Середенко Игорь

Из глубины

1

На одном из каменистых островов юго-восточнее Нассау, что расположен в Атлантическом океане, окруженный живописными, обросшими различными травами и кустарниками, скал, располагалась довольно уютная бухта. С запада от сильных ветров ее оберегали скалы, а с востока под порывами ветра набегали океанские волны, в ненастную погоду вместе со шквальным северо-восточным ветром они обрушивались с яростью гигантского монстра на прибрежные скалы и утесы. В этой бухте располагался бетонный причал, построенный жителями немногочисленного и единственного американского селения. На южном утесе гордо и величаво стоял каменный маяк, днем он указывал судам об уютной бухте, а в ненастную погоду предостерегал, словно страж, все корабли, проходящие мимо, о расположенных скалах.

В один из летних и теплых дней пришвартовалось к причалу необычное судно. На молу стояли два местных жителя, тревожно оглядывая издали прибывшего странника.

Хосе Брукс был местным рыбаком, почти каждый день он ловил рыбу в бухте. Он пристально и с пренебрежением всматривался старческими глазами в металлические конструкции диковинного судна. Он беседовал со своим родным братом Адамом, выполняющим на этом острове обязанности смотрителя маяка. Желтый диск заходившего солнца освещал их лица, окрашивая их в оранжевый цвет.

— Поверь, Адам, это не к добру, — глухим голосом сказал Хосе.

— Да брось, ты, — ответил Адам, — что тут такого? Судно, как судно, ничего особенного.

— А экипаж? Как быть с людьми? — не унимался Хосе.

— Ты просто их не заметил. Возможно, они сошли с корабля и сейчас бродят по острову, а быть может, они в деревне.

— Не скажи, я ведь, с утра здесь торчу, и никаких людей не видел, да и по дороге сюда также не встречал. Ох, не к добру это, — уныло произнес Хосе.

— Ладно, разберемся. Я уже позвонил сержанту Одли. Он скоро будет здесь. Сказал, что задерживается на ферме. Корова — то ли заболела, то ли теленок у нее будет. Ты надежно его привязал?

— Не убежит, канаты крепкие, — сказал Хосе так, словно он судно привязал к причалу не канатами, а приварил его борт к арматуре. — Но лучше бы он вовсе не появлялся. Плохое у меня предчувствие. Ты же знаешь, оно меня не подводит.

Из-за утеса появились две фигуры, они бодро приближались к причалу. Один из них был одет в полицейскую форму с нашивками сержанта.

Двое братьев отошли от судна и медленной старческой походкой направились навстречу к сержанту и его молодому спутнику, который был местным ветеринаром и учителем биологии в школе. Встретившись, они поприветствовали друг друга и проследовали на причал, где спокойно стояло, едва покачиваясь морским прибоем, неизвестное судно.

— Это не военное судно, — сказал сержант Джон Одли, оглядывая судно от носа до кормы. — Что ты думаешь? — спросил он у своего молодого спутника Дилана Блэка.

— Я бы сказал, что это научное судно, — прищурившись, ответил Блэк.

— С чего ты заключил? — поинтересовался сержант Одли.

— Видишь, вон там наверху, — он указал рукой на судно, — белый купол, в форме сферы. Это радар, такой устанавливают на научные суда.

— Может быть, — повторил про себя несколько раз сержант. После этих раздумий он обратился к братьям Брукс. — Кто первым обнаружил корабль?

— Это был я, — ответил сиплым голосом Хосе.

— Так, так. А люди? Где они? — спросил сержант.

— Я не видел их.

— Что? Этого не может быть? — удивился сержант.

— А я про что? — сказал возмущенно Хосе. — Мне это показалось тоже странным. Никого. На мои призывы никто не откликнулся. Я уже с утра здесь.

— Может судно ночью прибыло, а люди все сошли на берег… — произнес Адам, вытирая капли пота со лба.

— Я не видел никаких людей, повторяю вам, — не унимался Хосе.

— А кто привязал судно? — поинтересовался Блэк.

— Я. Я обнаружил и пришвартовал, стало быть, эту посудину, — сказал Хосе.

— Ничего не понимаю. Как это возможно, — удивился сержант, — чтобы один человек смог притянуть судно и пришвартовать его.

— Можно я внесу поправку, — сказал Адам. — Сам я не видел судна, как оно здесь в бухту пришло. Меня позвал Хосе. Он действительно первым заметило корабль.

— Но, как оно пришвартовалось, само что ли? — уже недоуменно спрашивал сержант Одли.

Братья молчали, будто не знали, что ответить.

— Ну, я полагаю, что да, само, — ответил Адам.

— Но это нелепица. Такое огромное судно, оно еле поместилось здесь, — возмущался сержант.

— Подожди, Джон, — по-приятельски сказал Блэк, дотронувшись до его плеча. — Пусть Хосе все поподробнее расскажет. Ведь, это именно он поймал сегодня на рыбалке этот корабль.

Сержант понял шутку своего друга и подумал о том же самом.

— Вы, что пьяны были? — сказал строго сержант, обращаясь к братьям.

— Нет, нет. Ни одного стакана, ты же меня знаешь, слегка взволнованно произнес Адам, вытирая пот с шеи.

Хосе посмотрел с презрением и недоумевающим взглядом на молодых людей.

— Ладно, ладно, не обижайся, старина, — смягченно сказал сержант.

— Рассказывай. Все по порядку. Как это было? Я так понял, что ты утром обнаружил корабль.

— Да, именно так, — сказал хриплым голосом Хосе. — Я, как всегда шел на рыбалку. И еще заря не появилась, как я был здесь на этом вот причале. Я не поверил своим глазам, когда передо мной из мрака глядело это. Я не знал, что мне делать, и поэтому некоторое время смотрел на него не шевелясь. Не сниться ли мне это? Когда первые лучи озолотили верхушки темного, словно призрак судна, я понял, что передо мной стоит.

— Кто стоит, не тяни же? — сказал с нетерпением сержант.

— Корабль, он хочет сказать, корабль, — ответил Адам вместо Хосе.

— Не перебивай его, пусть сам расскажет, — сказал сержант Одли. — И что же дальше ты сделал.

— Людей там не было, а судно спокойно покачивалось на волнах. Я испугался и не мог произнести ни слова.

— Вот чудак, — сказал сержант, — судно как судно.

— Хосе пришел ко мне, — сказал Адам. — Он поднялся на маяк и буквально трясся от страха. Это верно. Тогда я вместе с братом спустился вниз и мы пошли на причал.

— И, что же? — спросил сержант.

— Я долго звал, чтобы хоть кто-нибудь на судне обратил на нас внимание. Я боялся, что они разломят причал. Волн почти не было, лишь легкая зыбь, но все же. Вы понимаете, так ведь не швартуются в бухте.

— А якорь? — спросил Блэк.

— Якорь был в том же положении, что и сейчас — в поднятом.

— Понятно, — сказал сержант Одли. — Как же судно оказалось здесь у причала?

— Я не знаю, — ответил Адам, — возможно, за то время, что Хосе ходил за мной к маяку, оно само подошло ближе.

— Это не добрый знак, — твердил уныло Хосе, поглядывая искоса на судно.

— Что же дальше? — спросил сержант.

— А дальше после наших тщетных попыток докричаться до экипажа, мы закинули несколько толстых веревок через борт и привязали судно. К тому времени оно уже почти вплотную подошло своим металлическим бортом к причалу. Ничего сложного в швартовке не было, — ответил Адам.

— Ну, да, если учесть, что оно само подошло к причалу, — заключил сержант. — Ладно, нам придется взойти на него. Идемте.

— Нет, я останусь здесь, — твердо заявил Хосе. — Это не добрый знак.

— Ну, как знаешь, сказал сержант и махнул рукой. — Я представляю здесь власть и поэтому должен выяснить все до конца.

Хосе смотрел с опасением и предостережением на своего брата Адама. Он знал его упрямство перед неведомым и поэтому не стал его отговаривать. Он бросил на него лишь испуганный взгляд.

Трое людей ступили на причал и приблизились ближе к таинственному, странному, внезапно и загадочно появившемуся на берегу их острова судну. Судно казалось монолитным и мрачным. Тени, отбрасываемая океанским странником, придавали кораблю серость и наводили сознание на потаенное беспокойство, которое, словно червь сгрызало изнутри мозга последнюю мякоть спокойствия и благополучия. Невидимый страх под мрачными тенями судна поглотил людей.

Приблизившись к судну, сержант Одли сразу же заметил несколько изъеденную ржавчиной надпись на его борту. Это было название судна. Буквы принадлежали кириллице.

— Это российское судно, — сказал Одли. — Об этом говорит его название.

— Я знаю русский, — сказал Блэк, — моя бабушка родом из России.

— Но, ведь, ты родился в Штатах, — удивленно произнес Одли.

— Все верно, мои родители из Бруклина, но я по окончанию университета переехал сюда. Сначала на практику, ветеринаром, ну, и со временем мне приглянулся этот остров и природа.

— Я не знал, что у тебя корни из России.

— Это моя бабушка научила читать меня на русском. В детстве я прочел несколько книг самостоятельно на этом языке, — сказал Блэк.

— Ну, Дилан, теперь твои знания могут нам помочь, — сказал сержант. — Я сообщил на материк об этом судне.

— Что они сказали? — поинтересовался Адам Брукс, глядя не на корабль, а на сутулую фигуру брата, стоящего на земле в отдалении.

— Обещали завтра прислать вертолет с людьми, — ответил сержант.

— Неужели мы так и не ступим на него, — сказал Блэк, чтобы пробудить интерес в своем друге.

— Разумеется, Дилан, я не собираюсь стеречь его. Ведь, мне государство дало власть на этом острове. Мы взойдем на него до прибытия вертолета. У нас будут остатки этого вечера и длинная ночь впереди — для расследования и выявления причин появления судна.

Одли вернулся на берег и принес какой-то черный пакет. Из него он достал полосатую ленту.

— Вот этим нужно оградить вход на корабль. Так положено, — пояснил он.

