Евгений Константинов

Рисунки Виктора Кармазова

Часть первая. Чудесный блокнот

По субботам Виктора Кармазова назначали старшим маршрута. Сборщиком бегал Михалыч, которому предстояло проинкассировать с полсотни точек и к тому же получить очень неплохое дополнение к своей зарплате в виде чаевых. Михалыч проработал в инкассации семнадцать лет, и последние десять кормился только на этом блатном маршруте, обслуживающим большинство магазинов Тушино. Виктор же устроился в банк сравнительно недавно, поэтому бегал сборщиком в самые «малохлебные» дни.

Впрочем, в пятницу тоже отстегивали неплохо: в столовых кассирши, сдававшие в опломбированных сумках дневную выручку, совали инкассатору в лапу копеек по тридцать-сорок, в билетных кассах и станциях техобслуживания перепадало — по полтинничку, а в продуктовых магазинах — по рублю, на который можно было купить, к примеру, две бутылки пива.

Виктору запомнился первый инструктаж Михалыча: «Если в накладной расписался, — наставлял тот, — сумку взял, а рубля не видать ни зги, с серьезным видом воздень указательный палец и пафосно объяви — сегодня пятница! И сделать это необходимо, в противном случае в следующую пятницу вновь рубль зажмут, а это непорядок, конфликдт со всеми вытекающими». Михалыч именно так и говорил — «конфликдт».

…Накануне Виктор, инкассируя очередной магазин, избежал такого конфликдта, напомнив про пятницу старшему кассиру Александру Ивановичу. Тот спохватился, извинился, выхватил из кармана рубль, вручил, улыбаясь. После чего доверительно положил руку инкассатору на плечо:

— Слушай, Витек, ты как-то говорил, что рисуешь неплохо?

— Ну, как неплохо…

С Александром Ивановичем Виктор жил в одном доме, в соседних подъездах. Но познакомились они только в этом магазине, когда кассир сдавал, а Виктор принимал у него деньги. Оказалось, что оба любят рыбалку, и потом как-то вместе скоротали вечерок с удочками на берегу протекающей по Тушино речки Сходня. Рыбу, правда, не поймали, зато посидели душевно, выпили, поболтали, узнали, что кроме всего прочего один пишет книги, другой — картины…

— Слушай, я тут очередную нетленку наваял, называется «Криминальная рыбалка»…

— Почему криминальная?

— Так детектив же! Хотя над названием можно подумать, — отмахнулся Александр Иванович. — Я про то, что не мог бы ты к роману иллюстрации сделать, все-таки сам рыбак, разберешься, что к чему. А я проставлюсь, естественно…

— О чем роман-то?

— Ну, там мочат всех и каждого, баб насилуют, мужикам головы отрубают, расстреливают, живьем сжигают…

— А рыбалка тут причем?

— Так во время нее все и происходит. Да ты прочти, там такая динамика, не оторвешься, — кассир выдвинул ящик стола, достал толстую папку и блокнот. На обложке блокнота была известная иллюстрация Василия Перова «Рыболов».

— Вот! Блокнотик я тебе дарю. В нем и рисуй, бумага хорошая.

— Чего рисовать-то? — спросил Виктор.

— Да все, что понравится. Инессу эту, на фашистку похожую, изобрази, повешение хозяина базы, нарисуй, как девчонку в колодец опускают. Только порнушечных сцен не надо, все равно не пропустят. Так, грудь девичью оголи и достаточно. А вот пожары — это хорошо, хорошо.… Ну, и рыбалка, конечно. Типа, в оптическом прицеле — рыбачок в лодке со спиннингом в руках…

* * *

Работа в вечернюю смену имела хотя бы то преимущество, что можно было хорошенько выспаться и прийти в банк огурцом. Сегодня это было тем более важно, что накануне по окончании маршрута Виктор не только традиционно раздавил с коллегами пузырек на троих, но еще и неслабо догнался дома. Традиция пятницы заключалась в том, что сборщик во время маршрута затаривался бутылкой водки и легким закусоном, и после того, как в отделении банка ценности сдавались на хранение кассирам, а оружие — дежурному, инкассаторы с чистой совестью возвращались в машину, выпивали по стакану, третью дозу оставляли водителю и расходились по домам.

Так было заведено. И если бы не переданная писателем папка с «нетленкой» Виктор, вернувшись домой, сварганил бы себе пельмешки, умял бы их под бутылочку пивка и завалился спать.

Но по дороге домой в пустом трамвае Виктор открыл рукопись и стал читать. Сначала там было про каких-то бандюков, собиравшихся за что-то отомстить неким рыболовам. Потом началось непосредственно про рыбалку, и Виктор так увлекся, что даже пропустил свою остановку. И как тут было не проворонить, когда читаешь такое:

«Вскоре на столике появились черный хлеб, пахучие помидорчики, бледно-розовая редиска, зеленый лук, маринованные белые грибочки, пара бутылочек пива и бутылка водочки. Марат открыл банку тушенки и, завернув крышку вокруг обструганной палки, пристроил ее к огню — разогреваться. Когда в висящем над костром котелке закипела вода, добавил к уже варившейся картошке головку репчатого лука, щучьи головы и потрошеных окуней. После чего рыбаки налили в стопочки по пятьдесят граммов водки и, чокнувшись — за улов, выпили. — Хорошо-то как! — жмурясь от удовольствия, сказал Марат…»

Спохватившись, Виктор подбежал к кабине вагоновожатого и попросил тормознуть. Тот не стал вредничать, трамвай остановил и единственного пассажира выпустил. А Виктор, выскочивший на освещенную фонарями улицу Свободы, домой торопиться не стал. Присел на лавочку, открыл подаренный Александром Ивановичем блокнот и на первой странице быстренько изобразил карандашом сцену, как два рыбака, абсолютно довольные жизнью, сидя за богатым закуской столом, чокаются наполненными стопочками.

Рисовал, а у самого слюнки текли. Дома, как только разделся и умылся, сразу рванул к холодильнику. Пельмени готовить не стал, закуской под первую стопку стали кусочек Бородинского, тонко порезанное сало из морозилки и соленый огурец. Хорошо-то как!

Чтобы стало еще лучше, быстро почистил пяток крупных картофелин, порезал ломтиками, кинул на сковороду с подсолнечным маслом, туда же покрошил луковицу, а когда яство слегка поджарилось, посолил, поперчил красным молотым перцем и кинул сверху три листика лаврушки. Пока дожаривалось, вернулся к рукописи:

«Водочка под горячую, благоухающую уху пошла замечательно. Однако трапеза неожиданно была прервана. Игорь узнал в проплывающей недалеко от берега лодке знакомых спиннингистов.

— Эй, Макс, Валентина, давайте к нам на уху! — крикнул он.

— О! Привет, Игорек, здорово, Марат! — Макс остановил лодку.

— Давайте сюда! Ушица только что с костра! — Для пущей наглядности Игорь поднял ложку и початую бутылку…»

Виктор не удержался, наполнил стопку и выпил, не закусывая. Хорошо!

«Помимо четырех бутылок пива Макс выставил на стол пузатую фляжку — со спиртным, Валентина достала из рюкзачка колбасу Одесскую, и несколько консервных баночек с паштетами. Впрочем, эти консервы они так и не открыли. Все налегли на уху, и когда тарелки и котелок опустели, а от окуней и щучьих голов остались одни косточки, захмелевшие рыбаки были в состоянии закусывать лишь овощами да грибочками…»

Виктор схватился за карандаш. Описываемая сцена на берегу Рузского водохранилища стояла у него перед глазами и, когда картошка на сковороде начала подгорать, картинка была в деталях отображена на второй странице блокнота. Рисовал Виктор быстро.

Но, поставив внизу рисунка подпись и закрыв блокнот, он больше не думал ни о карандаше, ни о рукописи. Картошечка, хоть и слегка подгоревшая, была изумительно вкусной. Такую он ел, служа на границе, и называли картошку почему-то «шмель». Как ложился спать, Виктор не запомнил, наверное, потому, что в бутылке, осталось совсем чуть-чуть, на донышке…

Утром убрал ее в холодильник. Сегодня после маршрута, он вновь выпьет с Михалычем, но по традиции на этот раз угощать будет напарник и поставит он не одну поллитровку, а две — потому как суббота, банный день.

Все-таки работа во вторую смену имела и недостаток, — пообщаться с друзьями можно было только в выходные, а они у Виктора приходились на воскресенье и понедельник. Такая вот специфика опасной профессии. И если бы не рисование Виктор просто не знал, чем бы занять время с утра и до трех дня, когда пора было выдвигаться на работу.

