собирается в отпуск? — спросила веснушчатая молодая девушка с очками в красной оправе.

— На следующей неделе. Жду не дождусь, когда это случится.

— Все равно в августе Совет похож на могилу. — Галстук молодого человека был ослаблен, а рукава закатаны по локоть.

— Поэтому в августе мне работается лучше всего.

Я заказал напоследок еще чашку кофе и попросил выписать чек, но, прежде чем подойти к кассе около выхода, остановился около стола, где сидела, склонившись над работой, женщина.

— Простите, — обратился я к ней.

Она взглянула на меня так, словно ожидала увидеть официанта. Я посмотрел ей в глаза, темно-карие, глубокие и живые. Женщина внимательно изучала меня, пытаясь понять, кто я такой. Затем совершенно неожиданно успокоилась. Словно сработала ее психологическая защита.

— Это книга о Балканах, которую написала Ребекка Вест? — спросил я, указывая на стол. Она посмотрела на меня с удивлением. — Я давно искал ее.

— Ее недавно переиздали. — Она снова взглянула на меня.

— Я хотел бы иметь такую. Я был там.

Она опять посмотрела на меня.

— В Боснии?

— Нет. Только в Загребе. Но, думаю, теперь ее легко будет достать.

Она опустила глаза на бумаги перед собой, было видно, как они ей наскучили, потом указала своей обкусанной ручкой «Бик» на бумажный стаканчик с кофе, который я держал в руке.

— Хотите выпить его здесь?

— Мне не хотелось бы вас беспокоить.

— Нет, нет. Уверена, вы знаете бывшую Югославию намного лучше, чем большинство людей, с которыми мне приходилось общаться. По крайней мере вы видели все своими глазами.

— Совсем немного. Я ездил туда навестить родственников. — Я присел за ее столик и снял со стаканчика пластмассовую крышку. Кофе был еще слишком горячий, чтобы его пить.

— Когда вы вернулись?

— Пару недель назад.

— Это просто неслыханно, что там происходит. Вы смотрели репортажи на канале Эн-би-си о лагерях в Боснии?

— Нет. Я пропустил их. На самом деле я просто ездил в Загреб навестить родственницу.

— Это ужасно. Они похожи на концентрационные лагеря.

— Да. То, что там сейчас творится, — настоящее безумие.

— Сейчас все только и говорят об этом. Босния стала главной темой месяца. Какой кошмар! Да, кстати, я занимаюсь исследовательской работой здесь неподалеку. В основном изучаю арабский мир, а также все, что касается ислама. А вы?

— Я уволился, — ответил я.

— Безработный? — улыбнулась она.

— В какой-то степени. Хочу продолжить учебу, но не раньше января. Пока просто путешествую. До этого служил в армии, но там мало платили, кроме того, я хочу получить хорошее образование.

— Я вас понимаю.

Из небольшого досье, которое мне удалось на нее собрать, я знал ее точный возраст. Для женщины сорока одного года у нее была прекрасная кожа. Фотографии в ее книгах не передавали живого блеска ее глаз. А когда она выступала в программе «Маклафлин-груп», то выглядела усталой и опустошенной. Она была все еще хороша собой, о ее возрасте можно было судить скорее по манере держаться, чем по внешности. Она казалась немного нерешительной. Как будто что-то подорвало ее уверенность в себе. Ее ногти были обкусаны. Наверное, я смотрел на них слишком пристально, потому что она поставила чашку с кофе на стол, не зная, куда деть руки. Потом она стала очень деловитой.

— Как вы думаете, что будут делать хорваты? Люди в Загребе симпатизируют мусульманам? Они собираются поддерживать их?

— Не думаю, что речь пойдет о поддержке. По крайней мере на длительный срок. Мне кажется, хорваты ищут случая, чтобы вступить в войну. Возможно, против сербов. Возможно, против мусульман. Ни в чем нельзя быть уверенным. Туджман и Милошевич поделили бы Боснию пополам, если бы могли.

— Иран собирается принять участие.

— Я почти ничего об этом не знаю. Слышал нечто подобное, но ни в чем нельзя быть уверенным. Что бы ни предпринимали Иран и другие страны, дороги контролируют хорваты. Они не позволят иранцам зайти слишком далеко. Думаю, грядет большой передел.

— Не обязательно… — Она на секунду запнулась. — Меня зовут Шанталь Зильберман.

— Вы шутите?

— Почему я должна шутить? — спросила она взволнованно.

— Простите, мэм. Это вы написали в прошлом году статью в «Журнале международной политики» об уроках, которые преподала война в Заливе?

— Да, — неохотно призналась она. — И, пожалуйста… — Она ждала, пока я представлюсь.

— Курт. Курт Куртовиц.

— Пожалуйста, Курт, ради Бога, не называйте меня «мэм».

— Простите. Просто я очень рад встрече с вами. Для меня это большая честь.

— Ох, час от часу не легче. Пожааалуйста. — Она растянула последнее слово.

— Я читал ту статью, наверное, раз пять. Она помогла мне разобраться во многих вещах, которые я видел. — Я заметил, что она польщена.

— Вы тоже участвовали в войне в Заливе?

— В Саудовской Аравии и видел несколько сражений. Думаю, этого достаточно, чтобы у меня возник вопрос, ради чего все это произошло.

— У вас насыщенная жизнь. Саудовская Аравия. Хорватия.

— За последнюю пару лет мне пришлось многое пережить. И если честно, я стараюсь понять смысл всего этого.

— Довольно редкое в наши дни желание. Но если вы ищете другие статьи и книги на эту тему, могу порекомендовать вам несколько. — Нервничая, она стала писать какие-то заголовки. — У пары книг я не помню издателей, возможно, они все распроданы, так что найти их непросто. У вас есть факс?

— Сейчас у меня нет даже телефона.

— Где вы остановились?

— В Джерси-Сити у друзей. Они не очень хорошо говорят по-английски. Может, я перезвоню вам позже?

— Джерси-Сити? Что привело вас в Верхний Ист-Сайд?

— Музеи. Книжные магазины.

Она собрала бумаги. Я понял, что она раздумывает о предложении, которое еще не сделала.

— Почему бы вам не зайти ко мне в офис? Я помогу вам составить полную библиографию. Возможно, у меня найдутся лишние экземпляры некоторых книг и я смогу дать их вам на время.

— Очень мило с вашей стороны…

— Шанталь. Зовите меня Шанталь.

Ее имя, произнесенное вслух, прозвучало мягко и нежно.

— …очень мило с вашей стороны, Шанталь.

— Не стоит благодарности. Вы даже не представляете, с каким трудом рождаются свежие идеи. Я хочу, чтобы вы рассказали о том, что видели и слышали, и тогда, возможно, у меня появится тема для новой статьи.

Я открыл перед ней дверь. От августовской жары на Медисон-авеню у меня едва не перехватило дыхание.

* * *

Совет напоминал скорее особняк, чем деловой центр. Подходя к дверям, я даже подумал, что их сейчас откроет дворецкий. Но у Шанталь были ключи и карточка для сигнальной системы. Когда мы вошли в холл, там никого не оказалось.

— Даже секретарша сейчас в отпуске, — объяснила она. — Здесь тихо как в могиле.

— Но все равно это потрясающее место. Я смотрю, у вас тут библиотека. Гардероб. Столовая. Похоже на какой-то клуб.

— Мы решили немного изменить имидж.

— Зачем?

— Мы работаем здесь над серьезными вещами. А подобная клубная обстановка вводит окружающих в заблуждение. Вы, наверное, слышали об этих безумных теориях заговора?

— Нет, не слышал.

— Политические заговоры миллиардеров и предпринимателей, генералов, банкиров и политиков, которые правят миром.

— Так вот что здесь происходит!

— Нет, но некоторые в этом уверены. — Мы шли по узкому коридору в другой конец здания. — На самом деле это место больше похоже на сборище безработных секретарей и ассистентов. Это в худшем случае. А в лучшем — на неплохой мозговой центр. И оно оплачивает мне все счета, так что от подобного заведения есть польза. Не возражаете, если мы поднимемся по лестнице? Лифт старый, и я очень боюсь застрять в нем, когда в здании никого нет.

— Это было бы жестоко. Похоже, здесь никто не появится до сентября.

— Именно поэтому я и хожу на пятый этаж пешком.

Едва мы миновали большие комнаты у входа, как интерьер помещений изменился. Теперь нас окружали маленькие кладовки и крошечные закутки, похожие на комнаты для прислуги, где вполне мог проводить свободное время дворецкий. Свет тусклый, как будто руководство экономило на лампочках, а лестница — узкая. Поднявшись наверх, мы прошли еще один коридор и опять стали подниматься по узкой лестнице. Вдоль стен стояли простенькие металлические шкафы с книгами. Повсюду располагались офисы, даже на лестничной площадке, некоторые — не больше кладовки. Но сейчас они пустовали. Молодые сотрудники, обедавшие с Шанталь в «Гардении», наверное, разошлись по домам.

Шанталь шла молча, наверное, так ей было легче дышать, пока она взбиралась по лестнице.

— Мы здесь совсем одни, — сказал я.

— Нет, нет, — ответила она. — Здесь всегда кто-то есть. — Ее голос был напряженным, как будто она вдруг почувствовала себя не в своей тарелке.

— Ваш офис на чердаке?

— Мы почти пришли. — Она перевела дух и стала подниматься по последнему лестничному пролету. Я шел за ней, глядя, как двигались ее узкие бедра под прямой юбкой, с восхищением любуясь ее хорошенькими ножками. Я подумал, что мог бы заняться с ней любовью. Иногда подобное предположение возникает инстинктивно, даже если не имеет никакого смысла. Возможно, она хотела этого. И в прежние времена я наверняка почувствовал бы к ней влечение. Но теперь на мне была слишком тяжелая ноша. Слишком о многом приходилось думать. Слишком многое скрывать.

Шанталь подошла к закрытой двери своего офиса, снова перевела дыхание, покачала головой и улыбнулась. Она приложила палец к губам, знаком показывая мне соблюдать тишину. Я не совсем понимал, что происходит. Затем она резко распахнула дверь.

— Джордж? — крикнула она. — Что ты, черт возьми, здесь делаешь?

Маленький полный мужчина на вид лет семидесяти стоял, согнувшись над столом. Он листал книгу и курил трубку. В офисе пахло табачным дымом. При эффектном появлении Шанталь мужчина вздрогнул, потом посмотрел на нас поверх очков и слегка улыбнулся.

— Хорошо, что здесь хоть кто-то еще работает, — проговорил он. — Мне нужно найти кое-какую информацию по Боснии. Скажем так, в новом выпуске журнала мне хотелось бы показать эти события с разных точек зрения.

— Я же сказала тебе, Джордж, приходи в понедельник. Ты все получишь до того, как уедешь в Нантакет. Не волнуйся.

— Хорошо, хорошо. — Он посмотрел на меня и приподнял свои густые брови.

— Курт Куртовиц, — представился я, протягивая руку.

— Джордж Каррутерс. — Пожимая мне руку, он долго не отпускал ее, о чем-то раздумывая. — Куртовиц. Это мусульманское имя, не так ли?

Я почувствовал, как кровь отлила у меня от лица.

— Только не в моем случае. Моя семья родом из Загреба.

— Но ведь вы американец?

— Верно.

— Работаете с Шанталь?

— Он друг моих знакомых, — сказала она быстро. — Его интересует литература по бывшей Югославии. Поэтому я пригласила его, чтобы он мог посмотреть книги, которые лежат у меня на столе.

— И на твой запачканный стол?

— Не будь занудой, Джордж.

Он вышел из комнаты.

— Редактор «Журнала международной политики», — пояснила она. — Иногда ведет себя так, словно все еще работает в ЦРУ. — Она запнулась, задумавшись над тем, что сказала. — Нет, как будто он все еще в Управлении стратегических служб. Наверное, это остается на всю жизнь. Помнишь Билла Кейси?

Имя показалось мне знакомым, но я не мог вспомнить, где его слышал.

— Директор ЦРУ при Рейгане. Антииранская политика. И все такое. Он был другом Джорджа. Родственные души.

Шанталь убрала с маленького стула в углу комнаты кипу бумаг, брошюр и нераспечатанных писем.

— Какой же бардак я здесь устроила. Так бывает каждый раз, когда я работаю над серьезной вещью. Садитесь. Сейчас посмотрим, что у меня здесь есть.

Я испытывал неловкость, пока она шарила по полкам, тянувшимся почти до самого потолка, доставая то одну книгу, то другую. Не хотелось молчать. Но я не представлял, о чем с ней говорить. Все мои темы были исчерпаны. Я старался не думать о вопросе относительно моего имени. Наблюдал, как изгибалось тело Шанталь. Длинные ноги, мягкий рельеф талии без намека на жир. Когда она потянулась к верхней полке, ее груди под блузкой и белым бюстгальтером приподнялись и стали еще круглее и крепче. Черт.

— Думаю, вам не стоит утруждать себя. — Я встал. — Вряд ли мне удастся осилить больше двух книг за неделю. А потом я могу еще зайти к вам?

Она выглядела расстроенной, как будто я вмешался во что-то очень важное.

— Конечно. — На пару секунд мы замолчали. Нам просто нечего было сказать друг другу. — Конечно, — повторила она. И снова воцарилась тишина.

— Когда?

— Как насчет воскресенья днем?

— Вы будете здесь?

— Боюсь, что да. Запишите мой номер и позвоните с улицы. Я спущусь за вами.

* * *

Я никогда не жил в большом городе, и меня поразило запустение, царившее в Верхнем Ист-Сайде в то утро, когда я шел на встречу с Шанталь. Путь лежал мимо парка, но там не было ни машин, ни людей. Лишь иногда встречались случайные прохожие. Кругом стояла мертвая тишина, как будто все люди исчезли, не оставив после себя ничего, кроме кирпичных стен, припаркованных машин и мусора, который с шуршанием гнал по мостовой легкий ветерок. Я уже собирался позвонить Шанталь, когда заметил серебристый воздушный шарик, летевший над улицей. Горячий воздух волнами поднимался от черного асфальта, а наполовину сдутый шарик летел в нескольких футах от земли.

— Вы внизу?

— На другой стороне улицы. — Глядя в маленькое круглое окошко на последнем этаже дома, я тщетно пытался рассмотреть ее лицо.

— Я вижу вас, — сказала она. Я заметил, как она помахала рукой.

— Видите шар?

— Да. Жаль ребенка, который потерял его.

Мы смотрели на шарик с разных сторон, словно загипнотизированные. Затем на улице появилось такси. Когда оно с ревом промчалось мимо, шарик резко рванулся за ним, поднялся выше и закрутился в воздухе. Чары рассеялись.

— Я сейчас.

— Я принес ваши книги… и бублики, — проговорил я, когда она открыла дверь.

— Где вы их купили?

— На Лексингтон-авеню.

— Что ж, я проголодалась. С самого утра пью только кофе и ничего не ела. Надо пожалеть себя, не то я упаду в обморок. Я предложила бы вам прогуляться по парку, но у меня совсем нет времени. Пойдемте в библиотеку?

Она расстелила бумажные салфетки на старинном кофейном столике и подвинула его к кожаному дивану. Мы сели рядом и стали говорить о бубликах и начинке к ним. Ничего серьезного.

— Каррутерс здесь? — поинтересовался я.

— Мы одни. — Она сжала мою ладонь обеими руками, погладила ее, прижала к своей щеке. Потом медленно наклонилась ко мне и поцеловала. Очень быстро и нежно. Я не двигался.

— У нас нет времени. Я должна работать. Хочешь послушать, о чем я пишу?

Мы поднялись по лестнице в ее кабинет, и она стала читать. Потом мы говорили. Точнее, говорила она, а я только кивал. Иногда она умолкала, и тогда мне удавалось вставить несколько слов. Она размышляла над тем, что я сказал, у нее появлялись новые идеи, и она выглядела удовлетворенной. Потом она писала. Она попросила меня не уходить, и я обрадовался. Это место напоминало убежище. Оно находилось высоко и было отгорожено от всего остального мира книгами, в этом пустом доме посреди опустевшего города. Через час я уже чувствовал себя здесь как дома. Я пошарил по полкам. Сел в маленькое кресло и стал читать. Прочитав одну главу книги, которая называлась «Черный ягненок и серый сокол», я почувствовал, что засыпаю.

Глава 19

Холодный зеленый свет копировальной машины обжег мне глаза. Я смотрел, как он скользил под стеклом, пока не отпечатал у меня на сетчатке очертания книги, уничтожив все остальные образы.

— Дорогой мистер Куртовиц, — прозвучал голос Джорджа Каррутерса. Прошло несколько секунд, прежде чем я разглядел его, но запах табака выдавал его, даже когда он не курил трубку. — Если вы не спешите, то я попрошу вас сделать мне пару копий.

— Конечно. Положите книги на стол рядом с кофеваркой.

— Вы успеете до встречи с Клинтоном?

— Разумеется.

— Большое спасибо. — Он пошел по узкому коридору, глядя поверх очков и вытянув вперед шею, как черепаха. Книги, которые он оставил, посвящались бывшей Югославии и Балканам.

Ксерокопирование литературы занимало много времени, и каждое утро, когда я приходил на работу, меня ждала целая стопка книг. Изготовление копий стало одной из моих обязанностей в Совете. Я также проверял картотеки, расставлял книги по полкам и работал в Интернете, который был для всех в новинку. Еще я делал кофе.

Сначала все знали меня как «стажера Шанталь, работающего на ксероксе». Думаю, обо мне ходило много слухов, и большинство из них наверняка распускал Каррутерс. Но мы с Шанталь почти не оставались наедине. А руководство Совета устраивало, что в самый напряженный сезон я согласился работать там почти задаром. Некоторое время спустя у сотрудников появились новые темы для сплетен. Со временем они запомнили мое имя. Обычно никто не называл меня по фамилии. Разумеется, за исключением Каррутерса.

Он испробовал на мне разные приемы. Особенно не загружал меня работой и всякий раз просил о работе как об одолжении. Но когда он обращался ко мне, создавалось впечатление, что он чего-то недоговаривает. Он давал список книг, которые мне нужно было просмотреть, или помечал страницы и главы для копирования. «Если у меня будет время». Эти списки почти всегда затрагивали ту часть моей жизни, о которой я почти ничего не рассказывал ему. Босния. «Буря в пустыне». Даже Панама. Возможно, это были только совпадения. «Журнал международной политики» печатал статьи на эти темы. Каррутерс знал, что я служил в армии, и мог догадаться, где именно. Я не хотел, чтобы у меня возникла мания преследования. Но списки Каррутерса пугали меня. Казалось, он тщательно их продумывал. Возможно, хотел задеть меня и ждал ответной реакции. Но я просто снимал ксерокопии, был очень вежлив, сохранял спокойствие, а иногда делал дополнительные копии для себя.

Я попал в Совет в удачное время. Заседания Организации Объединенных Наций начинались в конце сентября. Президенты и премьер-министры со всего мира съезжались на Парк-авеню в комнату на втором этаже, где на обитых деревом стенах висели портреты прежних председателей Совета, дипломатов, банкиров и академиков, которые когда-то сидели в этих креслах. Сначала меня не допускали на заседания. Вокруг глав правительств всегда много охраны. Я даже удивлялся, что мне разрешали оставаться в здании. Агенты спецслужб с переговорными устройствами в ушах и на рукавах, с оружием в спортивных сумках и маленькими значками на лацканах пиджаков бродили по всему зданию. Но я входил и выходил без особых проблем. Хедвиг — секретарь, сидевшая на лестнице у входа, знала меня в лицо. Иногда, возвращаясь с обеда, я приносил ей что-нибудь. Ей это нравилось, я был ей симпатичен. В Совете, как и в других подобных местах, нужно уметь приспосабливаться. Когда я работал на последнем этаже, все как будто забывали о моем существовании. А когда я спускался вниз в костюме и черных кроссовках, посторонние люди могли принять меня за парня из службы охраны.

Если кто-то и пытался узнать обо мне дополнительные сведения, помимо тех скупых личных данных, которые я указал в анкете, то делал это предельно осторожно. Да и что они могли узнать обо мне? Что служил рейнджером, потом уволился и несколько месяцев путешествовал по Европе. Я надеялся, что у них не возникло поводов для беспокойства. Теперь я понимаю, что подозрение у них мог вызвать мой адрес в Джерси-Сити. Слишком уж неподходящее место для голубоглазого парня из Канзаса. Но оно было чистым с точки зрения безопасности. И я никогда не слышал, чтобы мое начальство или кто-нибудь еще наводили обо мне справки. В любом случае они не узнали бы моей тайны.

Работая на ксероксе, можно узнать много нового. Даже когда меня не допускали на заседания и семинары, сотрудники давали мне копировать свои конспекты или статьи, которые им присылали. В Совете работали мужчины и женщины, которые обладали некогда большой властью и в скором времени могли снова получить ее. Но когда они писали о том, что я видел своими глазами, чем жил все это время — об исламе и Боснии, — то, похоже, слабо представляли себе, о чем идет речь. Они просто тонули в информации, которой располагали, невероятно усложняя простые и упрощая действительно сложные вещи.

К началу октября, когда выступления стали такими скучными, что никто не хотел на них ходить, меня начали допускать на заседания, чтобы пополнить ряды слушателей. Мне не приходилось задавать вопросов, их совершенно не интересовало, слушаю я или нет.

Я узнал много удивительных вещей. Как-то раз бывший заместитель госсекретаря говорил о предельной точности американских бомбардировок, как они помогли нашим войскам во время войны в Заливе и какую пользу могли бы принести в Боснии, несмотря на другой рельеф местности. Это была полная чушь. Он утверждал, что Америка может изменить мир простым нажатием кнопок; говорил, каким бескровным может оказаться этот процесс, по крайней мере американская кровь точно не прольется. Я не мог ему возразить. Только не в тот момент. Мое время еще не пришло.

В тот день приезжал Билл Клинтон, кандидат в президенты от демократов, который, похоже, делал большие успехи. Некоторые люди в Совете поняли, что смогут вернуться в правительство — в его правительство, — если он победит на выборах. Поэтому в зале не оставалось свободных мест. Встреча была назначена на семнадцать ноль-ноль, и я ждал ее начала. В шестнадцать сорок восемь я начал спускаться по лестнице.

Мне хотелось рассмотреть этого человека. Работая в Совете, я усвоил одну важную вещь: великие и влиятельные люди вблизи часто кажутся не такими уж и значительными. Я был всего лишь винтиком, человеком у ксерокса, работавшим на последнем этаже. Конечно, я видел их только мельком, но достаточно часто, чтобы не испытывать трепет в их присутствии. И все же они вершили судьбы мира. Это сочетание обыденности и власти казалось мне странным. Поэтому я и стремился посмотреть на Клинтона, производящего впечатление обычного человека, в скором времени способного стать президентом. Посмотреть, как он проходит мимо, заглянуть ему в глаза.

Я оказался на четвертом этаже, затем прошел по длинному коридору. Спускаясь на третий этаж, я чуть не столкнулся с крупным мужчиной, который торопливо поднимался вверх, перепрыгивая через две ступени. Лестница была такой узкой, что мы не могли разойтись. Мужчина был черным и широкоплечим. Он очень удивился, что застал здесь кого-то.

— Документы, — потребовал он.

— Зачем?

— Служба охраны.

Я полез в карман брюк, тем временем пытаясь рассмотреть его, но лампочка в сорок ватт освещала лестницу слишком слабо, а перед глазами у меня все еще мелькал свет от ксерокса. Он смотрел на мою руку, проверяя, что я достаю из кармана. Я заглянул ему в лицо. Потом еще раз.

— Салам алейкум, — произнес я.

Он резко поднял голову и посмотрел мне в глаза, изучая их в полумраке.

— Гриффин? — спросил я.

Он забрал у меня бумажник и долго рассматривал мое водительское удостоверение в тусклом свете.

— Алейкум салам, — отозвался он так тихо, что я едва его услышал.

— Ух ты! Служба охраны! — Мне казалось невероятной шуткой судьбы то, что я встретил его здесь при подобных обстоятельствах, и это почти развеселило меня. Я поднял руки вверх, но он лишь вернул мне документы.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он. Это был профессиональный вопрос.

— Работаю, провожу исследования.

Он ждал, пока я скажу что-то еще. Минуту мы стояли в тишине.

— Гриффин. Это я.

— Да. Какого рода исследования?

— Честно? Я работаю на ксероксе. Платят мало. Работы много. Но у меня есть чем заняться. Следующей осенью снова пойду учиться.

— Покажи еще раз твои документы.