Вместе с Адамом они протянули ленту вдоль причала, загородив вход на судно.

— Да кто сюда придет? — удивился Адам.

— Так полагается, старина, — сказал сержант, разматывая желтый рулон ленты.

Блэк подошел ближе к надписи и прочитал вслух.

— Жемчужина.

— Что ты говоришь? — спросил Одли, закрепляя и натягивая ленту.

— Я прочел название судна. «Жемчужина», — сказал Блэк.

Спустя пять минут они втроем уже стояли на палубе судна. Светящийся диск уже наполовину скрылся в океане, отбрасывая последние золотистые лучи.

— Сумерки сгущаются, — сказал Одли, глядя на потемневшую верхушку судна. — У нас от силы час, может и того меньше. Затем потемнеет.

— Понятно, — сказал Адам, разглядывая испуганно судно.

— Нас по-прежнему никто не встретил, — сказал Блэк. — Наверное, Хосе был прав, когда говорил, что люди покинули эту посудину.

— Поглядим, — сказал Одли.

— У тебя есть фонарь? — спросил он у Адама.

— Я же смотритель маяка, у меня всегда имеется фонарь, — он достал из небольшого саквояжа продолговатый предмет и передал его сержанту.

— Я пойду впереди, — сказал Одли, обращаясь к Блэку. — А ты Адам оставайся тут, у двери, на всякий случай.

Одли надавил на ручку, скрипнув, дверь поддалась и отворилась. Судно поглотило Одли и Блэка, ушедших внутрь. Адам грустно посмотрел на закрывающуюся дверь, затем подошел к борту и с тоской взглянул на скрученную фигуру брата, виднеющуюся вдали на берегу. Хосе сидел на камне, согнувшись в три погибели и подперев руками подбородок, с тревогой глядел на призрачные тени, подступающие к судну со все сторон.

Одли и Блэк шли по узкому темному коридору, высвечивая лучом фонарика стены и каюты. Корабль выглядел таким же свежим внутри, как и снаружи, словно люди не покидали его. Вот они проходят мимо каюты, поглощенной во мраке, и луч фонарика выхватывает небольшой стол, на котором находится чашка недопитого кофе, рядом лежит разорванная тетрадь. На стенах другой каюты неизвестный художник изобразил какую-то глубоководную рыбу в причудливых формах.

— Хосе был прав, — сказал Одли, — людей здесь нет. — И нам предстоит в короткое время выяснить причину их исчезновения. Нужен судовой журнал.

— Где он может быть? — спросил Блэк, всматриваясь во мрак переходов.

— Либо в капитанской каюте, либо на мостике в управлении.

— Ты поможешь мне? Нам повезло, что ты знаком с кириллицей.

— Я подзабыл, конечно, много времени прошло, но кое-что помню.

Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь иллюминаторы, постепенно гасли, уступая место мраку. Каюты неумолимо погружались во тьму, и друзьям становилось все труднее различать предметы. Двое людей погружались все глубже в тени ночного странника, они уже дошли до капитанской каюты. Внимательно осмотрев столы и ящики, которые не были заперты, они ничего интересного для себя не нашли. У капитана был сейф, но он был заперт. В рубке также ничего не обнаружено.

— Это довольно странно, — произнес Блэк, — хоть какой-нибудь документ мог бы быть.

— Я полагаю, что документы заперты в сейфе или в одном из ящиков стола. Взламывать нельзя, утром прибудет полиция с материка. Это их дело. Я рассчитывал, что нам улыбнется удача.

— Не забрала же команда документы с собой, когда покидали судно? — удивленно спросил Блэк, разглядывая судовой компас.

— Возможно, это дело рук пиратов, тогда документы похищены. Интересно, чем занималась команда, если это исследовательское судно, то, что они искали в Атлантическом океане?

— Это не пираты. Ведь, разрушений от пуль незамечено.

— Пиратам случается взять судно и без единого выстрела. Идеальная работа. Но это не пираты, — сказал Одли. — На Багамских островах находиться американская военно-морская база «Эскадра». Мимо них ни одно пиратское судно, незамеченным, не пройдет.

— Но, ведь, это судно прошло как-то.

— Верно. Это и удивило начальство с материка. Поэтому они на всех парах мчатся сюда. Так, ищем, ищем. Где-то здесь должно быть что-то, ну, хоть один документ, — сказал Одли, живо оглядывая капитанский мостик.

Не обнаружив ничего интересного, они спустились по ступенькам в трюм. Здесь во мраке луч фонарика выхватил из темноты небольшое овальной формы судно. Это был глубоководный батискаф. Словно глубинный океанский странник, он неподвижно стоял перед ними, взирая парой потухших прожекторов.

— Такие опускаются на три, а то, и на десять километров. На самое дно, — сказал Блэк.

— С его помощью команда исследовала дно?

— Кто знает. Это может быть в записях, которые мы ищем, — сказал Блэк.

— Может, это судно не было исследовательским, — предположил Одли.

— Что ты имеешь в виду?

— Шпионское судно, — коротко заключил Одли, разглядывая крышку люка батискафа. — Российское судно проводило разведку у берегов Америки.

Блэк промолчал, он пытался прочесть название на батискафе и, обнаружив лишь непонятный морской знак, вернулся к другу.

— Надо поискать еще на верху, в каютах, — предложил Одли. — Я не исключаю возможности, что нам придется вернуться без сувенира.

Когда они шли мимо кают, освещая различные предметы, вдруг позади них послышался легкий шорох. Друзья сразу же остановились, пытаясь определить направление звука. Появилась надежда встретить кого-то из экипажа. Пытаясь найти людей, они пробежали несколько кают, но людей не обнаружили.

— Наверное, крысы, — предположил Блэк. — Эти твари выживают везде.

Они проходили мимо открытой каюты, когда луч фонаря смутно осветил стол и, как будто какую-то тетрадь на нем. Одли и Блэк, увлеченные находкой, вошли в каюту и обнаружили на столе зеленую тетрадь. Блэк поднял ее и перелистал страницы.

— Это то, что мы ищем? — с надеждой спросил Одли.

— Не совсем, но, как говорится, ты был близок. Это дневник одного из членов команды. Здесь последние записи, судя по датам. Последняя запись сделана красным цветом, возможно, кровью.

— Чернила закончились? — предположил Одли.

— Может быть. Последнее число записано неделю назад. — Блэк немного подумал, а затем произнес, — странно все это.

— Что странного? — спросил Одли, выпучив на него глаза.

— Пыль. Ее нигде нет на тетради. Я перелистал страницы, но пыли нет. На всех предметах, что мы здесь видели, имеется небольшой слой пыли, — он дунул на стол, и небольшое облако пыли взметнулось в свете фонарика.

— Хочешь сказать, что до нас здесь кто-то побывал? — спросил Одли.

— Всякое может быть, но запись, похоже, сделана членом команды.

— Мы заберем ее, а утром вернем, до прибытия бригады с вертолетом.

Так они и поступили. Поднявшись наверх, они встретили братьев Брукс, и вчетвером проследовали к маяку. Когда они дошли до маяка, корабль поглотило мраком, и он полностью исчез из поля зрения, растаяв, словно призрак. Поднявшись по винтовой лестнице наверх маяка, они вошли в комнату. Довольный трофеем, Одли предложил заняться переводом найденной в чреве судна тетради. Хосе закурил кубинскую сигару и, сославшись на головную боль, от которой он обычно не страдал, отправился наверх — на небольшую смотровую площадку, с которой он любил разглядывать просторы океана.

— Ладно, Адам, — сказал Одли. — Пусть идет, не сдерживай его. Пусть лучше отдохнет, а то станет ворчать о проклятом судне и прочих предрассудках.

Они остались втроем. Адам Брукс предложил Одли и Блэку остаться на ночь у него и переночевать, а утром вернуться к судну, куда прибудет команда полиции с материка. Друзья расположились поудобнее в креслах, а учтивый хозяин сделал несколько чашек крепкого кофе — по желанию посетителей.

— Я буду читать медленно, — сказал Блэк — ветеринар и учитель биологии здешней школы. — Много лет прошло с тех пор, как я читал на русском.

— Начинай с начала, — предложил Одли, надпивая чашку горячего кофе, приготовленного Бруксом. — У нас имеется вся ночь. И я намерен потратить ее, но докопаться до истины. Что же случилось на этой чертовой посудине?

Блэк открыл зеленую тетрадь и начал всматриваться в записи, сделанные верной рукой. Он начал читать.

2

Дневник профессора Алексея Соловьева.

Этими записями я открываю свои наблюдения, сделанные в летней экспедиции 2013 года, 03 мая. Судно дошло до экватора. Сейчас мы находимся в Атлантическом океане. Судя по долготе и широте, о которых я не упоминаю — из-за секретности экспедиции, мы находимся как раз над местом крушения военного судна, перевозившем золотые слитки и затонувшем трагически летом 1944 года.

04 мая. Все готово для глубоководного погружения. Батискаф опущен в океанскую пучину. Управлять им доводится мне одному. Записи делаю по мере возможности, когда освобожден от работы. Спуск длился пол дня, кажется, мой батискаф способен опуститься на любую глубину. Никаких повреждений не выявлено. Эхолокатор зафиксировал пару китов. До меня дошли их нежные и пронзительные звуки. Они общаются. Жаль, что не могу знать, о чем они говорят. После часовой передышки, батискаф начал спускаться дальше. Прошло еще три часа. Глубиномер показывал три тысячи километров. Вокруг меня мрак. В крошечном иллюминаторе я несколько раз замечал каких-то рыб, привлеченных светом прожектора. Длинное черное туловище и красные глаза — вот, что увидел я, когда батискаф опустился на грунт. Чудовище медленно проплывало надо мной. Я в запредельном мире, где, быть может, никогда не было человека.

05 мая. Почти весь день я определял с помощью приборов, медленно передвигаясь по каменистому дну, местонахождение затонувшего судна. Но, увы, ничего, ни единого предмета или следа, указывающего на предмет поиска.