Обзаводиться семьей он не спешил, считая, что сначала в жизни надо обустроиться, а для этого необходимо, как минимум, получить высшее образование, поэтому поставил себе цель поступить в Полиграфический институт. В том, что поступит с первого раза, Виктор не сомневался. Не сомневался и в том, что благодаря таланту художника, который пока не оценен, станет известным и богатым. Хотя бы потому, что ему самому очень нравились свои рисунки. Нравились аж до трепета, до восторга.

Вспомнив, что вчера что-то рисовал, Виктор нашел блокнот с «перовским» рыболовом на обложке и открыл первую страницу. На ней два вдрызг пьяных мужика что-то доказывали друг другу, стуча кулаками по столу. На столе «красовались» остатки прежней роскоши: опрокинутые пустые бутылки, надкусанные помидоры, пустая банка из-под тушенки с торчащей из нее деревянной ложкой…

Виктор тряхнул головой и перевернул страницу. В другом ракурсе — тот же стол, заваленный разнообразной снедью, но еще и с закопченным котелком посередине, пустыми и полупустыми бутылками. За столом четверо, из них двое, по всей видимости, дошли до кондиции и спят мордами в тарелках, а еще двое, парень и девушка, отведя в стороны руки с пустыми стаканчиками, слились в поцелуе на брудершафт.

Стоп, стоп, стоп! Виктор протер глаза. Ну, выпил вчера, подумаешь, так ведь нормально выспался, и с памятью всегда без проблем. Но вот этого поцелуя — Виктор хорошо помнил, он не рисовал. Да и в тексте никакого поцелуя не было, с чего бы жена Макса стала целовать очкастого Игоря? Хотя…

Виктор взял рукопись. Да, вот эта страница, на которой некие Макс и Валентина присоединяются к знакомым рыболовам и вместе пьют и закусывают. Но дальше-то он не читал. А что там, кстати, дальше?

Дальше в рукописи начиналась глава, в которой какие-то отморозки поджигали лодочный ангар рядом с рыболовной базой, затем рассуждали о предстоящих в недалеком будущем соревнованиях по спиннингу.

Виктор отыскал ластик и очень тщательно стер обе картинки. После чего две первые страницы вырвал из блокнота, порвал и выбросил в пакет для мусора. Немного подумал, достал клочки бумаги, бросил в раковину и поджег спичкой. Когда от них остался только пепел, смыл его водой. До выхода на работу времени оставалось прилично, и Виктор, включив магнитофон с любимой группой «Воскресение», вновь взялся за рукопись.

Читать было интересно. Хотя бы потому, что автор очень живописно описывал процесс рыбалки. Но в «нетленке» было и многое другое. Как-то произвольно Виктор схватил карандаш и набросал иллюстрацию к только что прочитанному абзацу:

«— А вот и та самая тварь! — крикнула Инесса Станиславовна, увидев фотографию улыбающейся девушки. — Это она моего Жору подставила, сучара! — Значит, двоих уже вычислили, — правой рукой Волохов стиснул ее грудь, а левой вновь разлил коньяк по рюмкам. — Предлагаю выпить за наши потенциально первые жертвы…»

«Да по этой книге можно кино снимать», — подумал Виктор, поставив в рисунке после своей подписи последнюю точку и перевернув страницу блокнота.

Сюжет нетленки был острее некуда, хотя и в необычном антураже. Во всяком случае, Виктор до этого не читал и не знал ни одной вещи, где основное действие разворачивалось во время соревнований по ловле рыбы спиннингом. На этих самых спиннингистов некая организация под названием «Высшая справедливость» устроила целенаправленную охоту. Другими словами, десяток снайперов, замаскировавшись на берегу, принялись выборочно отстреливать намеченные жертвы. За главного у боевиков был полковник Волохов, по чьему приказу на территории рыболовной базы и в ее окрестностях боевики устроили настоящий беспредел.

Карандаш Виктора замелькал над блокнотом, отображая сцены убийств. Вот мужчина с густыми бакенбардами упал в лодку, получив пулю в спину, вот другой мужчина задергался в петле после того, как у него из-под ног выбили табуретку, вот снайпер в камуфляжной форме берет на мушку парня, стоявшего в лодке со спиннингом в руках…

Чуть ли не каждая страница текста была достойна иллюстрации, и Виктор рисовал, читал и рисовал, рисовал. Оторвался от блокнота и рукописи, когда до выхода на работу осталось пять минут, вспомнил, что не пообедал и, быстро сварганив пару бутербродов с колбасой, выскочил из дома.

Произведение Александра Ивановича читал и в трамвае, и во время маршрута — когда появлялась возможность, то есть, либо во время движения автомобиля, либо пока Михалыч инкассировал очередную точку. Водитель, по прозвищу Судак, был неразговорчив, и потому Виктора от чтения не отвлекал, что радовало. Михалыч же, вернувшись в машину и передав старшему сумку с деньгами, всего лишь объявлял название следующей точки, хотя все знали это и без него — маршрут был расписан по минутам и, можно сказать, по метрам.

Помимо опломбированных сумок Михалыч приносил и кое-что другое. Из булочной — батон белого, из овощного — пакетики с квашеной капустой и солеными зелеными помидорами, из продуктовых — три пакета молока и граммов семьсот Любительской колбасы, нарезанной правильными ломтиками, и, конечно же, водку. Надо заметить, что ни за продукты, ни за спиртное, инкассатор не заплатил ни копейки — так было заведено, давали. Сюрпризом для водителя и старшего маршрута стали шесть бутылочек пива и не какого-нибудь, а произведенного в Польше с овальной этикеткой, на которой танцевали юноша и девушка. Какой-никакой, но традиционный субботний праздничек по окончании маршрута инкассаторов ждал.

Зачитавшись, Виктор не заметил, как пролетело время, и они вернулись к отделению банка с двумя мешками, набитыми деньгами. Сумки сдали без проблем и быстро. Затем, разоружившись, пили в машине, и опять же по субботней традиции, водитель развез инкассаторов по домам.

Одно дело выпить дозу, другое — почти две дозы, к тому же, можно сказать, с условной закуской. Для закаленного Михалыча и три стакана с одним соленым огурцом оказались бы в самый раз. Виктор же заметно захмелел. Но и был этому рад, тем более — завтра на работу не идти, тем более — притащил домой парочку пива.

Разувшись, одну бутылку открыл и сделал три жадных глотка. Вторую вместе с пакетом молока убрал в холодильник. Завтра утром в охоточку можно будет сварить на этом молоке геркулесовую кашу, которую Виктор любил с детства, особенно если ее чуть-чуть подсладить и сверху бросить кусочек сливочного масла. Сейчас есть вроде бы не хотелось, но к пиву Виктор достал из кухонного шкафа вяленого подлещика. Постелил на столе газету и быстро, умеючи почистил рыбу. Газету с очистками выбросил в мусорное ведро, а ребра, спинку с хвостом и толстую, блестящую жиром икру выложил на тарелку.

Когда половина икры была съедена, ребра обглоданы, а первая бутылочка пива выпита, Виктор помыл руки и взялся за блокнот. Он не забыл, что нарисованные накануне две сцены на берегу водохранилища, утром оказались словно бы кем-то перерисованы, что он стер картинки ластиком, а вырванные страницы сжег. Потому и не спешил открывать блокнот, вдруг и с новыми рисунками случилось нечто подобное.

А когда открыл, едва не поперхнулся холодным пивом из второй бутылки. Он помнил, что запечатлел эпизод, в котором Волохов одной рукой беззастенчиво лапает Инессу, а в другой держит бутылку коньяка. Далее по тексту он практически насилует женщину, и Инессе приходится терпеть эту, так называемую «вербовку».

Саму сцену насилия, помня просьбу писателя не увлекаться порнушкой, Виктор рисовать не стал, хотя у него это не плохо бы получилось. Но сейчас на листе блокнота была именно порнография, причем не соответствующая сюжету романа. В отличие от текста, на рисунке Инесса была «госпожой»: оставшаяся лишь в бюстгальтере и очках, она, очень довольная, оседлала Волохова, словно наездница усмиренного жеребца.

Виктор приложил бутылку ко лбу и перевернул страницу. Картинка, нарисованная несколько часов назад, была в два плана: на ближнем болтался в петле только что повешенный мужчина, на дальнем — девушка со связанными за спиной руками стояла на коленях перед Волоховым и выкрикивала проклятия палачам. По тексту табуретку из-под ног директора базы выбили после того, как его жена отказалась добровольно выполнить похотливые требования боевиков. Повесив мужа, те, для начала Людочку избили, затем стали по очереди насиловать.