— А как насчет твоих?

Он протянул руку за моим бумажником, но я больше не собирался играть в эту игру.

— Гриффин, браток, я могу представить тебя в команде Фаррахана. Но чтобы ты работал у Клинтона? Что происходит?

Он не был настроен на беседу.

— Давай спустимся и посмотрим на настоящую знаменитость, — предложил я.

— Я пойду наверх. А ты останешься здесь. — Его тон был равнодушным, лицо спокойным.

— Издеваешься? Что ты себе возомнил? По-твоему, я угрожаю чьей-то безопасности? Ты забыл, я здесь работаю?

— Оставайся здесь.

Я начал злиться.

— Скажи мне одну вещь, Гриффин. Они знают о тебе?

— А что они должны знать, Курт?

— Ты был одним из правоверных сукиных сынов. А теперь ты здесь. Раньше ты притворялся. Может, ты и сейчас притворяешься.

— Я не притворяюсь, Курт. Когда живешь в реальном мире, то начинаешь понимать, что есть праведные вещи, которые имеют значение, а есть те, которые не имеют. Моя вера помогает мне отличить одно от другого. У меня есть жена и ребенок. Я живу. А вот о тебе, Курт, такого не скажешь.

— Все дело в том, как я пахну?

— Нет, дело в том, что ты оказался в этом месте.

— Работа есть работа. Давай спустимся вниз.

— Ты никуда не пойдешь. — Повисла долгая пауза.

— Я не собираюсь смотреть на Клинтона. Думаешь, я представляю для него какую-то угрозу? Черт. — Я провел языком по зубам и задумался. Я мог и подождать. — Ты принимаешь неверное решение. Но я рад снова видеть тебя. Кто бы мог подумать? Ты работаешь в службе охраны, а я — здесь. Сколько воды утекло со времен Дагвея.

— Да. Это был долгий путь.

— Послушай, когда люди так хорошо знают друг друга, у них возникает естественное желание пообщаться.

Внизу в холле зазвонил телефон. Раздался шум двигателя старого лифта.

— Верно, — ответил Гриффин. — Но не сейчас. Позвони мне, если будешь в Вашингтоне.

— Какой у тебя номер?

— Просто позвони в Белый дом, тебя соединят.

* * *

Когда я вышел из здания Совета, уже стоял вечер. На улице стемнело, накрапывал дождь. Из канализационных люков поднимался пар. Вода просачивалась в метро и в самый неожиданный момент начинала капать, напоминая мне леса Северной Джорджии, когда дождевые капли стекали с листьев; только здесь, в Нью-Йорке, вода была серой и грязной.

Поездка оказалась долгой. Я делал пересадку около Всемирного торгового центра и ехал по подводному туннелю в Джерси-Сити. Все это время я разглядывал лица незнакомцев, которые отражались в окнах поездов, то становясь желтыми в свете ламп, то исчезая во мраке.

Проезжая Шестьдесят восьмую улицу, я смотрел на женщин в кроссовках, которые возвращались с работы с сумочками, портфелями и зонтиками и, казалось, были готовы обратиться в бегство при первом признаке угрозы… только куда им было бежать? Я заметил девушку с волосами, как будто измазанными клеем. Она держала руки в задних карманах спортивных штанов и что-то там сжимала. В вагоне сидели мужчина в сером помятом костюме и странная пара: он — тонкий, как лезвие ножа, а она — совершенно круглая. Я часто встречал их и всякий раз удивлялся, как он до сих пор не задохнулся в ее объятиях. Некоторое время спустя они стати кивать мне и улыбаться, принимая за своего знакомого.

Толпа росла по мере того, как мы приближались к реке. В центре все изменялось: звуки, речь, поведение и запахи. Если бы я захотел, то по запаху смог бы многое узнать о людях, стоявших рядом со мной: дешевый мускус, который продавали уличные торговцы, сигаретный дым, пропитавший всю одежду до рубашки, грубый запах немытого женского тела, пивное дыхание, кожа, пахнущая виски, — резкие запахи буквально окружали меня. В тот день я чувствовал это особенно остро, так как ощущал присутствие людей, которых пока еще не мог увидеть. Дело было вовсе не в Гриффине, я не представлял, как эта встреча может повлиять на мои теперешние занятия и на то, что я собирался сделать. Но кольцо вокруг меня начинало сжиматься. Найдутся люди, которые попытаются остановить меня, помешать моей миссии, и я не смогу контролировать их, не смогу избежать встречи с ними, потому что они — часть моей судьбы. Я способен контролировать только себя, наблюдать за окружающими и нести дальше свою ношу. «Ты не будешь, по милости Божьей, безумным или одержимым, — говорилось в Коране. — Скоро вы все поймете, что есть настоящее безумие».

Потом поезд остановился, и я направился на эскалаторе в Джерси-Сити, в другой мир, где я жил и где понимал, что выбрал правильный путь. Это место было наполнено настоящими страхами и подлинными, неукротимыми желаниями. Здесь ты ничего не получал от жизни и в любой момент мог потерять все. Индейцы и пакистанцы, палестинцы и пуэрториканцы, несколько старых евреев и много черных, живших в многоэтажных домах, куда не заходили посторонние, если только они не хотели расстаться с жизнью. Мир американских неудачников и новичков, грубых и жестоких, пытавшихся найти в этой стране то, что она не собиралась им отдавать. На этой стороне реки я повсюду встречал людей, которые казались мне потерянными, и хуже всего приходилось тем, кто пришел сюда с большими надеждами. Они утрачивали их под дулами пистолетов, глядящих им в глаза, под лезвиями ножей у их шеи, а возможно, после рейда иммиграционной службы и долгой дороги домой в неизвестность.

До квартиры я добирался больше получаса, иногда прячась под навесами, но в основном шагая под холодным проливным дождем. Пальто, которое я купил в магазине «Маршалл», промокло, и я чувствовал мокрую шерстяную ткань костюма. На другой стороне реки виднелись две громадины, поднимавшиеся над остальным городом. Башни-близнецы Всемирного торгового центра. Я остановился и долго смотрел на них, стараясь привести мысли в порядок. Перед глазами проплывали лица Каррутерса, Гриффина, Рашида. И лицо юной девушки на старой фотографии. Они медленно растворялись в воздухе. Я вспомнил строчку из шестьдесят восьмой суры. Она всегда помогала мне. «Воистину неверующие готовы заставить тебя поскользнуться своими взглядами, когда они слышат Напоминание, и говорят: „Воистину он — одержимый!“ Но это не что иное, как Напоминание для миров».

Иногда я бродил по ночным улицам и чувствовал себя живой мишенью. Но я вспоминал все, что я пережил, и понимал, что никто не отнимет у меня жизнь здесь и сейчас. Я шел медленно и уверенно во тьме ночных улиц, по пустынному городу, где горели мусорные баки, а замерзшие лица провожали глазами незнакомца. И я верил в то, о чем не сказал бы никому из жителей Джерси-Сити. Здесь, среди них находился их тайный спаситель.

Глава 20

За пару недель до Дня благодарения мне позвонила Джоан, моя сестра из Сент-Луиса. Она сказала, что приезжает в Нью-Йорк и хочет встретиться со мной, и предложила выпить вместе чаю.

— Чаю?

— Ну да. Курт, ты не пьешь чай?

— Джоан, последний раз я пил чай… наверное, год назад. Как ты нашла меня?

— Селма сказала мне.

— Понятно.

— Мы так давно не общались. И поскольку я приезжаю в Нью-Йорк со своим мужем…

— Джоан, я очень занят.

— Я тоже. Но все равно, думаю, ты найдешь время для своей сестры.

— И когда, по-твоему, я смогу это сделать?

— Курт, я не знаю, почему ты разговариваешь со мной в таком тоне. Если у тебя действительно много проблем, можешь забыть о нашем разговоре. Но…

— Я сейчас в чужом офисе.

— Понимаю. — Она изобразила удивление в голосе. — Я хочу поговорить с тобой о Селме.

— Селме?

— Не знаю, говорила ли она тебе о том, что происходит с Дэйвом.

— Мы с ней это не обсуждали.

— Поэтому я и решила, что нам нужно встретиться. Знаешь, ты ведь теперь единственный мужчина в семье.

— Ага. — Я просто не верил своим ушам. — Хорошо.

Мы назначили время встречи. Я не ждал особых новостей о Селме или о ком-нибудь еще. Но лучший способ избавиться от Джоан — это увидеться с ней. Если я буду игнорировать ее, она примет это как вызов и не отстанет от меня. В нашей семье, или в том, что от нее осталось, только она могла позволить себе игнорировать кого-то.

— Знаешь отель «Мэйфер»? — спросила она.

Он находился на той же улице, что и Совет. Наверное, она посмотрела карту. Теперь, когда я работал на Парк-авеню, она решила, что меня стоит навестить.

Я поставил телефон на стол Шанталь.

— Извини. Семейные дела.

— Не хочешь рассказать мне?

— О семье? Не стоит. К тому же у нас много дел, не так ли?

— Верно. — Шанталь поглядела на полдюжины папок, которые она разложила на столе, словно колоду карт. — Верно, — повторила она, как будто пытаясь убедить себя в чем-то. Она долго смотрела на документы перед собой. Затем покачала головой: — Нет. Если ты не возражаешь, я все-таки хотела бы поговорить о твоей семье.

— Не надо.

Почему я так удивился, увидев, что она огорчилась? Точно не знаю. Но я испытывал легкий шок, когда видел боль в ее глазах. Мне казалось, хотя я никогда серьезно не задумывался об этом, что многие вещи она переживала не так, как я. Когда ты учишься в школе, что бы ты ни сказал учительнице, ты не думаешь, что ее это может обидеть. Возможно, она разозлится. Но только не обидится. Люди разного возраста воспринимают некоторые вещи иначе. С Шанталь происходило нечто подобное. А еще я переставал контролировать ситуацию. Мне все время приходилось думать о том, как сохранить заинтересованность Шанталь во мне, чтобы она не отдалилась от меня. И когда мои слова или поступки вызывали у нее обиду, я чувствовал, что совершаю ошибку, которая могла иметь для меня роковые последствия.

— Что ты хочешь узнать о Хорватии?

— Я хочу узнать о Канзасе.

— Шанталь, мои родители умерли. Отец скончался, когда мне было четырнадцать. Мама вышла второй раз замуж, но потом тоже умерла. Что еще я могу сказать. Сестры? Селма — очень милая, но вышла замуж за подонка. А Джоан сама стерва. Ты довольна?

Она просто посмотрела на меня, и я почувствовал себя неловко.

— Иногда мне кажется, что я ничего о тебе не знаю. Я не могу пробиться сквозь панцирь, которым ты себя накрыл. И мне это не нравится, Курт. Совсем не нравится. — Она покачала головой и отвернулась.

— Перестань. Что с тобой происходит?

Ее глаза покраснели.

— Это одна из наших бед, Курт. Ты не слушаешь меня.

— Ты несправедлива ко мне.

Она опять покачала головой, и в этот момент я почувствовал, как распадается на части все, что мне удалось построить за это время.

— Я вам не помешаю? — появился Каррутерс, заглянувший в открытую дверь.

Она посмотрела на него. Сосредоточилась. Вытерла слезы с лица.

— Пыль с документов, — объяснила она, и ее голос дрогнул, — попала под контактные линзы.

— Понятно. Может, мне зайти позже?

— Все в порядке. В чем дело, Джордж?

— Я хочу, чтобы ты написала вступление к статье о Сомали.

— На этой неделе я хотела бы заняться материалами о Саддаме.

— Хммм, — протянул Джордж. — Тебе не кажется, что это может подождать? Ситуация в Сомали выходит из-под контроля. Буш может устроить большой гуманитарный спектакль перед уходом. Это вызовет проблемы у Клинтона.

— А Ирак не вызовет?

— Я просто хочу, чтобы ты взглянула на эту статью. — Он повернулся ко мне: — Уверен, вы сможете ей помочь. — Каррутерс улыбнулся, затем повернулся и ушел.

— Оставайся здесь, Курт, — велела Шанталь. — Не позволяй ему доводить тебя.

— Он меня достал.

— Тебя все достают, Курт.

— Со мной все хорошо. — Я почувствовал, что перестаю контролировать себя. Черта, разграничивавшая мои жизни, стала хрупкой, ломкой и дала трещину. Звонок от Джоан. Слезы Шанталь. Колкости Каррутерса, который, как всегда, изучал, прощупывал, насмехался.

— Сядь, Курт.

— Я устал. — Я сел в маленькое кресло напротив ее стола и закрыл глаза.

— Что с тобой происходит? — услышал я ее голос.

— Слишком много и ничего.

— Это все твоя семья. Наверняка что-то связанное с твоей семьей.

Я едва сдержал смех. Я думал о более важных вещах, по сравнению с которыми переживания отдельно взятого человека о своей семье казались ничтожными. И все же после звонка Джоан внутри у меня как будто что-то переклинило. Я действительно не мог ничего сказать. Тем более Шанталь. Поэтому ухватился за мысль, которую она мне подала.

— Да, думаю, это из-за моей семьи. — Но я не собирался развивать эту тему. Мне не хотелось говорить о чем-нибудь в этом роде. — А может, из-за бессонницы.

— Почему ты не спишь?

— Дурные сны.

— Расскажи мне о них, — попросила она, и я вздохнул с облегчением, подумав, что смогу говорить о снах, не выдавая себя.

— Обычно они похожи на реальную жизнь. Если днем у меня возникают проблемы, то я вижу их ночью. Но я просыпаюсь, так и не решив их.

— Ты часто просыпаешься ночью?

— Часто.

— А какие проблемы?

— Разные… поломка ксерокса… да много чего.

— И ты больше не можешь уснуть?

— Да. Хотя если это ксерокс, то могу.

— Тебе снится война?

— Какая?.. Да, мне снится война в Заливе. Иногда Панама. Но я не думаю, что дело в этом. Я просыпаюсь у себя в кровати. А потом снова засыпаю.

— Прости, Курт, а после каких снов ты не можешь уснуть?

— Я тону. — Как же быстро мы добрались до этого момента. Я говорил ей правду, а это — лучший способ солгать. Но на этот раз я сказал слишком много. Поэтому мне нужно было все объяснить и сделать это очень осторожно. — Раньше мне снилось, что я на корабле, на десантном судне. Я падаю за борт. И в тот момент, когда я готов расстаться с жизнью или даже почувствовать себя мертвым, мои ноги касаются дна. И я иду. Дышу. А затем — выхожу из воды. Но недавно все изменилось. Я стою, а потом меня начинает окружать вода — она повсюду, а я запутался в сети, или оказался закрытым в машине, или… ты знаешь, как это бывает во сне, важно то, что ты не можешь найти выход, а не как выглядит ловушка, в которую ты попал. Вокруг темно. Я не могу дышать. Нет воздуха. Я задыхаюсь. Наконец просыпаюсь. И после этого уже не могу заснуть.

— Ужасно.

— Прошлой ночью мне это опять снилось. — Я солгал, хотя такой сон видел много раз. Пожалуй, слишком много. И теперь от воспоминаний о нем у меня сдавило горло и защемило сердце. Мне казалось это несправедливым. Моя жизнь и так сложна. И еще эти ужасные воспоминания, от которых я не мог избавиться, постоянно меня мучили. Я старался контролировать их, разложив все по полочкам и закрыв дверь. Но когда я чувствовал запах горящего асфальта или гниющего мусора или слышал детский крик, я старался, чтобы эти ощущения быстро пролетали мимо, не затрагивая меня, как проносятся телеграфные столбы за окнами машины. Но почему же, Господи, ты обрек меня на эти пытки во сне? В тот момент я хотел высказаться. Рассказать все Шанталь. Но достаточно владел собой, чтобы не сделать этого.

— Вот так. — Единственное, что я смог еще ей сказать, и слова повисли в воздухе. — Вот так.

* * *

Шанталь посмотрела на папки, разложенные перед ней на столе, затем взглянула в окно. Уже стемнело.

— Ладно. — Она собрала документы в стопку и прижала их к себе, как школьница учебники. — Я хочу побаловать себя китайской кухней. Давай закажем ужин на дом и разберемся с этим дерьмом по поводу Саддама. Эти документы — настоящий кошмар.

Шанталь жила в крошечной квартире. Всего одна комната в форме буквы «L» в одном из ветхих домов, которые можно встретить в верхней части Парк-авеню. Большие квартиры делились здесь на несколько маленьких, а потом из них создавались жилища еще меньших размеров. Но когда Шанталь закрывала дверь и поднимала до потолка жалюзи, квартира превращалась в особый мир. Некоторое время спустя я проникся ее атмосферой, хоть поначалу и сопротивлялся. Одна из дверей в стене вела в чулан, у другой стены стоял шкаф с книгами. Кровать скрывалась в нише за тяжелыми занавесками. Шанталь сказала, что это гобелен, который она спасла из дома, принадлежавшего ее бабушке и дедушке во Франции. Окна выходили на город. Позади дома находилось невысокое здание школы, из окон открывался вид на Мэдисон-авеню, музей «Метрополитен», а дальше простирался Центральный парк. Каждый раз, заходя в квартиру, не важно, днем или ночью, я наслаждался этим видом. Здания походили на каньон, который манил меня к себе. Каньон состоял не из камней, а из домов и окон, за каждым из которых текла своя жизнь, и я стоял, смотрел на город как загипнотизированный и испытывал то чувство, когда смотришь на огонь или экран телевизора. Я не знал людей, которые жили за этими окнами. И не хотел узнавать их. Но когда они возвращались с работы и повсюду зажигался свет, я как будто совершал маленькие открытия, узнавал секреты. Об этих людях. Об их жизни.

— Не включай свет, — попросил я. — Я хочу посмотреть.

— О чем ты думаешь? — спросила Шанталь.

Пока я шел по Парк-авеню, холодный воздух меня успокоил. Я больше не вспоминал о своих снах.

— Просто наблюдаю за людьми. — Зрелище немного напоминало мне рождественский календарь.

— Что ты видишь отсюда?

— Улицу. Только улицу.

В Джерси-Сити я никогда не открывал штор. Если бы я это сделал, то увидел бы окна, загроможденные картонными ящиками. В моей комнате почти не было мебели. Только кровать на колесиках и карточный столик, который я купил, чтобы складывать на него вещи. Я там только спал и молился.

— Я пытаюсь понять, что мне это напоминает, — пояснил я.

— Может, Манхэттен?

— Иногда — да… — Я глубоко вздохнул и почувствовал запах старого гобелена позади меня и сухих цветочных лепестков в серебряной чашке на маленьком кофейном столике. — Саддам, давай вернемся к Саддаму.

Шанталь взвесила документы у себя на руке.

— Я уже знаю, о чем хочу написать. Здесь все… или почти все.

— Почти.

— Но никто не обращает на это внимания. Курт, иногда меня это страшно пугает. Саддам — псих, он создал оружие, которое может уничтожить миллионы.

— У него нет бомбы.

— У него есть химическое оружие. Ты видел фотографии городов, которые подверглись газовой атаке, когда он воевал с Ираном?

— Те иранцы…

— Курт, он травил газом и иракцев. Свой народ. Мужчин, женщин, детей. Маленьких детей.

Я ничего не ответил.

— Маленьких детей. Ты представляешь, Курт? Летит самолет или вертолет. Он выглядит совершенно безобидным, как самолет-опылитель. Возможно, на нем нет даже пулеметов или другого огнестрельного оружия. А потом на улицах дети начинают кашлять и задыхаться, они не могут даже кричать, потому что их легкие охвачены огнем. Их родители тоже начинают задыхаться. Но дети погибнут первыми. Они все упадут и умрут от удушья. Ты можешь увидеть их лица на фотографиях.

— Война — настоящий ад. Я это знаю.

— Да. Ты знаешь. Прости. Просто я напугана. Я уже столько лет наблюдаю за Саддамом и знаю, о чем он думает и над чем работает.

— Но у него ничего не осталось.

— Ты рассуждаешь, как Каррутерс. Не верь этому, Курт. Ни на йоту. У Саддама есть все, что ему нужно.

— Ни ракет. Ни воздушных сил.

Она смотрела на меня из темноты, как на предателя.

— Хочешь поиграть в адвоката дьявола? Да? — Она покачала головой. — Ладно. Может, мне удастся тебя чем-нибудь накормить.

— Закажем еду в китайском кафе?

— Да. Так я и сделаю.

— Ты сердишься на меня?

— Нет. Меню в крайнем левом ящике. Заказывай что хочешь.

Она разложила документы на маленьком столе в крошечной кухне и включила свет.

— Терроризм, — сказала она.

— Что?

— Это его месть. Иначе и быть не может. Смотри. — Она показала отчет о встрече в Багдаде в январе 1992 года. Всего два параграфа. Ее назвали Исламским конгрессом. Ожидались делегации даже из таких отдаленных мест, как Марокко и Филиппины. Он готов использовать кого угодно.

— Ты сердишься. — Я снова подошел к окну.

— Помнишь войну в Заливе? Он собирался захлестнуть мир терроризмом. И что мы получили?

— Нам не из-за чего переживать, — возразил я. Новые огни зажглись в каньоне небоскребов.

— Ты не прав.

— Как скажешь. — Внизу, в паре сотен ярдов от меня, в большой кухне зажегся свет. Молодая женщина, возможно, девочка, судя по тому, как она держалась, открыла холодильник.

— Да. Послушай. Перед началом войны он провел серьезную разведывательную работу. Но война прошла без использования ядерного оружия. В этой кампании приняло участие слишком много стран: Израиль, Сирия, даже Америка. Палестинцы здорово помешали Ираку. Они собирались работать с Саддамом, но глава разведки Организации освобождения Палестины подписал договор с союзниками. Но… это все не то… главное, что…

Я выключил свет. Девушка села за кухонный стол и готовилась к ужину. Потом появился маленький мальчик. Она взяла его на руки, усадила рядом и стала кормить с ложечки. Сцена пробудила во мне смутные воспоминания.

— Ты слушаешь меня? — спросила Шанталь.

— Да. Конечно.

— Так вот. Дело в том, что старые иракские группировки и организации были уничтожены. «Абу Нидал», «Абул Аббас», все.

— Понятно. — Я вспомнил Селму. И себя. Давным-давно. Эти воспоминания ничего для меня не значили. Просто возникли передо мной. И мне снова стало интересно, что могло случиться у Селмы.

— И что написал Саддам на своем флаге — на своем арабском национальном флаге? «Аллах акбар». Бог велик.

— Аллах акбар. — Я повернулся к Шанталь.

— Бог велик.

— Понятно.

Она снова зажгла свет.

— Ты только подумай. После войны Саддам стал говорить как аятолла. А теперь он созывает Исламский конгресс, собирая почитателей Корана со всего мира. К чему бы это?

— Не знаю.

— Чтобы создать новые сети. Он хочет заменить старые, уничтоженные во время войны разведывательные и террористические организации и пойти крестовым походом на Палестину.

Я положил ей руку на плечо, но она стряхнула ее, как будто ей причинили боль.

— Прости, прости. — Я взял меню и посмотрел в него, но не мог сосредоточиться. — Прости. Я… понимаешь, Шанталь, все это так сложно.

— Нет, черт побери! Это совсем не сложно. Особенно если люди хотят увидеть правду. Саддам потерял своих старых шпионов и террористов, а теперь набрал новых. Некоторые из них даже проходили школу ЦРУ в Афганистане. И у него по-прежнему есть оружие — химическое и биологическое, — которое поможет ему совершить акт отмщения куда более ужасный, чем все, что мы видели.

Я только кивнул, не имея настроения продолжать этот разговор. Но она хотела, чтобы я сказал ей что-нибудь. Наконец я согласился:

— Ты права.

— Знаю. Знаю. Но почему, почему остальные не понимают этого? — Она обхватила себя руками, как будто ей холодно.

Она права. Никто не обращал на нее внимания. Чем больше ее игнорировали, тем более одержимой она становилась; а чем больше она увлекалась своими идеями, тем больше ее игнорировали. Никто в Вашингтоне не хотел прислушиваться к ее тревожным сообщениям. «Логика Запада предсказуема, мы следуем христианской морали и не можем понять логику Саддама, в основе которой лежит возмездие», — написала она в одной заметке. Вскоре Шанталь получила ее назад, почти каждое слово в ней было подчеркнуто, повсюду стояли знаки вопроса. Так поступали с ней практически всегда. В Совете стали подшучивать над ней. Люди не желали прислушиваться к тому, что она говорила. О подобном отношении красноречиво говорил тон, которым Каррутерс сказал: «Тебе не кажется, что это может подождать?» Он говорил так всякий раз, когда она бралась за материалы о Саддаме.