07 мая. Я набрел на какое-то древнее деревянное судно. Оно почти сгнило, оставшиеся металлические части стали пристанищем различных обитателей глубин. Какие удивительные формы жизни подарила природа этим созданиям не похожим на те, что обитают ближе к поверхности океана. Их тонкие тела, причудливо извивающиеся, казалось, совершенно не боялись батискафа и его яркого фонаря. Даже здесь на глубине тоже текла жизнь. Я знаю, что в Атлантическом океане имеются глубоководные ущелья, впадины и трещины, уходящие еще на десятки тысяч километров вглубь земли. Разломы коры. Вероятно, что и там, на глубине этих расщелин, тоже ведется жизнь. Интересно, какие там формы жизни?

09 мая. Заканчивается кислород, надо подниматься. Подъем составит столько же времени, сколько ушло на погружение. Еще одно судно. Похоже военное. Несколько перевернутых пушек я обнаружил на его металлическом теле. Одна ржавая монолитная конструкция. Наверное, затонуло во время войны. Но это не то судно, что я искал. Крест, на борту я увидел немецкий крест. Решил напоследок отправить моего помощника — небольшого робота с манипуляционными руками. Я управлял им прямо сидя в батискафе. Легкое дело. Главное — это не загубить робота. Второй такой модели не было на судне. Но мне нужно что-то докладывать, и потому я решил отправить робота на это немецкое, затонувшее свыше 70 лет тому назад, судно.

В свете фонаря робота я видел на своем мониторе всё, с чем он столкнулся на своем пути. Странно, но вокруг полусгнившего обугленного ржавчиной судна, я не увидел живых существ, лишь какое-то мелкое ракообразное существо, словно одинокий покинутый всеми и изгнанный старец, заковылял на своих изогнутых ногах в небольшое отверстие в борту судна, возможно, это была трещина от взрыва. Ракообразное выпучило на меня два продолговатых глаза и неловко скрылось внутри судна. Я направил робота сквозь это небольшое отверстие — щель в борте. Робот прошел, не задев разорванные края обшивки судна. Черные металлические искореженные конструкции завалившегося на бок судна виднелись повсюду. Трудно было определить, какую роль эти извивающиеся внутренности судна играли при его жизни. Мое внимание привлек люк, а точнее ручка двери. Куда-то она вела. Я манипулировал единственной рукой робота — пытался открыть дверь. Зажим сорвался из-за рассыпавшейся в пыль ручки, и на робота, по-видимому, что-то упало, так как он наклонился набок, придавленный каким-то предметом. Я был в панике. Потерять единственного робота. Я уже проклинал тот момент, когда решил отправить робота на это чертово судно. Возможно, какое-то действие манипулятора (я постоянно дергал его в разные стороны, пытаясь освободиться от предмета, сковывающего робота) привело к изменениям в его положении. Робота потянуло куда-то вниз, придавливая чем-то сверху, и вместе с дюжиной металлических конструкций и поднятым облаком мельчайших частиц он провалился вглубь корабля. Когда облако пыли село, то моему взору открылось удивительное глубоководное явление. Здесь, на дне океана, в недрах ржавого немецкого судна, я увидел, благодаря роботу (все еще функционирующего), крошечный фиолетовый луч. Он поднимался на несколько сантиметров, призрачно освещая чрево судна. Казалось, что луч завис в пространстве. Я был заинтересован этим необычным явлением. Мои страхи и переживания перешли в бодрый и живой интерес перед неведомым. Я даже забыл о возможной потере робота. Слава Богу, он заработал. Стряхнув с себя последние пылинки, мой помощник направился, влеченным моим пробудившимся интересом, к необычному фиолетовому свечению. Медленно проплывая в свете фонаря, я заметил изуродованные и скрюченные скелеты многочисленных глубоководных существ. Я ужаснулся их количеству. Чрево судна наполняли лишь белые скелеты в страшных извивающихся позах, словно это было кладбище. Что заставило этих тварей забраться сюда и найти свою гибель? Судя по их скрюченным скелетам, смерть была ужасающей. Что их привлекло? Робот приближался к свечению по форме напоминавшем фитиль свечи. Приблизившись ближе, я внимательно осмотрел этот странный объект. Свет шел из ниоткуда. Он просто повис в пространстве. Приблизив глаз робота, я заметил небольшой и едва заметный тонкий слой, окружающий сферой это свечение. Возможно, это слой сферы оберегал луч. Внезапно я заметил, как крошечная рыбка подплыла к фиолетовому лучу (мой прожектор молчал, вероятно, он был поврежден при падении). Рыбка осторожно подплыла к лучу, немного задержалась у него, словно оглядывая удивительный свет и, махнув хвостом, исчезла во мраке. Я понял, что привлекло этих погибших существ. Этот фиолетовый луч. Он заманил их, и они нашли смерть внутри этого лабиринта. Но откуда он взялся? Пока я обдумывал, неожиданно погас луч, и мой робот оказался в полной темноте. Я пытался управлять прожектором робота, щелкая бесполезно на всевозможные кнопки, и неожиданно для себя, лампа зажглась. Немного поморгав, она погасла, а затем вновь засветилась. Я стал искать то место, где находился фиолетовый луч, и к огромному удивлению, обнаружил, что на его месте находился овальной формы, похожий на каплю желтого цвета предмет. Он лежал как раз под тем место, где находился луч. Это было золото. Не может быть. Я не верил тому, что видел на экране, сидя в батискафе. Я не мог просмотреть этот удивительной формы золотой предмет. Лучи фонаря падали на округленные стороны золотого металла, и отражаясь от него острыми стрелами, распадались в разные стороны. Казалось, желтая аура покрывала этот золотой слиток. Осторожно, взяв желтый предмет рукой робота и крепко зажав, я направил своего верного помощника обратно к батискафу, чтобы начать подъем на поверхность.

Что-то неуловимое, какая-то неведомая опасность прикоснулась краешком своего крыла моего, предчувствующего тревогу, сознания. Я невольно повернул голову, и мой взгляд соединился с иллюминатором. Я включил наружный фонарь, который выхватил из мрака тело погибшего некогда немецкого судна. Луч окрасил верхушку перевернутого на бок судна и… О Боже! Пусть все святые помолятся за мое спасение. Какая-то чужеродная тварь, похожая отдаленно на вымерших динозавров подводного мира. Ее злобный взгляд красных выпученных глаз выражал неописуемую ненависть. Неведомая тварь щелкнула огромной продолговатой пастью, схожей с пастью крокодила, и, извиваясь, длинным туловищем, нырнула под борт судна, скрываясь в темноте. Я судорожно пытался отыскать это таинственное существо и наткнулся на темную расщелину, именно из нее выплыла эта тварь. Видимо, глубина этой расщелины уходила намного ниже поверхности дна. Я не стал исследовать ее глубины, хотя мой пытливый мозг намеревался и тянул меня к этому. Увлеченный неизвестным существом я совсем забыл о роботе и находке. Он по-прежнему был внутри затонувшего судна. Я вновь вернулся к управлению моего помощника. Его глаз показывал, что выход был близок. На мониторе я уже увидел дыру в борту судна, а за ней слабый свет прожектора батискафа. Я был доволен своей работой, как вдруг, какая-то зловещая тень загородила пробоину судна, и в свете фонаря робота я увидел злобный оскал таинственного незнакомца. Чудовище доисторического периода, показав мне несколько желтых рядов с сотнями острых зубов, ловким движением извивающегося туловища, пролезло внутрь судна. Выход был закрыт телом этой глубоководной неведомой твари, и я решил погасить фонарь робота, так как знал, что он может привлечь внимание этого хищника. Монитор показывал лишь тьму. Динамики мне сообщали о какой-то возне, переходящей в яростные попытки твари поймать и уничтожить робота. Вся борьба моих слепых манипуляций и этой твари привела меня к страху потерять моего единственного робота и мою драгоценную находку. В трепетном предчувствии и бурном волнении я следил за входом в судно. В иллюминаторе в призрачном свете прожектора я с ужасающим беспокойством наблюдал бесконечные удары, казалось, железного тела существа о стены и преграды внутренностей корабля. Судно содрогалось. Какими же силами должно было оно обладать, чтобы наносить существенные потрясения по судну. Где-то в глубине моего бурлящего сознания пробежала мысль. А что, если эта тварь набросилась на моего робота из-за находки — необычного слитка золота? Увлеченный этой мыслью, я вновь начал безудержно нажимать на манипуляционные руки робота, пытаясь увидеть на мониторе хоть искру надежды на выход из этого чрева железного монстра. Меня озарила еще более ужасающая мысль. Что, если этот монстр погонится за мной, ведь, обшивка и размеры батискафа могут не выдержать столь сильные и яростные нападения. Меня повергла эта мысль в тревогу, и я задумался о том, чтобы оставить робота внутри судна и скорее начать подъем на поверхность. Бегство. Да, бегство, при таких обстоятельствах боязнь навеки остаться в виде мумии внутри этой консервной банки. Я решился на подъем. Я не знаю, какие всемогущие силы меня услышали или мать-случайность обратила на меня свой чарующий взгляд, но удача в этот день улыбнулась мне, повернувшись к таинственному незнакомцу спиной.

Неожиданно на мониторе блеснул свет – это была надежда. Мой робот, влеченный неведомой рукой, увидел свет прожектора, и вскоре в бортовой пробоине судна я увидел крошечное тело весьма побитого робота. Он был слегка помят, если не сказать, что ему изрядно досталось от этого злого существа. Робот был разбит, искалечен, но все еще мог двигаться. И это согрело мое сердце и сменило уныние и страх на луч надежды доставить найденный драгоценный артефакт на поверхность. Вслед за роботом, удачно выбравшемся из чрева судна, появились новые, бешеные толчки и сотрясения корабля. Эта тварь не успокоилась, она дошла до безумия. Не видя выхода из судна, существо билось в темноте о стены корабля, пытаясь пробить его металлический панцирь. Еще несколько сильных ударов привели завалившийся искалеченный войной и временем корабль к его смещению. Овальное тело судна покатилось к обрыву той самой глубокой расщелины, из которой и появилось это загадочное доисторическое существо. Новые внутренние удары привели к падению судна, испытывающего предсмертные конвульсии, падению в расщелину. Судно исчезло, поглотив навсегда, находящееся внутри существо, и увлеченное затяжным падением, унеслось в черную бездонную мглу расщелины. Больше я его не видел. Звуки затихли, и я вновь обратился с трепетом к роботу. Страх исчез также быстро, сколь внезапно и появился, уступив место чувству радости за удивительное везение и подаренную мне жизнь.