Теперь на ближнем плане директор базы был жив, но со все той же петлей на шее сидел на крыльце гостиницы, обхватив голову руками, а балка, к которой был привязан другой конец веревки, оказалась сломанной. На дальнем плане мужчина в камуфляже стоял, широко расставив ноги и задрав голову, а Людочка уткнулась ему головой в пах.

«Вот оно как! — Виктор приложился к бутылке. — А в блокноте сюжетец-то изменился. И не просто изменился. Директор чудом спасается, а его жена, чтобы палачи не придумали новую казнь, исполняет все, что от нее требуют. Получается, блокнот и нарисованные в нем персонажи живут своей собственной жизнью?»

Он принялся перелистывать страницы. Рисунки изменились на каждой. Днем он нарисовал лодку с веслом, у которого только что отстрелили лопасть, теперь эта лодка была наполовину затопленной, а спиннингист вместо того, чтобы ловить рыбу лежал в ней навзничь, с окровавленным лицом. Виктор рисовал сцену драки рыболова и боевика в прибрежных камышах, и в ней положительный герой явно одерживал верх — так было по сюжету, но на изменившейся картинке боевик вонзал сопернику нож в горло. Зато на другой картинке один из спиннингистов, который по сюжету отправлялся на дно с пулей в груди, на странице блокнота из последних сил выползал на берег…

«Ну и что мне со всем этим делать? — Виктор нервно захлопнул блокнот. — Сжечь, так же, как и две первые страницы? Или повременить, посмотреть, возможно, картинки вновь изменятся. Интересно-то как!»

Пиво кончилось. Рыба осталась. А хмель, вроде бы, выветрился. Или же наоборот Виктор пребывал в неком опьянении — с чего бы тогда ему мерещились изменения в собственноручно нарисованных картинках? Ведь могло же быть такое, что водку, которую они распивали после маршрута, как говорится, «ключница делала». Но ведь и две вчерашние картинки по прошествии времени тоже изменились, а вчера водку пили другую, не может такого быть, чтобы и с той «ключница» постаралась.

В блокноте все дело? Или в карандаше? Или в нем самом?

Непрочитанными в нетленке оставалось страниц пятьдесят. Но и прямо сейчас, по памяти Виктор мог бы выдать десятка два рисунков, и каждый отображал бы страсть, смерть, спасение, и все — в динамике, в динамике. Интересно, что скажет Александр Иванович, если увидит иллюстрации, так сказать, «по мотивам»?

На подоконнике у Виктора пылилась бутылка самогона, привезенная из деревни Плосково, где он как-то гостил у родного дядьки. Самогон Виктор не любил, зато берег для друзей, хотя в холодильник бутылку не убирал, чтобы место не занимала. Теперь решил махнуть теплой мутноватой жидкости крепостью градусов под семьдесят, глядишь, какая-нибудь мысль возникнет.

Махнул стопочку, закусил соленым огурцом. Открыл в блокноте чистую страницу. Рука словно бы сама начала отображать один из типичных сюжетов нетленки. В романе было сплошное насилие, больше всего описывались убийства, Виктор же очень быстро набросал сценку, в которой привязанная к флагштоку девушка, готова была сделать для боевиков все, только бы ее не убили. Он нарисовал крупным планом, ее искаженное страхом лицо, молящие о пощаде глаза…

По сюжету перед ней должен стоять некий Цыплаков, с довольной улыбкой расстегивающий брюки. Цыплакова Виктор рисовать не стал. Вместо него взял, да и нарисовал, условного парня, но подразумевая себя — такого, каким был сейчас — в футболке, спортивных штанах и тапочках, готового воспользоваться покорностью беззащитной девушки. Рисовал Виктор очень быстро…

Отложив блокнот, наполнил стопочку, крякнув, выпил и закусил. После чего задумался — что же на самом-то деле происходит? Крыша у него поехала, или блокнот творит чудеса? Впрочем, происходящее Виктору было очень интересно и даже приятно. Пусть даже и крыша у него поехала, все равно он испытывал какой-то особенный кайф. С другой стороны не мог он ни с того ни с чего сдвинуться. Значит, все дело в блокноте. В блокноте?

Он вдруг ощутил боль в правом ухе, — словно кто-то со всей дури кулаком врезал. Скривился. И вновь боль — на сей раз в правом боку. Машинально выполнил руками блок, защищая туловище, и тут же вновь скривился от возникшей боли в предплечье.

Догадался, что его бьют. Кто? Почему? За что? Взгляд упал на страницу блокнота. На той странице он нарисовал лишь условного себя и готовую к любым унижением Валентину, но теперь там возник новый персонаж, по всем признакам некто Эдуард Лещевский. Его образ Виктор до сих пор на бумагу не перенес, но именно таким он Лещевского и представлял. И вот этот Эдуард прямо у него на глазах, вернее, на странице блокнота, появился, откуда ни возьмись и на него же, Виктора, с кулаками и набросился…

В тексте нетленки Эдуард, накануне соревнований начал флиртовать с Людочкой, добился от нее взаимности и за это получил от ее ревнивого мужа в грызло. На следующий день Эдуард решил от ревнивца держаться подальше, благо в соревнованиях был заявлен, как запасной. Однако когда увидел творившийся беспредел, бросился выручать насилуемую девушку, но тут же был схвачен и связан. Но всего этого Виктор не рисовал!

Больно, больно, больно…

Наткнувшись пальцами на ластик, Виктор интуитивно провел им по открытой странице блокнота. Тут же посылы боли прекратились. Он с усердием стал стирать картинку, и все… все! Страница в альбоме стала чистой, хотя ушибленные места давали о себе знать.

Может, позвонить Александру Ивановичу? Ведь это его рукопись и блокнот. А, может, все дело в его, Виктора, умении художника настолько достоверно отображать персонажи, что они начинают жить на бумаге своей жизнью?

Виктор выхватил из лежавшей на тумбочке пачки бумаги чистый лист формата А4. Быстро отобразил сцену, в которой посередине водоема покачиваются борт о борт две лодки, и в одной рыболов только что вытащил из воды якорь, во второй некто в камуфляжной форме держит его под прицелом карабина. По ходу сюжета в следующую секунду боевик нажимал на спусковой крючок и отстреливал Максиму мизинец на руке. Тот ронял якорь, который пробивал в лодки приличную дыру, а еще через секунду со стороны ближнего острова раздается выстрел, и боевик получает пулю в затылок.

Постаравшись, Виктор скопировал эту же картинку на странице блокнота. Потом махнул еще самогона и завалился спать. Разбираться со всеми этими сюжетами и рисунками следовало утром, на свежую голову.

Разбуженный телефонным звонком Виктор услышал в трубке голос дежурного по инкассации. Часы показывали половину десятого утра, а дежурный не столько попросил, сколько потребовал выйти сегодня поработать — за отгул, мол, Михалыч что-то приболел, а в резерве никого нет. Каких-то планов на вечер Виктор не строил, к тому же воскресный маршрут был самым легким и коротким, да и перечить дежурному не хотелось. Виктор и не стал перечить, согласился выручить и лишь после того, как повесил трубку, вспомнил, что сборщиком на его маршруте по воскресеньям бегает товарищ Козлов — самый неприятный человек среди всех работников банка.

Сетовать было поздно. Хорошо хоть голова после вчерашнего смешения водки, пива и самогона не болела. Умывшись-побрившись, попил чайку. Наполовину полная бутылка мутноватого самогона стояла на столе. Тоскливо на нее поглядев, Виктор пощипал себя за кончик носа и убрал «праздник души» в холодильник — на вечер.

После маршрута, кстати, выпивон с напарником не грозил — товарищ Козлов, когда бегал сборщиком, хоть и получал чаевые в виде той же поллитровки, никогда никого не угощал, все, что «отстегивали» кассирши, прятал в объемистый портфель, который в начале маршрута ставил себе между ног. Сам же от угощений никогда не отказывался, видимо, руководствуясь поговоркой: «Бьют — беги, дают — бери». Уж на что был лояльный к сослуживцам дядя Миша Хлепатурин, всю свою жизнь отдавший инкассации, и теперь работавший в сумочной, так и тот за глаза называл Козлова не иначе, как кАзёл, словно выплевывая это «А»…

На листе формата А 4 были все те же две лодки покачивающиеся на волнах, на одной стоял рыболов, держа якорь, на другой — боевик с карабином. Виктор вздохнул и открыл блокнот на заложенной карандашом странице, — никакого соответствия дальнейшему сюжету! По новой версии развития событий Максим, не дожидаясь выстрела, умудрился швырнуть якорь в боевика, который угодил тому в грудь. Боевик все-таки выстрелил, но в воздух и теперь, на картинке, опрокидывался с лодки в воду с гримасой удивления, отчаяния и боли.