Однажды, проходя мимо ее кабинета в Совете, я увидел, как из него выходил Каррутерс. Лицо Шанталь покраснело, она дрожала от гнева. «А если бы ты мог предотвратить холокост… — крикнула она ему вслед, но он даже не оглянулся, — если бы у тебя была хотя бы малейшая возможность, неужели ты не воспользовался бы ею? Ведь если ты будешь писать то, что должен писать, то, возможно, будут приняты хоть какие-то меры!»

Она принимала все слишком близко к сердцу. Я вспомнил ее рассказы о своей семье. Она родилась в Америке. Здесь выросли и ее родители. Но дяди и тетя погибли во время Второй мировой войны во Франции. Ее кузена забрали прямо из школы, и больше его никто не видел. Об этом знали лишь те, кого она считала близкими людьми. Она слышала много подобных историй, и в отличие от большинства американцев угроза, которую представлял большой и жестокий мир, была для нее реальной. Она хотела сделать нечто такое, что избавило бы людей от страданий. «Если бы ты мог предотвратить холокост…» — я понимал это. И уважал ее стремление.

Она выключила весь свет в квартире и встала рядом со мной у окна, глядя на каньон из стекла и бетона.

— Ты думаешь, что можешь остановить нечто вроде холокоста? — спросил я.

Она посмотрела на меня.

— Не знаю. Не знаю. Возможно, я не одна такая. — Она покачала головой. — И возможно… никогда никому не говори о том, что я скажу тебе сейчас… возможно, я ошибаюсь насчет Саддама. Может, это какое-то большое, безумное заблуждение. — Она попятилась назад, не оглядываясь, пока кончики ее пальцев не коснулись гобелена над нишей. — Но мы должны попытаться сделать это. Хотя бы попытаться.

— А если бы, чтобы предотвратить холокост… тебе самой пришлось бы сделать нечто похожее на него?

Она прислонилась к стене и опять обняла себя руками.

— О Господи, Курт. Давай поговорим о чем-нибудь другом.

Я не любил Шанталь. Поначалу эта игра давалась мне легко. Я мог солгать ей в любой момент, при любых обстоятельствах и не переживал из-за этого. Но со временем мне становилось все труднее провести грань между ролью, которую я играл, и тем человеком, которым я был на самом деле. Иногда я чувствовал себя очень уютно с Шанталь. А иногда — очень тяжело. Я должен был видеть в ней врага, но порой жалел ее. Простояв несколько минут в молчании, она снова подошла к окну.

— Мне страшно, — проговорила она, глядя на ночной Нью-Йорк. — Я чувствую себя Кассандрой.

— Кем?

— Кассандрой. Она обладала даром предвидения, который обернулся ее проклятием.

Я слышал это имя, но не мог вспомнить откуда.

— Это из Библии?

— Нет. Не из Библии. Троянская война. Греческая трагедия.

Я смутился, она тоже.

— Я считаю, что нужно преподавать древнюю литературу в школах Канзаса, но знаешь что? Я сама не могу вспомнить, откуда этот персонаж. Из «Илиады» или какой-нибудь греческой трагедии. Но дело в том, что я всегда предсказываю будущее и, возможно, я и сейчас права.

— Возможно, — отозвался я. — Возможно.

Глава 21

Обида накапливалась подобно золе под каминной решеткой. В декабре 1992 года мусульман всего мира оскорбляли, унижали, калечили, пытали, убивали. Я мог смотреть телевизор, слушать радио или читать газеты — содержание сообщений не менялось. В Индии разрушили мечеть, и полиция спокойно наблюдала, как она обваливается под кирками и лопатами осквернявших ее индусов. Сотни палестинцев попали в израильское окружение и были сосланы в холодные Ливанские горы. В Египте в целях защиты полупьяных, обгоревших на солнце туристов тысячи верующих арестовали и избили, а если кому-то удавалось скрыться, то за все расплачивались их жены и дети. В Алжире шла война. В Афганистане тоже. В Сомали триста тысяч мусульман умерли от голода прежде, чем Соединенные Штаты без особой спешки начали высылать им гуманитарную помощь, потом ввели войска, а затем оказали поддержку всем, а не только тем, кто этого заслуживал, потому что стоял самый разгар рождественского сезона. Все это вызывало у меня раздражение. В декабре американцы любят заниматься благотворительностью, прежде чем наполнить бокалы шампанским и усесться за столы с индейкой. А Босния? Мир наконец-то узнал об убийствах и систематических, принявших небывалый размах похищениях людей, которые случались каждый день и каждую ночь. Но многие американцы до сих пор не верили этому, а те, кто верил, не предпринимали никаких мер, поскольку это испортило бы праздничную атмосферу.

Ветер обрушивался на Пятую авеню, как волны прилива, резкий, холодный, влажный, с песком. Большую рождественскую ель увили гирляндами. Ангелы с крыльями, похожими на паутину, трубили в свои рожки. На улице было людно, как в метро. Я протискивался сквозь толпу женщин с детьми, клерков, Санта-Клаусов, похожих на бродяг, и бродяг, похожих на Санта-Клаусов; слепых и безногих, которые просили милостыню; девиц легкого поведения, шатающихся поутру без дела в длинных пальто и коротких юбках, с красными губами и волосами, собранными в пучки на непокрытых головах. Ветер выворачивал зонтики наизнанку. Глаза начинали слезиться от попавшего в них песка. Бог знает, я попадал и в худшие ситуации, чем декабрьский дождь на Пятой авеню. Но холод угнетал меня. Люди действовали на нервы. Огни раздражали. Я просто шел вперед.

Каждая статья, которую я читал в течение недели, заползала мне в душу, как паразит. Каждый беспристрастный отчет о мусульманских жертвах, убитых только за то, что они были мусульманами, вызывал приступ гнева. Бывали моменты, когда каждое невежественное, беспечное лицо на улице приводило меня в ярость. Естественно, я хотел найти людей, с которыми смог бы разделить свой гнев и свою веру. Но мне нельзя было ходить в мечеть.

В то утро — была пятница, и до начала праздников оставалась еще неделя — Совет по-прежнему работал. Но я туда не пошел. Я направился по обледенелому, покрытому снегом бульвару Кеннеди в самое сердце Джерси-Сити, где на втором этаже здания над магазином игрушек находился Мусульманский центр. Коран говорил, что не нужно молиться, если знаешь, что в этот момент на тебя могут напасть неверующие. А я знал, что за мечетью велось наблюдение. Слепой шейх из Египта, который иногда проводил здесь молитвы, был на особом счету у ФБР. Я не хотел иметь дело ни с ним, ни с федеральными агентами. Но я надеялся, что вера в Бога защитит меня во время молитвы, успокоит душу и подскажет правильный путь.

До начала молитвы оставалось несколько минут, и около комнаты, где она должна проходить, уже собралось с дюжину мужчин. На улице повсюду — грязь и мусор, стены домов заклеены рекламными листовками, здесь же под ногами лежал чистый ковер приятного зеленого цвета, а на белых стенах — ни пятнышка. Мне понравилось это место, где все дышало миром и спокойствием. Но мужчины, стоявшие у входа, смотрели на мое белое лицо отнюдь не миролюбиво. Я ждал, когда прозвенит звонок и все войдут. Мы будем молиться, потом я уйду. Чтобы чем-то занять себя, я рассматривал доску объявлений, висевшую над лестницей. Сообщения о встречах с известными мусульманами вроде Хакима Оладжувона. Объявления о сдаче квартир с отрывными листочками с номерами телефонов. Доставка еды. Кто-то прикрепил туда старую рекламу, одну из тех, что иногда раздают на улице, с фотографией Манхэттена и надписью: «Если „Йорк“ смог установить кондиционеры во Всемирном торговом центре, представьте, что мы можем сделать для вашего дома».

— Неподходящий сезон для подобной рекламы, — обратился я к полному бородатому арабу, стоявшему рядом со мной.

— Вы о чем? — задал он простой вопрос, но в его голосе прозвучала угроза.

— О кондиционерах.

Он ничего не ответил, лишь расправил плечи и стал оттеснять меня. Я пожал плечами и двинулся ко входу в большую комнату, но остальные мужчины, пристально глядя на большого араба и на меня, заслонили мне путь. Они не знали меня, но прекрасно усвоили, что нельзя допускать до молитвы того, кто болтает слишком много. А я уже совершил эту глупую ошибку. Я почувствовал, как внутри у меня все закипает. Просто не верилось, что они не позволят мне молиться. Это было неправильно. Это противоречило законам Божьим. Они что, приняли меня за шпиона из правительства? Возможно. Я мог представить себе, что они обо мне подумали. Но они заблуждались.

Не имело смысла драться с ними. Или пытаться переубедить. Только не здесь.

Я вышел на улицу. «Кретины! — крикнул я в пустоту. — Кретины». Пошел, пытаясь успокоиться и собраться с мыслями к тому моменту, когда я вернусь домой. Я могу молиться и там, я всегда так делал. Потом почитаю Коран. Возможно, удастся немного поспать. Пока я шел, меня не покидало ощущение, что кто-то следит за мной. Я остановился около одной из дверей. Осмотрелся. На улице никого.

Когда я пошел дальше, оглядываясь по сторонам, мне показалось, что все вокруг меня стало другим. Плакаты, надписи, знаки, сами здания выглядели не так, как раньше. И хотя я шел знакомой дорогой, неожиданно возникло ощущение, что я заблудился. Я видел старый кинотеатр, над входом в который висел плакат «Ассамблея Иисуса». Мне попалась синагога. Божьи дома стали таким же обыденным явлением, как прачечные и закусочные. Но эти дома были мне чужими. Я не имел своего божьего дома. Только комната. И когда я наконец добрался до нее, запер за собой дверь, закрыл глаза и попытался очистить помыслы перед молитвой, ничего не получилось. Слишком многое мучило меня. Осколки снов и воспоминаний быстро и беспорядочно кружились в голове, как шарики для пинбола, и я не знал, что мне делать. «Бишмалла ал рахман ал рахим», — я произносил слова громко, пытаясь начать Фатиха, но смысл сказанного не достигал сознания. Слова срывались с губ, но их как будто говорил другой человек. Мускулы напряглись, зубы сжались, плечи, руки и вся моя плоть под кожей задрожали в конвульсиях. Мышцы рук стали похожи на клубок проводов, а вены выступили, словно резиновые трубки. Я прижался к стене, чтобы расслабиться.

«Не получается, — сказал я себе, — не получается, не получается». Я повторял эти слова снова и снова. За дверью кто-то крикнул: «Что ты там, черт возьми, делаешь?» Только тогда я понял, что бьюсь затылком о стену. Я остановился и отдышался, но мышцы по-прежнему были напряжены. Я не понимал, почему со мной это происходит. Я всегда мог справиться с кретинами. Белыми, желтыми, черными, коричневыми. Со всеми. В Совете, в мечети. Везде. Я никогда не отступал.

По спине снова пробежал озноб, и я понял, что нужно принять горячий душ. Хороший горячий душ. Увы, душ в моей комнате оставлял желать лучшего. Лейка позеленела от ржавчины. Вода вытекала из середины, а потом выстреливала тонкими струйками в разные стороны. Но выбора не было. Я снял мокрую одежду, надеясь, что душ хоть немного успокоит меня. Когда я включил его и на меня полилась чуть теплая водичка, я решил его починить. Пошарив в своей маленькой сумке, достал складной нож и вытащил отвертку. Но винт на душевой насадке так проржавел, что я не смог его открутить. Все было мокрым. Я с трудом удерживал лейку левой рукой. Надавил сильнее и повернул. Лезвие отвертки соскользнуло и полоснуло меня по руке. На месте пореза появилась белая линия, которая через секунду окрасилась кровью. Кровь текла вниз, а я просто стоял и смотрел. Потом бросил складной нож в раковину, включил душ и подставил руку под струю. Вода брызгала розовыми каплями на покрытые плесенью шторки в ванной и на меня. Я не стал выключать ее. Правой рукой растирал себя серебристой мыльной пеной, а левой — кровью, пока красный поток не исчез, а я не очистился, насколько это было возможно.

Наконец я успокоился. И почувствовал усталость. Я как будто провалился в сон без сновидений. Помню душ и маленький порез на руке. Потом — полотенце и мою одежду, костюм. Галстук. Я должен ехать в Манхэттен. Сегодня я пил чай с Джоан.

* * *

Когда мы сели за стол, я с любопытством отметил, что сестра чувствовала себя не в своей тарелке. Она так хотела попасть в это место, где официанты носят смокинги, мужчины в серых костюмах, с зачесанными назад волосами пьют содовую с лимоном, а женщины с большими бриллиантами на пальцах и тяжелыми золотыми браслетами на запястьях подносят кофейные чашечки к искривленным натянутой улыбкой губам. Но она не вписывалась в обстановку, что было ясно по тому, как она сидела на краешке стула и как бегали ее глаза. Джоан чувствовала себя неуютно.

— Курт, почему ты такой бледный? — спросила она, когда я подошел к ее столику.

— Много работаю.

— А как же рождественские каникулы?

— Только не для меня.

Она внимательно изучала сумочку женщины, сидящей за соседним столиком. На секунду мне показалось, что она унеслась в какой-то другой мир, а потом вернулась.

— Я рада, что мы сегодня встретились. Знаешь, мы с Чарлзом остановились здесь только на один день, а потом поедем во Флориду.

— Да.

— Хочешь попробовать эти маленькие пирожные?

— Я не голоден.

— Понятно.

— Джоан, я знаю, нам предстоит долгий разговор…

— Да.

— Но у меня совершенно нет времени.

— Ты хотел узнать о Селме?

— Да.

— Ясно…

— Пожалуйста… — попросил я автоматически, хотя мне было неприятно. Она любила эту игру, о которой я почти забыл. У меня не было времени уговаривать ее. Мне не нравилось вспоминать о тех временах, когда она пыталась играть роль моей матери. — Ты сказала, что хочешь рассказать мне о Селме.

— Ты всегда любил ее больше, чем меня, Курт.

Я положил руки на стол и сжал его край.

— Джоан, не надо.

Стол слегка задрожал, и по чаю в чашке побежали круги.

— Ну, раз ты так хочешь…

— Джоан, я ухожу.

— Нет, подожди. — Неожиданно она схватила меня за руки, чтобы удержать, и, глядя ей в лицо, я увидел, как она постарела. Если бы она не разозлила меня своей болтовней, возможно, мне стало бы ее жалко.

— Я действительно переживаю за Селму, — сказала она.

— Хорошо. — Я снова сел за стол. — Что-то с Дэйвом?

— Дэйв, Дюк Болайд и еще куча народу.

— Они до сих пор читают проповеди про ниггеров, евреев и мексиканцев?

— Не проповеди. У них начались какие-то тренировки, и Селма очень переживает.

— Она должна радоваться — теперь он редко бывает дома.

— Он ей ничего не рассказывает. Ничего. Просто пропадает целыми днями, даже не сказав, куда уходит и когда вернется.

— Понятно. Она, наверное, надеется, что он никогда не вернется.

— Но даже когда остается дома, он постоянно скрывает от нее что-то. Как будто он шпион или что-то в этом роде.

— Дэйв-то? Да этот кусок дерьма не сможет шпионить даже за белкой у себя во дворе!

Джоан напряглась, услышав слово «дерьмо».

— Не знаю, Курт. — Она положила руки на колени. — Но он ведет себя странно. Например, почтовый ящик. Он установил новый почтовый ящик и запирает его на замок.

— В чем проблема?

— Он не дает Селме ключей. Когда его нет, она не может открыть ящик, чтобы достать счета и письма. Не может даже посмотреть каталоги, пока их не изучит Дэйв. Не знаю, как Селма все это выносит.

Пока я не услышал ничего особенного.

— Селма напугана. Очень напугана, и я не знаю из-за чего. Она говорит про почтовый ящик, про тренировки и прочие вещи, но, если честно, я не понимаю, что это. Но ее что-то мучает. И… думаю, это страх.

— Он бьет ее?

— Не знаю. — Она говорила очень тихо, едва слышно. — Мне кажется, дело не в этом.

— Тогда в чем же, черт побери?

Джоан посмотрела на меня, затем — по сторонам, чтобы убедиться, что на нас никто не смотрит.

— Думаю, она боится за Дэйва. У него могут возникнуть большие неприятности. С законом. Я даже не представляю. Курт, почему бы тебе не позвонить ей самому?

— Не могу вмешиваться, Джоан. — Я старался держаться от семьи как можно дальше. — Собираюсь построить новую жизнь здесь, в Нью-Йорке. Ты можешь понять меня. Особенно ты.

Я хотел отгородиться, но это не удавалось. На самом деле я каждый день собирался позвонить Селме, каждый день думал о том, как она, все ли с ней в порядке. Но так и не набрал ее номер. Мне казалось, что сейчас неподходящее время и я ничего не смогу сделать, чтобы изменить ее жизнь. Сколько раз я уговаривал ее оставить Дэйва? Но она не делала этого. А если она не хочет, чем я могу помочь? Она не станет меня слушать, не прислушается к здравому смыслу. Поэтому, несмотря на всю свою любовь к Селме, я не смог ей позвонить.

Джоан рассматривала свои руки, лежавшие на коленях, ее плечи немного ссутулились, она как будто хотела исчезнуть; и в этот момент мне захотелось сказать все, что я думаю. Обо всем, что я делаю. Да. Даже Джоан. Но как я смогу объяснить все это моим сестрам? Джоан, которая сидела передо мной? Или Селме? Бедной Селме, у которой теперь отобрали даже каталоги.

Стук наших чашек о блюдца тонул в праздной атмосфере безделья. Но внутри меня как будто все замерло, на мгновение показалось, что шум и звон в голове стихли, я наконец-то расслабился и засмеялся.

— Курт?

— Прости. — Я попытался сдержать смех. — Селма просто не проживет без этих каталогов.

Джоан улыбнулась, и я был рад этому. Потом подумал, как объяснить моей сестре, чем я на самом деле занимался. Я представлял ее реакцию. Джоан не поверит мне, будет сбита с толку. Начнет избегать меня. Селма тоже не поверит, но постарается убедить себя, что я поступаю правильно. А может, она испугается? Какое у нее будет лицо, если я все расскажу? Я покачал головой, словно пытаясь отогнать эту мысль.

— Курт?

— Не обращай внимания. И не волнуйся. Я позвоню Селме сегодня вечером.

Глава 22

В старом здании Совета на Парк-авеню было безлюдно. Я вошел, воспользовавшись карточкой-пропуском и ключами Шанталь. Никто и представить себе не мог, что я пойду сюда. Я включил свет и шел на ощупь по коридору к горящей красным светом кнопке лифта. Он ехал очень медленно, клацая и вздрагивая, наконец я нажал на рычаг и открыл тяжелую дверь. Этот лифт всегда вызывал у меня улыбку. Старая, надежная американская механика, которую создавали еще до кремниевых чипов или даже транзисторов. Как говаривал мой отец, это происходило в те времена, «когда слова „Сделано в США“, „качество“ и „надежность“ имели одно значение». Отец старался покупать только американские вещи. Он думал, что так быстрее сможет стать американцем и завоевать доверие окружающих. У него имелся «бьюик». И телевизор «Зенит». В детстве мне казалось это странным. Ни у кого больше не было телевизора «Зенит». Но теперь я начинаю его понимать. От лифта веяло такой же стариной. Это успокаивало меня. Вместе с ним мы проработали много неурочных часов. Я и лифт.

Когда первый раз заходишь в подвал Совета, кажется, что здесь царит полный порядок. Тут стоял ксерокс, на котором я много работал, пока он не сломался. Металлические шкафы с аккуратно расставленными книгами, на корешках которых вручную проставлены номера и которые напоминали мне о библиотеке школы Уэстфилда. Справа находилась небольшая печка, и во всем помещении немного пахло топливом.

Но стоило свернуть налево от ксерокса, как ты натыкался на горы мусора и порядок исчезал. Служащие складывали в подвал ящики со старыми журналами и брошюрами и забывали о них. Сюда относили сломанную мебель, место которой на свалке. А еще — уйма старых ящиков с «Журналом международной политики».

В глубине подвала запертая на замок дверь вела в другой отсек. Я открыл ее с помощью дубликата ключа, который сделал через неделю после начала работы у Шанталь. Старая лампа накаливания отбрасывала призрачные тени. Горы картонных ящиков из супермаркетов и курьерской службы поднимались почти до потолка. Некоторые из них были открыты, внутри лежали старые документы и газеты. Пыльные и пожелтевшие листки вываливались из ящиков с надписями «Тайд» или «Лаки старз».

За последние четыре месяца сотрудники службы охраны появлялись здесь раза два или три, но ничего не трогали. Им пришлось бы провести особо тщательный досмотр, перевернуть множество ящиков, добраться до середины этой горы, чтобы найти тот, который им нужен. Но я был уверен, что они не станут этого делать. И я оказался прав.

В подвале хранилось достаточно нитрата аммония, чтобы произвести взрыв, по мощности равный взрыву пятисотфунтовой бомбы. Я старался сделать смесь как можно более стабильной. Контейнер завернул в полиэтилен, поэтому ни одна собака не учуяла бы запаха. Никто не нашел бы это. Мне оставалось только приготовить детонатор, и тогда подвал, приемная над ним и комнаты наверху, а также все, кто будет находиться там, взлетят на воздух.

Если бы мы действовали согласно первому плану Рашида и у меня все получилось, мы устроили бы джихад в Соединенных Штатах в самом центре Манхэттена, в этом маленьком уютном домике, где полно людей, которые правили миром, еще в конце ноября. Погибло бы несколько очень важных персон. Все члены правительства, все крупные воротилы Америки испытали бы это на своей шкуре. Джихад застал бы их у себя на родине.

Но миссия так и осталась невыполненной. План подвергся серьезным изменениям, что выводило меня из равновесия.

Мы с Рашидом приехали в Америку порознь и довольно долго не общались. Стараясь соблюдать меры предосторожности, отправляли друг другу послания через связного, который работал неподалеку от Совета, но у меня сложилось впечатление, что в деле участвовало еще несколько человек, которые занимались доставкой и приготовлением компонентов. Они не знали меня. Я не был знаком с ними. Операцию тщательно спланировали, и она обещала дать желаемый результат. К середине октября мы приступили к реализации задуманного.

В конце месяца я получил сообщение от Рашида, в котором без всяких объяснений говорилось о приостановке работ. Это напоминало приказ. Меня не устраивало подобное положение вещей. Нам было необходимо поговорить.

В моем бумажнике лежал зашифрованный телефонный номер Рашида, но я не стал ему звонить и предупреждать о визите. Уже стемнело, когда я появился на пороге его маленького домика, стоявшего на Рэймэпо-авеню в паре миль от моей квартиры, на другой стороне Джерси-Сити.

Рашид сам открыл дверь. Он выглядел совершенно спокойным, всегда готовый к встрече со мной. Мне это не понравилось. Я просто посмотрел на него и ничего не сказал. Ждал, наблюдая за ним. Он стоял в дверном проеме. Возможно, все дело было в его прическе или одежде, но мне показалось, что он изменился. На секунду возникло ощущение, что я никогда не знал этого человека. Какой-то смуглый парень. Даже не араб. Возможно, доминиканец.

— Курт! Заходи.

— В чем дело, Рашид?

— Заходи. Планы изменились.

Он говорил так, словно нам предстояло обсудить самые обычные вещи.

— Я не понимаю. Что происходит?

— Одной бомбы недостаточно.

— Что ты хочешь этим сказать? Бомба, которая у нас есть, прекрасно справится с задачей. Мы должны действовать как можно быстрее.

— Нам нужно нечто большее. И теперь у нас это есть. — Он был взволнован. — Курт, приятель, поверь, мы изменим Америку.

— Как?

— У нас есть Меч, Курт.

— Меч?

— Как Ангел Господень, мы поразим этим Мечом Америку.

— Мы? А чей это план? Твой или мой?

— Это замысел Аллаха.

И все это время он молчал?! С тех пор как мы приехали в Соединенные Штаты, прошло несколько недель, но лишь теперь Рашид решил рассказать о том, как изменился план, в который были вовлечены не только мы с ним.

— Нам понадобится некоторое время. Совсем немного. Это убьет не всех. Но многих.

— Что «это»? — Мне надоела эта чертова игра.

— Мор. Как в Коране. Как в Библии, Курт. Тысячи, возможно, сотни тысяч погибнут. «Меч Господень и язва на земле, и Ангел Господень истребляющий».