10 мая. Почти без проблем со своим удивительным трофеем я поднялся к поверхности. И, хотя в этот день мы не выполнили наших задач, но на лицах команды я видел восторг и удивление. Мы всей командой разглядывали удивительную находку, передавая его из рук в руки. Золотой слиток был удивительной формы. Он был монолитным куском золота, схожим с каплю воды и размером с грушу. Удивительно: я искал золото и нашел его. Это, конечно, не то золото, что мы искали и не в том количестве, но все же это было неожиданно. Вода практически не разрушила его. Он светился в лучах солнца, как и подобает золоту. Многих удивило отсутствие каких-либо граней на золотом слитке, словно их вовсе не было при изготовлении этого предмета. Не единой полоски, оставленной мастером по металлу, ни единого уголка, будто его изготовителем была природа или организм, стоящий выше умений человека, и обладающий новыми, неведомыми человечеству технологиями обработки металла. Кто-то вспомнил найденный археологами череп, сделанный из единого камня (алмаза) неведомым способом, датируемый десятками сотен лет.

11 мая. Золотой слиток или глубоководный артефакт, который так тяжело мне достался, я положил в сейф, где он будет в надежности храниться. Наш инженер Трофимов иногда доставал его из сейфа, чтобы нарисовать в его альбоме и снять размеры. Трофимов великолепно рисует, это его призвание, но выбрал он исследовательскую и научную работу в качестве своей профессии. Некоторые члены команды хотели посмотреть на этот удивительный золотой слиток и, чтобы удовлетворить их растущий интерес к археологической находке, пришлось им продемонстрировать его. А после просмотра предмет из золота, сделанным неизвестным мастером, он вновь скрывался в своем надежном месте — в сейфе капитана.

13 мая. Мной было замечено небольшое черное пятно в виде точки по центру золотого слитка. Вместе с Трофимовым мы тщательно протерли артефакт, но нам не удалось вывести или стереть червоточину. Капитан предположил, что найденный мной слиток не золотой, так как золото не темнеет. Его версия была убедительна.

14. мая. Несмотря на идеи капитана — о распиле слитка, мы не решились на эту операцию, так как не знали о возрасте артефакта. К вечеру черная точка расширилась и уже напоминала небольшое пятно.

15 мая. Черное пятно меня насторожило. Нам было непонятно, какова причина помутнения золота. Мы даже перенесли его в мою каюту, опасаясь, что слиток находится под воздействием какого-то радио поля, что явилось причиной потемнения.

16 мая. Продолжаются восстановительные работы над роботом и подготовительные мероприятия по второму погружению. Трофимов целый день возился в мастерской, занимаясь с искореженным телом робота, пытаясь его восстановить.

17 мая. Я приступил к новым расчетам и вероятным местонахождением затонувшего судна, перевозившего золото, которое нам необходимо было отыскать на дне Атлантического океана. Зная точные координаты затопления и подводные течения, я без отдыха, увлеченный работой, рассчитывал новые возможные траектории падения.

18 мая. Если судно затонуло и по трагической случайности упало в одну из глубинных расщелин, что схожа с той, в которой навеки нашло пристанище немецкое судно, то все наши неутомимые попытки отыскать золото — тщетны.

19 мая. Решил вновь открыть ящик стола, чтобы взглянуть на единственный найденный слиток. Открыв ящик стола, я увидел слиток и ужаснулся. Лишь по форме и размерам он напоминал найденный мной предмет. Его уже нельзя было назвать золотом или слитком. Он обуглился и превратился целиком в черный металлический камень неясного происхождения. Всматриваясь в эту черную мглу, не отражающую своей поверхностью даже свет ламп и лучей солнца, мне почудилось, что камень скорее поглощает свет, чем его отражает. Я не видел в его поверхности любых отражений. Понаблюдав за ним, пристально оглядывая его матовую черную поверхность монолитного сплава, мне показалось, что он… Нет, нет, этого не может быть. Я даже не смею написать это, хотя уверен, что эти записи буду читать лишь я, вспоминая свои приключения в Атлантическом океане.

20 мая. Заболел кок. Его внезапный приступ психологического расстройства удивил всю команду. Сейчас он находиться в лазарете под пристальным наблюдением нашего медика. Посетив кока, я пришел к мнению многих — наш кок сошел с ума. Поначалу он начал готовить пересоленную пищу, добавлял разных специй так, что есть его стряпню никто не мог. Его выходки терпели сквозь зубы. Несколько матросов намерились побить наглого кока за то, что он им подложил в суп пару червяков и сгнивший труп крысы. Капитан назначил расследование этого инцидента. К удивлению многих, на судне в трюме были найдены лишь восемь мертвых крыс. Что их убило? Функцию кока на себя взял один из матросов, который на все издевательства прежнего кока относился весьма лояльно к своему предшественнику.

22 мая. Почти все подготовительные работы к погружению практически закончены. Трофимов выполнил обещание и отремонтировал робота. С трепетом жду назначения новой даты погружения. Коку стало лучше, причем настолько, что, по словам врача Устинова, он может приступить к своим обязанностям. Некоторые из членов команды побаиваются, что кок вернется не только к обязанностям, но и к злобным жестоким шуткам. Я побывал у нашего врача. Он проверил мое физическое состояние здоровья. Я был полностью здоров и мог приступить к погружению. Вечером нас охватила паника. Алехин, которого выписали из лазарета, и разрешили приступить к обязанностям кока, вновь начал вести себя странно. Он в ужасе хватался за голову, кидался на стены, падал, стонал, временами жутко кричал от головной боли. Устинов дал ему несколько таблеток от головной боли. Это мало помогло. Он добавил успокоительное, возбужденному, и, казалось, напуганному чем-то, коку. После приема четырех таблеток снотворного, Алехина все же начало клонить в сон и он задремал. За его прерывистым и громогласным храпом следило пол команды. С наступлением сумерек все довольные разошлись по каютам. Небо заволокло черными тучами. Звезды и луна скрылись из виду, укрывшись черным одеялом лохматых туч. Я не видел молний, но неожиданно без единого грома, нахлынул на наше научное судно поток огромных, казалось не имеющих конца, прохладных струй воды. Дождь лил ровным потоком, словно из гигантского сита. Это внезапное поведение погоды немного огорчило меня и внесло скрытую неясность и смутность в начало моего завтрашнего погружения. Предвкушающая ранняя радость сменилась на сомнения в моем завтрашнем погружения. Ведь, при плохой погоде опустить батискаф на поверхность океана будет довольно сложно, если учитывать нынешний поток дождя и возможное буйство природы завтра. Наш радист обещал по прогнозу на завтра солнечную летнюю погоду. Он вдохновил меня, и я слегка успокоился, хотя уходя от него, я увидел в его глазах, что он чем-то встревожен.

24 мая. Я открыл глаза. Надо мной склонился Устинов. Он всматривался в мои зрачки и был несказанно доволен тем, что я реагирую на его приветливые слова. Я поднялся и обнаружил, что нахожусь в койке в лазарете. Рядом со мной был только врач. Устинов спросил, как я себя чувствую. Я ответил, что со мной все в порядке. От него я узнал, что со мной произошло, и, как я оказался его пациентом. Я пил чай, а он мне безудержно со страхом и глубоким беспокойством рассказывал о том, что произошло со мной за последние сутки. По его словам я находился в коме около двенадцати часов, после этого моего непредвиденного «сна», ему все же удалось привести меня в чувства. Но вместо ясных рассуждений я упал на пол, мое тело в конвульсиях извивалось, словно змея. Я держался за голову и дико орал. Чтобы я не разбил голову, меня пришлось связать, а затем усыпить. Мне, так же как и Алехину — нашему коку, дали с полдюжины снотворных таблеток и я уснул. Моему внезапному пробуждению Устинов был рад. Я вдруг вспомнил о черном камне, мои мысли поплыли, и я вновь чуть не оказался на полу, если бы Устинов не схватил меня и не положил вновь на койку. Лучше мне было бы полежать, сказал он. Камень, я еще раз мыслями вспоминал его черное беспросветное матовое тело. Я вспомнил, что тогда, когда в последний раз рассматривал его в своих руках, испугался. Мне тогда показалось, что он всматривается в меня, будто он был живым.

25 мая. Устинов попросил спустя время, когда мне стало немного лучше, вспомнить, что мне снилось, так как он видел мои закрытые глаза и непрерывно бегающие под веком зрачки. Это навело его на мысль о сне. Я напряг память и неожиданно для себя вспомнил свой сон. Я прогуливался по набережной. Легкий бриз приятно дул в лицо, поднимая мою шевелюру. Рядом со мной была она — самая прекрасная девушка. Ее золотистые локоны легонько развивались на ветру, спадая на плечи. Карие глаза были нежны. Она весело глядела на меня. Изгиб ее губ говорил о любви ко мне. Мое сердце пело утренним весенним благоуханием, подобно влюбленному соловью, оно теплилось в груди моей, принося радость и несказанное удовольствие вновь глядеть на ее прекрасные карие глаза. Весенние запахи придавали нам сил и мы, беззаботно держась рука в руке, проследовали босиком по песчаному безлюдному пляжу. Нашим спутником было лишь восходящее солнце. Легкие и теплые набегающие волны гладили наши босые ноги. Беззаботно мы гуляли в уединении по яблочной роще, окрашенной белыми цветами распустившихся почек, зеленые поля с мягкой и приятной травой гладили наши обнаженные ступни. Мы шли без лишних слов по всему этому разнообразию весенней природы, богатой на чудесные благоухающие запахи. Что еще нужно для влюбленных сердец — лишь лицезреть друг друга, прижимаясь своими теплыми трепещущими телами. Мы поднялись с ней на небольшой холм, откуда был виден алый рассвет и край синей морской поверхности. Наблюдая за горизонтом, я обнял свою возлюбленную, и она податливо и нежно прижалась ко мне. Она была мягкая и юная, от нее шел дивный аромат молодости вперемешку с запахом весенних цветов. Наша прогулка затянулась, но мы не замечали времени, потому что находились в мире желания. Мне показалось, что утро никогда не сменится днем, а день вечером, время словно остановилось для нас. Но не это удивило меня. Этот сон был настолько реальным, что я не мог отличить его от яви. Мне хотелось находиться в таком состоянии спящего разума вечно, не приходя в сознание. Однако я отошел от описания сна. Я мог бы пребывать в этом мире грез вечно, если бы не произошли странны изменения. Внезапно на нас налетел шквал ветра, появились черные тучи. Они словно демоны на конях мигом обратили зарю в ночь, погрузив все в беспросветный мрак. Вместо весенних запахов леса и полей на их смену пришла сырость и тление. Цвета сменились на серые тона, утратив краски, лес превратился в груду сухих и гнилых веток, цветы увяли, птицы умолкли и попрятались. Наступила полная тишина.