Блокнот! Все дело в блокноте!!!

А если нарисовать в нем не сцены из рукописи, а что-нибудь другое? Неужели и это тоже начнет жить своей жизнью? Что нарисовать, что? Виктор никогда не жаловался на недостаток воображения, а тут словно вошел в какой-то ступор. Уставившись на холодильник, в котором мерзла наполовину полная бутылка самогона, только о ней и думал, только ее нарисовать и хотел.

И ведь нарисовал. Сначала на новом листе бумаги формата А 4, затем на чистой странице блокнота. И там, и там, бутылка стояла на его кухонном столе, а он сам седел перед ней и держал в руках пустой стакан — то ли только что выпил, то ли собирался его наполнить. Сидел, глядя на два одинаковых рисунка, и чего-то ждал. А когда, зажмурившись, представил только что нарисованное, а затем открыл глаза, увидел, что на страничке блокнота произошли изменения — теперь стакан в его руке был наполнен доверху мутноватой жидкостью. Виктор вновь зажмурился… Теперь на рисунке он подносил стакан к своему рту. Моргнул еще раз — стакан пустой, человек, только что его выпивший, морщится, вроде бы, от удовольствия.

Внутри у Виктора все потеплело, похорошело, легкий хмель ударил в голову. Вот оно как! Хорошо, хорощидзе! Блокнот-то какой чудесный! Этак ведь можно, можно… Виктор как-то враз почувствовал опьянение. А через несколько часов ему идти на работу — там оружие получать, сумки с деньгами принимать, потом в банк сдавать…

Так! Он открыл холодильник. Бутылка все так же стояла на полке, но теперь горячительной жидкости в ней стало заметно меньше. Значит, и в самом деле каким-то образом через рисунок в блокноте махнул стакан?! Виктор схватился за ластик и с усердием стер последнюю картинку. Не протрезвел. Либо протрезвел, но казалось, что все еще пьяный. Если блокнот действительно обладает такими чудесными свойствами, сколько же можно с его помощью сотворить!

Но думать об этом надо на трезвую голову. И Виктор вновь завалился спать, благо до выхода на вечерний маршрут оставалось несколько часов…

Спал недолго, а, проснувшись, для начала довольно плотно пообедал. Сварил себе не типичную порцию пельменей, не тринадцать штучек, что подавали, к примеру, в «Варениках» вблизи кинотеатра «Баррикады», а ровно в два раза больше. И, в отличие от столовой порции, снабдил свою помимо кусочка сливочного масла, еще и двумя столовыми ложками майонеза, добавил на край тарелки жгучей горчички и в меру покапал уксуса на исходящие аппетитным паром пельменьки. Под такое бы блюдо да сто пятьдесят самогоночки, но нельзя — впереди маршрут, тем более, напарником будет настоящий кАзёл.

Виктор замечал, что иногда от обильной еды чувствовал что-то похожее на легкое опьянение. Так было и теперь, когда он отправился на работу, хотя, возможно, это являлось последствием выпитого утром самогона.

Недочитанный роман «Криминальная рыбалка» на работу не взял, зато прихватил блокнотик с карандашом и ластиком. Хотелось кое-что проверить.

Товарищ Козлов, как всегда появился в банке раньше напарника, был в форменном инкассаторском костюме синего цвета, на котором красовались наградные колодки — якобы им заслуженные. Ни один работник банка в его заслуги не верил — ничего этот кАзёл не мог заслужить по-честному.

Виктор Кармазов поздоровался с ним по-деловому, постаравшись в его сторону не выдыхать. Хотя в плане пьянства, Козлов, каким бы ни был сложным человеком, никого никогда не упрекал — сам еще тот алкоголик. И все-таки Виктор не стал будить лихо пока оно тихо. Он задумал другое.

Водителем тушинского маршрута оказался Джон Маленький. В отделении банка Джонов было трое: Джон Большой, просто Джон, и Джон Маленький. На самом деле Джон Маленький был из этой троицы самый старший и опытный, просто ростом не вышел. Зато буквально все маршруты знал, «от и до», да и вообще нормальный был мужик, с которым и поговорить было о чем, и поржать.

Человек он был простой. После первой же проинкассированной Козловым точки Джон Маленький невинно так поинтересовался:

— А что это вы, товарищ сборщик, в свой знаменитый портфель убрали?

— Домой кое-что прикупил, — огрызнулся тот.

— И что же именно? Не полкило ли колбасы, которой кассирша этого продовольственного обычно инкассаторов угощает?

— Нет. Нет! — взъярился Козлов. — Я эту колбасу на свои кровные купил!

— Гы-гы-гы, — отозвался водитель. — Обычно ребятам здесь забесплатно закуску дают, особенно по воскресеньям, а вы, значит, прикупили за свои кровненькие? Гы-гы…

— И нечего ржать! К «сто пятому» продуктовому давай рули!

— Я и рулю.

— Вот и рули!

— Вот и рулю…

— Вот и рули!!!

— А в «сто пятом» пузырек тоже за свои кровные покупать будете?

— Не твое дело…

— Чего это не мое? Я, могёт быть, как и все нормальные люди мечтаю вечерком махнуть дозочку, заслуженную честным трудом…

— Ну, так и махни! Я-то тут причем?

— Выражаясь простым языком, вы, товарищ сборщик, куркулятничаете.

— Кто каркулятничает? Я куркулятничаю?

— Ну, не я же. И не Витек…

— Да вы мне в сыновья годитесь! Да вы, да ты…

Виктор в разговоры-споры не вмешивался, держал в руках блокнот и никак не мог решиться, какую же нарисовать сцену из романа «Криминальная рыбалка». Либо девушку, которую боевики собираются опустить на цепи в колодец, либо рядом с тем же колодцем — многострадальную Людочку, на оголенной спине которой садист Цыплаков вырезает ножом «В» и «С» — первые буквы названия организации «Высшая справедливость».

Для начала нарисовал колодец. Обычный бревенчатый колодец — с козырьком, деревянным воротом, вокруг которого намотана цепь, и с изогнутой металлической ручкой.

«Нет, — вдруг решил Виктор, — опускание в холодную воду — ерунда, а вот повешение — совсем другое дело!»

Он перевернул страницу и нарисовал уже привычное крыльцо гостиницы, внизу — табуретку, к балке наверху пририсовал веревку. Продетую в петлю голову и человека, которого собирались повестить боевики, нарисовал, когда сборщик вернулся в машину с очередной точки. Нарисовал и боевика, якобы собиравшегося выбить табуретку из-под ног приговоренного. Ну а приговоренным, конечно же, оказался товарищ Козлов — в своем форменном костюме и к тому же с портфелем в руках.

Козлов, усевшийся на сиденье рядом с водителем, передал назад сумку с выручкой, сам же взялся за портфель, открыл его, вытащил из внутреннего кармана пиджака что-то объемистое, завернутое в газету… И тут Виктор, посмотрев на страницу блокнота, закрыл глаза.

Открыл, услышав хрип. Товарищ Козлов, забыв о портфеле и о свертке, держался руками за горло, словно пытаясь что-то от себя оторвать. Виктор взглянул на страницу блокнота: боевик стоял рядом с крыльцом, уперев кулаки в бока, табуретка и портфель валялись в стороне, а под балкой корчился в петле мужик в инкассаторском костюме.

— Сборщик, ты чего? — закричал Джон Маленький. — Что с тобой? Помощь нужна? Витек, чего это с ним?

Виктор, как-то в одно мгновение осознал, что если моргнет еще раз, то у сидевшего рядом с водителем Козлова, впредь навряд ли появится возможность куркулятничать. Ластик был под рукой, и Виктор быстро стер только что нарисованное. И тут же товарища Козлова отпустило.

— Хлопцы! — выдавил он. — Что это было-то? У меня горло, как будто сдавливать начало?

— Это вас, товарищ сборщик, жаба чуть не задушила, — нашелся водитель, хотя, обернувшись на Виктора, округлил глаза, мол, сам ничего не понимает.

Виктор пожал плечами, мол, тоже не в курсе, при этом вырвал страницу, со стертым рисунком и выбросил ее в приоткрытое окошко. Джон Маленький подозрительно уставился на блокнот, но ничего не сказал, завел машину и тронулся катать маршрут дальше, благо и без подсказки инкассаторов знал, какая точка будет следующей. А Виктор стал вспоминать эпизоды из нетленки, которые не заканчивались смертью, но приносили персонажам страдания.