— У тебя что-то есть? О чем ты, черт возьми, говоришь? Какие еще сотни тысяч?

— Но не больше, чем в Боснии. Не больше, чем в Палестине. Это будет великое бедствие, которого еще не знали американцы. Они познают ту боль, которую мы с тобой знаем.

Я обвел глазами пустую комнату, пытаясь сосредоточиться. Около стены — матрац, на край которого брошена грязная одежда. В углу — деревянный стул с факсимильным аппаратом. И больше ничего. Ничего, что могло бы рассказать о Рашиде, о том, чем он занимается, о его планах. Согнувшись, я сел на матрац.

— Какое-нибудь химико-биологическое дерьмо?

Рашид усмехнулся.

— Божье дерьмо.

Я покачал головой.

— Мы поразим не только власть имущих. Мы поразим Мечом разных людей. В основном нашими жертвами станут невинные.

Рашид достал что-то из-под груды грязной одежды. Я посмотрел на то, что он держал в руках. Какие-то бумаги. Блокнот. Карандаш.

— Думаешь, Бог не убивает невинных? — Рашид сел рядом со мной, прислонился спиной к стене и стал делать наброски. — У нас есть миссия, Курт. Божья миссия. Мы должны изменить Америку. Изменить мир. Позволить действительно невинным людям изменить свою жизнь. Читай книгу! Это путь Господа, и он должен стать и нашим путем. — Он сидел так близко, что я мог разглядеть сосуды в его глазах. — Не каждый человек достоин нести послание Божье. Но я вижу это в тебе, Курт. Ты — избранный.

Ему больше нечего было сказать, и он продолжил рисовать. Потом остановился.

— Ты со мной. — Слова прозвучали как утверждение.

Я призадумался. Мне казалось, что я теряю над собой контроль, меня тянуло ответить, положить всему этому конец. Но я не мог проронить ни слова. Он понял это и вернулся к своим бумагам.

— Ты избран Богом. — Рашид так увлекся тем, что делал, и вел себя так непринужденно, что я поневоле стал проникаться его словами.

Той ночью Рашид не посвятил меня во все детали своего плана, но сказал достаточно много. Он не объяснил мне, где возьмет вещь, которую назвал Мечом Ангела, но поделился своими соображениями по поводу того, как можно ее использовать. Я подумал, что с технической точки зрения у меня все должно получиться. Я почти не задавал вопросов, в основном слушал. И он продолжал свой рассказ. В плане не было ничего сложного, и некоторое время спустя я уже слушал вполуха.

Я не сомневался в действенности этого средства. Раньше мы планировали совсем иное: четверть тонны хорошо приготовленного взрывчатого вещества. Но то, о чем рассказывал Рашид, если все удастся, действительно похоже на деяние Бога. Если у нас получится, это станет деянием Божьим. В противном случае Господь не позволит случиться тому, что противоречит его замыслам.

— …как в Цазине. — Название места вернуло меня к действительности. — Мы заставим их почувствовать весь ужас происходящего. Они поймут, что наделали.

Он снова вернулся к своим наброскам. Иногда останавливался, смотрел на меня, о чем-то думал, рисовал новые детали и делал пометки там, объясняя, где я должен выяснить дополнительную информацию или импровизировать. Он нарисовал канистру, охлаждающие реагенты, насадку аэрозоля. Долгое время мы сидели молча. Затем он нарушил тишину:

— Рано или поздно все умрут.

«Каждая душа познает вкус смерти», — подумал я. Но мы совершим страшный грех, если все окажется обманом, не имеющим никакого отношения к Богу. Это станет преступлением, если люди погибнут, а ничего не изменится. Но я повторял себе снова и снова, что тогда Он не позволит этому случиться. Я убеждал себя в том, что план праведный и мы сможем его воплотить.

Уверял себя, что должен сделать это. Рашиду нужны мои знания. Мои навыки. Я смогу в любой момент остановиться. Помню, как в Загребе, когда мы расставались перед тем, как ехать в Америку, он сказал мне одну вещь. После долгих месяцев войны в Боснии я боялся, что не смогу больше жить в Соединенных Штатах. В ответ он лишь рассмеялся. «Ты — настоящий американец. Если ты сможешь скрыть свой гнев, то сам станешь невидимым». Рашид бы не справился без меня. Ему нужен человек-невидимка.

Позже, когда меня начали мучить сомнения, чаще по ночам, я вставал и обдумывал план действий, зная, что в конечном итоге с Божьей помощью смогу принять единственно верное решение. А днем снова шел работать в Совет. Я старался быть терпеливым. Но внутреннее напряжение росло.

Наступил канун Рождества. В ближайшие недели мы закончим. Оставалось только выбрать подходящее место и время.

Я закрыл дверь в подвал. Все лежало на своих местах. Мне больше было нечего здесь делать.

Я поднялся по лестнице в кабинет Шанталь. Я знал, что она уехала в Вашингтон на выходные, и все же мне захотелось увидеть ее, когда я открою дверь. Внутри никого не было. Меня охватило чувство, которое я не любил и которое часто возникало, когда я оказывался один в пустом доме. Я скучал по ней и хотел, чтобы она поскорее вернулась.

Прямая линия Шанталь работала даже при отключенной АТС. Я набрал номер Селмы в Канзасе, который не изменился за прошедшее время. Телефон прозвонил три, четыре, пять раз. Только бы не включился автоответчик. Телефон продолжал звонить. Никто не подходил. Я медленно и осторожно положил трубку на место. Придется подождать.

Если бы мы с Рашидом придерживались первоначального плана, Шанталь могла бы погибнуть. Мы не хотели убивать ее, но если бы в тот момент она оказалась в приемной, я не смог бы ее предупредить. Возможно, ей бы повезло, возможно, нет. Все в руках Бога, и долгое время я думал, что это не мое дело. Но когда Рашид рассказал о том, что планирует более масштабную атаку, я понял, что бомба не оказала бы серьезного действия. Рашид убедил меня, что Совет — тайный центр американского правительства, средоточие зла. Но он был не прав. Совет не играл большой роли в существующем порядке вещей. Теперь я это знал. Думаю, он тоже. Поэтому наша задача изменилась. Но если он был не прав тогда, мог ошибаться и сейчас. Смерть Шанталь оказалась бы бессмысленной. Бесцельной. И мне это не нравилось.

«Рашид, сукин ты сын, — сказал я в пустой комнате. — Только не затягивай с этим». Иногда я чувствовал, как гнев угасал во мне, и это пугало. Чем дольше готовишься к миссии, чем больше изменений происходит в ходе ее выполнения, тем больше это сбивает с толку. Я должен был знать наверняка, что исполняю волю Бога, а не только Рашида и его помощников. Зря я работал в Совете так долго. Я слишком хорошо узнал этих людей, что могло мне помешать.

Я снова позвонил Селме. Потом еще и еще. Но тем вечером мне так и не удалось с ней поговорить.

Глава 23

На семинар «Современные технологии и терроризм» пришло очень мало слушателей. Шанталь считала эту тему очень важной, но Нью-Йорк и Вашингтон не придавали ей особого значения. Люди в Совете наблюдали за маленькими войнами, которые разгорались по всему миру, но не могли установить между ними связи. Теперь уже никто не помнит, что в январе 1993 года понятие, значение, проблема терроризма воспринимались как пережитки прошлого. Америка жила беспечно и самодовольно. Люди, которые все-таки посетили семинар, долго и нудно рассказывали о примерах из прошлого и строили предположения на будущее, которые даже им казались только теоретическими.

Просматривая статьи и доклады, Шанталь выглядела разочарованной.

— Они слепы, — говорила Шанталь. — И еще поплатятся за это. Но будет слишком поздно.

— Мне сделать копии?

— Да. Может, на что сгодятся.

Читая эти статьи, я чувствовал себя как во время ночного боя, когда мы пользовались приборами ночного видения. Ты видишь, как люди передвигаются на ощупь, ориентируясь по своим ощущениям. Они ни в чем не уверены. Знают, что враг поблизости, что я рядом, но не видят меня.

Кое-какие высказывания экспертов могли пригодиться. Их стоило запомнить. Аналитик по имени Карлтон Имз, одно время сотрудничавший с научно-исследовательской корпорацией «Рэнд», а теперь работавший в частном охранном агентстве, установил любопытную связь между отдельными бойцами, которых, естественно, называл террористами, и оружием массового поражения. Он утверждал, что химические и биологические реагенты стали доступны некоторым террористическим организациям, особенно тем, кто связан с «государствами-спонсорами» вроде Ирана, Ливии и Ирака. «Однако по ряду причин государства-спонсоры и „традиционные“ террористические группировки не могут использовать это оружие», — писал Имз. Они пытались создать политические движения, и у них есть «избиратели», по крайней мере они так считают. И это делало их консервативными. «Они привыкли пользоваться проверенными и надежными средствами, — полагал автор, имея в виду огнестрельное оружие и взрывчатку. — Спонсируемый правительством терроризм действует очень осторожно, потому что рискует навлечь ответные меры на само государство».

Шанталь сделала пометку на полях: «А что, если государству нечего терять?»

Имз был уверен, что серьезную угрозу представляют «обособленные экстремисты», которые даже не пытались организоваться в группы. «Они ставят под угрозу водоснабжение, способствуют продуктовому кризису и пытаются использовать биологическое и химическое оружие. В 1972 году двое террористов собирались отравить запас воды в Чикаго палочкой сыпного тифа. Они хотели создать новое общество и стать его основоположниками».

«Отцы-основатели!» — написала Шанталь. У нее было чувство юмора.

Бывший глава ливанской разведки Джордж Сэмийя, который владел теперь в Виргинии компанией, занимавшейся оценкой рисков, сделал доклад на тему «Знания убивают действие». Он говорил, что правительство заглатывает любую информацию об электронике, как пылесос. Но не способно до конца разобраться, какими именно материалами располагает. «Правительство всецело ориентируется на достижения в области высоких технологий в сфере разведки, безопасности, поддержания закона и порядка. Но большинство этих средств работают в симплексном режиме: я могу тебя услышать, но не могу с тобой поговорить. Личное общение сводится к минимуму, человеческий фактор становится все менее значимым. В век электронных технологий все труднее понять замыслы оппонента».

Шанталь приписала на полях: «Можно узнать, на что способен Саддам, но ты никогда не угадаешь, что он хочет сделать». Мне пришлось воспользоваться штрихом, чтобы убрать ее комментарии прежде, чем я сделал копии.

* * *

Когда я вернулся в офис Шанталь, ее там не было, а на двери висела записка: «Звонила Селма».

Я позвонил в Канзас, и трубку сняли после первого же звонка. Мужской голос сказал: «Алло».

— Привет, Дэйв. Как поживаешь?

— Не жалуюсь. Все хорошо. С Божьей помощью. Думаю, ты уже знаешь об этом.

— Рад слышать. — Я не обратил особого внимания на его слова.

— Как погода в еврейском городе Нью-Йорке?

Каждое слово или поступок Дэйва вызывали у меня дрожь омерзения.

— Плохая. Дождь, слякоть, снег, грязь.

— Так я и думал. Говорят, на вас надвигается буря.

— Правда? Может быть.

— Да.

— Селма дома?

— Ага. Я позову ее. — Он положил трубку, и вдалеке послышался его голос: — Селма, звонит твой младший брат!

— Курт? — Она наконец-то подошла к телефону. — Курт, малыш, как ты?

— Я только хотел узнать, как у тебя дела.

— У нас все хорошо, Курт. Все хорошо.

Все три недели, прошедшие после Рождества, она говорила мне одно и то же. Не важно, присутствовал ли Дэйв при наших разговорах или нет. У нее все хорошо, просто замечательно. Дэйв много работал. Она точно не знала, чем он занимается, но он зарабатывал хорошие деньги. Проповеди в церкви тоже стали приносить ему регулярный доход. И он обращался с ней очень хорошо.

— Селма, почему ты звонила?

— Просто хотелось снова услышать твой голос.

Если она не хотела мне рассказать, что происходит, то я ничем не мог ей помочь. Ничем.

— Думаю, мне нужно вернуться к моим делам.

— Дэйв хотел, чтобы я позвонила тебе, — сказала Селма, понизив голос.

— Я не понимаю.

— У нас все отлично, — сказала она громче, я услышал голос Дэйва, но не разобрал его слов. — Мне надо идти! — крикнула она и повесила трубку.

Шанталь вошла в кабинет как раз в тот момент, когда я закончил разговор.

— Это была Селма?

— Да.

— Слушай, я знаю, что тебе нужно было поговорить с ней. Но я получила записку от Стеллы Перкинз из бухгалтерии. Она спрашивает, почему я все время звоню в Канзас.

— Я больше не буду звонить отсюда. Ладно? Я думал, что все будет нормально, но раз у тебя проблемы, я не стану этого делать. Пойду пообедаю.

Я разозлился и, возможно, именно поэтому перестал думать о телефонном звонке. Он казался очередной странностью моей сестры, с которой я ничего не мог поделать.

— Курт?

— Да.

— Ты идешь обедать?

Я не мог дать волю своим чувствам.

— Да. — Я натянуто улыбнулся и прикрыл дверь, чтобы находившиеся в коридоре люди не видели и не слышали меня. — Обедать и завтракать.

* * *

Зимнее солнце уже скрылось за горизонтом. Ледяной воздух обжигал легкие, и с каждым шагом я прибавлял темп. Добравшись до магазина «Отличные бублики» на Третьей авеню, я снова почувствовал себя живым и голодным.

Время обеденного перерыва закончилось, и народу почти не было. За прилавком работал только один продавец, но к моменту, когда подошла моя очередь, он исчез в подсобном помещении.

— Вы доверяете этому человеку? — спросила толстая женщина, стоявшая позади меня. Она переступила с ноги на ногу, и ее тело заколыхалось. Через несколько секунд продавец вернулся. — Я сомневаюсь, что он вообще моет руки, — вздохнула женщина.

— Мне — как обычно, — распорядился я. — А также два простых бублика и два бублика с изюмом и с корицей на завтра.

Он разрезал бублик пополам и бросил в тостер. Я старался не смотреть на женщину позади меня, пока ждал заказ.

— Кофе, — потребовала она, — и булочку с шоколадом. — Казалось, он не обращает на нее внимания. — Ты меня слышишь?

Он посмотрел на нее безо всякого выражения, достал булочку и показал ей.

— Да, и побыстрее. Вы понимаете по-английски?

— Шармута, — ответил он, широко улыбаясь. По-арабски это значило «шлюха».

— В этом городе никто не говорит по-английски. — Она вздохнула, взяла кофе с булкой и ушла.

Мой бублик выскочил из тостера. Он полил его плавленым сыром, соединил половинки, положил в бумажный мешок и протянул мне. Возвращаясь в Совет, я медленно ел бублик, а когда закончил, заметил на дне пакета записку. Там было написано: «Шавваль 12–18. Мэдисон-сквер-гарден. „Мы ниспосылаем ангелов только с истиной, и тогда никому не предоставляется отсрочка“. Сура 15:8».

«Да!» — крикнул я и осмотрелся по сторонам, не привлек ли чье-нибудь внимание. Пожилой мужчина смотрел на меня, но, возможно, подумал, что я выиграл бесплатную бутылку кока-колы. Мы приступали к выполнению нашей миссии.

Потом я перевел даты с арабских на американские. Придется ждать еще около трех месяцев. Я пытался понять почему, но не мог найти ответ. Проходя мимо колледжа Льюиса и Центрального парка, я почувствовал сильное разочарование.

Поднялся ветер. Холод закрался под одежду, пробрался под кожу. Пока я боролся с холодом, стараясь сосредоточиться на своей работе и обдумывая основные моменты нашего плана: время, место, сроки, оружие, — мне в голову впервые закралось подозрение, что Рашид может меня предать. Я пытался отделаться от этой мысли, но она не покидала меня. Почему я засомневался? Потому что он придумал этот план, привел меня в это место к этим людям, а потом все отменил. Он подключил новых людей. Наверняка многих я не знал. Он все усложнял, когда, наоборот, все нужно было делать как можно проще. Ведь все так просто. Работал ли он на кого-нибудь еще? Работал ли я на него? Все развивалось не так, как я думал. Этими записками, отменами и переменами в планах он превращал меня, своего друга, в очередного солдата его армии. А я больше не хотел выступать в роли солдата. Ни его армии. Ни какой-либо другой. — Ты — не Бог, Рашид, — прошептал я.

Глава 24

Меч Ангела хранился в морозильнике биологического факультета колледжа Льюиса, в паре кварталов от Совета, между Лексингтон-авеню и Третьей авеню. Он находился в плотно запечатанной колбе, на которой карандашом было написано: «Не трогать — Азиз Хелми». Она ничем не выделялась из стоящих вокруг нее пробирок, колб и бутылочек. И, открыв ее по ошибке, ты и представить себе не мог, какую беду выпускаешь на свет.

Все должно было случиться через пару недель. Ослепляющая лихорадка, охватывающая все тело. Кожа, покрывающаяся рытвинами и гноем. Америку охватила бы паника. Тысячи, возможно, сотни тысяч людей испытывали бы страшные страдания. Больницы оказались бы переполненными, врачи первый раз в жизни увидели бы своими глазами эпидемию оспы.

Считалось, что этого заболевания больше не существует. По крайней мере не здесь. И не в такой форме. Если поискать информацию в энциклопедиях или в Интернете, как это делал я, то можно было узнать, что Мировая организация здоровья объявила, что эта болезнь официально исчезла в 1980 году. Последний случай заболевания в естественных условиях был зафиксирован в 1977 году в Сомали. Последней заболевшей стала женщина-фотограф из Бирмингема, которая в 1978-м работала около закрытой лаборатории, охранявшейся недостаточно хорошо. С тех пор проделали огромную работу по уничтожению всех возможных форм вируса.

Официально вирус оспы находился теперь только в двух местах: в Российском научно-исследовательском центре вирусологии и биотехнологии в Новосибирске и в Атланте, в серебристо-голубом холодильнике, обмотанном цепями, на замке, заклеенном клейкой лентой в комнате 318-Би в Центре контроля заболеваемости. Когда-то русские и американцы объединились, чтобы уничтожить шестьсот пробирок с вирусом, имевшихся в их распоряжении. Затем объявили о триумфе человечества над ужасной болезнью, победе науки над природой во имя всеобщего блага. Они взяли на себя роль Бога и выиграли.

По крайней мере такова официальная версия. Но никто среди военных, американских или русских, в нее не верил. В списке вирусов, проходящих испытания как биологические агенты, оспа всегда оставалась на одном из первых мест. Не исключено, что где-то в резерве еще хранилось несколько колб с вирусом. Американцы не доверяли русским. Русские не доверяли американцам. И никто не мог быть полностью уверен в том, что другие страны, Китай, возможно, Иран, Ирак или Ливия, или просто какие-то исследователи не хранили у себя несколько пробирок. Конечно, все говорили ООН, что у них нет вируса. Но кто сообщит ООН правду? Поэтому американские солдаты по-прежнему вакцинировались против оспы даже спустя десять лет после того, как «был зафиксирован последний случай заболевания в естественных условиях». Ведь она могла существовать как оружие. И хотя испытания биологического оружия были запрещены, а эксперты в форте Детрик штата Мэриленд настаивали на том, что оспа не очень хорошо подходила для военных целей — слишком медленное течение, слишком легко остановить эпидемию с помощью вакцинации, — ученые по-прежнему изыскивали средства, чтобы повысить и развить ее смертоносный потенциал. Они экспериментировали с ее ДНК, перестраивали генетический код. На самом деле единственная причина, по которой правительства Америки и России признались в том, что у них есть вирус, заключалась в том, что они хотели узнать как можно больше о ее молекулярной структуре, словно речь шла о самом обычном научном исследовании.

Но если верить новостям, то даже самые обычные формы оспы могли до смерти напугать специалистов по вирусологии. Прежде чем в 1790 году изобрели первую вакцину, от этой болезни каждый год в Европе умирало около шестисот тысяч человек. В Америке оспа сделала намного больше для завоевания местного населения, чем солдаты. Индейцы не обладали иммунитетом против этой болезни, и она уничтожала их всех. Даже в 1970-х, если у тебя не было вакцины, ты был обречен. В 1974 году эпидемия оспы в Индии за один месяц убила более десяти тысяч человек. Без прививки никто не мог спастись от нее, «от фараона до служанки за ткацким станком» — как говорилось в Библии. С каждой минутой мир становился все уязвимее. Вирус, ставший живой историей, просто затаился и ждал своего часа отмщения, и никто не знал, где он воскреснет снова. В 1985 году в Лондоне случилась паника, когда археологи, проводившие раскопки под старой церковью, нашли тела людей, умерших от оспы столетие назад. Даже малейший намек на вирус мог посеять панику.

Поскольку я служил в армии и мне регулярно делали прививки, то, возможно, у меня был иммунитет. Но мирным жителям в этом отношении не повезло. Вакцинация прекратилась в 1970 году. Природный иммунитет был снижен, особенно в больших городах, жители которых никогда не вступали в контакт с более мягкой, животной формой вируса вроде коровьей оспы. Наибольшему риску подвергались дети. Большинство людей моложе двадцати никогда не вакцинировались.

Оспа распространялась воздушно-капельным путем и при физическом контакте. Было достаточно рукопожатия, поцелуя, вздоха. Если выпустить капельки жидкости, содержащие вирус, в закрытое помещение вроде кинотеатра или стадиона, эффект будет огромен, а то, что симптомы проявляются не сразу, только усугубит последствия. Ты даже не узнаешь, что произошло. Никто не поймет этого, пока через двенадцать-шестнадцать дней не возникнет первая вспышка заболевания, но к этому времени болезнь уже начнет передаваться. Вскоре будут проведены обязательные прививки. В медицинских центрах еще оставался некоторый запас вакцины. Но никакое лечение не поможет тем, кто уже заболел. Около тридцати процентов первой волны заболевших умрет. Остальные ослепнут или останутся изуродованными на всю жизнь. Воспоминания об эпидемии запечатлятся на лицах целого поколения. И чтобы устроить подобное, нужно только поместить вирус в жидкость — для его хранения вполне подходил двадцатипроцентный раствор глицерина — и распылить в воздухе.

Азиз, работавший в «Отличных бубликах», чтобы оплатить свою учебу в аспирантуре, провел все необходимые обработки вируса в биологической лаборатории колледжа Льюиса. Мы не общались с ним, за исключением тех моментов, когда обменивались записками. В назначенное время мне нужно передать ему прибор. Он должен загрузить его, когда будет работать в лаборатории один, и вернуть мне. После чего я помещу его в назначенное место.

Приступая к работе над прибором, я думал, что возникнет много технических проблем. Но одно из главных преимуществ оспы заключается в том, что ее легко хранить. В отличие от вирусов герпеса или СПИДа, которые нужно держать при очень низкой температуре, для оспы достаточно обычного холодильника. Оттаяв, вирус активизируется. И все, что тебе остается, — это распылить его.

В декабре я составил предварительный список мест, которые могли бы стать нашей мишенью, и передал его Рашиду. Я собирался участвовать в операции, и меня не устраивала роль исполнителя, я хотел разрабатывать план действия. Мы стремились, чтобы вспышка эпидемии была связана с особым для американцев местом и событием, чтобы наше послание указало бы на их алчность и слепоту. В наши цели также входило вызвать смятение. Хорошо, если в этом несчастье обвинят американское правительство. По крайней мере на первых порах.

Одно из указанных в списке мест — Всемирный торговый центр. Он находился неподалеку, и в нем было полно странных правительственных офисов, включая службу охраны. Мы могли выпустить вирус через вентиляционную систему. Но тогда возникли бы некоторые технические проблемы. Я боялся, что большая часть вируса пропадет в трубопроводе. Другие объекты — здание ООН и Капитолий в Вашингтоне. Но эти цели тщательно охранялись, и все могло раскрыться раньше времени. В списке также значились Лас-Вегас и Атлантик-Сити. Нам могло подойти любое казино с большой шоу-программой. Тогда эпидемия стала бы посланием людям о расплате за грехи. Я думал, что Рашиду понравится эта идея. Еще два объекта из моего списка располагались на юге.

Американский военный медико-биологический исследовательский центр и Медицинский информационный центр вооруженных сил в форте Детрик в округе Фредерик, штат Мэриленд, примерно в сорока пяти милях от Вашингтона. Округ Фредерик — маленький, тихий городок с кинотеатрами, спортивными комплексами и многочисленными супермаркетами. Чтобы выполнить работу, не нужно даже проникать в форт. Достаточно выпустить вирус в его окрестностях, чтобы возникновение эпидемии связали с этим местом, и тогда им пришлось бы за все ответить.