Я с беспокойством нащупал ее руку и ужаснулся — рука была дряблой и немощной. Ее волосы были седы, блеск ее глаз потух и они потемнели. Она превратилась в старуху. Черные впалые глаза, наполненные ужасом, глядели с бледного лица на меня. Мое сердце, наполненное недавно любовью и нежностью, впустило страх и жалость. Какое-то смутное предчувствие чего-то непоправимого вселилось в мой мозг, заставляя дрожать мое тело. Это был страх перед неизвестностью. Она из последних сил подняла свою старческую руку и коснулась моей груди, отодвинув мрак в нем. Она приоткрыла неопределенную занавесь и повела меня в мир грез, которых я не видел, но о которых знала она.

Похоже, это был второй сон, который скрывался за первым. Я наблюдал за моей любимой со стороны, не присутствуя в ее сне. Она была такой же юной и красивой, какой я ее всегда знал в своей далекой молодости. Она шла по людным улицам, одаривая прохожих своей красотой и юным невинным взором. Какая-то жизненная энергия пульсировала из ее тела, заряжая проходящих мимо людей, придавая им бодрости, жизненных сил. Внезапно, она завернула в небольшой переулок. Здесь не было ни души, лишь мрачные холодные стены серых однообразных зданий. Она дошла до тупика, перед ней находились старые ржавые ворота. Они были открыты, и она вошла во двор. Старый заброшенный дом приветливо открыл дверь. Раздался скрип, болью отразившись в ее сердце, но это не остановило ее. Она вошла в проем, и оказалась в просторном, сыром и бледном холле. По его углам восседала паутина, усыпленная пылью. Мрачные зловещие тени скрывали стены, холл казался безграничным. И вдруг из темноты появилась фигура старца, сидящего на деревянном кресле, словно на троне. Его злобное, испещренное морщинами, бледное, будто у покойника, лицо не предвещало ничего хорошего. Черные глаза, казалось, не имели дна, они с ненавистью и диким желанием глядели на девушку, словно он хотел съесть ее целиком. Старец казался приросшим к креслу. Она подошла к этому чудовищу и протянула к нему свои руки, умоляюще глядя на него. Мне казалось, что он охотно принял ее дар, и обмен между смертью и рождением, увяданием и расцветанием, радостью и апатией наступил.

Ее глаза потухли, вобрав в себя черноту, кожа потеряла жизненные соки, побледнела и потрескалась, золотистые локоны почернели, затем окрасились в белый седой безжизненный цвет старческой седины. Ломкость и хрупкость приняла эстафету у гибкости и упругости. Последним сопротивлялся бастион юной и невинной девичьей души. Но, уступив злобе и раздражительности, склерозу и старческому унынию и одиночеству, она развеялась, словно туман, оседая ржавчиной внутри хрупкой оболочки.

Спустя мгновение через открытые ворота вышел в безлюдный переулок молодой, полный сил брюнет с красивыми карими глазами. Его силуэт скрылся в людском потоке улицы, унося с собою приобретенное молодое тело и невинную душу. Таков был мой второй кошмар.

Этот сон я рассказал Устинову и записал его во всех подробностях в этом дневнике.

26 мая. После моего чудесного излечения голова совершенно не болела, я отправился в свою каюту и сделал несколько записей в дневнике. Прежде всего, мне захотелось взглянуть на эту девушку из моего сна. Я достал старую фотографию, сделанную мной в годы моей юности. Да, она была прекрасна, юная и красивая, вечно молодая с беззаботной теплой и нежной улыбкой она взирала на меня. Я ношу эту фотографию во все свои командировки. Лишь она знает, что я так и не женился после того несчастного случая, когда погибла моя возлюбленная, но моя любовь будет жить вечно. Судьба забрала ее у меня, но ее душа навеки соединена с моей. Поступки меняются, а желания пребывают в вечности, ибо они живут не в сознании, а пребывают, навеки поселившись в сердце.

27 мая. Почти всю ночь думал о ней. Почему она покинула этот мир? Почему я остался один? Где-то в глубине сознания, я жаждал, вновь, окунутся в тот первый радостный сон, который так внезапно посетил мой разум.

28 мая. Дождь, казалось, лил не прекращая. Легкий туман укутал наш корабль. Где-то вдалеке приближалась тьма. Казалось, она окружала наш корабль. Я приблизился к запертому ящику стола и дрожащими руками достал ключ. Отперев замок, я достал из ящика камень, найденный мной на океанском дне, на глубине более трех тысяч километров. Этот камень я поставил на стол и почти весь день не сводил с него взгляда. Вечером почувствовал чье-то присутствие в каюте. Я не могу объяснить это чувство. Но кто-то незримо наблюдал за мной. Я испуганно еще раз бросил взгляд на черный камень, и мне показалось, что он весь целиком превратился в черное око, молча наблюдавшее за моими действиями, а может и мыслями. Чтобы не сойти окончательно с ума, я спрятал камень в ящик стола и посетил несколько моих товарищей.

29 мая. От Устинова узнал, что я далеко не единственный переболевший его пациент. Различной тяжести психологическими расстройствами переболели почти все члены команды. Мой товарищ и друг, доктор биологических наук заперся у себя в каюте и не хотел пускать матроса, который вместе с ним жил в этой каюте. Мой друг после многих уговоров впустил к себе лишь меня. Почти с безумным наваждением он говорил, восторгаясь мне о своей новой находке, которая должна, по его словам, сделать его Нобелевским лауреатом. Он поведал лишь мне одному о том, что поймал в океане невиданного и необычного вида океанское существо. С его слов это была какая-то рыба, которая не указана ни в одном справочнике океанских существ. Он гордился этой внезапной находкой. Показать мне эту рыбу он не решался. Я удостоился лишь рисунков, сделанных им. Он бережно и заботливо оберегал свою находку, придавая ей божественную природу. Рисунки были дивными, насколько он смог изобразить точность ее форм. Матросу пришлось переселиться в другую каюту, чтобы оставить моего друга наедине. На этом настаивал и врач Устинов.

30 мая. Наш капитан Чустрак весь день провел на мостике, всматриваясь вдаль, хотя, кроме дождя и сгустившегося тумана я ничего не заметил. Побывал у инженера Трофимова, который сообщил мне, что все приборы, в том числе и рация, ведут себя как-то странно. Мне кажется, что корабль после моего поднятия с глубины, так и не ушел со своего места. Что-то держало его.

31 мая. Судно дрейфует на месте, команда, словно не замечает этого бездействия. Каждый занят своими обязанностями. Устинов сообщил мне, что он заметил необычность в поведении капитана. Когда я спросил его, в чем он видит эту необычность, то опытный врач не сразу смог дать ответ. По его словам, капитан такой же приветливый и рассудительный, но иногда стал забывать самые простые слова. Ему приходилось задумываться, по-видимому, он вспоминал подходящие по смыслу обороты, выуживал их из памяти.

1 июня. Забывчивость наблюдалась и у других членов команды. Все исправно выполняли свою работу. Замечено, что многие предпочитали молчать, мало общаться. В столовой обычно всегда шумно, членам команды всегда было о чем говорить. Сейчас же, несмотря на отсутствие пустых столиков в столовой, люди молча поглощали пищу, так, если бы они были незнакомы друг с другом. Вероятно, от того, что все были заняты своими мыслями.

2 июня. Я забыл запереть черный камень в ящике стола. Такого раньше не было. Осматривая камень, я заметил изменения. Мне казалось, что его чернота как бы свисала с него. Я знаю, что это невозможно, но клянусь, это было так. Рассказать об этом наблюдении я не решился — вряд ли в это поверят. Скорей всего, меня сочтут психически нездоровым.

3 июня. Некоторые матросы говорят о том, что камень, поднятый, со дна океана, проклят. Когда я вступился в спор, то получил жесткие доводы, против которых не смог что-либо поставить. За разъяснениями я отправился к доктору — самому здравомыслящему, как мне показалось. Устинов действительно собирал сведения от членов команды: расспрашивал их и проводил анализ внезапных заболеваний, имеющих место среди членов команды. К моему разочарованию он отказался поделиться со мной своими исследованиями, заявив, что его данные засекречены. Возможно, паника и слухи среди членов команды распространились благодаря Устинову — утечка информации.