По сюжету нехило помучиться пришлось Эдуарду Лещевскому. Мало того, что его избили, так потом еще прибили гвоздями ладони и ступни к стене гостиницы, а Инесса принялась бросать в него стрелы, предназначенные для игры в дартс…

Когда сборщик ушел инкассировать очередной магазин, Виктор быстро нарисовал эту сцену, только вместо рыболова распятым оказался товарищ Козлов. Последнюю точку в рисунке поставил, когда тот вернулся в машину. Виктор принял от него сумку, поверил пломбу и накладную, сумку убрал в мешок, накладную — под скрепку к другим накладным. Посмотрел на альбом и, дождавшись остановки машины перед светофором, закрыл глаза.

Товарищ Козлов закричал. Закричал и Джон Маленький — от неожиданности или просто, испугавшись поведения инкассатора, на поясе которого, между прочим, висела кобура с пистолетом, — мало ли что тому на ум придет. Козлов, продолжая орать, и впрямь схватился за кобуру, но тут же, словно обжегшись, отдернул руку, засучил ногами.

Крики прекратились, как только Виктор несколько раз провел ластиком по рисунку. Страница альбома вновь стала чистой, и он ее поспешно вырвал и выбросил в окно. Козлов же сидел весь в поту и, тяжело дыша, в страхе крутил головой по сторонам. Водитель тоже успел вспотеть.

— Что с вами? — негромко поинтересовался он.

— Не знаю, хлопцы! Ладони вдруг очень сильно заболели и ноги, и вообще все тело начало болеть…

— Может, вам в больницу надо?

— Нет, нет, все прошло, — пожилой инкассатор вытер рукавом лицо.

Светофор поменял свет на зеленый, и вскоре Джон Маленький остановил машину напротив очередного магазина, идти в который сборщик не спешил — никак не мог отдышаться. Наконец, Козлов жалостливо посмотрел сначала на водителя, потом на старшего маршрута.

— Вот что, хлопцы… Кармазов, может, добегаешь за меня маршрут? Все чаевые твои, конечно. А я передохну, ладно?

Виктор пожал плечами.

— И вот еще что, — Козлов схватил свой портфель, стал доставать из него свертки и совать удивленному водителю. — Бери, бери, не стесняйся. И потом не говори, что меня жаба душит. Нет-нет-нет!

— Да чего ты мне-то даешь, — обрел дар речи Джон. — Назад передай, старшему, там места много.

— Стакан-то у тебя есть? — спросил Козлов.

— Естественно, — водитель открыл бардачок и кивнул на граненый стакан.

— Доставай! — скомандовал сборщик, а сам освободил от газеты бутылку водки и свинтил крышку. Не мешкая, налил себе ровно дозу, залпом выпил.

— Все, хлопцы, остальное — вам.

Воскресный маршрут был и без того коротким, к тому же, Виктору осталось проинкассировать меньше половины точек, но чаевых он насобирал больше, чем в будни. Понятно, почему ветераны инкассации, как правило, бегали сборщиками по субботам и воскресеньям.

Эксперименты с чудесным блокнотом Виктор пока прекратил — не было возможности, да и без того многое прояснилось. Если свойства блокнота не исчезнут, сколько же всего можно напридумывать и осуществить! Но только не при свидетелях и не сейчас, а в одиночестве и дома.

Остаток маршрута Козлов просидел на заднем сидении, тише воды ниже травы. Джон Маленький тоже помалкивал. Поговорили они с Виктором только когда сдали в отделении банка ценности и оружие и распрощались с Козловым. Они сели в машину и, глядя, как Козлов, словно пыльным мешком прибитый, идет по вечерней московской улице с необычно тощим портфелем в руке, Виктор медленно выпил стакан водки.

— Чего это с Козлищем случилось? — спросил Джон Маленький.

— Понятия не имею, — ответил Виктор, закусывая бутербродом с колбасой, — Может, ты своими подковырками и в самом деле у ветерана совесть разбудил.

— Сомневаюсь, — водитель подозрительно посмотрел на Виктора. — Слушай, а чего это ты там все время рисовал?

— Да так, практикуюсь, хочу в Полиграф поступить.

— Засвети!

— Не могу. Плохая примета.

— Да брось, когда это художники свои творения скрывали…

— Нет, Джон, извини.

— Если не покажешь, домой не повезу, общественным транспортом добираться будешь, — пригрозил водитель.

— Думаешь, испугал?

— Ладно, шучу, — улыбнулся Джон Маленький. — Не хочешь, не открывай свои секреты. Помчались…

Дома Виктор долго сидел перед блокнотом, открытым на чистой странице. Таких страниц оставалось гораздо больше, чем использованных. Пересматривать рисунки не спешил, хоть и было любопытно, — наверняка там вновь произошли изменения. Сначала надо было дочитать рукопись, и он взялся за стопку листков.

Накал страстей в «нетленке» не снижался, даже наоборот. Положительные и отрицательные герои гибли едва ли не на каждой второй странице. В кульминации рыбаки, как и следовало ожидать, одерживали верх над злодеями.

По тексту разоруженных бандитов запирали в канцелярии гостиницы, которую те сами облили бензином, с целью сжечь в ней плененных спиннингистов. Но Лещевский не стал ждать законного правосудия и, мстя за себя и товарищей, выстрелил в гостиницу из ракетницы:

«…Шипящая красная ракета, предназначенная для сигнала „финиш“, вырвалась из ракетницы и, чуть вильнув, устремилась в сторону окна гостиницы, из-за решеток которого потрясали воздух два кулака.

Все могло закончиться по-другому. Волохову достаточно было подставить под ракету ладонь, и он отделался бы лишь ожогом. Но полковник отдернул руки и присел, вжав голову в плечи. Искрящаяся ракета влетела в помещение, ударилась в дверь, запертую с внешней стороны на засов, и упала на залитый бензином пол.

— Вот вам высшая справедливость! — сказал Эдуард Лещевский».

Это была последняя страница рукописи. Боевики сгорали вместе с гостиницей, никто из рыбаков даже не подумал прийти им на помощь, а кто-то в это время, ни о чем не догадываясь, продолжал ловить рыбу…

История Виктору понравилась, нарисовать действительно можно было многое. Но, наверное, лучше не в альбоме, а на обычных листах — так рисунки и сканировать проще, и сюжет на них меняться не должен. И все-таки ключевую сцену, когда Лещевский наводит ракетницу на гостиницу, Виктор нарисовал в блокноте. Очень было интересно, что может в такой ситуации измениться, после того, как художник ненадолго закроет глаза.

Но прежде Виктор не отказал себе в удовольствии достать из холодильника самогонку и налить стопочку. В бутылке осталось еще примерно на три приема. Нормально. Вспомнил, как нарисовал себя, пьющего, после чего и в самом деле слегка захмелел. Что ж, пора было провести очередной эксперимент. Виктор моргнул. На рисунке в блокноте Лещевский уже не целился из ракетницы в окно гостиницы, — его руку перехватил оказавшийся рядом приятель, который, видимо, хорошо понимал, чем может закончиться выстрел. Виктор моргнул еще раз.

На рисунке кто-то из сцепившихся друзей-рыболовов все же нажал на спусковой крючок. Но сигнальная ракета полетела не в окно гостиницы, а в совершенно противоположную сторону — прямо в него, Виктора.

Он не стал прятаться, как отрицательный герой романа «Криминальная рыбалка» полковник Волохов. Вместо этого схватил со стола бутылку и выставил ее перед собой. Сигнальная ракета, вырвавшаяся со страницы блокнота и появившаяся на кухни обычной тушинской квартиры, врезалась в поллитровку, которая лопнула с коротким треском. Осколки и искрящаяся ракета упали на раскрытый блокнот, на него же вылились остатки самогона, сразу занявшиеся огнем. Виктор отпрянул, наткнулся на стул и упал, но тут же вскочил.

Чудесный блокнот горел голубым пламенем. Виктор дернулся, было, его схватить, но пожалел руки, хорошо понимая, что погасить огонь все равно не получится. Блокнот сгорел быстро — вместе с рисунками, которые отображали ситуации из пока неопубликованной «нетленки», но обретавшие на чудесных страницах самостоятельную жизнь.

Какое-то время Виктор Кармазов глядел на пепел. Потом оделся и выбежал из дома в ночное Тушино. Он хорошо помнил, где именно выбрасывал из окна машины странички блокнота со стертыми рисунками. Таких страничек было две, и хотя бы одну из них он очень надеялся отыскать.

Часть вторая. Чудесные страницы

Чего только не случается в работе инкассаторов! Работа, конечно, опасная — люди деньги возят. Хотя, и не опасней других работ. Денежные суммы, конечно, перевозят очень большие, да только потенциальные грабители связываться с инкассаторами боятся. Потому что у каждого инкассатора и у водителя на поясе в кобуре имеется пистолет системы Макарова, и каждому дано право этот ствол применить, согласно инструкции.