Еще один объект, который заинтересовал меня, — Центр контроля над заболеваниями в Атланте. Если эпидемия разыграется вблизи от него, то подозрение падет на центр. «Как они допустили утечку вируса?» — будут спрашивать люди. Возникнет много версий, что осложнит принятие контрмер. К тому же Атланта — крупный культурный центр, куда прилетали люди со всего мира, и это делало ее особенно удобной для достижения наших целей.

Но Рашид выбрал Мэдисон-сквер-гарден, на вокзале Пенн. До него просто добраться. Закрытое помещение, толпы людей, отправлявшихся в путешествие по всей стране. Это практично. Но мне казалось, что выбор сделан не совсем верно.

Рашид назначил дату: все должно случиться между понедельником пятого апреля и воскресеньем одиннадцатого апреля. Когда я посмотрел на календарь, то понял почему. Об этом говорилось в Ветхом Завете и Коране. В это время Бог послал мор на фараона и его народ. И евреи отмечали в эти дни Пасху.

* * *

К началу февраля я практически закончил изготовление прибора, стараясь сделать его как можно проще. Я создавал устройство, которое можно было поместить у всех на виду. Поэкспериментировав с различными деталями, мне удалось найти необходимую насадку. В контейнер нужно залить литр жидкости и хранить ее там несколько часов. Трубку, ведущую от баллона к насадке, необходимо тщательно запаять, чтобы вирус не вырвался на свободу раньше времени. Никто не должен догадаться, что находится внутри. Готовое устройство вряд ли вызвало бы у кого-нибудь подозрение. Оно напоминало огнетушитель. Никто не обратил бы на него внимания, даже если бы заметил, и не заподозрил бы что-то неладное, если бы оно сработало раньше намеченного срока. И никто не обратил бы внимания на его неожиданное исчезновение.

7 февраля я сообщил Рашиду о том, что Судный день придет в установленный срок, 10 апреля. А 8 февраля я съехал с моей квартиры в Джерси-Сити. Комнату уберут, и обо мне забудут задолго до того, как что-нибудь произойдет. Я отнес огнетушитель в Совет и спрятал его в подвале, а сам переехал жить к Шанталь.

Мне и раньше приходилось ночевать у нее. Я даже знал управляющего ее домом — поляка по фамилии Кантрович, который подмигивал мне всякий раз, когда встречал. Конечно, я не считал это место своим домом. Хотя мог бы. По крайней мере Шанталь этого хотела. Но иногда, просыпаясь с ней в одной постели, чувствуя, как ее присутствие и все это место наполняют мою душу покоем, я с трудом вспоминал, зачем я здесь и что должен сделать.

Меня пугали эти минутные слабости. Я вставал задолго до того, как первые лучи солнца освещали Нью-Йорк, шел в парк и бегал, а потом поворачивал на север, по направлению к Гарлему. Я искал в парке место, где мог бы спокойно помолиться, и пытался настроить себя на нужный лад. Иногда брал с собой Коран отца — мою священную книгу, с которой теперь было связано еще и много воспоминаний. Я хранил в ней свое и отцовское воинские удостоверения. Там лежали фотография моей матери, сделанная еще в Загребе, когда она была девочкой; этикетка от пивной бутылки из Панамы, довольно странная для Корана вещь, которая напоминала мне о Дженкинсе; тонкая травинка была совсем зеленой, когда я сорвал ее в саду Джози, потом я собирался выбросить ее, но так часто использовал в качестве закладки, что она стала неотъемлемой частью книги. Я сохранил ее. Песчинки, застрявшие между страницами и в корешке, пока я воевал в Заливе, разумеется, оказались там случайно. Но я был рад, что они там остались, напоминая мне о Рашиде, идущем по ужасному шоссе через дюны в тот день, когда закончилась война в Кувейте. Фотография дочери имама, которую дал мне Рашид, все еще лежала на третьей суре. Я не часто смотрел на нее. Не мог. Но зная, что она там, чувствовал: гнев в моей душе не угасал.

Когда я впервые задумался о масштабе бедствия, которое мы готовим, этот гнев помог мне. Зачем я иду на все это? Потому что так пожелал Бог. Поэтому он наделил меня всеми этими способностями, знаниями и силой духа. И этот Божий замысел был описан в книге, в книге моего отца.

* * *

Я хотел увидеть Меч своими глазами.

Азиз Хелми прочитал записку, которую я передал ему с пятидолларовой купюрой, потом смял ее и вернулся к кассе. Он покачал головой.

— Сегодня, — сказал я громко.

Он снова покачал головой, и я ушел, но после обеденного перерыва вернулся. Купив чашку кофе, чтобы согреться после февральского мороза, я ждал. Он шел, о чем-то глубоко задумавшись, и не обращал внимания на окружающих. Курьер на велосипеде едва не сбил его с ног, когда он вышел на Третью авеню. Азиз не знал, что я слежу за ним, до тех пор пока не подошел к проходной в биологический корпус.

— Спокойно, — произнес я.

— Нет!

— Спокойно, — повторил я и, прежде чем он успел что-либо предпринять, прошел мимо него и заговорил с охранником — пожилым человеком с усталыми голубыми глазами, который, казалось, не покидал своего поста уже лет сто.

— Простите, сэр, мне нужно забрать кое-что из кабинета моего друга. — Я указал на Азиза, стоявшего у меня за спиной. — Вернусь через пару минут. Хотите записать мои данные?

Охранник внимательно посмотрел на меня, но ничего не ответил. Он только махнул рукой, и по его жесту я понял, что он меня пропускает. Я зашел в лифт. Когда дверь закрылась, Азиз повернулся ко мне.

— Ты спятил? — Он толкнул меня обеими руками. Я не пошевелился. Он отступил.

— Успокойся. Просто я хочу посмотреть, что там у тебя.

— Я дал тебе параметры.

— Да. Что-то такое было. Но я хочу видеть, как выглядит этот предмет. Он должен подходить идеально.

Не думаю, что он мне поверил. Я хотел удостовериться в том, что операция планировалась на самом деле. Конечно, я не мог увидеть вирус. Но я мог посмотреть на емкость, в которой он хранился.

Было девятнадцатое февраля. Через пятьдесят дней наступит Судный день. Работая над устройством, я старался не отвлекаться на посторонние мысли. Но теперь, когда мне опять приходилось ждать этого момента, вопросы возникали передо мной, подобно теням из бездны. Я не мог ни ответить на них, ни их прогнать.

Откуда они достали вирус? Рашид не сообщил мне этого, и я знал, что он не признается. Я надеялся получить ответ у Азиза. Мне казалось, что он не только хранил вирус, но и помог заполучить его.

— Только давай без проволочек, — сказал я, когда двери лифта открылись.

— Хорошо, хорошо. — Он наконец-то согласился и повел меня по коридору мимо грязно-зеленых стен, освещенных синевато-белым флуоресцентным светом. Повсюду валялся мусор, а стены были исписаны граффити, почти как на улице. Многие лампы не горели, и было довольно темно. Мы остановились перед дверью с красно-белой предупредительной надписью.

— Если там кто-то есть, тебе придется уйти, — предупредил Азиз. Но в помещении никого не оказалось. Мы миновали еще один короткий коридор. Лаборатория была небольшой и напоминала школьный кабинет химии. Я решил, что спрошу о происхождении вируса, когда Азиз покажет мне пробирку.

Он открыл еще одну дверь с предупредительным сигналом и красной лампочкой над ней. Мы прошли в маленькую раздевалку, где висели белые халаты, бумажные маски и колпаки, но не стали надевать их и открыли вторую дверь.

— Руки мыть не обязательно, — сказал он. Мы вошли и свернули в маленькую, тесную комнатку. — Я храню это здесь, в холодильнике.

С обеих сторон располагались полки с колбами и мензурками. От одного взгляда на них я почувствовал волнение. Попытался заглянуть через плечо Азиза, но не смог рассмотреть, какую комбинацию он набрал на кодовом замке, прежде чем открыл тяжелую дверь.

— Вот. — Он отошел в сторону, чтобы я мог увидеть обычную колбу с наклейкой, подписанной карандашом.

— И все?

— Этого достаточно. Более чем достаточно.

— Но откуда он здесь?

— Спроси Рашида. Он принес его.

— Ты не знаешь, где он его взял?

— Не знаю. Я не спрашивал его, — произнес Азиз многозначительным тоном. — Ты доволен?

— Ты уверен, что здесь именно то, что должно быть?

— Уверен. Это моя работа.

Я изучал колбу еще несколько секунд. Она идеально подходила для огнетушителя. Азиз закрыл дверь холодильника, обошел меня и двинулся назад. Я бросил последний взгляд на холодильник, пытаясь понять, где уже видел подобную дверь с кодовым замком и плотной изоляцией. Увидел наклейку с надписью «Ревко». И тут я вспомнил. Мне больше не придется спрашивать, откуда взялся вирус.

Глава 25

— Ааааа, черт! — воскликнула Шанталь.

Сон — даже не помню, что мне снилось, — испарился, и я медленно открыл глаза. Белые стены крошечной квартиры казались серыми в проникавшем сквозь закрытые жалюзи тусклом свете. Я уткнулся лицом в ее теплую шею и плечи.

— Что случилось? — Я обнял ее за талию и подвинулся к ней, ее гладкая спина коснулась моей груди, затем я прижался еще крепче, чтобы ощутить ее всем своим телом.

— Дождь, — произнесла она.

Я спал слишком долго. Все еще в полудреме, не открывая глаз, я ласкал ее, проводя пальцами по ее грудям, шероховатым бугоркам сосков, коже на ребрах, изгибу талии. Я вдыхал ее запах и стал постепенно просыпаться.

— Дождь? — Я посмотрел в окно. Жалюзи были опущены. Я прислушался к стуку капель, но ничего не услышал. — Почему ты думаешь, что это дождь?

— Может быть, снег.

— Но с чего ты взяла?

Она заворочалась, освобождаясь от простыни и моих объятий, и повернулась ко мне лицом. Теперь я видел только тень на ее глазах.

— Я слышу свист швейцаров, вызывающих такси на Парк-авеню.

Я снова прислушался и тоже услышал достаточно громкий свист.

Полностью пробудившись, я почувствовал озноб.

— День будет долгим. — Я быстро поднялся с кровати. — Интересно, когда Джордж доберется до офиса?

— Он будет на месте к тому времени, когда мы туда приедем. А что?

— Я не слышу тебя, — сказал я из ванной, чистя зубы. Посмотрел на свое отражение в зеркале. Глаза казались уставшими и покрасневшими, голубая радужная оболочка выделялась на фоне белков, как прожектор. Я закрыл глаза.

Сегодня я переживал не только из-за Джорджа. Меня также беспокоил Рашид, который сообщил, что хочет со мной встретиться. До назначенного дня оставалось почти шесть недель. Он собирался передвинуть срок? Или что-то еще? Месяцами он не выходил на прямую связь, а теперь это. Азиз наверняка рассказал ему о нашей встрече. Возможно, Рашид хотел убедиться в моей готовности. Или еще раз сверить детали. Мне оставалось только ждать.

Честно говоря, я даже не знал, что ему сказать. Когда я увидел дверь холодильника в колледже Льюиса, обрывки воспоминаний стали выстраиваться в моей голове так же четко, как набор цифр на его кодовом замке. Дверь на холодильнике была почти такой же, как на сейфе, который мы нашли в бунгало около Кувейта. Я увидел его в ту ночь, когда впервые встретил Рашида. Маленький толстяк, который пришел вместе с Рашидом, попытался открыть сейф, и Рашид застрелил его. По его словам, он убил его за то, что тот подверг наши жизни риску, пытаясь спасти свое имущество. Но правду ли он сказал? Мы не знали, что находилось в сейфе. Черт! Потом я собирался подорвать сейф, чтобы открыть его. Если там хранился вирус, взрыв мог его уничтожить. Мог. Но я хорошо выполнял свою работу. Если бы я правильно рассчитал заряд, взрыв не повредил бы содержимое сейфа. Но стоило мне ошибиться, и взрыв освободил бы вирус. Мы так и не узнали, что там было. Мы бросили сейф прежде, чем я смог его открыть. А потом провели эту ночь на дороге смерти, погиб Дженкинс, и я больше не вспоминал о сейфе.

Что, если именно оттуда Рашид достал свой ужасный Меч? Я не был уверен. Почему он привел нас туда? На кого работал? Не на кувейтцев. И не на американцев.

Шанталь права. Как ни горько мне это сознавать. Все становилось на свои места, когда знаешь то, что знала она, а теперь и я, о Саддаме. Он владел химическим и биологическим оружием, занимаясь его разработками с начала 1970-х. Оно было для него не менее важным, чем создание атомной бомбы. Мог ли он позволить своим ученым уничтожить вирус оспы? Передал бы он его Всемирной организации здравоохранения? Нет. Он сохранил его. И он использовал бы его во время войны в Заливе, если бы появилась такая возможность. Оспа идеально подходила для подобных целей. Возможно, она не причинила бы особого вреда солдатам, но уничтожила бы вернувшихся в свои города кувейтцев. Он жег нефтяные скважины, покрывая землю огнем и дымом, а потом стал бы убивать и калечить детей. Во всеобщем хаосе войны никто не смог бы сказать, почему началась эпидемия.

Но этого не случилось. Что-то пошло не так. Возможно, войска Саддама отступали слишком быстро, чтобы реализовать план. Возможно, все расстроилось из-за какой-то технической ошибки. Кодовые замки на морозильнике заклинило из-за коррозии. Возможно, они не смогли открыть морозильник, а может, боялись взорвать его. Я не стал бы этого делать, если бы знал, что там внутри. Может, их спугнули спецназовцы, которые пытались уничтожить это место за несколько дней до нас. Кто знает? Но Рашид и толстяк что-то знали. Это точно. Толстый мужчина был мертв, а Рашид…

Кто такой Рашид? Я считал его другом. Мы вместе путешествовали, разговаривали, делились секретами. По крайней мере я делился своими. В Боснии он часами слушал рассказы о моей семье и даже о моих страхах. Он рисковал своей жизнью и спас меня. Он был моим учителем. Когда я пребывал в отчаянии и чувствовал себя потерянным, он помог мне обрести веру, стать ближе к Богу. Указал путь. И мы шли вместе по этому пути. А теперь я стал сомневаться в нем. Очень сильно сомневаться.

Я вспомнил все, что рассказывала Шанталь о возможных планах Саддама, о мести и терроризме; о том, как он вербовал палестинских террористов, превращая их в то, что она называла «исламскими террористами». Я понимал, что Рашид идеально подходил под эти описания. Он был наполовину палестинцем и имел связи с моджахедами. Когда я впервые встретил его, он вполне мог работать на Саддама в Кувейте как двойной агент, а потом помогать в создании новых террористических организаций в Афганистане и Боснии…

Нет, это уже слишком. Я не имел никаких доказательств. Только подозрения. Мы в равной степени участвовали в разработке плана. По крайней мере поначалу.

— Бреешься с закрытыми глазами? — Шанталь подошла ко мне сзади. Я вздрогнул, когда она положила мне руку на плечо, и порезал бритвой губу. Неожиданно я почувствовал приступ ненависти к ней из-за этого, а также из-за всех этих теорий и предположений. Я не мог признаться ей в своих чувствах. Не мог рассказать о том, что случилось. Я никому не мог об этом рассказать.

— Мне пора, — сказал я, умываясь.

— Встретимся на работе?

— Да.

— Потом расскажешь, как там дела.

* * *

Днем ранее Джордж Каррутерс повел меня обедать в свой клуб. Было уже поздно, и нас обслуживали последними, поэтому больше часа мы ждали заказ и пили: он — мартини, а я — холодный чай. Он говорил то медленно, то напряженно, иногда с неподдельным интересом, но в основном — спокойно, не позволяя мне вставить ни слова. Когда мы приступили к обеду, мой мочевой пузырь переполнился. А он все говорил без умолку, пока мы делали заказ и обедали. Рассказывал о политике в Европе и на Ближнем Востоке, о своих друзьях, о людях из Управления, которые предали его, и о тех, кто оставался ему верен; делился маленькими историями и забавными случаями об эксцентричных немецких принцессах, о саудовских королях, пристрастившихся к выпивке, и о двуличных хорватских нацистах.

Он до сих пор сожалел о событиях почти пятидесятилетней давности, когда он работал на Балканах в Управлении стратегических служб. В конце Второй мировой войны правительство США искало агентов, которые помогли бы им бороться с коммунизмом. В те дни, когда Тито еще сотрудничал со Сталиным, маршал был для всех отличной мишенью. Поэтому американцы привлекали на свою сторону бывших фашистских офицеров, чтобы создать антикоммунистическую сеть, и среди новобранцев попадались ужасные преступники, которые потом не только получили свободу, но и переехали жить в Америку. Им предоставили жилье и дали новые имена — что-то вроде программы защиты свидетелей. Попав в Америку, некоторые хорватские террористы продолжали убивать людей вплоть до семидесятых годов. Никто уже об этом не помнит. «К счастью». Все держалось в секрете, и когда обрывки информации все же стали появляться в прессе, это казалось невероятным, слишком сложным для дальнейших расследований. Кто знал, кем были эти хорваты в 1948 году? И кем стали к 1978-му?

Он не дал мне возможности ему ответить. Даже не сделал паузы. «Конечно, мы всех и допрашивали, и знали, кто они на самом деле. Просто мы неправильно оценили, на что они способны. Все ошибаются. — Он сделал глоток и сразу же продолжил: — Все ошибаются. Но я расскажу тебе один хороший способ, как проверить человека. Короли из рода Гогенштауфенов полностью доверяли ему, — он посмотрел на мою позу, — Ассад до сих пор пользуется им в Сирии. Старая истина гласит: „Ты можешь сказать о характере человека по тому, как долго он может держать в себе воду“».

Я понял намек. Вернувшись, я заметил, что обеденный зал опустел, столы были убраны, но на них по-прежнему лежали белые скатерти. Джордж сидел в одиночестве за нашим столом, повернувшись спиной к залу, покуривая трубку. Мне показалось, что он сильно отличался от обычных людей.

— Мы говорили о хорватах в Америке, — напомнил я.

— Правда? Ах да. Продолжим в другой раз. Нам нужно вернуться в офис. Я уже оплатил счет.

Каррутерс не только посеял во мне ужасные сомнения. Мне казалось, что он сделал это намеренно. Ему нельзя доверять. Он играл со своими знакомыми в игры, которые использовал во время работы в Управлении, только теперь делал это для развлечения. Что он себе возомнил? Что мой отец — хорватский преступник, которого американская армия переселила в США? Но мой отец был мусульманином, так что это представлялось маловероятным. Я говорил ему, что мои предки из Загреба, возможно, поэтому он так и решил. Каррутерс изучал меня, пытался подобраться поближе.

К вечеру число вопросов только возросло. Что я узнал о моем отце и моей семье в Дрваре и Льежска Жупица? Ничего. Никто даже не слышал о них. Но если он не был мусульманином, зачем же тогда Коран? Я не знал этого и не мог ни у кого узнать. Возможно, даже Джордж не смог бы мне этого объяснить. Но я не хотел упускать эту возможность. Я решил попробовать узнать у него больше.

Утром я застал его сидящим в своем кабинете, в окружении книг, поднимавшихся большими, готовыми в любой момент рухнуть кипами, по обе стороны от его стула. Мы немного поговорили. Я даже не могу вспомнить, о чем именно. Наконец я задал вопрос, который интересовал меня больше всего.

— Правительство США давало убежище мусульманам?

— О да. Боюсь, что так. Думаю, теперь все они мертвы, или почти все. Они были самыми худшими.

— Что вы имеете в виду?

— Что я имею в виду, Курт? Дивизию СС «Ханджар». Она весьма известна. Точнее, печально известна. Ты наверняка изучал историю своей страны. Эта дивизия целиком состояла из мусульманских отрядов.

— Мусульманские нацисты?

— А почему бы и нет? Но мне кажется, им не особенно доверяли. И чтобы доказать свою верность, они действовали с особой жестокостью. А это о чем-то да говорит. Их ужасающее поведение приводило в смятение даже немцев и итальянцев. Сотни тысяч людей, в основном сербов, но также евреев и цыган, были уничтожены, и «Ханджар» возглавлял эту резню. Они убивали и калечили людей, сбрасывали со скал их детей. Страна превратилась в сплошное кровавое месиво, как и сейчас. Думаю, после войны мы взяли некоторых из них.

— Вы помните фамилии?

— Твоей там не было, если ты об этом.

— Нет, нет. Меня не это беспокоит. Я просто хотел сказать… — Я не знал, что ответить. На улице возникла большая пробка. Шум машин меня раздражал. — Я хотел сказать, что они не могли быть по-настоящему верующими мусульманами.

— Почему? Насколько я помню, даже муфтий в Иерусалиме оказался как-то замешан в этом. Но, возможно, речь шла скорее о политике, чем о религии. Думаю, они заглядывали в Коран лишь для того, чтобы использовать его как шифровальную книгу.

Вой сирен на улице усиливался, прорываясь сквозь закрытые окна и стопки книг в кабинете Джорджа, сея панику. Джордж встал и посмотрел в окно.

— Какая большая пробка, — заметил он.

В офис заглянула секретарша.

— Кто-то устроил взрыв во Всемирном торговом центре, — сообщила она.

Я не мог сдвинуться с места. Кровь отлила от головы и рук, лицо и руки стали покалывать.

— Сколько людей пострадало? — спросил Джордж.

— Много. Но пока точно неизвестно. Это ужасно. Просто ужасно!

Джордж, не обращая на меня ни малейшего внимания, включил радио и стал искать свою любимую радиостанцию.

— Простите, — сказал я. — Мне нужно сделать несколько звонков и узнать, как дела у моих друзей, которые там работают.

Я спустился по лестнице, вышел на Парк-авеню и завернул за угол. Здесь меня ждал лимузин с тонированными стеклами. Я сел на переднее сиденье. Рашид был за рулем.

— Мы принесли огонь. — Я никогда не видел Рашида таким возбужденным и счастливым. — Теперь очередь за наводнением и чумой.

Слова застряли у меня в горле, и я боялся, что себя выдам. Меня постоянно предавали. Я хотел все обдумать, о многом расспросить Рашида, но в голову ничего не приходило.

— Завтра я уезжаю, — сообщил он.

— Уезжаешь? Из страны?

— Я уезжаю.

— Я… ты никогда не говорил мне… Торговый центр.

— Я держал эту операцию в секрете. Как и нашу.

— Нашу, — повторил я.

— Нашу, — улыбнулся он.

— Что теперь?

— Пока без изменений. Азиз сказал, что все готово. Остается ждать. А когда придет время, — действовать. Ничто не в силах помешать замыслам Аллаха. — Он пожал мне руку и некоторое время подержал ее. Наверное, почувствовал, какая она холодная. — Маасалама, — сказал он.

Я вышел из машины, едва не споткнувшись о бордюр. У меня хватило ума не провожать глазами его автомобиль, медленно пробиравшийся через пробку. Я вернулся в Совет.

— Боже, Курт. О Господи! — воскликнула Шанталь, когда я встретил ее на лестнице. — Ты знаешь, какой сегодня день?

— Какой?

— Ровно два года назад армия Саддама Хусейна была разгромлена в Кувейте! Два года назад. По-твоему, это ничего не значит?

Часть 5

Господин миров

Пусть лучше впаду в руки Господа, ибо весьма велико милосердие Его, только бы не впасть мне в руки человеческие.

Первая книга Паралипоменон 21:13

Библия. Ветхий Завет

Попаду я в ад, спросит меня черт:

— Чем ты жил, солдат? Чем платил за счет?

Я ему тотчас дам простой ответ:

— Тем, что отправлял души на тот свет.

Строевая речевка воздушно-десантных рейнджеров США

Глава 26

До Судного дня оставался один день.

В предрассветной мгле я стоял посреди парка, обратившись лицом к юго-востоку, и готовился к молитве. Мои лицо и затылок были влажными после омовения, а воздух — холоден и свеж. Ветви деревьев, еще неделю назад голые, как скелеты, стали постепенно оживать, и лес наполнился запахом зелени. Смутные очертания небоскребов поднимались над верхушками деревьев, как огромный частокол. «Господи, как же прекрасна жизнь», — подумал я. «Во имя Аллаха, — я стал читать про себя молитву, — Милостивого и Милосердного. — Слова наполняли меня особой радостью, которая заставила улыбнуться. — Хвала Аллаху Господину миров; Милостивому и Милосердному; Царю в День Суда». Я еще раз повторил эти строки, чтобы успокоиться, а затем снова прочитал молитву.