4 июня. На этот раз я не забыл запереть ящик, но к удивлению он был пуст, камень исчез. По началу, я вздохнул с облегчением, подумав, что его похитили и вернули туда, откуда он появился, то есть выбросили за борт. Но потом я подумал о том, что камень могли не выбросить. Эта мысль заставила меня провести расследование, которое ни к чему не привело. Подозревая, что его похитил Устинов — он единственный, кто был заинтересован в своих исследованиях. Во время ужина я не пошел, как все, в столовую, а остался, чтобы проникнуть в каюту Устинова. Обойдя каюты другим путем, я был вынужден скрыться за дверью, ведущей в трюм, чтобы меня не обнаружил инженер Трофимов, который вышел из трюма. Если бы он меня встретил, то мне бы пришлось объяснить мое присутствие в кормовой части судна. Трофимов прошел мимо, не заметив меня за дверью. Но когда я уже собрался к двери врача, то моему слуху донеслись странные звуки. Они были похожи на прерывистый тихий шепот. Звук шел из трюма. Мне пришлось изменить своим намерениям, и я спустился в трюм, где находился батискаф. Я трижды обошел вокруг батискафа, но ничего не услышал, лишь тихие звуки падения капель дождя по стенам. Он никогда не прекращался. Странно это. Многие смирились с его бессменным присутствием. Дождь бил в стены и палубу судна, словно хотел, что бы его впустили вовнутрь. Я уже собирался покинуть трюм, как вдруг заметил какое-то странное пятно, расположенное над батискафом на потолке. При слабом освещении я посчитал, что это какая-то тень. Пятно было отличительно от других теней, которыми был наполнен трюм, словно черными призраками. Оно было намного темнее других теней. При сближении к нему, мне пришлось подняться по лестнице, чтобы приблизиться к потолку над батискафом. Пятно было похоже скорее не на тень, а на черную бездонную дыру. Я не мог оторвать свой взгляд, глядя на незначительные изменения в пятне. Мне показалось, что в этой беспросветной тьме происходили какие-то изменения. Дрожащей рукой я коснулся пятна. Пронзительный холод прокатился по всему моему телу — от руки до ног, ввергнув мой дух в жуткое беспокойство и страх. Моя рука дрожала, не от холода, который, несомненно, исходил от пятна, и не от страха, вселившегося в мой мозг, а от невидимых воздействий этого пятна на мое сознание. Я почувствовал, что какая-то невидимая черная сила проникает, независимо от моей воли в мое сознание, читая его, словно книгу скрытыми анализаторами. От страха или от содрогания тела я потерял равновесие и упал. Не помня себя, я оказался в каюте. Заперся, и так сидел до самого утра. Кто-то стучал в дверь. Было три часа ночи. Но я не решился отпереть. Потому что знал наверняка — оно было живым. Это черное пятно было живым организмом. Оно было не из нашего мира, и его я принес на борт судна. Да поможет нам Бог.

5 июня. Днем вместе с несколькими матросами и Трофимовым я отправился к батискафу в трюм, чтобы проверить ночные мои видения и скрытые страхи, не покидающие меня всю ночь. Я хотел развеять эти мысли о существования на борту какого-то монстра из прошлого человечества или глубоководного существа, нашедшего на поверхности лучшие условия его обитания. Чтобы не раздуть и без того расширявшиеся слухи среди членов команды, я сообщил матросам и Трофимову о необходимости помочь мне сделать некоторые подготовительные работы в батискафе. На деле же, я хотел еще раз проверить это черное пятно. К моему удивлению — потолок над батискафом был обычного цвета, никакого пятна я не обнаружил.

6 июня. Члены команды находятся в своих каютах. Многие запираются изнутри. Поначалу я подумал, что люди боятся чего-то, но потом понял — они заняты своими мыслями. Каждый из них пребывает в мире грез. Потеря слов — далеко не единственное, что я заметил. Члены команды стали забывать выполнять свои функции на корабле. Матрос Билык, которого я встретил в коридоре, не мог ответить мне, куда он идет. Он молча стоял и смотрел сквозь меня. Когда я скрылся за углом, он все еще безмолвно стоял. Я видел, как двое старых друзей, знакомых не первый год, прошли мимо, не поздоровавшись так, словно они не видели друг друга.

7 июня. Я тайно проник в каюту Устинова. Мне суждено было изрядно потрудиться, прежде чем найти записи доктора. Услышав где-то шарканье в коридоре, мне пришлось ретироваться из каюты, опасаясь быть увиденным ее хозяином. Его записи я захватил с собой. Дрожащей рукой я вырезал часть страницы в записях доктора и вклеил отрывок в свой дневник, а тетрадь выбросил в иллюминатор. Вот эти записи, сделанные доктором Устиновым, которого также постигла болезнь забвения и потери памяти.

«А теперь главное — выводы. Они сделаны исходя из многих наблюдений и предположений. После того, как профессором Соловьевым был доставлен из глубины океана на борт нашего судна неизвестный артефакт, похожий на золотой слиток (форма слитка — овал, схожий с каплей или грушей). Этот артефакт находится у Соловьева. Он хранит его и изучает. Я же делаю выводы на основании тех изменений, которые этот артефакт произвел на команду, то есть на людей, ведь все члены команды касались этого слитка. Воздействия артефакта на человеческий организм вызывают непреодолимые и безвозвратные изменения человеческого организма, которые я привожу ниже в той последовательности, в которой они наступают:

1 — спустя неделю, после физического контакта с артефактом снится сон, который имеет значительную силу и внушаемость. Это последнее обстоятельство вызвано тем, что сон невозможно отличить от реальности. Человеческий мозг полностью погружается в фантазии и галлюцинации. При этом особенности сна таковы, что снится тот объект, который наяву является самым желанным для человека. Возможно, это сон, в виде непреодолимого наваждения, переходящего от недосягаемого и фантазируемого к реальному и достижимому, но лишь во сне (который, повторяю, невозможно отличить от реальности), является средством вторжения некой программы-вируса — для заражения центральной нервной системы человека.

2 — спустя десять-двенадцать часов после сна наступают жуткие головные боли, приводящие к конвульсиям, обморокам. Спустя несколько часов боли пропадают, и человек прекрасно себя чувствует, словно ничего и не было.

Возможно, эти головные боли есть не что иное, как изменения работы нейронов головного мозга. С этого момента нейроны начинают подчиняться программе-вирусу, меняющего их функциональность.

3 — первые воздействия этих изменений — потеря памяти. Человек начинает забывать слова. Сначала десятками, а вскоре и сотнями. Процесс необратимый, даже при попытке человека вспомнить что-либо, он тут же забывает вновь. Возможно, действия вируса направлены на клетки памяти. Он атакует их.

4 — вслед за потерей слов происходит утрата условных рефлексов, без которых человек теряет элементарные рефлексы (сильное торможение рефлексов), такие, как поесть, сходить в туалет, гигиена (уход за телом), забываются трудовые навыки, даже инстинкт самосохранения теряет смысл (люди перестают бояться смерти, но и о себе не заботятся). Полная отрешенность.

P.S. Таким человеком легко управлять. Артефакт заразил членов команды, они стали безвластными, превратились в живых мертвецов, зомби, без чувств и состраданий. Он забрал у человека самое дорогое и важное, чем он обладает – память. Последнее стерлось под воздействием неведомой и злобной силы, требующей немедленного дальнейшего исследования».

8 июня. Записи меня потрясли своими жуткими предположениями. Жаль, что я не могу поделиться своими мыслями с Устиновым. Теперь он, как и вся команда, пребывает в забвении. Я застал его за письменным столом. Он сидел, выпрямившись, и глядел в голую стену. Его взгляд был пуст. Ни одной извилины на лице, его мысли уже давно покинули мозг. Сознание кануло в пустоту, а тело все продолжало существовать. Оно поражает в человеке его мозг, но не убивает его, поддерживая в нем жизнь.

9 июня. Устинов во многом был прав, но некоторые факты он не описал, так как не знал их. Я опишу это, коль судьба дает мне в руки ручку и такую возможность. Я продолжу его исследования. Из своей каюты стараюсь не выходить, так как боюсь за свою жизнь. Вероятно, болезнь, которая заразила всю команду, обошла меня стороной. Я много думал о своем погружении и о таинственной находке, которая стала злым роком в жизни экипажа. Я видел, да, я видел, то чего не видел и не знал Устинов. Найденный мною артефакт или золотой слиток, как считал Устинов, не был таковым. Это не мертвый камень или кусок металла, на котором, как он полагал, находилось чье-то проклятье, это живой организм. Вероятно, он жил еще во времена динозавров, то есть до появления человека на земле. Этим объясняется появление змееподобного, с пастью крокодила, динозавра, которого я повстречал в глубине океана. Динозавр поднялся из трещины в земном грунте на дне океана. Он был живым, а значит, прожил сотни тысяч лет. Скорей всего, это, погубившее мою команду, существо управляло этим динозавром и даровало ему вечную жизнь. Это дьявольская сила, о которой говорил Устинов, принятая им как проклятье артефакта, и являющаяся скоплением зла и какой-то потусторонней силы, не принадлежащей нашему земному миру, представляет собой сгусток тьмы. Черное пятно, которое я наблюдал на камне и в трюме на потолке было живым и не похожим ни на один объект или сущность, из тех, что известны людям и даже их фантазиям. Это немыслимое и неописуемое существо или тварь обладало инстинктом охотника. Тот фиолетовый крошечный луч, что я видел в трюме немецкого затонувшего судна — привлекающий внимание обитателей океанского дна и золотой слиток, который произвел поначалу на меня большое впечатление, было на самом деле, не что иное, как приманка, которую сгенерировал этот сгусток тьмы. Так он привлекал фиолетовым лучом рыбу, золотом — людей, чтобы приблизить к себе жертву и заразить ее своим смертоносным и невидимым оружием, отправляющим жертву в беспамятство, пустоту, в черную мглу забвения. Эта тварь сейчас живет и находится на моем судне. Она может управлять теми, кого подчинила своей воле — воле тьмы и пустоты. В этой пустоте, где нет памяти и мыслей, ничего похожего на то, что я видел на земле, нет. В ней присутствуют и действуют силы и законы иного мира или измерения, недоступные нам — людям. Мы словно находимся в плоскости и не видим того, что происходит в том мире, откуда эта тварь внедрилась или проскользнула к нам. Она забрала у нас самое дорогое — память. Человечество, потеряв воспоминания, не будет иметь прошлого, без которого неминуемо обречено на вымирание. Эта тварь из мрака и темноты хочет похитить наши воспоминания, взамен подарив призрачный и нереальный, но приятный и желаемый сон в виде ярких, не отличаемых нашим сознанием от реальности, впечатлений и воображений. Пребывая в этом подаренном ею сне, мы оказываемся в пасти чудовища, поглощающего, словно хищник, нашу память и превращающего наше тело в безвластный предмет, а душу — в туман, исчезающий при легком дуновении этой невидимой для нас силы. Эта тварь из другого мира в тысячи раз опаснее любого хищника, обитаемого на Земле. Она убивает не тело, а сознание.