Но инструкции — инструкциями, а люди в инкассации работают живые, и у всех бывают свои желания и потребности. К примеру, захотел старший во время маршрута выпить кружечку пивка, — кто ему запретит? Не сборщик же, и не водитель. Старший маршрута просто скажет водителю, мол, останови-ка рядом с такой-то закусочной, мол, что-то в горле пересохло. И — к черту инструкции, пивка хочется.

Попадая на утренний маршрут, обслуживающий сберкассы в районе Октябрьского поля, Щукино и Тушино, а точнее — доставляя в эти сберкассы деньги и забирая, так называемый «пересчет», Виктор неизменно выпивал с Иваном Георгиевичем по кружечке пива. Иван Георгиевич, которому было за шестьдесят, всегда, хоть и назначался сборщиком, без разговоров садился на заднее сидение и исполнял обязанности старшего маршрута. Сберкассы — это не магазины и столовки — со сберкасс инкассаторам никогда не перепадало никакого навара в плане чаевых и тому подобного. Вот Иван Георгиевич и не парился — сидел на заднем сидении, в нужный момент подавал напарнику соответствующие сумки и, опять-таки в нужный момент другие сумки у сборщика принимал. Работа не пыльная.

Но наступало время, когда Иван Георгиевич строго так говорил водителю: «Джон, останови-ка туточки, нам с Витьком позавтракать надо». И тогда, допустим, Джон Большой, Джон Маленький, просто Джон или любой другой водитель останавливал инкассаторскую машину напротив любимой закусочной Ивана Георгиевича, и тот с Виктором отправлялся «завтракать». Стоимость завтрака в той закусочной на двоих составляла ни много ни мало — один рубль и две копейки, и на эти деньги два инкассатора получали по кружке холодного пива, по две горячих сосиски-гриль и по кусочку черного хлеба. Лепота…

Несколько часов назад напротив именно этой закусочной Виктор выбросил страничку из чудесного блокнота, после того, как стер ластиком нарисованную на ней сцену повешения товарища Козлова.

Теперь время было позднее, ночь. И с одной стороны это было хорошо — дворники начнут мести часов в шесть утра, значит, страничка никуда не денется. С дрогой — идти пешком до закусочной далековато. Виктор редко ездил на такси — не было особого смысла, да и денег жалко. Но сейчас, выйдя на дорогу, поднял руку, голосуя. Таксист цену за проезд не завысил, и вскоре высадил ночного пассажира напротив закусочной и уехал.

Скомканный лист бумаги, вырванный из блокнота и выброшенный в окно машины, Виктор нашел быстро. И сразу пожалел, что отпустил таксиста — надо было доехать с ним до магазина, где валялась еще одна страничка. Впрочем, тот магазин находился неподалеку, и Виктор неторопливо к нему направился. Но уже через несколько минут понял, что напрасно не торопился. При подходе к магазину его обогнала знакомая машина с зеленой полосой вдоль борта — инкассаторская. Та самая, на которой Виктор катал вечерний маршрут, и за рулем которой сидел тот самый Джон Маленький. Виктор замахал руками, побежал за машиной, но куда там! Водитель или не видел его, или не посчитал нужным соответственно отреагировать. Он просто остановился напротив магазина, выскочил на улицу, быстренько подобрал что-то с земли, залез обратно в машину и умчался куда-то в ночную Москву.

Виктор даже не стал гадать, что именно искал Джон — еще во время маршрута тот слишком уж подозрительно косился на его блокнот. Только ему-то зачем понадобилась эта страничка? По разумению, он никак не должен был знать о ее чудесных свойствах. Разве что сопоставить, необычное поведение товарища Козлова, когда того неожиданно словно что-то начало душить, а потом у него вдруг жутко разболелись ладони, ступни и другие части тела, — с тем, как Виктор поспешно стирал со страничек рисунки и затем выбрасывал. Возможно, Джон что-то заподозрил, особенно после того, как Виктор наотрез отказался показывать ему нарисованное в блокноте…

Джон Маленький работал по графику «сутки — трое». По традиции в субботу и воскресенье водители после окончания работы развозили инкассаторов домой. Козлова не надо было куда-то везти, старик жил в двух шагах от здания банка. Наверняка, подбросив Виктора до дома, Джон поехал халтурить, условно переименовав инкассаторскую машину в такси, — если бы понадобился дежурному, тот вызвал бы его в банк по рации. Ну, а подзаработав деньжат, решил-таки проверить, что же такое рисовал старший маршрута. Возможно, просто поблизости проезжал. Вот и проверил — нашел пустую страничку, которую, наверняка, сразу и выбросил, только Виктору теперь ее не найти. А жаль…

* * *

На следующее утро, в понедельник у Виктора был законный выходной, и, выспавшись, он стал собираться на рыбалку. В одной из деревушек под Звенигородом обитал его друг Никита, который на днях взял отпуск. Наверняка Никита всю первую половину дня проведет в огороде и будет хлопотать по хозяйству. Можно нагрянуть к нему с удочкой и бутылкой, выпить, закусить и вместе пойти ловить карасей, благо прудик был совсем рядом с Никитиным домом. Ну а там — как пойдет — либо поздно вечером вернуться в Москву, либо зависнуть в деревне, переночевать у друга и уехать домой днем, чтобы спокойно выйти работать в вечернюю смену.

С Никитой, который родился и вырос в деревне, они дружили с детства. В той же деревне родители Виктора снимали на лето дачу. Познакомились парни на рыбалке, сдружились, стали вместе ходить по грибы, играть в футбол, драться с ровесниками из соседней деревни, гулять с девчонками. И в армию ушли один за другим, а отслужив срочную, Виктор нет-нет да приезжал к Никите погостить, — дачу-то его родители снимать перестали.

Перестали, потому что рядом с деревней началась масштабная стройка недавно образованного дачного кооператива. Раньше там были тишина и спокойствие, а теперь…

Виктор очень любил места в окрестностях Звенигорода, где провел лучшие месяцы своей жизни. И ему было обидно, что не стало поля, где он собирал горох, что вырубают лес, который раньше радовал грибами, земляникой, черникой, что на просеке осушили пруд, в котором ловились красные караси, а саму просеку застраивают дворцами-коттеджами. Обидно — до зубовного скрежета…

Выйдя на безлюдную в это время платформу Скоротово, Виктор записал время отправления в Москву интересующих его электричек и по знакомой лесной тропинке кратчайшим путем направился в деревню Кобяково, к Никите. Здесь лес пока что не тронули. Пока что! Будь у Виктора власть, он бы никогда не позволил вырубать лес и строить новые дачи. А были бы у него сверхъестественные способности — вообще стер бы с лица земли все коттеджи, построенные, допустим, в последние десять лет. Он был глубоко убежден, что подавляющее большинство этих коттеджей строится на нечестные деньги, вот и поделом было бы ворюгам да взяточникам…

Размышляя так, Виктор постоянно возвращался мыслями к страничке из чудесного блокнота, которая, разглаженная утюгом, теперь лежала в толстой тетради, в его рюкзачке. Он собирался кое-что проверить.

Лес кончился, и Виктор вышел на просеку, теперь разбитую на участки, с уже возведенными заборами, а кое-где и с уже почти достроенными коттеджами. Стучали молотки, визжали пилы, строительство шло полным ходом. Виктор достал тетрадь и принялся все это отображать на чудесной страничке. Рисовал он очень быстро, но все-таки ему помешали нанести несколько последних штрихов. На него обратили внимание, кто-то не очень приветливо окликнул, неподалеку на дороге появился грозного вида мужик и решительно к нему направился. К мужику присоединился еще один. Объясняться с ними Виктор не собирался и, не реагируя на призывы остановиться и поговорить, быстренько завернул в ближайший проход между заборами и ретировался в лес, где его и впятером бы не догнали.

* * *

На памяти Виктора друг Никита всегда был неприхотлив к еде. Если и готовил первое, то либо щи, либо уху. На второе — жареная на сале картошка, или яичница — опять же на сале, огурцы и помидоры со своего огорода, квашеная капуста, маринованные грибы. В охотничий сезон, а у Никиты имелась двустволка, на столе появлялись утка, рябчик, заяц, ну а больше всего он любил лично пойманную рыбу — от карася и пескаря, до леща и щуки. За городскими деликатесами никогда не гонялся, но если Виктор привозил из Москвы колбасу или ветчину в банке, налегал, на них в первую очередь. Виктор же наоборот обожал грибочки, да капусточку — с лучком и растительным маслом и, конечно же, жареную рыбу, запах которой почувствовал уже на крыльце Никитиного дома.