В тот день, пробегая после молитвы в утреннем тумане, я чувствовал себя как человек, долгое время просидевший в заточении и наконец-то вырвавшийся на свободу. Всю свою жизнь я хотел испытать подобное чувство. Казалось безумием, что это произошло именно так. Тем февральским днем все, что я считал родным, оказалось разрушено, втоптано в землю, уничтожено. Как будто мои родители заново умерли для меня, а вместе с ними и я. Я оплакивал их с особой горечью в сердце. В следующие два дня я был настолько подавлен, что до сих пор удивляюсь, почему Шанталь не выгнала меня из квартиры. Но она не сделала этого. Она выслушивала меня. И в те редкие моменты, когда ко мне возвращалась способность мыслить, меня удивляло ее поведение. Она не давала мне советов. Не осуждала. Просто слушала. Как будто я оказался на дне океана, смотрю наверх, туда, где тонкая серебряная пленка воды соприкасается с воздухом, и знаю, что никогда не доберусь до нее. Но однажды тебе удается пробраться к солнцу и воздуху. И я это сделал.

Но, несмотря на скорбь, я сказал ей далеко не все. Я рассказывал Шанталь о моих отце и матери, о том, как я открыл для себя ислам. Я думал, что она придет в ужас, но ошибся. Я рассказал о кузине моей матери — монашке — и о пустой деревне моего отца, если это была его деревня. Шанталь могла задать много вопросов, например, почему я не рассказал ей обо всем раньше, но не стала. Как будто она уже все знала или догадывалась, хотя и не признавалась в этом. И наконец, я рассказал ей о том, что узнал от Джорджа о «Ханджар». На мгновение в ее взгляде промелькнуло отвращение, и я отстранился от нее. Я видел, что она пытается взять себя в руки. «Ты не знаешь, было ли это на самом деле, — успокоила она меня. — А если и было, то вы с отцом — разные люди». Не думаю, что она верила в то, что говорила. Да и я не верил. Но в тот момент мне просто необходимо было услышать именно эти слова, и после этого мое доверие к Шанталь только возросло. Но я ничего не рассказал ей о Рашиде. Ничего.

Я должен был сам уладить свои проблемы с Рашидом, который обманывал меня, использовал, а потом подставил, как никто в моей жизни. Я обязательно найду его. И когда бы это ни случилось, будет лучше, если Шанталь ничего не узнает.

Я хотел рассказать ей о том, что узнал про Ирак и Саддама, о том, как она права. Я не сомневался, что Рашид работал на Саддама и втянул в это меня, хотя я ни о чем не догадывался. Я даже чувствовал себя виноватым перед ней из-за того, что скрывал это. Но все же я ей не признался. Как не сказал ничего о Мече Ангела. И о Судном дне. Я собирался разобраться во всем сам.

Я бежал на юг по Ист-драйв, оставляя позади музей «Метрополитен». Отсюда я мог взглянуть на окна Шанталь. Было около четверти седьмого, но в ее комнате горел свет. Обычно она не вставала так рано. Наверное, я разбудил ее, когда уходил. Я вышел из парка около Семьдесят второй улицы и направился к Третьей авеню. Ровно в шесть пятнадцать я стоял на углу около бубличной.

Я отдал Азизу огнетушитель три дня назад. У него оставалось достаточно времени, чтобы заправить его. Вся процедура занимала несколько минут. Согласно нашему плану, я ждал его с минуты на минуту, неся огнетушитель в рюкзаке, который я ему принес. Он войдет в магазин, я последую за ним. Я буду его первым клиентом и выйду из лавки с рюкзаком и пакетом бубликов. Я не сообщал Азизу, как собираюсь доставить огнетушитель в Мэдисон-гарден, а также другие детали операции. Считал, что ему не нужно об этом знать. На самом деле у меня больше не имелось планов относительно Мэдисон-гарден. Я лишь хотел заполучить вирус. Потом Азиз должен был умереть.

Обычно он открывал магазин ровно в шесть двадцать. Но сегодня задержался. С каждой минутой ожидание становилось все невыносимее. Я чувствовал себя как полицейский, попавший в компанию воров. Пять минут — слишком большой срок, чтобы шататься без дела по Манхэттену, если только ты не ночуешь на улице. Через десять минут у тебя могут возникнуть неприятности. Я осмотрелся по сторонам. Газетный киоск открыт. Как и небольшой магазинчик рядом с ним. Пакистанцы и корейцы встают рано или вообще не закрываются ночью. Я не хотел, чтобы они или их камеры наблюдения запомнили меня, поэтому старался их избегать. Мимо промчался высокий бегун, одетый в костюм из черной лайкры, подчеркивающий каждый мускул его натренированного тела, в лыжной шапочке и темных очках. Я подумал, что он хочет привлечь внимание к своим мускулам, а не к лицу. Он бежал еще некоторое время по Третьей авеню, затем свернул на Семьдесят вторую улицу и исчез. Азиз так и не появился.

Я тоже побежал, так как не мог больше стоять. Может, я что-то перепутал. В такие минуты начинаешь прокручивать в голове все детали, пытаешься найти выход. Интуиция подсказывает идти в одно место, но умом ты понимаешь, что нужно направиться совсем в другую сторону. Возможно, Азиз ждал меня в колледже Льюиса.

Когда я завернул за угол, на улице по-прежнему было темно и горевшие вдалеке красно-синие огни полицейских машин наполняли сумрак тревожным светом. Я побежал по направлению к ним. Около здания биологического факультета стояли машины полиции и «скорой помощи». Позади меня послышался рев сирен, и появились новые машины, не привычные бело-синие полицейские автомобили, а зеленые армейские фургоны. Несмотря на ранний час, перед зданием собралась небольшая толпа, двое полицейских оттесняли людей от огороженной желтой лентой территории. Из фургона выходили солдаты. Они пока не натянули противогазы, но уже были одеты в специальные защитные костюмы МОПП-4.

— Что случилось? — поинтересовался я у женщины-полицейского, которая пыталась сдержать толпу. Она только покачала головой.

«Началось», — подумал я. Они знают, что там произошел какой-то несчастный случай. Возможно, мне стоило уйти. Поскорее убраться отсюда. Из Нью-Йорка. Но сначала я должен выяснить, что случилось.

Приехали телевизионщики. Их белые прожекторы освещали вход в биологический корпус, полицию вокруг него и входящих в здание солдат. Оставалось только ждать и наблюдать за происходящим. Люди вокруг стали перешептываться. «Отравляющий газ», — послышалось в толпе. Им не понравилось появление военных в масках.

— Это биологический факультет, — прокомментировала стоявшая рядом молодая женщина с набитой книгами сумкой через плечо.

— И что? — спросил парень рядом с ней.

— Здесь проводят генетические исследования.

Я почувствовал, как людей, слышавших эти слова, охватил трепет.

— Что случилось? — крикнул кто-то полицейским.

— Все под контролем, — ответила женщина-полицейский напротив нас.

— К черту! — заорал маленький мужчина в дорогом костюме вроде тех, что я видел в кофейне «Мэйфер». Его лицо покраснело и перекосилось от гнева. — Скажите нам правду!

Толпа быстро росла, люди рассказывали друг другу о солдатах в противогазах, атмосфера ужаса сгустилась над толпой только от одних разговоров о том, что здесь могло произойти. Женщина средних лет с ребенком в «кенгуру» не могла решить, остаться ей или уйти. Она закрыла голову ребенка руками, как будто хотела защитить его от неизвестной опасности, таившейся в безликом здании.

— Послушайте! — обратился капитан полиции с всклокоченными волосами и аккуратно подстриженными усами к представителям прессы неподалеку от нас. — Вы видели, как в здание заходят представители Национальной гвардии, и должны сделать правильные выводы. Сейчас я быстро введу вас в курс дела. Договорились? — Камеры и микрофоны сгрудились над ним, как игроки на футбольном поле, освещая все горячим белым светом. Мы больше не видели лицо капитана, но слышали его голос достаточно хорошо. — В лаборатории биологического факультета убит человек.

— Как? — выкрикнул один из репортеров.

— Дайте мне закончить. Человек убит в лаборатории биологического факультета, пострадало кое-какое оборудование.

— Это газ? Он ядовитый? Как произошло убийство, Карл?

— Это определит следствие. Могу лишь сказать, что ему перерезали горло.

— Множественные рваные раны?

— Нет, только горло.

— Скажите, Карл, зачем же тогда Национальная гвардия?

— Мы должны убедиться, что в лаборатории нет опасных веществ. Это обычная процедура в подобных случаях.

«Карл, — подумал я, — ты еще никогда не имел дело с подобными случаями».

Двери здания открылись, и появилась каталка с телом, завернутым в полиэтиленовый пакет. Толпа развернулась и устремилась к трупу и машине «скорой помощи», столпившись вокруг другого ограждения. Несколько репортеров без камер остались в стороне и опрашивали офицера по связям с общественностью. Когда двери «скорой помощи» закрылись, камеры развернулись и корреспонденты стали вести репортаж с места событий. Я старался держаться к ним как можно ближе, чтобы услышать, о чем они говорят, избегая при этом объективов камер.

— Да, Джонатан, — сказала репортер, хорошенькая женщина восточной внешности, закрепляя что-то на ухе. — Мы находимся около колледжа Льюиса, где сегодня утром в научной лаборатории было обнаружено мертвое тело. Согласно полицейским отчетам, это убийство, возможно, ограбление. — Она прислушалась к голосу, звучавшему у нее в наушниках. — Да, верно, прибыла группа солдат из Национальной гвардии, они вошли в здание в противогазах, но, согласно отчетам полиции, это всего лишь мера предосторожности. Возможно, в лаборатории содержится небольшое количество — они подчеркивают слово «небольшое» — опасных веществ. — Она снова прислушалась и посмотрела в свой блокнот. — Нет, мы не обладаем подобной информацией. Но жертва опознана. Это Хелми Азиз, двадцати девяти лет, аспирант колледжа Льюиса. — Она снова прислушалась. — Спасибо, Джонатан, — сказала она.

Возможно, вирус уже на свободе. Или какой-нибудь ничего не подозревающий человек его случайно выпустил. А может, вирус забрал убийца Азиза? Здание оцеплено. У меня не было никакой возможности проверить мои предположения. Я не знал, с чего начать. Азиз, мой единственный связной, теперь мертв. Только Рашид знал обо всем, но я не имел представления, где он сейчас находится. Вернулся в Боснию? Или он в Афганистане? Или в Ираке? Черт с ним, подумал я. Черт с ним, раз он посвятил в свой секрет стольких людей и так многое скрыл от меня.

Улица полнилась огнями, вспышками фотокамер; толпа из полицейских, репортеров и зевак не собиралась расходиться, и я ничего не мог сделать. Оставалось только вернуться в квартиру.

Я бежал по лестнице, стремясь поскорее добраться до телевизора. Постучал в дверь. Никто не ответил. Я открыл ее. Шанталь не было дома.

Слава Богу, она оставила записку: «Не могу спать, поехала в офис работать над новыми проектами. ХХХОООО. Ш».

Новости о происшествии давались во всех утренних программах, но я не услышал почти ничего нового. Репортеры, полиция, Национальная гвардия — никто из них не понимал, что искать. Заметят ли они колбу с надписью «Не трогать»? Что они сделают с огнетушителем в сумке для книг?

Пару раз я брал трубку, собираясь позвонить в полицию и рассказать в общих чертах о том, что происходит. Но каждый раз, услышав голос дежурного офицера, вешал трубку.

Я собирался вернуться на то место, но решил не спешить. Принял душ. Побрился. Надел белую рубашку, костюм и черные кроссовки, которые использовал как выходную обувь. Если я буду выглядеть как федеральный агент, мне это только пойдет на пользу. К тому же в этой обуви я смогу бежать.

Я начал спокойно спускаться по лестнице. Затем что-то тяжелое ударило меня сзади по голове. Колени подогнулись, и я полетел вниз. Все закружилось перед глазами, но на мгновение мне показалось, что я заметил фигуру в черном. Потом потерял сознание.

Затем я услышал голос управляющего Кантровича, воскликнувшего:

— Боже всемогущий! Что же это такое! В следующий раз пользуйтесь лифтом!

— Что случилось?

— Думаю, вы упали.

— Вы видели, кто это?

— На лестнице никого, кроме вас, не было, — возразил он.

— Мне нужно идти. — Я поднялся на ноги, но почувствовал головокружение.

— Смотрите, что вы натворили! — воскликнул он.

Кровь испачкала пол и мою рубашку. Я потрогал затылок. Он болел не очень сильно, но ладонь стала красной от крови.

Управляющий хотел вызвать «скорую», но я отказался и вернулся в квартиру. На меня началась охота. И охотник выдал себя. Он притаился где-то поблизости и ждал меня. Кажется, я знал, кто это. Бегун в черном лайкровом костюме. Но это лишь предположение. Однако кем бы он ни был, где бы ни находился, я должен найти его первым.

Я опустил голову под струю воды, чтобы смыть кровь. Пришлось израсходовать полролика бумажных полотенец, прежде чем кровь остановилась. Рубашка испачкана. Маленькая кухня и ванная стали похожи на приемную в отделении «Скорой помощи». Шанталь это не понравится. Я уже собирался переодеться, когда зазвонил телефон. Я подумал, что это Шанталь.

Но звонила Селма, которая, судя по голосу, пребывала в отчаянии. Сказала, что Дэйв ввязался во что-то ужасное, но она не знает, во что именно. Он улетел в Атланту с Дюком Болайдом, чтобы посмотреть решающий матч между «Ястребами» и «Чикагскими быками». Я с трудом представлял себе, как все это связано. Она говорила невнятно и призналась, что звонит из больницы. Дэйв сильно избил ее на этот раз.

— Что может быть опасного в поездке на баскетбольный матч? — удивился я.

Селма сказала, что это лишь отговорки, она в этом уверена. Дэйв лгал ей по поводу поездки на игру. Здесь крылось что-то еще. Постоянные намеки, улыбки. И эти телефонные звонки Дэйва в Нью-Джерси. Ему тоже кто-то звонил. Мужчина с иностранным акцентом. Возможно, мексиканец.

— Прости, Селма, но у меня нет на это времени.

— Курт, ты должен мне помочь.

— Не знаю, что я могу с этим поделать, Селма. Мне нужно…

— Только ты способен помочь. Ты — единственный, кто у меня остался. Не оставляй меня. Я не хочу умереть в одиночестве.

— Успокойся, Селма. С тобой ничего не случится. Может, мне стоит поговорить с парнем, который названивал Дэйву. Что скажешь? Ты сможешь найти его номер?

— Курт, я не знаю! Я…

— Давай поговорим об этом вечером. Хорошо?

— Нет. Подожди. — И она повесила трубку.

Я пытался перезвонить, но мне понадобилось время, чтобы найти телефон больницы в Уэстфилде, а потом линия была занята. Несколько минут спустя Селма перезвонила мне. Она записала номер телефона в Нью-Джерси несколько месяцев назад: 329-3868. Я позвонил по нему. Меня не соединили. Я ничего не мог поделать. Снова позвонил Селме.

— Курт, мне так страшно, — пожаловалась она.

— Не бойся. Все хорошо. Я позвоню тебе вечером. Обещаю, — сказал я и снова вышел на улицу.

Толпа пешеходов заполнила парк и Лексингтон-авеню. Люди шли, размышляя о годовом балансе, который им предстояло сдать, о повышении по службе или о том, какой их босс сукин сын. Они направлялись на работу. А я — на войну. Все эти люди напоминали лес, сквозь который я ничего не видел, в котором прятался мой враг.

Стараясь не привлекать к себе внимания, я шел к колледжу Льюиса. Если он не нападет на меня по дороге, то это может случиться там, где я приготовлюсь к встрече с ним. Я старался ни о чем не думать и настроился реагировать на любую неожиданность. Но из головы не выходил телефонный номер, и я стал повторять его про себя. Три два девять, тридцать восемь, шестьдесят восемь. Цифры показались мне знакомыми, но я не мог понять откуда.

«Три два девять, тридцать восемь, шестьдесят восемь, — повторил я вслух. — Боже всемогущий!» Я вытащил из кармана бумажник и достал оттуда маленький листок бумаги с арабскими буквами: «Алиф Лам Мим. Сад. Нун».

Я повернул в сторону Мэдисон-гарден и зашел в книжный магазин. «У вас есть Коран?» — спросил я у продавца, указывая на стенд позади него. Этого не может быть. Такого просто не могло случиться. Память сыграла со мной дурную шутку, и я должен убедиться, что не прав. Я быстро пролистывал суры, проверяя начало каждой из них. Буквы «Алиф Лам Мим» начинали третью и двадцать девятую суры. Проклятие. Это был маленький код, который я придумал, прежде чем узнал, что задолго до меня Коран использовали как шифровальную книгу. Я изобрел код, чтобы запомнить номер, по которому редко звонил и не хотел, чтобы кто-нибудь знал о нем. Я нашел суру 38. Она начиналась с таинственной буквы «Сад». Затем суру 68. «Нун». Дэйв звонил Рашиду.

Этого не могло быть! И тем не менее это так. Отрывочные воспоминания, похожие на ночной кошмар, помогли мне сделать такой вывод. То, как Рашид расспрашивал меня о моей семье, и все, что я рассказывал ему, когда мы находились в Боснии. Он знал об убеждениях Дэйва. Расовая чистота. Христианское самосознание. Правительство, оккупированное сионистами. Помню, Рашид обратил на это особое внимание. «ПОС». Он повторял это снова и снова и даже засмеялся. «В этом есть доля правды», — сказал он. «Нет, раз в это верит Дэйв», — ответил я.

Рашид знал о письмах Селмы, о вырезках про взрывы, которые она мне присылала. «По-твоему, Селма думает, что он к этому причастен?» — поинтересовался Рашид. «Дэйв не сможет зажечь и бикфордов шнур», — возразил я. Рашид мог узнать о Дэйве все, что ему нужно, включая адрес. Возможно, он знал о нем больше, намного больше, чем я.

«Как дела в еврейском городе Нью-Йорке?» Во время нашей последней беседы Дэйв говорил странным тоном, как будто мы обменивались шутками. Черт! Меня передернуло от этой мысли, как от зловония в воздухе. Он думал, что мы занимаемся одним делом, участвуем в едином заговоре. Но не был уверен. Да, он не был уверен во мне. И теперь меня потребовалось устранить со сцены.

Но Дэйв, этот расистский сукин сын, как он мог сотрудничать с Рашидом, похожим на одного из тех смуглых «песчаных ниггеров», которых он ненавидел? «Еврейский город Нью-Йорк». О Боже. Теперь я услышал голос Рашида, как он рассказывает Дэйву о евреях, о несправедливости, о зловещих заговорах в правительстве и о тайных союзах! Он играл с Дэйвом, как играл и со мной. Только в случае со мной Рашид применял другую тактику. Ну конечно! Дэйв такой глупый и простодушный. Рашид с самого начала задел его за живое. Правительство, оккупированное сионистами. «Великий сатана». И все в том же духе. «Какая чертовски удачная партия, — произнес я. — И я помог вам ее организовать». Этот великолепный план, который придумали мы с Рашидом, теперь, когда к нему прикоснулся Дэйв, показался мне полной дешевкой.

— Вы будете платить за книгу? — спросил продавец, когда я машинально направился к выходу из магазина, сжимая в руке Коран.

— Извините. — Я положил книгу на место.

Я по-прежнему не знал, кто следит за мной и где сейчас находится. По Мэдисон-гарден проезжало пустое такси. Я сел в него. Водитель в тюрбане повернулся ко мне.

— Салам алейкум, — поздоровался он.

— В аэропорт Ла-Гуардиа, — распорядился я.

Глава 27

Центр «Омни» в Атланте — огромное здание, оба корпуса которого располагаются друг против друга. В одном — отель «Омни» причудливого розово-фиолетового цвета с улыбчивым персоналом у входа. В другом — офисы Си-эн-эн. А в самой середине находится большой ресторанный дворик. Такие заведения можно встретить в любом крупном супермаркете Америки. В Центре «Омни» был «Тако-Белл» и местечко под названием «Парни и девчонки». Кажется, я еще не бывал в таких забегаловках. Но здесь так же потрескивал лед в стаканчиках с колой и пахло горячим маслом, как в любом американском кафе. Единственное отличие заключалось в том, что потолок располагался на высоте пятнадцатого этажа.

Это место вызывало во мне чувство тревоги. Слишком большая территория. Флагов на балконах больше, чем в здании ООН. Стены украшали афиши старых фильмов. Витрины офисов и магазинов сделаны из одинакового зеркального стекла. Я ожидал увидеть здесь толпу народа. Но людей оказалось не так уж и много. На почте — ни одного сотрудника, только автоматы. В полицейском участке тоже никого. По этажу ходили несколько охранников. Но они болтали друг с другом и явно слонялись без дела. Обращаться к ним бессмысленно. Я должен был найти того, кто отдает приказы.

У подножия эскалатора на первом этаже, напротив почтового отделения и полицейского участка, стояли телефоны-автоматы. Если я смогу дозвониться до Гриффина, возможно, ему удастся что-нибудь предпринять. Но, похоже, все против меня. Пришлось сделать четыре звонка и потратить кучу монет, прежде чем я дозвонился до Вашингтона и узнал номер Белого дома. Потом оператор сказала, что я должен позвонить еще по одному номеру в службу охраны министерства финансов. Я снова звонил. Ждал, пока меня соединят. Старался говорить спокойным и уверенным голосом, но каждый щелчок на линии, каждая секунда ожидания переполняли меня отчаянием. Не знаю, почему его не могли найти так долго. Возможно, он просто не хотел подходить к телефону. Сколько раз в жизни мне приходилось ждать? Обычно ты не задумываешься о подобных вещах. Но теперь мне казалось, что я заблудился в лабиринте безмолвия.

— Гриффин, — услышал я его голос.

Теперь наступила его очередь вслушиваться в молчание. Я не сумел ничего сказать ему. Я понял, что ему нельзя доверять. Он сам слишком многое скрывает. Нельзя рассказать ему все и быть уверенным, что после этого он оставит меня в покое. А если я расскажу ему не все, а только часть правды, то не смогу убедить его в том, что заговор настоящий, что он представляет реальную угрозу и что это истинный билет в ад для сотен тысяч людей и их детей.

— Гриффин слушает. Кто это?

Простота замысла делала его чрезвычайно трудным для объяснения. Он был таким заурядным, таким легким и вместе с тем таким масштабным, что в это почти невозможно поверить. Я пытался подыскать нужные слова, чтобы объяснить все Гриффину, но мне по-прежнему не удалось заставить себя говорить. Ужас того, что мы собирались сделать или уже сделали, парализовал меня. Возможно, все это время я отказывался в это верить. Или находился во власти заблуждений. Но это происходило. Со мной.

— Если вы слышите меня, перезвоните, связь оборвалась.

Я понимал, что совершаю убийство, и чувствовал запах смерти вокруг. Люди не видели и не ощущали ее, но я-то знал, что происходит на самом деле, и чувствовал, как смерть ложится тяжелым грузом мне на плечи, погребает под своей тяжестью, душит изуродованными телами, топит в холодной густой крови.

У меня не оставалось времени кого-то убеждать. Я даже не знал, где нужно начать поиски, чтобы попытаться предотвратить катастрофу. Я смотрел на красный, синий и зеленый неон, свет прожекторов, солнца, на отражения на полированном полу балконов, эскалаторов и атриумов, на стеклянные лифты, которые поднимались и опускались с полоской света вокруг кабин. Здесь нельзя полагаться на свет или на темноту, чтобы разобраться в происходящем. Иногда даже трудно определить, день сейчас или ночь. Я потерял ощущение времени. Зрение играло со мной злую шутку. Так же, как и слух. Я прислушивался к каждому звуку, даже к тем, на которые мы обычно не обращаем внимания. И за всем этим гудением кондиционеров, звоном посуды, низким непрерывным гулом двигателей эскалаторов, шумом автомобилей на улице, обрывками разговоров о бизнесе, спорте и о чем-то еще — за всем этим я услышал резкие выкрики гида, проводившего на студии Си-эн-эн экскурсию, начинавшуюся около металлоискателей. «О, здесь отличная охрана, — раздался гнусавый женский голос. — Почти как в Форте-Нокс». Туристы стали подниматься по длинному эскалатору, который заканчивался посередине здания под тремя манекенами астронавтов, покачивающихся в воздухе, как в фантастическом фильме. За ними, напротив огромного окна, висел гигантский, как спортивная площадка, американский флаг. Солнечные лучи просвечивали сквозь него, и белые полоски горели огненно-оранжевым светом.