10 июня. Пишу, быть может, последние записи моего дневника для тех, кто найдет наш корабль. Эту тварь надо уничтожить. Я пытался потопить судно, но оно не дало мне этого сделать. Вся команда живых мертвецов стояла щитом из своих тел на моем пути. Я вновь заперся в каюте. Наверное, я никогда не покину ее. За дверью слышны шорохи ног. Члены команды своими безвольными телами загородили дверь. Мне пришел конец. Эти последние записи я делаю своей кровью, которую эта тварь не сможет подделать. Ведь, она может сгенерировать любой предмет, оставаясь при этом, незамеченной в виде сгустка тьмы или тени, которой она и является, пребывая в такой необычной и ужасающей форме. Я человек и пишу, значит, мыслю, хотя последнее время я начинаю все больше задумываться над мыслями, вспоминая отдельные потерянные слова. Оно добирается и до меня. Перед ней нет преград в виде стен и перекрытий, оно может проникнуть куда угодно.

11 июня. Пишу, потому что эта тварь позволила мне это сделать. Теперь я понял: почему я последний из команды, до кого эта тварь еще не добралась. Она хочет, чтобы я написал о ней, описывая ее существование. Зачем она это делает? Почему я… По ночам слышу за дверью чье-то ужасающее чавканье, гортанное клокотание, словно кто-то давится, тихое шарканье шагов, словно кто-то тянет за собой ноги или чье-то тело, неумолимые шорохи ужаса и безликие крики страха, периоды зловещей тишины пробуждали мой дрожащий мозг, бросая его в водоворот кошмара и безумия. Неведомый холод пронизывает мое утомленное и готовое сдаться тело, погружая его в мелкую дрожь, а сознание в трепетное и мучительное предчувствие безвыходности и неминуемого конца пути — в пустоту, во мрак чужого мира, поглощающего человека, словно тень, закрывающая предмет от белых и теплых лучей солнца.

12 июня. Пытаюсь выбраться из… Вижу тень. Она приближается… Теперь я становлюсь… Нет силы сопро… звуки, звуки… мрак… это путь в…

3

Дилан Блэк, прочитав последнюю запись, закрыл дневник с зеленой обложкой. Он бросил пристальный взгляд на сержанта Джона Одли.

— Что скажешь, Джон? — спросил Блэк.

— По правде говоря, — начал Одли, — всё это выглядит нереально.

— Почему ты так думаешь?

— Несмотря на то, что писал профессор, тем не менее, я смею так полагать.

Одли подошел к столу, на котором лежал дневник, открыл его и перелистал страницы, испещренные синими каракулями. Последняя запись была сделана красным цветом, дрожащей рукой. Он тяжело вздохнул, а затем невозмутимым голосом произнес:

— Ты спрашиваешь моё мнение, — сказал Одли, глядя на унылое лицо смотрителя маяка Адама Брукса. Он увидел в его насупивших глазах страх. — Так вот, я не верю здесь ни единому слову. Возможно, вся эта история, как и сам корабль, стоящий в гавани, есть провокация, чтобы запутать наше правительство. Тем ни менее, там на корабле, действительно, что-то произошло. Это вне всяких сомнений. Ведь, куда-то же делась команда. По-моему, русские проводили какой-то эксперимент. Например, психологический, биологический или химический. И это новое оружие, возможно, очень опасное, погубило всю их команду.

— Ну, хорошо, — прервал его Блэк, — а чем ты мотивируешь свои слова? Это ведь догадки, не более того.

— Пожалуйста, — начал Одли, расхаживая, по небольшой комнате. — Последние слова профессора Соловьева написаны дрожащей рукой, что свидетельствует о какой-то болезни или расстройстве психики. Кроме того, он писал в своем дневнике о болезни всей команды. Стало быть, и он сам, я не исключаю этого, был заражен каким-то вирусом.

Адам Брукс поднял старческую дряхлую руку и перекрестился.

— Возможно, ты и прав. А что еще удивило тебя? — спросил Блэк.

Его перебил смотритель маяка.

— Позвольте мне удалиться, — произнес хриплым голосом Брукс. — Я навещу Хосе. Посмотрю, как он. Что-то он мне не нравится.

— Пусть поспит, — сказал Блэк, — он перевозбужден, это было видно по его лицу. Бедняжка целый день простоял у парома, глядя на корабль.

Брукс покинул их. В коридоре послышались шаркающие удаляющиеся шаги смотрителя маяка.

— Не понятно, как он только поднимается наверх? — сказал Одли.

— Да, ему тяжело, подумывает о пенсии, — сказал Блэк. — Но, вернемся к нашему обсуждению.

— Помимо почерка, — начал Одли, — меня удивило, думаю, как и тебя, Дилан, цвет последней записи, которая якобы похожа на кровь, как пишет профессор.

— Не похоже на кровь, — догадался Блэк.

— Именно, Дилан. Это не кровь. Я много раз наблюдал ее багровый оттенок и могу с уверенностью копа заявить — это не кровь.

— Тогда, что же это? — спросил Блэк.

— Возможно, чернило. Русские хотят нас запутать.

— Но, зачем?

— Трудно сказать. Нужна детальная проверка, — сказал Одли. — Ведь, судовой журнал мы так и не нашли.

— Это Соловьев писал, что якобы уничтожил документы Устинова. Может он и судовой журнал утопил?

— Чтобы скрыть истинную причину, — добавил сержант, — очень может быть. Похоже, что этот профессор был психически нездоров.

Сержант подошел к маленькому округленному окошку, схожему по форме с иллюминатором, и взглянул в сгущающиеся сумерки, которые своими мрачными тенями уже поглотили корабль вместе с пристанью. Небольшие пары тумана, поднимаясь клубнями снизу, окутывали башню маяка, погружая ее в свои серые объятия.

— А что ты думаешь об этом случае? — поинтересовался Одли, повернувшись к Блэку, чтобы увидеть его лицо.

— Я согласен с тобой. Без сомнения, этот профессор сошел с ума, — начал Блэк. — Если команда погибла, то, где их тела? Не упали же они сами в океан. Хотя, — он задумался, опустив глаза, — при сильном психологическом помешательстве такое может быть.

— Что ты имеешь в виду?

— Если все члены команды были нездоровы, они могли, теоретически, совершить акт самоубийства. Например, выпрыгнуть в океан.

— Массовый суицид. Не могу с тобой согласиться. Один, еще ладно, но целая команда самоубийц. Это вряд ли. Если, конечно, это не какая-нибудь болезнь, как ты говоришь, — сказал Одли.

Он подошел к Блэку и тихо, почти шепотом, произнес:

— Дружище, я знаю тебя не первый год. Сейчас я вижу в твоих глазах волнение, ты о чем-то встревожен, но не говоришь. Братья Брукс старики и потому мнительны и богобоязненны, суеверны, но ты-то…

— Ты прав, Джон, — сказал Блэк. — Ты как всегда прав. Меня кое-что тревожит и не дает покоя.

— Надеюсь, не суеверия Хосе?

— Нет, но…

— Договаривай раз начал. В этом деле мне нужна помощь. Если всю команду погубила какая-то болезнь, то и мы в опасности, и все жители нашего маленького острова. И мой долг сообщить им эту угрозу и спасти их.

Блэк привстал со стула и начал от волнения, вселившегося в него и граничившего с тревожностью, которую он сам не мог объяснить, медленно расхаживать, отдалившись от Одли.

— Ты понимаешь, это всего лишь догадки и, быть может, мое разыгравшееся воображение, — произнес Блэк. — Там, в трюме и в каютах при свете фонарика всякое может померещиться.

— Ну, не тяни, говори, — с нетерпением произнес Одли, глядя в опущенные глаза друга.

— Ладно. Дневник. Вот этот самый с зеленой обложкой, — он глянул на тетрадь, лежащую на столе.

— Что, дневник?

— Понимаешь, когда мы первый раз шли мимо этой каюты, я не видел на столе ничего.

— Может это не та каюта?

— Может, — сказал Блэк, чье сердце только что едва согрелось от догадки собственной ошибки. — Конечно, я мог просмотреть, но пыль…

— Какая еще пыль? — спросил Одли.

— Обыкновенная, какая собирается на любой открытой поверхности, со временем. А, ведь, судно пребывало пустым и одиноким, покинутым командой, минимум неделю. Об этом говорит количество пыли, собравшейся на столе, где мы нашли этот дневник.

— Ну, и что?

— Когда я поднял его, там, в каюте, то не помню, чтобы она сыпалась с его зеленой поверхности.

— Иными словами, ты утверждаешь, что эта тетрадь, — Одли указал пальцем на стол, — не была покрыта пылью.

— Совершенно верно.

— Угу, — задумался Одли, почесав подбородок. — Ее кто-то подбросил. Да, именно так. Вот, как объясняется отсутствие пыли, и то, что ты не заметил дневник первый раз, когда мы проходили мимо каюты профессора.

— Но тогда…

— Тогда в чреве этого дьявольского судна, кто-то скрывается, — предположил Одли.

— Возможно, если это все не иллюзия и мое уставшее воображение, нарисовавшее все это.

— Нет, нет, я почти уверен. Там кто-то есть. Может, даже психически нездоровый член команды. Он и погубил всю команду, а их тела выбросил в воду, чтобы скрыть свои преступления.

— Если он болен, то, как же он догадался о том, что надо уничтожить улики — выбросить тела.

— Испуг, обычный инстинкт самосохранения. Он знал, что рано или поздно, но корабль придет к берегу и ему придется объяснить, куда делась вся команда.