— О, дружище! — обрадовался ему Никита. — А я как знал, что заявишься. Не в воскресенье, так в понедельник.

— Вчера попросили выйти поработать, — Виктор пожал крепкую руку друга. — За отгул, конечно. Я этот отгул к своим двум выходным присоединю, и можно будет вместе, куда-нибудь далеко на рыбалочку махнуть, пока у тебя отпуск не закончился.

— Отлично! Говорят, на Рузском водохранилище щука на спиннинг пошла…

— Давненько там не был, — Виктор извлек из рюкзачка бутылку водки. — Но самое интересное, буквально позавчера дочитал детективчик, в котором действие происходит как раз на Рузе.

Вслед за водкой на столе появились две бутылки пива, два плавленых сырка «Дружба», толстая консервная банка импортной ветчины и тонкая — кильки в томатном соусе.

— Дружище, да ты, никак, пировать собрался?! — Никита с любопытством уставился на банку ветчины.

— Открывай-открывай, — Виктор взял две пивных бутылки, открыл одну — пробка об пробку и приложился к горлышку. — У тебя опята маринованные еще не закончились?

— Разве не знаешь, какие у меня в подполе запасы! Щас притащу. А ты пока разливай…

Прежде чем открыть водку Виктор, воспользовавшись ухватом, перенес с плиты на стол горячую сковороду, на которой красовались, пуще прежнего раздражая аппетит, два карася, залитые четырьмя куриными яйцами. Вскоре к открытым консервам добавились так любимые Виктором грибочки, огурчики и капуста.

— И в самом деле — пир! — расплылся он в улыбке, чокаясь с Никитой…

Когда бутылка опустела, сковородка оказалась выскоблена, а консервные банки пустыми, вспомнили про плавленые сырки.

— Мы их на рыбалку возьмем, — сказал Никита, доставая из гремящего холодильника бутылку самогона и показывая ее Виктору.

— И огураны, огураны обязательно прихвати! — отозвался тот.

— Обязательно.

Прежде чем идти на пруд, налили еще по одной — самогона.

— Ты, дружище, лучше вот на какой вопрос ответь, — медленно произнес Виктор, поднимая наполненную стопку. — Какого черта новоявленные буржуи стройку рядом с нашей деревней ведут?!

— Дружище, я же тебе в прошлый раз говорил. Председатель сельсовета общественную землю распродал.

— Незаконно…

— Ну, как — незаконно. По документам не придерешься. А по совести в отношении своих односельчан, слукавил он.

— То есть?

— То есть, втихаря продал. Своим людям — и за копейки. А самый козырный участок вообще собственной дочери продал. Ну, как продал…

— Вот сволочь!

— Сволочь, — согласился Никита. — Давай, выпьем.

— Подожди! А почему же народ не возмутился? Вот хотя бы лично ты! Все-таки мент, мог бы как-то воспротивиться.

— Во-первых, народ, конечно, возмутился. Даже писали куда-то, жаловались, но все бесполезно. Во-вторых, хоть я и мент, да только не подполковник или майор, а обычный сержант-постовой. Что я могу сделать? Ни-че-го! Давай, выпьем.

— Подожди… Что, действительно бороться смысла не имело?

— Хых! Председатель вместе с общественной землей и свой домишко продал и, не дожидаясь перевыборов, сменил место жительства. Может на Москву, может на Питер — никто не знает.

— Сволочь!

— Не спорю. Встреться он мне сейчас где-нибудь на тесной тропинке, — ух! — Никита погрозил в потолок огромным кулачищем. — Выпьем?

* * *

К наболевшей теме Виктор вернулся, когда они пришли на пруд и забросили удочки. Пруд называли «Пятачок» — когда-то деревенские жители сообща выкопали его на ровном месте и запустили в него карася. Спустя какое-то время в Пятачке, откуда ни возьмись, появился ротан, причем в большом количестве. Рыбаки очень переживали, мол, сожрет всего карася пришелец с Дальнего востока, которым даже кошки брезгуют. Переживали напрасно — и карась покрупнел, и ротан оказался очень даже вкусной рыбой.

Никита сказал, что для хорошего клева еще рановато, но в любом случае место ловли необходимо подкормить. Тут же намочил в воде два кусочка белого хлеба, поломал их, помял и подбросил к поплавкам. Тем временем Виктор достал тетрадь со вложенной страницей, и когда Никита сполоснул и вытер руки, подсунул ее ему под нос.

— Узнаешь место?

— Ты что ли рисовал?

— Ну а кто же еще!

— Нет, не узнаю, — почесал подбородок Никита.

— И это неудивительно. Как теперь узнать ту самую просеку, на которой мы с тобой…

— Точно, просека! — Никита вырвал у друга страничку и ткнул нее пальцем. — А вот, кстати, коттедж дочери нашего председателя сельсовета. Скоро новоселье праздновать будет.

— Дай сюда, — завладев страничкой, Виктор вложил ее обратно в тетрадь. — А вот скажи мне, дружище, почему никто из вас, деревенских не решился еще в самом начале строительства спалить его к черту?!

— Ну, во-первых, это криминал, — развел руками Никита. — А если вместе со стройкой люди сгорят? Во-вторых, если погорельцы поджигателя поймают, то таких тумаков надают, что мало не покажется, а потом — тюрьма.

— Ну и кто, к примеру, тебя в этом лесу поймал бы?

— Да мало ли… — устремив взгляд на поплавок, Никита потянулся к удочке, но, не дождавшись повторной поклевки, убрал руку. — Говорю, мало ли какие обстоятельства: вдруг там сторожа слишком бдительные, вдруг у них собаки обученные… А потом, ну сгорят дом или два, а их там, на просеке — сотня. Да и после на месте сгоревших новые построят. Так что…

— Значит, предлагаешь в покорных овец превратиться? — горько усмехнулся Виктор.

— Я предлагаю тебе за своим поплавком следить!

Поплавок на удочке Виктора медленно плыл, удаляясь от берега и постепенно притапливаясь. Затягивать с подсечкой рыбак не стал и после недолгого вываживания вытащил из воды серебристого карасика. Он умело снял с крючка первый трофей и опустил в металлический садок.

— Наливай! — скомандовал Никита.

Возражать Виктор не стал…

* * *

Чем больше в садке становилось рыбы, тем меньше оставалось самогона в бутылке, но друзья не замечали опьянения — слишком азартной вышла рыбалка. Караси попадались мерные, размером с мужскую ладонь и довольно упитанные. Виктор планировал забрать домой десятка полтора рыбин, пожарить их, обваляв в муке и посыпав зеленым лучком, и штук шесть принести на работу — угостить напарника Михалыча и водителя, которому доведется катать Тушинский маршрут.

Но тут после поимки очередного карасика Никита поторопился с забросом, его леска перехлестнула леску Виктора, у которого как раз клевало. В итоге вместо рыбы друзья вытащили вконец перепутанные снасти, и Никита, как виновник этого безобразия принялся их распутывать. Тем временем Виктор разлил по стопочкам остатки спиртного и разрезал напополам последний огурец, — сырки «Дружба» давно были съедены. Выпить решили только после того, как вновь забросят поплавки.

Пока Никита колдовал над узлами, Виктор достал карандаш и страничку с рисунком, для завершения которого оставалось сделать всего несколько штрихов и поставить свою подпись с последней точкой. Но что бы еще такого подрисовать на картинке? Вот просека, рассекающая хвойный лес, вот строящиеся на ней коттеджи, в небе — ни облачка. Неправильно это, пусть будут даже не облака, а тучи, причем, грозовые… из которых бьют молнии. Бьют ни куда попало, а, для начала, в двухэтажный коттедж дочки председателя сельсовета, и в соседний пока что недостроенный дом, и в следующий, и в следующий… Каждый нарисованный коттедж — отдельная цель, словно Илья Пророк, считавшийся на Руси повелителем грома и молний, насылает свой гнев на владения новоявленных буржуев.

Гротескно, конечно, получилось, но этот рисунок Виктор никому показывать и не собирался, готов был в любой момент пройтись по нему ластиком, не оставив на страничке следов…

— Все, распутал! — сообщил Никита и, насадив на крючок хлебный катыш, забросил снасть.

Виктор сделал то же самое, постаравшись, чтобы теперь их поплавки оказались подальше друг от друга — во избежание новых перехлестов. И у того, и у другого клюнуло сразу же, и еще два карася перекочевали в садок.

— Предлагаю сначала выпить, потом забрасывать, а не то с таким клевом совсем протрезвеем, — сказал Никита, и Виктор вновь не стал с ним спорить.

Они подняли стопки, чтобы чокнуться, и в это время вечернюю тишину нарушил громкий раскат грома.