«В целях экономии энергии здесь установлены специальные датчики, реагирующие на движение, которые включают и выключают свет автоматически», — услышал я объяснения еще одного гида. Когда люди выходят из офисов, свет выключается. Но пока они работают там, свет остается включенным. Я осмотрел с дюжины окон с зеркальными стеклами, маленькими, как клетки в террариуме. Сидя в кафе, можно было сказать, кто сейчас работает, а кто нет, достаточно взглянуть, в каком кабинете горит свет. В стеклянных кубах сидели, как правило, мужчины: белые рубашки, галстуки в полоску. Они разбирали бумаги или смотрели телевизор. В одном из офисов на третьем этаже свет горел, но на диване различался силуэт человека, склонившего голову на грудь. Он не шевелился. Я решил, что он скорее всего спит.

Хотелось поговорить с Шанталь. Возможно, ей удастся помочь мне. Я сходил с ума из-за того, что не мог связаться с ней. Я должен был рассказать ей о том, что происходит. Я переживал за нее. Вернувшись к таксофонам около эскалатора, я позвонил в Совет. «Мисс Зильберман не было весь день», — ответила секретарь. Это удивило меня. Я не мог себе представить причину, по которой Шанталь не пошла бы на работу. Позвонил ей домой. Телефон прозвонил три, четыре раза. Скоро должен был включиться автоответчик.

Вдруг в ста ярдах от себя я увидел Рашида, который заходил в здание Си-эн-эн. Я не шелохнулся. В трубке послышался голос: «Меня нет дома, но если вы оставите ваш номер телефона и сообщите ваше имя…» Автоответчик пискнул. Я ничего не сказал. Рашид шел с улицы. Я не мог рассмотреть его лицо, но узнал его по походке — уверенной и стремительной. Он держал руки в карманах куртки, но шел прямо, как солдат, даже не оглядываясь по сторонам. Казалось, его не волнует происходящее вокруг. Я спрятался в тени эскалатора, и он меня не заметил. Рашид быстро повернул направо и двинулся к высокой спиральной лестнице, ведущей в фойе отеля «Омни». Я смотрел, как он прошел первый пролет, затем — второй, и последовал за ним.

Я бежал, перепрыгивая через две ступени, и настиг его на повороте. Услышав мои шаги, он обернулся, одновременно отведя руку за спину. Но я ударил его плечом в грудь и прижал к стене. Я был на четыре дюйма выше и на тридцать фунтов тяжелее Рашида, но безоружный, хотя это не имело значения. Прежде чем он успел перевести дух, я скрутил его, схватил за правую руку и вывернул назад так быстро, что он разжал ладонь. Пистолет упал, и я потянулся за ним. Необдуманный поступок. Он вывернулся и бросился бежать. Я подобрал пистолет, сунул его за пояс и побежал за ним, но Рашид уже скрылся из виду.

Проклятие!

Покрытая ковром лестница заканчивалась внутренним двориком около ресторана под названием «Американское кафе». В нескольких ярдах от него стоял высокий лысый мужчина с меню. Он пристально посмотрел на меня.

«Охрана», — уверенно сказал я. Потом указал в сторону лифтов и спросил, не побежал ли туда мужчина. Сотрудник кафе покачал головой и кивнул направо в сторону небольшого коридора. Я жестом поблагодарил его. «Удачи», — пожелал мне он.

Под красной табличкой с надписью «Посторонним вход воспрещен» находилась дверь. Я вошел в нее и услышал, как она захлопнулась за мной. Бетонные лестницы вели вверх и вниз. Кругом было тихо. Если Рашид и прятался на лестнице, то стоял не шелохнувшись. Стараясь двигаться как можно тише, я стал спускаться вниз. Там был только один пролет. Дверь внизу оказалась запертой. Никого. Единственный путь — наверх.

Один пролет. Затем — другой. Третий. Каждая дверь в конце коридора заперта. Если его здесь не окажется, значит, я его потерял. А это очень плохо. Я остановился. Прислушался. Сверху доносился низкий гул и рокот. На каждом повороте лестницы я ждал, что на меня набросится Рашид. Этаж за этажом, одна запертая дверь за другой, я поднимался наверх. По-прежнему никаких звуков, которые выдали бы присутствие Рашида.

Лестница закончилась на четырнадцатом этаже. Дверь заперта так же плотно, как и остальные. На верхних ступенях валялись сигаретные окурки. Люди выцарапывали надписи на бетоне: «Бо + Мисси», «Anthrax круче всех!»

Тонкая решетка преграждала путь к системе теплоснабжения в здании. Но в двух футах над моей головой располагался еще один люк, ведущий на вершину центра. Сквозь стеклянную крышу я видел темнеющее небо и стальные брусья наверху. Единственный путь отсюда. Люк узкий, но окружавшие его провода сдвинуты в сторону.

Нужно действовать как можно быстрее и надеяться, что Рашид не поджидает меня наверху. Я стал протискиваться в люк, но не мог пролезть в него сразу. Пришлось сначала просунуть руки, затем — голову. Ноги болтались над лестницей.

Рашид находился в двадцати футах надо мной, на узком карнизе под световыми люками, которые располагались под небольшим наклоном вдоль стальных балок над пустым атриумом. Внизу, через четырнадцать этажей под нами, — «Американское кафе». Рашид стоял, откинувшись назад, и балансировал над пропастью, держась руками за балки. Потом он пошел легко, быстро и ловко, как будто делал это не в первый раз. Еще несколько футов, и он достигнет помоста, который использовали мойщики окон, когда чистили крышу центра. Тогда он сможет идти спокойно. Заметив меня, Рашид остановился. Он прошел уже примерно треть пути. Мои плечи протиснулись в люк. Я стал подтягиваться наверх, опираясь на правую руку и локоть, но застрял, стал корчиться и извиваться, а моя левая рука оказалась прижатой к телу.

Рашид наклонился над бездной, повернулся ко мне и помахал рукой, смеясь.

— Слишком поздно, — сказал он.

Когда я стал подтягиваться на левом локте, пистолет выскользнул у меня из-за пояса, упал на лестницу и полетел вниз, стуча по бетонным ступеням и стальным перилам. Растяпа!

Рашид снова двинулся вперед, перебираясь с одной балки на другую, как скалолаз. Его ноги в кроссовках упирались в бетонные уступы скорее для баланса, чем для опоры. Я обхватил балки своими большими ладонями. Но в стекле против моего лица я видел отражение пропасти внизу, и мои ноги стали деревенеть. Я не мог не думать о высоте. Не мог смотреть вниз. Передо мной находилось еще пять балок. Закрыв глаза, я тянулся к каждой из них, хватал ее и пробирался дальше, ориентируясь почти на ощупь. Но в тот момент, когда я собирался спрыгнуть с уступа вниз на помост, я открыл глаза. Тело замерло, и я едва не потерял сознание в прыжке.

Рашид искал, куда бы можно было спрыгнуть или переползти с помоста. Но не нашел ничего подходящего. Расстояние оказалось слишком большим. Он терял время. Повернувшись спиной к отелю, Рашид направился к центру Си-эн-эн. Услышав мои шаги, побежал быстрее. Стараясь отвлечь мое внимание, метнулся было к балкону справа от нас, но заколебался, и я почти нагнал его. Он побежал в конец помоста.

Напротив возвышалось гигантское окно, задрапированное огромным флагом, и три астронавта раскачивались на своих канатах. На конце помоста лежали веревки, которые могли оставить мойщики окон. Возможно, они собирались повесить здесь еще какие-то манекены. Трудно сказать. Мы с Рашидом увидели веревки одновременно. Рашид согнулся, чтобы схватить их, и тут я свалил его с ног. Дважды изо всех сил ударил его кулаком по почкам. Он застонал и скорчился от боли.

— Где вирус?

Падая, он с такой силой ударился лицом о металлический помост и лежащий на нем клубок веревок, что теперь с трудом мог говорить.

— Ты ни…чего не сможешь сделать. — Он пытался отдышаться, и я снова навалился на него.

— Я тебе сейчас мозги вышибу!

Его зубы заскрипели по металлу.

— Божий Ангел придет. Ты ничего не сможешь сделать.

— Ты работаешь на гребаного Саддама! — крикнул я.

— Что? — На секунду он обмяк. — Саддам… черт… он никогда бы до такого не додумался.

— Где вирус?

— Успокойся, дружище. — Он почти улыбался. — Дай мне взглянуть на тебя, Курт.

Держа его, словно быка на родео, я связал ему руки за спиной длинной витой веревкой и позволил повернуться, чтобы он мог видеть меня. Рашид пристально посмотрел мне в глаза.

— Хочешь узнать тайну пирамиды? — спросил он.

— Мне нужен вирус.

— Курт, ты и я, — прошептал он, — мы — одна семья.

— Вирус, мать твою! — заорал я.

— Больше того. Я начинаю, а ты заканчиваешь, — продолжил он, на мгновение закрыл глаза, потом снова открыл и посмотрел на меня. — Ты и я, Курт, — он улыбнулся, — мы с тобой Ангелы.

В эту секунду Рашид вырвался. Наверное, он почувствовал мое колебание и выскользнул из моих рук быстрее, чем змея, побежав к краю помоста, пытаясь ослабить веревку на запястьях. Я хотел ударить его, но промахнулся. Тогда я схватил веревки и потянул их на себя. Рашид споткнулся. Со связанными за спиной руками ему было сложно удержать равновесие. Он оступился и начал падать вниз. Рашид пытался удержаться плечом за край помоста, но разогнался слишком сильно. Как гимнаст, потерявший контроль над своим телом, он сорвался. Веревка раскрутилась, затем натянулась. Я услышал хруст и полупридушенный вскрик.

Рашид висел внизу, футах в двадцати от меня. Веревка по-прежнему крепко стягивала его запястья. Руки были вывернуты из плечевых суставов. Ноги, перехваченные другой петлей, находились немного выше тела. Он напоминал человека в свободном падении, набирающего скорость. Только он больше не шевелился.

Я неподвижно лежал на помосте, наблюдая сквозь решетку за всем, что происходит внизу. В офисах Си-эн-эн все еще работали мужчины и женщины, они собирали новости по всему миру и даже не подходили к окнам. Прямо подо мной, как стадо, тянулась толпа людей; они шли через ресторанный дворик на нижнем этаже, поднимались гуськом по эскалатору и выходили на улицу. Никто не заметил Рашида, кроме одной маленькой девочки. Даже с четырнадцатого этажа я видел ее светлые волосы, розовый рюкзачок и поднятую вверх руку, указывающую на него. Ее отец был в ярко-красной куртке с надписью «Ястребы» на спине и кепке с той же эмблемой. Он надел кепку на кудряшки дочери, посадил ее себе на плечи и тяжело зашагал к выходу. Когда он поднял голову, то увидел лишь четырех астронавтов на фоне огромного американского флага.

Снаружи, за флагом, ярко и безжалостно горели огни электрической афиши. «Ястребы против Быков». Игра должна начаться с минуты на минуту. А над афишей поднималась крыша спортивной арены, украшенная пирамидами.

На помосте осталось достаточно веревок, чтобы я смог добраться до большого эскалатора. Туристы ушли. В северном крыле здания, где я находился, стал выключаться свет — рабочий день в офисах подходил к концу. Я спускался в темноте, стараясь не смотреть на Рашида, потому что не знал, как я поступлю, если он окажется жив.

Когда я проезжал первое зеркальное окно, неожиданно зажегся свет. Я едва не потерял присутствие духа. Замер. Но в комнату никто не вошел. На следующем этаже произошло то же самое. Срабатывали датчики. Я заставлял себя сохранять спокойствие, в любой момент ожидая услышать крики внизу. Но ничего не случилось. Этаж за этажом проезжая мимо окон, я старался держаться на эскалаторе подальше от них, чтобы датчики не засекли меня. Иногда это помогало. Иногда — нет. По-прежнему никаких криков, ни одного выстрела.

На третьем этаже включился свет, и я снова замер. На этот раз в комнате кто-то был. Тот самый человек на диване, которого я видел, когда смотрел на окна из фойе. Теперь при ближайшем рассмотрении я понял, что он не спал. Кожа на его шее, прямо над воротником рубашки, была содрана, лицо застыло в неподвижной гримасе, голубые глаза смотрели в одну точку. Иногда смерть меняет человека до неузнаваемости. Прошло несколько секунд, прежде чем я понял, что из-за стекла на меня смотрело лицо Дэйва.

Глава 28

— Мужик, тебе повезло, — сказал мне спекулянт на парковке. — Тебе досталось лучшее место на стадионе!

Билет обошелся мне в сотню долларов, и, насколько мне было известно, я купил билет в ад. На входе толпа стала пробираться сквозь стеклянные двери, придавив меня с обеих сторон. Я устал, испытывал боль и чувствовал, как меня начинает охватывать настоящий ужас. Почти четырнадцать часов я старался не опоздать, хотя даже не знал, в какое время должно сработать устройство и где оно находилось. Страх бежал по моим венам, заползал под кожу. Если бы я расслабился хотя бы на мгновение, то, боюсь, потерял бы над собой контроль. Наконец я зашел внутрь и направился к первой попавшейся двери, ведущей к трибунам. Здесь тоже собралась толпа. Дети. Повсюду, куда бы я ни бросил взгляд, были дети, подростки, маленькие мальчики и девочки, которые ничего не подозревали. Шум у входа, вспышки огней, запах пота, поп-корна и пива, приветственные возгласы из громкоговорителей сводили меня с ума. Я покрылся испариной и от страха сильно вспотел. Люди толкались вокруг меня в маленьком проходе, ведущем к трибунам. Я даже не мог пошевелить рукой. Мне хотелось побыстрее пройти вперед, растолкать их, очистить пространство.

— Потише, приятель, — сказал мне кто-то. — Успокойся, мы все войдем.

Но у меня не было времени. «Вы все умрете, — подумал я. — Каждый вздох станет убивать вас, а вы этого даже не поймете».

Я протиснулся в большой холл. Неожиданно на меня налетело огромное лицо, словно воплотившее в себе все мои кошмары. Карикатурная внешность. Яркие цвета. Светящийся пластик. Желтый клюв и сердитые глаза. Воздушный шар с эмблемой «Ястребов» парил над толпой, то поднимаясь вверх, то пикируя вниз. Он был радиоуправляемым и перемещался с помощью крошечных пропеллеров. Я застыл от ужаса, когда понял, чем эта штука может оказаться на самом деле и что она способна натворить. Если там находился контейнер с насадкой или еще что-нибудь, способное выпустить облако с вирусом, тогда я опоздал. Я пришел слишком поздно. Как окаменевшее изваяние, я следил за улетающим шаром.

Паника убивает здравый смысл. Тогда я это отчетливо понял. Нельзя тратить время на пустые предположения. Нужно сосредоточиться. Думать. Анализировать факты, которыми я располагал. Возможно, у меня еще есть время остановить эпидемию. Думай. Рашиду или кому-то из его помощников было бы сложно зарядить шар «Ястребов». Я не заметил в нем ничего особенного. Контейнер с вирусом слишком большой для него. И они не имели доступа к шару. Устройство должно иметь сходство с тем, что сделал я. Нужно найти огнетушитель. Но где его искать?

— Я могу вам чем-нибудь помочь? — послышался голос молодой женщины. Она протянула руку за билетом, который я по-прежнему сжимал в руке, и посмотрела на него. — Это с другой стороны. Вам придется выйти и войти справа.

— Я ищу друга, — ответил я.

Она повернулась, чтобы помочь кому-то еще, а я попытался рассмотреть стадион. Спортсмены вышли на баскетбольную площадку и стали разминаться. Устанавливать здесь канистру было бессмысленно. Слишком много свидетелей, включая охрану. И раствор, в котором находился вирус, не смог бы распространиться на большое расстояние. Логичнее положить огнетушитель выше. Над трибунами. Я осмотрел ложи. Пресса. Официальные лица. Корпоративные ложи для «Дельты» и «Мальборо». Завод Ранкина. Я почти забыл о нем. Компания выступала как крупный спонсор спортивных мероприятий в Джорджии. Неудивительно, что у них своя ложа. Мое сердце учащенно забилось. Ложа находилась на другой стороне стадиона, и я не мог рассмотреть, кто там сидел, но она заполнена зрителями. Конечно, там Тайлер. Возможно, Джози.

Я прислонился к бетонной стене, чтобы не упасть.

— Прошу вас, сэр, проходите на ваше место, — сказала билетерша. — Я не хочу вызывать службу охраны.

— Иду, — ответил я, уставившись в потолок. Но не двинулся с места. Мой взгляд остановился на одной из пирамид, висевших над ареной. Когда я смотрел на них с улицы, то думал, что пирамиды — обычные украшения. Но они были важным элементом в архитектуре стадиона. Крыша представляла собой чередования пирамид и плоских участков наподобие шахматной доски. Каждая пирамида — полая, а всего их около двадцати. С расстояния ста футов я видел там двери, которые вели на небольшую площадку, находящуюся у основания каждой из пирамид, чтобы обслуживать установленные там лампы. А наверху, у самой вершины пирамид, располагались квадратные платформы, подвешенные, как корзина к воздушному шару. Кое-где с них свисали баннеры или были установлены громкоговорители. Некоторые совершенно пустые. Эти маленькие платформы представлялись мне идеальным местом для размещения баллончика с аэрозолем. Вирус распространится на весь стадион. Никто ничего не услышит, не увидит и не почувствует. Возможно, это уже случилось. А возможно — на это я и рассчитывал — таймер установлен на тот момент, когда стадион заполнится и начнется игра.

— Секрет пирамиды, — повторил я слова Рашида.

— Я вызываю охрану, — возмутилась билетерша.

— Нет. — Я одарил ее самой лучезарной улыбкой, на какую был только способен. — Не надо. Простите. Кажется, у меня грипп… или что-то в этом роде. Я никогда не бывал здесь раньше. Это производит сильное впечатление. — Я закашлялся, потом указал на пирамиду над нами. — Как вы думаете, я могу сесть там?

По ее лицу я понял, что она приняла меня за сумасшедшего. Но охрану вызывать не стала.

— Вряд ли. Вы же не полезете на крышу. А теперь, пожалуйста, проходите на свое место.

Я снова покашлял.

— Да, мэм.

Я осмотрелся в последний раз и на одной из пирамид заметил лестницу, ведущую к вершине.

Где-то должны находиться лестницы и двери, которые помогут мне забраться на крышу арены «Омни». Но я не знал, где искать их и как я смогу пробраться к ним, даже если найду их. Я не мог обратиться к кому-либо за помощью. Слишком многое придется объяснять. А времени оставалось совсем мало. Может, я смогу найти Тайлера? Нет. Ни за что. Только не здесь и не сейчас. Не для того, чтобы спасти его. Не для того, чтобы спасти его семью. Боже всемогущий, как я скажу им о том, что здесь происходит? Не было времени звонить Шанталь. Где она, черт возьми?

«Сосредоточься, — повторял я про себя, — сосредоточься», — и стал протискиваться сквозь толпу назад.

— Я оставил кое-что в машине, — объяснил я билетеру, показывая билет. — Можно, я схожу и возьму?

— Вы надолго?

— Сейчас вернусь.

— Не забудьте захватить зонтик.

— Конечно. — На улице стал накрапывать холодный дождь.

Я хотел осмотреть здание снаружи в надежде найти пожарный выход, лестницу или еще что-нибудь, что поможет забраться на крышу. Но не нашел ничего подобного.

Спокойно, Курт, успокойся. Контролируй себя. Цель ясна. Средств для ее достижения пока нет. Какие будут варианты?

Пространство вокруг дверей целиком состояло из стекла, а прочные несущие стены стадиона были покрыты чем-то вроде металлической облицовки с искусственной ржавчиной и глубоким гофрированным узором и соединены крест-накрест железными скобами. Здание немного походило на корзину, а той ночью в темноте напомнило мне космический корабль из фильма «Чужой». Стена против центра Си-эн-эн освещалась. Но другая сторона, рядом с парковкой, почти вся оставалась в тени. Из-за дождя рядом со стадионом люди разошлись. Пару минут я изучал стену, пытаясь успокоиться и мысленно прокладывая себе путь. Когда я полезу наверх, то уже не смогу остановиться, не смогу смотреть по сторонам или даже думать о том, что происходит вокруг. Я должен взобраться быстро и ловко. От одной железной решетки к другой. Потом к следующей. Мне нужно подняться на высоту около ста футов. Я проделывал нечто подобное во время тренировок в горах, когда каменистая стена начинала крошиться у меня под руками и ступнями. Здесь этого не произойдет. Восхождение должно занять пару минут.

Позади раздались крики. Опоздавшие. Они только припарковали машину и теперь бежали на стадион, чтобы успеть до начала игры. Они кричали друг на друга, но не на меня. Я пошел к парковке, как будто собирался взять что-то из машины. Все четверо исчезли за углом.

Я повернулся и побежал к арене. Чувствовал тяжесть в ногах, но постарался подпрыгнуть как можно выше, пытаясь зацепиться за железный выступ. Руки заскользили по мокрой, скользкой поверхности. Держась кончиками пальцев, я висел в воздухе, а ногти скрежетали по поверхности металла. Я удержался. Ноги опустились на металлический выступ. Я прижался к стене, стараясь сохранить равновесие. Затем двинулся вперед. Параллельно земле. Вверх. Параллельно земле. Сухожилия на руках дрожали от напряжения. В глубине души хотелось остановиться. Спуститься вниз. Уйти. Но я продолжал подниматься. Вверх. Мысленно я представлял себе стену и полз по ней, превозмогая боль, ни о чем не думая, мое лицо почти уткнулось в металл, я вдыхал воду и ржавчину, впивался в стену пальцами, которые начало сводить судорогой, пока наконец мои руки не ухватились за выступ крыши. Затем оперся о крышу локтями и лег на нее животом. Напрягшись, как слабый ребенок, выбирающийся из бассейна, я перекатился на плоскую облицовку, тяжело и глубоко дыша. Все-таки я добрался до цели!

О Господи, как я ослаб! Что я натворил со своей жизнью, раз оказался таким бессильным? Зачем тренировался все эти годы? Наступил решающий момент, а я ничего не могу предпринять. Я должен действовать. Немедленно! Я перевернулся на живот и увидел вокруг себя пирамиды. Много пирамид. Слишком много. Внизу началась игра. Под крышей собралась огромная толпа. Стал бы Рашид ждать так долго? Вряд ли. Уже слишком поздно. Дело сделано. К тому же я так устал. Страшно устал. Я ничего не смогу сделать. Я должен выжить. Обо всем забыть. «Рейнджер не сдается, — подумал я. — Даже если я буду последним из уцелевших». Но мне это не помогло. Я пытался вспомнить лица детей, которых видел внизу, но теперь они для меня ничего не значили. Я подумал о Джози… Джози. Я даже не мог представить ее лицо. О Боже. Отец наш на небесах, Царь в День Суда. Двигайся. Давай, Курт. Это скоро кончится.

Некая внутренняя сила, которая еще оставалась во мне, заставила меня встать на колени, затем — на ноги.

На вершине каждой из пирамид я заметил тяжелые двери. Возможно, в одной из них спрятан огнетушитель. Скользя, я взобрался на вершину ближайшей пирамиды и навалился на дверь всем телом. Она была тяжелой, как шпангоут на корабле. Наклонная грань пирамиды усложняла задачу, я боролся за каждый дюйм. Наконец люк медленно, очень медленно поддался. На меня обрушились потоки света, жар и шум толпы внизу. Я успел взглянуть на платформу — ничего. Ноги заскользили, и, сопротивляясь, я скатился вниз.

Думай. У тебя нет времени открывать каждую дверцу. Думай. Ты не стал бы устанавливать огнетушитель с краю арены. Ты разместил бы его в центре. Да.

Но какая из пирамид находилась посередине? Глядя в темноту сквозь моросящий дождь на их силуэты, окружавшие меня со всех сторон, я понял, что заблудился в этой геометрической горной цепи. Насчитал пять пирамид по диагонали. А может, семь? Узор изменялся у меня на глазах, как оптическая головоломка из детского журнала. Я затряс головой так сильно, что капли воды полетели с лица в разные стороны, и поплелся к предполагаемому центру крыши, с трудом переставляя ноги. Там я обнаружил лестницу, прислоненную к одной из граней пирамиды.

— Слава Богу! — произнес я вслух, обращаясь ко всем слышавшим меня богам.