— Но, тогда, зачем же он подложил эту тетрадь, если он так болен, что не отвечал за свои поступки? Куда подевалась кровь, если там произошли убийства?

— Смыл, — предположил здравый смысл сержанта.

— Это не похоже на действия сумасшедшего, — сказал Блэк.

— Я и не думаю, что он болен.

— Убить всю команду? Но зачем?

— Кто знает? Это мы выясним, когда поймаем его, — сказал Одли со взглядом, выражающим решимость отыскать преступника.

В коридоре послышались шаркающие шаги, отворилась дверь, и в проеме показался Адам. Старик неуверенной поступью вошел и тяжело опустился на стул. Он увидел на столе зеленую тетрадь и отодвинулся от стола, так если бы он увидел змею. С неприязнью и страхом в глазах он бросил взгляд на тетрадь.

— Что с Хосе? Как он? — поинтересовался Блэк.

Старки не сразу ответил, он собирался с мыслями. Осмотрев всю комнату и, переведя тяжелый взгляд с Одли на Блэка, он хриплым гортанным звуком ответил:

— Хосе заперся у себя в комнате. Я позвал его, но он не ответил.

— Может, уснул? — предположил Одли.

Они втроем еще некоторое время рассуждали о таинственном судне, а затем при наступлении полночи легли спать в разных комнатах, на разных этажах маяка, который был плотно окутан, к тому времени, густым серым туманом, казалось взявшимся, из ниоткуда.

Рано утром сержант Джон Одли выглянул в окно, заметил вдалеке на причале какое-то скопление людей, одетых в военную форму, как ему показалось. Туман почти рассеялся, оставляя легкий белый саван у подножия скалы. Пошел легкий моросящий летний дождь, отбрасывая и поглощая последние очаги ночного тумана. Плотной стеной мрачные тучи заслонили небо, казалось, надолго похоронив за собой солнечные лучи утренней зари.

Одли спустился в комнату Блэка, но не застал его там. Зеленой тетради, которую они ночью заперли в столе, он также не обнаружил. Не было у себя в комнате и старого смотрителя маяка. Не теряя драгоценного времени, Одли кинулся вниз по винтовой лестнице. Запыхавшись, он быстро добрался до причала, где работали военные. Среди них он увидел Блэка, разговаривающего о чем-то с человеком, одетым в штатском черном костюме.

— Это сержант Джон Одли, — представил Блэк сержанта своему собеседнику, когда тот подошел к ним. — А это специальный агент Донсон из ЦРУ.

— Теперь это наша забота, сержант, — уверенно сказал Донсон. — Вы позаботьтесь о том, чтобы нам никто не мешал. Это Вы провели загораживающею ленту?

— Да, я, — коротко ответил Одли, пытаясь проснуться. Он немного перевел дыхание, но в горле уже образовался небольшой спазм связок от возникшего неудовлетворения разговором. Одли намеревался самостоятельно поймать преступника и раскрыть это темное дело. А тут его намерения перехватил какой-то выскочка из ЦРУ и в приказном тоне указывал ему следить за периметром, проще говоря, стоять в окружении. Как так получилось, что его обошли и теперь вся слава достанется этому прохвосту из управления? Он был так близок от решения и теперь ему приходится лишь наблюдать.

Специальный агент Донсон быстро удалился. Вместе с несколькими военными он лихо поднялся на палубу и проник внутрь судна. Одли и Блэк лишь наблюдали, как вокруг серого судна суетились люди.

— Черт возьми, Блэк, — злобно прорычал Одли. Напряженная обстановка между друзьями нагнеталась. Дружба к Блэку и расположение куда-то испарились, уступив в сердце Одли место злобе, недоверию и зависти. — Почему ты меня не разбудил? И, где дневник? Почему ты его отдал им?

Вопросы были всё злобнее, их количество росло, а гнев нарастал. Блэк доброжелательно и невозмутимо направил свой взгляд в глаза Одли.

— Что? Какой дневник? Я не только не передавал его им, но и не брал.

— Это, ведь, ты открыл ящик стола?

— Да я вообще не заходил в твою комнату.

— Ничего не понимаю, — сказал Одли. — Тогда, где же тетрадь? Куда она подевалась? — тут же его осенило. — Может старый Адам ее взял?

— Зачем она ему?

— Да, верно, — согласился Одли, его неприязнь к другу остыла, уступив здравомыслию и рассудительности. — Ты прав, она ему ни к чему, — он немного успокоился.

— Что ты намерен делать? — поинтересовался Блэк.

— Знаешь что? Ты побудь здесь, если увидишь Адама или Хосе, то спроси у них о зеленой тетради.

— А ты куда?

— Я внутрь этого судна пойду. Не собираюсь сидеть здесь и издали наблюдать, как какой-то молодой прохвост из ЦРУ отберет у меня славу. Я это дело не оставлю ему. Мы с тобой уже кое-что знаем, — он подмигнул Блэку, — постараюсь найти преступника, пусть даже сумасшедшего, но он не достанется им.

— Хорошо, — согласился Блэк.

— Ты извини меня за то, что я тут на тебя наорал.

— Уже забыто, Джон. Будь осторожен там. У меня тяжелое предчувствие.

— Справлюсь, пистолет при мне, — сказал Одли и твердой поступью направился к темному мрачному судну.

Дождь усилился, и людям, работающие на палубе и у борта на причале, пришлось накинуть на себя дождевики, укрывшись от вертикально падающих струй воды. Один из военных, склонившийся у кормы, громко сказал своему приятелю, стоящему на причале рядом с судном:

— А, ведь, по прогнозу — ясная погода.

— Опять ошиблись, эти предсказатели, хреновы, — ответил солдат, сидящий на причале. — Я никогда не верю им. Сколько они ошибались.

Одли прошел мимо солдата, открыл дверь и проник внутрь судна. Темными коридорами он шел мимо мрачных кают, прислушиваясь к каждому шороху, любому звуку. Он уже поравнялся с каютой профессора, как вдруг увидел там копошащегося в столе полицейского.

Он представился и неуверенно вошел в каюту.

— Вы из ЦРУ? — спросил Одли.

— Да, но я не главный. Я лишь выполняю поручения начальства. Агент Донсон, вот, кто вам нужен.

— А, где он? — спросил Одли, чтобы знать, куда ему не следует идти, дабы не повстречать агента. Лучше ему оставаться пока незамеченным, а то придется пояснять молодому юнцу-выскочке из ЦРУ о том, как он тут оказался и почему покинул свой пост.

— Он где-то в трюме, сержант, — ответил парень, разглядывая зеленоватую тетрадь, только что извлеченную им из запертого ящика стола.

— Постойте, постойте… — протяжным прерывистым голосом произнес Одли. — Что это у вас в руках?

— Какая-то тетрадь. А что? — удивился молодой полицейский.

Одли буквально выхватил тетрадь из рук парня. Он стал судорожно листать тетрадь и дошел до последней страницы. Сомнений быть не могло — на пожелтевшем листе тетради кровью были написаны строчки. В углу и по центру листа виднелись капли багровой крови!

— Черт возьми! — по спине Одли прокатилась холодная волна, заставившая сержанта вздрогнуть и поморщиться. «Это не к добру», — вдруг вспомнились ему слова старого Хосе.

Он глянул в удивленное лицо молодого полицейского и пренебрежительно бросил тетрадь на стол. Тетрадь веером взмахнула, раскинув крылья, а затем, опустившись на стол с хлюпаньем, закрылась, обнажив присутствующим свое заглавие: «Дневник профессора Соловьева…». Его призрачные догадки испарились, оставив легкую зыбь в дрожащем теле, и он судорожно проникся предостережениями профессора.

Не став разъяснять свое странное поведение молодому полицейскому, Одли вылетел из каюты и со всей скоростью, спотыкаясь о какие-то преграды, помчался к выходу на палубу. Как внезапный ураган он вылетел на мокрую палубу судна, чем удивил военных, мирно работающих на ней — они дотошно осматривали каждую деталь странного судна. Одли подбежал к перилам борта, один раз упав по дороге, и безумными глазами судорожно начал кого-то искать внизу на причале. Там, он заметил Адама Брукса, прислоненного к какому-то ящику, выгруженному с корабля. Сидел он уныло на толстом мотке каната, склонив голову.

— Эй, Адам! — окликнул Одли смотрителя маяка безумным надрывным голосом.

Тот поднял глаза и, словно проснувшись от долгого сна, уставился на сержанта. Дождь бил непрекращающимися ровными струями в лицо старика.

— Где Хосе!? Где он!? — нервозно, почти заикаясь, закричал Одли.

Старик, молча, показал рукой в сторону маяка. Разбушевавшаяся непогода серым покрывалом дождя накрыла маяк, спрятав его белое тело от людского взора. Лишь его единственный красный глаз прерывисто, призрачно и зловеще ухмылялся через равные промежутки времени.

В голове Одли, словно мрачные и зловещие тени, промелькнули мысли. Он обрывисто вспомнил некоторые фразы из дневника профессора: «Оно может менять свою форму. Вначале оно было фиолетовым лучом, затем слитком золота. Рыбы хотели свет, люди жаждали золота». «Что мы искали с Блэком в трюме и каютах судна?» — этот вопрос несколько раз погружался в его лихорадочный мозг, пытаясь приблизиться, но каждый раз он прогонял его, боясь из-за безумного страха, вселившись вовнутрь сознания, осознать и принять зловещую догадку. Догадка его окрылила, но ненадолго, так как вскоре она уступила место беспокойству и, хлынувшему из тайных уголков трепещущего сознания, безжалостному парализующему страху. «Тетрадь», — это слово промелькнуло в его голове, как злобный монстр, пытающийся влезть в надежное укрытие к человеку и поглотить его целиком. — «Тетрадь… Мы с Блэком искали записи, любые записи, которые могли пролить свет на таинственное появление океанского странника, словно призрака, нашедшего пристанище в лагуне острова. Теперь оно там — в башне. Да хранит нас всех Господь».

Content

Середенко Игорь
Из глубины

1

2

3