Вопреки всему в мое сердце закралась надежда, что лестницу оставил Рашид, или Дэйв, или кто-нибудь еще, кто устанавливал здесь огнетушитель. Боже, это будет благословением. Это все изменит.

Я проверил устойчивость лестницы. Она была прислонена к наклонной грани пирамиды и ничем не закреплена, к тому же не доставала до вершины пирамиды. Ее резиновые ступени прилипли к пирамиде, и я рискнул поставить на них ноги. Лестница задрожала. Через мгновение я забрался наверх, открыл дверь и просунул в люк голову и плечи, поддерживая себя обеими руками. Подо мной была платформа. Я увидел провода, кабели и веревки, на которых держались висящие внизу табло и баннеры. Горячий свет, лившийся из пирамиды, едва не ослепил меня. В углу платформы я заметил, что под табличкой с эмблемой службы пожарной безопасности как ни в чем не бывало лежал огнетушитель.

Я поднялся на последнюю ступеньку, и тут лестница неожиданно выскользнула из-под моих ног. Я потерял опору и стал съезжать вниз. Я повис. Дверь захлопнулась, ударив прямо по рукам. Боль, сильная и острая, пробежала по всему телу, и на мгновение перехватило дыхание. Мышцы, кости и вены в пальцах охватил жар, как будто они прикоснулись к горящему фосфору.

Я опять начал подниматься вверх, упирался ногами в скользкую поверхность, цеплялся локтями за мокрый металл, боролся с неистребимым желанием вернуться, полз дальше, затем головой, подбородком, лицом и затылком с трудом открыл дверь и протиснул в отверстие руки. Когда мои локти, голова и плечи оказались внутри, я остановился, стараясь удержаться в проеме.

Внизу ревела толпа, гремели громкоговорители. Я не мог разобрать ни слова. Ничего, кроме оглушающего шума. Внизу подо мной шумели тысячи людей, а прямо напротив меня, на расстоянии меньше пятнадцати футов лежало нечто, способное убить их всех. Но я видел только свои руки. Они побелели, скрючились и начали распухать. Освобожденные от тисков двери, они теперь дрожали, и эта дрожь неумолимо передавалась моим предплечьям, плечам и спине. Я замер, пытаясь успокоиться. Жди. Дыши. Жди. Дыши. Жди.

Три пальца левой руки и два пальца правой были сломаны. Я в этом почти не сомневался. В остальных я не был уверен. Я мог пошевелить большими пальцами, но они приводили в движение сухожилия и мышцы рук, которые горели от невыносимой, возрастающей с каждой минутой боли. Жди. Дыши.

Лестница внизу вела к платформе, которая находилась как раз перед моим лицом, и через ее ступени я видел толпу внизу. Прямо подо мной виднелась баскетбольная площадка. Очень далеко. Я пытался сосредоточиться на том, что находилось передо мной. Все, что мне было нужно, это спуститься и забрать огнетушитель. Я боролся за каждый дюйм. Малейшее движение требовало невероятного напряжения воли, в то время как внутренний голос с небывалой настойчивостью убеждал меня в том, что все бесполезно. Нужно сдаться. Упасть вниз. Броситься с крыши. И умереть. Это было просто. Пора остановиться.

С чем-то похожим борешься всю жизнь. Бывают моменты, когда тебе становится слишком трудно работать, тяжело жить и любить. Как во время бега. Пробежав первые сто ярдов дистанции в пять миль, тело говорит тебе, что больше не может. Что ты должен остановиться. Но ты бежишь дальше.

Я согнулся пополам, держась локтями и упираясь в дверь спиной. Ногой нащупал верхнюю ступеньку лестницы. Шея напряглась, я с трудом удерживал тяжелую дверь головой, металл давил на череп. Я поставил сначала одну ногу на ступень, затем — вторую. Большие пальцы коснулись перил лестницы, и я стал спускаться вниз. Надо мной захлопнулась дверь. Сломанные пальцы скрючились, как искореженные ветви, от них не было толка. Я спускался. Ступенька за ступенькой.

Нога коснулась плоской поверхности платформы. Двигаясь почти автоматически, я пошел сквозь паутину проводов и веревок прямо к огнетушителю.

Слова вырывались из громкоговорителей, как раскаты грома. Свистки и гудки звучали пронзительно, как сирены. В глазах рябило от боли. Если бы огнетушитель шипел, я бы этого не услышал. И не увидел бы выползающего из него облака. Маленький цифровой таймер и главный провод, ведущий к пусковому механизму, покрывала черная изоляционная лента, так что издали они казались частью насадки. Я соскоблил кончик ленты ногтем большого пальца и попытался схватить его большим пальцем и мизинцем правой руки, но боль оказалась слишком острой. Сжал кусок ленты большими пальцами обеих рук. Мне пришлось согнуть руки в локтях, чтобы отодрать первую полоску изоленты. На таймере высветился номер «20». Устройство запрограммировали на двадцать часов с минутами. Мои часы показывали двадцать четырнадцать. Я схватил другую полоску большими пальцами и отодрал ее. Двадцать тридцать. Несмотря на то что я двигался теперь очень медленно, у меня еще оставалось время, чтобы нейтрализовать устройство. Если только мои часы не отставали.

Третья полоска ленты покрывала красные и зеленые проводки. Я старался сделать устройство как можно проще, чтобы Азиз не сломал его, заправляя вирус. Простота заключалась прежде всего в том, что оно было безопасным в использовании и не содержало никаких ловушек. Вирус находился в термосе под давлением, создаваемым картриджем с двуокисью углерода. Таймер подавал сигнал на маленький предохранитель, находившийся под рычагом насадки. Взрыв произвел бы не больше шума, чем выскочившая из бутылки пробка. При этом пружина открыла бы клапан, и облако, более легкое, чем пестициды, которыми Шанталь опыляла свои цветы, расползлось бы над сидящими внизу людьми. Устройство должно было сработать, если ничего не случится. Чтобы отключить его, нужно только выдернуть проводки из таймера. Красный я прикрепил слева от него, зеленый — справа. Не важно, какой из них разомкнет цепь. Я снова наклеил на них ленту и сжал красный провод большими пальцами. Красный провод находился справа. Я резко отдернул руки, словно меня ударило током.

Черт! Я снова внимательно посмотрел на провода. Рашид, какой же ты подонок! Это не мои провода. Он заменил их. И возможно, использовал двухконтурную схему запуска. Если выдернуть не тот провод, устройство сработает немедленно, независимо от установленного на нем времени. «Я начинаю, ты заканчиваешь, — сказал он. — Мы с тобой Ангелы».

Проклятие! Я освободил от изоленты еще несколько проводов, которые исчезали под твердым пластиковым покрытием у основания насадки огнетушителя. Обхватил ее большими пальцами, но не смог сдвинуть с места — она была закреплена тяжелым болтом. Сжал ее с обеих сторон пальцами и потянул. Никакого результата. Сжал сильнее. Шероховатый металл царапал кожу пальцев, но насадка поддалась и слегка повернулась. Я стал крутить ее обеими руками, и она сдвинулась, хотя по-прежнему сидела очень туго. Наконец я ослабил болт и открыл огнетушитель. Толпа внизу разразилась приветственными криками.

Скрученные в пучки красные и зеленые провода вели к огнетушителю, а четыре черных провода выходили на поверхность, а затем исчезали между стенкой огнетушителя и колбой внутри его. Хирургическая трубка по-прежнему соединяла огнетушитель с насадкой. Я сгибал проводки мизинцами и по очереди тянул их к себе, чтобы нейтрализовать батарейку, находившуюся рядом с выпускным отверстием на колбе. Мои часы показывали двадцать часов двадцать две минуты. Отсчет времени продолжался. Сжав насадку огнетушителя зубами, я медленно потянул провода. Батарейка появилась из недр огнетушителя, как сокровище со дна колодца. Я сжал пальцами все провода одновременно и дернул их. На моих часах было 20.23.

Краем глаза я увидел мигающие на таймере цифры: 20:30, 20:30. Проклятый Рашид! Даже здесь не обошлось без обмана. Но теперь ничего не случится. Без батарейки устройство не сработает.

С предельной осторожностью я вытащил колбу из огнетушителя. Предохранитель и выпускное отверстие остались целы. Я аккуратно взял в руки колбу и осмотрелся по сторонам в каком-то жадном исступлении. Я был опустошен.

— Спасибо, Господи! — крикнул я, когда звук громкоговорителя оглушительно ударил в мои барабанные перепонки.

Внизу спортсмены бегали взад-вперед по полю, словно игрушечные фигурки в настольной игре. Шумела толпа. Я видел ложу Ранкинов. В первом ряду сидела женщина с рыжевато-каштановыми волосами. Джози? Трудно сказать. Я лег на спину, прижимая колбу к груди. Я подумал, что мне досталось самое лучшее место на стадионе.

Глава 29

— Это я. Это Курт. Ты дома? Я переживал за тебя.

Шанталь не открыла дверь.

— Я не хочу тебя видеть. И не хочу говорить с тобой.

— Что?..

— Оставь меня!

Я слишком устал, чтобы сердиться. Мои руки были перебинтованы, на них наложены шины, лицо исцарапано, плечи в синяках. На мне была футболка с эмблемой «Ястребов», которую я нашел в аэропорту.

— Шанталь, я попал в переплет. Открой дверь. Ты будешь смеяться.

— Нет, Курт.

— Шанталь, в чем дело? Я пошел бегать, а когда вернулся…

— Когда ты вернулся, то залил здесь все кровью и исчез. Я думала, что ты погиб.

— Но я пытался позвонить тебе.

— Правда? — Это прозвучало так, словно мои звонки не имели никакого значения. — Курт, тебе лучше уйти. Убирайся из моей жизни! Ты понял?!

— Где ты была?

— Убирайся! — крикнула она. — Оставь меня! — Я никогда не слышал, чтобы она говорила с такой ненавистью и надрывом в голосе. Дверь не заглушала ее голоса. — Убирайся, сукин ты сын!

Только этого мне не хватало.

— Я не уйду! Где ты, черт возьми, пропадала вчера утром? Я пришел и не застал тебя. Звонил в этот чертов офис, но тебя и там не было!

— Уходи, Курт.

— Нет, пока ты не…

— Ладно, — твердо сказала она, понизив голос. — Раз ты такой молодой и глупый, что не можешь понять… я ходила к доктору. Ничего серьезного. Просто хотела кое-что проверить.

— Почему ты мне не сказала?

— Почему? Я не хотела, чтобы ты переживал. Разве в этом есть что-то сверхъестественное? А когда я вернулась, ты исчез. И повсюду была кровь.

— Я упал…

— Кантрович сказал мне. Я искала тебя по всем больницам, убила на это целый день, Курт. По всем пунктам «Скорой помощи», Курт.

— Я был…

— Я не хочу знать, где ты был. И не хочу знать, что делал. Потому что… понимаешь, Курт, вчера я поняла, что не могу больше это терпеть. Ты просто ребенок. Ты не понимаешь меня, ты никого не понимаешь, да ты даже самого себя не понимаешь. Для меня это слишком. Мне нужен надежный человек, которому я могла бы доверять. А ты, даже когда рядом, как будто не со мной.

Я уже слышал это раньше.

— Шанталь.

— Я не могу быть с тобой, и ты мне не нужен.

— Шанталь…

— Как человек, который никогда никого в своей жизни не любил, ты меня поймешь.

Я с силой пнул дверь. Потом прислонился лбом к белой прохладной краске. Снова и снова.

— Я звоню в полицию.

Я положил перебинтованные руки на дверь, словно хотел почувствовать сквозь нее тепло Шанталь. Но ничего не ощутил. Внезапно я понял, что у меня нет будущего. Только не здесь.

— Шанталь?

— Что?

— Моя одежда?

— Ну и мерзавец ты, Курт. Я отдала ее Кантровичу. Спроси у него. И убирайся, пока я действительно не позвонила в полицию.

Я не хотел, чтобы у нас с Шанталь все так закончилось, но не мог рассказать ей всю правду, а лгать не было сил. Теперь я даже не знал, зачем вернулся. Я постоял еще несколько секунд, прислонившись к двери. Она ничего не сказал. Я тоже. Затем повернулся и поднялся по лестнице. Нашел Кантровича, взял свою одежду и еще несколько вещей, включая мой Коран. Кантрович оказался хорошим человеком. Он разрешил мне принять душ и даже сделал кофе. Думаю, он налил бы мне и водки, если бы я попросил его об этом, но я не стал. С тех пор я его не видел. Надеюсь, у него все хорошо.

Что касается Шанталь, то я буду скучать по ней. Но последним воспоминанием, связанным с ней, останется холодная белая дверь.

* * *

Я вернулся в Атланту и забрал Меч Ангела. Он лежал там же, где я его и оставил: в камере хранения аэропорта. Чтобы не проходить с ним через контроль, я купил себе плейер, несколько кассет и сел на автобус до Оклахома-Сити. Проезжая ночью мимо маленьких городков Алабамы и встречая рассвет в Теннеси, я снова и снова слушал песни Р.Е.М. и «Десять хитов» Братьев Олмен. Особенно мне нравилась песня «Им не поймать полночного наездника». Автобус, музыка и поднимавшийся с полей туман словно вернули меня в настоящую Америку. И мне показалось, что я не был здесь уже целую вечность.

Вскоре после восхода солнца мы свернули с шоссе к востоку от Нэшвилла и поехали в объезд. Все жители маленького городка, через который мы проезжали, отправились в церковь. Стояло раннее утро, и я не понимал, почему на улицах столько народа. Снял наушники и услышал доносившиеся из церкви песнопения. На душе вдруг стало легко и хорошо. Все маленькие девочки были в шляпках и с маленькими букетами в руках. Наступило Пасхальное воскресенье. И я не мог оторвать глаз от этого удивительного зрелища.

Мы добрались до Мемфиса около десяти утра. Я уже достаточно собрался с силами, чтобы позвонить Селме в больницу Уэстфилда. Трубку в палате сняла Джоан.

— Ты уже слышал? — спросила Джоан, узнав мой голос.

— Что слышал? Я хотел позвонить вчера, но мне помешали кое-какие неприятности. Дай мне Селму.

— Селма приняла успокоительное, Курт. Она не может разговаривать.

— Что, черт возьми, случилось?

— Мы пытались дозвониться до тебя, но нам никто не ответил ни по одному из номеров.

— Джоан, переходи к делу.

— Дэйв мертв.

— Что?

— Селма была права. Он занимался чем-то страшным. О, Курт, это так ужасно! Там были газетчики и…

— Просто расскажи, что случилось.

— Они точно не знают, что он делал, но нечто страшное. Они нашли его тело и еще какого-то мертвого иностранца в Атланте. В газетах написали, что, возможно, их убил Дюк Болайд. Он уехал с Дэйвом, и больше мы его не видели. Его никто больше не видел.

— Я скоро приеду к вам.

— О, Курт, только не сейчас. Ради твоего же блага. Я даже попросила Чарлза остаться в Сент-Луисе. Тебе лучше не впутываться во все это.

— Джоан, я думаю, мне стоит приехать.

Я солгал. Меньше всего мне хотелось сейчас оказаться в объективе камер. Поэтому я согласился с Джоан и решил пока повременить с визитом. Потом нашел дешевый мотель на окраине Мемфиса и, включив телевизор, уселся у мини-бара и стал ждать.

Джоан оказалась права насчет репортеров. По телевидению шло много репортажей о телах, найденных в центре Си-эн-эн. В паре из них даже показали Джоан. Она стояла напротив дома неподалеку от супермаркета «Уол-март» и говорила, что просто не может поверить в происходящее, Дэйв был таким хорошим человеком и примерным семьянином. Наверное, она думала, что таким образом спасает репутацию нашей семьи.

Из сообщений, которые передавали по телевидению и печатали в газетах, продававшихся в Мемфисе, складывалось впечатление, что убийства в «Омни» — не такие уж и серьезные события. В первый день это стало главной новостью. Но только в первый. Позже на той же неделе один репортер из Атланты написал, что отпечатки пальцев Дюка были найдены на месте взрыва бомбы, случившегося в Саванне в 1990 году, а Дэйв был связан с ним. Но они не знали, что делать с телом, которое всегда описывали как «неопознанный труп». В некоторых отчетах говорилось, что он был с «Ближнего Востока», в других — «латиноамериканского происхождения», в зависимости от того, рассматривалась ли версия террористического акта или связей с наркомафией. Выдвинуты и предположения о существовании связи между телом, повешенным в центре «Омни», и взрывом во Всемирном торговом центре. По делу о взрыве произвели много арестов, и ФБР никак не связывало это происшествие с Рашидом. По крайней мере согласно официальной версии.

Через пару дней интерес к истории в «Омни» стал затихать. В поле зрения репортеров попал город Вако на западе страны, где втайне от ФБР и Управления по контролю над алкоголем, табаком и оружием вела свою деятельность маленькая, загадочная секта. Судя по всему, их ждало большое разоблачение. Когда это случилось, о происшествии в центре «Омни» окончательно забыли.

* * *

Тело Дэйва, залатанное после вскрытия, возвратили в Канзас через две недели после его смерти. Селма выписалась из госпиталя. Джоан уехала домой. А я наконец-то приехал из Мемфиса на похороны. Мне не хотелось оставлять Селму наедине с многочисленными членами «прихода» Дэйва. Но, как оказалось, никто из них не появился, испугавшись полиции и прессы. Впрочем, представители полиции и прессы также не появились. На похоронах присутствовали только я, Селма и старый священник из церкви Христа Спасителя.

Селма положила голову мне на плечо; не думаю, что она особенно прислушивалась к надгробной речи: «…для многих жителей Уэстфилда Дэйв был родным человеком, членом одной большой семьи…» Я обнял Селму и крепко прижал к себе. Я подумал, что в Америке мы все как «одна большая семья». Потому что слово «семья» мало что значит для нас. У нас нет семьи, нет истории, мы не связаны с землей так, как люди в других странах — в том большом мире, о котором мы ничего не знаем. Наверное, Селма почувствовала мое напряжение, потому что в этот момент обняла меня за талию. Вероятно, в это самое мгновение я подумал: «Курт, ты должен отдохнуть. Тебе нужна семья, ты должен с чего-то начать. И только здесь ты сможешь все это обрести». Я обнял Селму еще крепче. Не стоит больше ворошить прошлое. Незачем искать новые земли. Пора вернуться домой.

Когда на гроб были брошены первые горсти земли, священник попрощался с нами, и мы остались одни.

— Пойдем проведаем папу, — предложил я.

Могила находилась в запустении. Гудселл и Джоан похоронили маму на другом конце кладбища. Они сказали, что у них другого выхода не оставалось. Участки рядом с могилой отца распродали. Я подумал, что, когда у тебя столько «семей» и нет ни одной настоящей, трудно решить, куда положить человека после смерти. У мамы по крайней мере было надгробие. Селма позаботилась об этом.

Но на могилу, где лежал папа, редко кто приходил. На холме выросла высокая трава, которая шелестела на ветру.

— Мы должны лучше ухаживать за этим местом, — сказал я.

Селма прижалась ко мне и поцеловала в щеку.

Я старался не думать о том, что узнал об отце. Я хотел сохранить в памяти образ человека, которого знал, когда мне было шесть или десять лет, или в тот момент, когда он умер. Этих воспоминаний было совсем немного: большие руки, сжимающие мои ладони, или биение его сердца, когда я прижимал голову к его груди. Теперь я вспоминал все это с трудом. Но это превратилось в часть меня. И я сохраню эти воспоминания до конца своих дней.

* * *

Прошло уже немало времени с тех пор, как Америку захлестнула волна настоящего терроризма. Ужас, террор и смерть прошлись по моим равнинным землям, особенно в Оклахома-Сити. Произошли и другие события, свидетелем которых я не ожидал стать. Клинтон стал наконец-то бомбить четников и ввел в Боснию войска. Этого было недостаточно, и жизни двухсот тысяч погибших мусульман нельзя было вернуть, но все же какие-то меры приняли. Однако казалось, что все это, даже Оклахома-Сити, так далеко от Уэстфилда. Возможно, дальше, чем прежде.

Рашид был прав, когда говорил, что одна бомба не сможет расшевелить Америку. Парень, устроивший взрыв в Федеральном здании Оклахома-Сити, всего лишь дал американцам очередную «мыльную оперу», за развитием которой можно было следить, как и за делом Джея Симпсона или той женщины из Южной Калифорнии, убившей двух своих сыновей. Обычные телевизионные шоу. Рашид хотел чего-то большего. Я — тоже.

Конечно, его планы не реализовались в полной мере. Он мечтал, чтобы во Всемирном торговом центре погибли тысячи людей, а не шестеро. Как я выяснил позже, он собирался затопить Голландский туннель. Но он не мог наблюдать за проведением работ, а идиоты, которых он завербовал, были обезврежены после того, как обратились за помощью к информатору из ФБР. А я остановил эпидемию.

Там, поблизости от связки астронавтов, в сиянии флага и в тени пирамид, события приняли такой неожиданный поворот и казались мне настолько правильными, что теперь я воспринимаю это как Божью волю. Но я не перестаю задавать себе вопрос: что, если бы все эти замыслы или хотя бы некоторые из них осуществились? Я спрашиваю себя, смог бы этот план изменить Америку?

Возможно. Думаю, урок был бы усвоен. Но только если послание стало бы понятным всем, причинило боль и произошло в подходящее время. Послания Рашида были слишком заурядными: месть за войну в Заливе, за Палестину и за того, кто ему платил. Он строил грандиозные замыслы, но не собирался что-то менять. Просто сводил счеты. И если бы американцы поняли это, то никогда бы не стали реагировать так, как рассчитывал он или по крайней мере я. Сострадание и гнев — вот два чувства, которые испытывают американцы по отношению ко всему остальному миру. Они стали бы жалеть себя. Потом снова бомбили бы Багдад. А потом занялись бы другими делами. Смерть этих людей оказалась бы бессмысленной.

Но я верю, что американцев можно убедить в том, что они живут во вселенной, полной страдания, и для этого недостаточно слов, нужно заставить их самих страдать. Представляю, какие чувства они испытывали, когда видели рейнджеров, которых убили и протащили по улицам Сомали в 1993 году. Рейнджеров! Лучших из лучших, уничтоженных горсткой мусульманских воинов. Американцы не знали, что с этим делать. Они говорили о плохом техническом оснащении, обвиняли министерство обороны и президента. Они понимали, что не могут винить рейнджеров. До них так и не дошло, что просто Бог был на другой стороне.

Американцы — самонадеянный народ, погрязший в грехах, и когда-нибудь они поплатятся за свою самоуверенность. Они почувствуют, что существует сила более могущественная, чем они, и поверят в эту силу. И если это случится, думаю, они смогут приблизиться к Богу, а жизнь во всем мире станет лучше и безопаснее. Я по-прежнему верю в это.

Но в других вещах я уже не так уверен, как прежде.

Когда нужно бросить клич, способный их разбудить? Это непросто. Я должен за всем внимательно наблюдать. Интернет помогает мне. Это просто. Ты можешь узнать обо всем, что происходит в стране, даже в мире, не покидая свой дом в Уэстфилде. Так я и поступаю. Я даже завел парочку собственных сайтов: «Воздушно-десантный папочка» — своего рода служба помощи военным, которая помогает им общаться с родственниками и приносит мне небольшой доход; и «Кибер-джихад», с помощью которого я поддерживаю контакты с мусульманской общиной. В Уэстфилде мне нельзя открыто заявить о своем вероисповедании, не привлекая пристального внимания. Теперь я молюсь по пять раз в день, а по пятницам отправляюсь в виртуальную мечеть. Я прошу наставить меня на путь истинный и слежу за всеми значительными событиями в мире. Олимпийские игры стали одним из них. Другое важное событие — наступление нового тысячелетия.

Но самый главный вопрос, на который мне труднее всего найти ответ, — смогу ли я стать посланником? И как я узнаю, когда настанет тот самый момент? Услышу ли я призыв свыше? Смогу ли ответить на него? Я держу Меч в морозильнике в своем гараже. Он все еще готов карать неверных. Но я не знаю, когда провидение подвигнет меня на этот шаг и случится ли это вообще. Возможно, что никогда.

Примечания

1

Ханк (амер., пренебрежет.) — венгр, чернорабочий из стран Восточной Европы. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Социальное окружение (англ.).

Content

Кристофер Дикки
Кровь невинных

Часть I Защитник

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть II Вкус смерти

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть 3 Удел гнева

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть 4 Царь в день суда

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Часть 5 Господин миров

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Примечания