— Ого! — удивился Никита. — Вроде, синоптики грозу не обещали.

— Твои синоптики — лжецы, лгуны, вруны и болтуны…

— И хохотуны. Ладно, пьем за карасей, которые еще водятся в этом пруду.

— И за уничтоженную буржуями просеку, — добавил Виктор.

Где-то неподалеку вновь громыхнуло. Друзья выпили и, закусывая огурчиком, забросили удочки. Поклевки не заставили себя ждать. Но гром гремел все ближе и ближе, да и ветер усилился, и чтобы не попасть под дождь, рыбаки поспешили домой.

— А я все думал возвращаться в Москву сегодня или завтра утром, — сказал Виктор, разуваясь у Никиты на терраске.

— Во-первых, сам видишь, вот-вот ливанет — мало не покажется, во-вторых, чего тебе ехать, на ночь глядя, — Никита не скрывал довольной улыбки потому что другу придется остаться у него ночевать. — И в-третьих, алкоголь у меня есть, рыбка свежая есть, щас мы ее пожарим, музон послушаем, выпьем, в шахматишки сыграем… А утром спокойно умотаешь в свою Москву.

Возражать Виктор не стал, да и не хотел.

* * *

— Дружище, а вот признайся, ты там, на пруду рисовал, как я снасти распутываю? — вдруг спросил Никита.

Он только что выставил на середину стола сковороду с жареными карасями. Домашние соленья на столе тоже присутствовали, черный хлеб — нарезан, самогон разлит по стопочкам.

— Вообще-то, конечно же, надо было эту сцену отобразить… — Виктор посмотрел на рюкзачок, в котором лежала тетрадь с чудесной страничкой. — Но мы сегодня о просеке говорили, о дачных участках, которыми ее застроили…

— Ну?

— Короче, лично я был бы совсем не против, чтобы со всеми этими участками произошло нечто подобное, — он вытащил чудесную страничку и положил на стол. — Только руками не трогай, запачкаешь.

— М-да, — почесал затылок Никита. — Я понимаю, что ты по-пьяни это нарисовал. Но скажу тебе, как другу, лично я тоже был бы не против такого исхода. Главное, чтобы огонь на лес не перекинулся…

— На лес? — Виктор перевел взгляд на рисунок и вздрогнул.

На самом деле он ожидал нечто подобного. Все картинки, нарисованные на страницах блокнота, как только Виктор хоть ненадолго закрывал глаза, начинали жить своей жизнью. Достаточно было моргнуть, и в картинке что-то менялось. Вот и на этой страничке произошли изменения.

Небо над просекой было сплошь затянуто черными тучами, сверкали молнии, а строящиеся коттеджи горели. Все до одного. Виктор моргнул.

— Дружище, мне показалось, что только что огня на картинке было меньше, и тут же стало больше, — сказал Никита.

— Надо срочно выпить, — ответил Виктор, поспешно вкладывая страницу в тетрадь.

Когда пили, Виктору послышался вой пожарной сирены. Стукнув пустой стопочкой по столу, он прошел в комнату, где с магнитофонной ленты хрипел что-то там про караван Александр Кутиков из группы «Машины времени», и увеличил звук почти до полной громкости…

* * *

Проснувшись, Виктор понял, что для сборов на последнюю перед дневным перерывом электричку у него совсем мало времени. Голова побаливала — шутка ли, выпить на двоих три бутылки. Хорошо хоть закусывали и хорошо, что все-таки выспались, хотя легли спать в половине третьего ночи — играли в шахматы. От предложения Никиты попить чайку отказался и, попрощавшись, быстрым шагом направился на станцию. Несмотря на то, что время поджимало, пошел не самым коротким путем, через просеку, а по шоссе до железнодорожного переезда и потом — по шпалам.

На электричку успел, хотя и пришлось пробежаться, чтобы запрыгнуть в последнюю дверь последнего вагона. В вагоне было малолюдно. Отдышавшись, Виктор достал из рюкзачка тетрадь и только теперь сообразил, что забыл взять с собой карасиков, которых вчера специально упаковал в пакет и оставил на полочке в подполе. Рыба, конечно, не пропадет, Никита обязательно о ней вспомнит, но вот похвастаться перед инкассаторами теперь будет нечем, могут и не поверить, что рыбалка оказалась такой удачной. Михалыч первый, скажет, мол, соврешь — не дорого возьмешь.

Картинка на чудесной страничке, как он и предполагал, изменилась. Никаких коттеджей, никакой стройки… Под абсолютно ясным небом — полоса пепелища, слева и справа от которой стоит нетронутый огнем хвойный лес.

До Виктора дошло, что грозовой ливень, приближение которого они вчера испугались с Никитой, обошел деревню стороной. Может, пролился как-то выборочно. Так же, как выборочно били молнии в строящиеся коттеджи.

Виктор тщательно стер отображенное на страничке пепелище.

Потом стал прикидывать, что же теперь на ней нарисовать? К примеру, скопировать курносую девушку в очках и с двумя топорщившимися косичками, сидевшую через два ряда к нему лицом и читавшую книгу. Но не просто скопировать, а сначала нарисовать ее одежду, разбросанную по сиденьям, а потом уже и ее саму — без всякой одежды, но все-таки в очках и с книгой в руках. И после этого — ненадолго прикрыть глаза…

Виктор живо представил, как девушка, вдруг обнаружив себя в электричке в чем мать родила, испугается, завизжит, в панике постарается прикрыть наготу книгой, отбросит ее, схватится за одежду… Нет, жалко девчонку. Да и в вагоне они едут не вдвоем, а другие пассажиры без такого зрелища перебьются.

Но ведь ничто не помешает нарисовать эту же девушку в обстановке его квартиры! Как она будет сидеть на раскладном диване в этих же очках, с этой же книгой в руках, в этом же веселеньком платьице… а лучше — без платьица…

Виктор не сводил с девушки глаз до тех пор, пока она не вышла из электрички на станции Одинцово. За это время она несколько раз отрывалась от книги, зыркала в его сторону и вновь углублялась в чтение. Напоследок, захлопнув книгу, не просто зыркнула, а, сдвинула средним пальцем очки на кончик носа, пристально на него поглядела, как-то неопределенно хмыкнула и поспешила на выход.

* * *

Во время маршрута, а по вторникам Виктор Кармазов бегал сборщиком, собирая дневную выручку с торговых точек, он то и дело вспоминал девчонку из электрички. И, вроде бы, ничего особенного в ее внешности не было, подумаешь, две косички да курносенький нос, но воображение художника невольно дорисовывало большие глаза, длинные ресницы, ровные белоснежные зубки, ямочки на щеках, ну и, конечно же, сногсшибательную фигуру.

В какой-то момент он вдруг осознал, что чудесную страницу, оставленную дома в тетрадке, надо беречь. Да, что там беречь, ею надо дорожить. Возможно, вторая уцелевшая страничка все еще в руках Джона Маленького, но на это надежды мало. А что если у Александра Ивановича, написавшего забойный детектив, имеется еще один блокнот с «перовским» рыболовом на обложке?! В таком случае, было бы очень неплохо, чтобы писатель не знал о его чудесных свойствах, и чтобы расстался с ним так же легко, как и с первым.

С Александром Ивановичем он не общался с пятницы, то есть, с того самого дня, когда старший кассир передал ему рукопись и блокнот для рисования. Детектив Виктору понравился, ну а блокнот… Тому блокноту цены не было, а он так бездарно его профукал! Но, возможно, все поправимо?

На второй этаж продуктового магазина, в котором работал Александр Иванович, Виктор поднялся чуть ли не бегом. Сосед по дому как всегда выглядел слегка рассеянным, пока сдавал опломбированную сумку с деньгами, суетился, в глаза Виктору не смотрел.

— Прочитал я твою нетленку-то, Иваныч! — сообщил инкассатор, когда все формальности с приемом сумки закончились.

— Так быстро? — изумился Александр Иванович. — И как впечатление?

— Скажу честно — понравилось. Прикольный детективчик. Кровищи, конечно, многовато, а кому сейчас легко!

— Правда, понравилось?

— Да, супер, супер! — Виктор показал кассиру большой палец. — Я половину твоего блокнота разными сценками украсил — так увлекло. Да вот беда…

— Что? — насторожился Александр Иванович. — Какая беда?

— Посеял я твой подарок. То ли в трамвае из сумки выронил, то ли еще где…

— Подарок? — Александр Иванович, казалось, не сразу понял, о чем речь. — А-а-а… мой блокнотик… Черт! Жаль! Обидно! Обидно, что твой труд пропал. А ты восстановить рисунки смог бы? К примеру, на обычной бумаге?

— Да без проблем! Просто блокнот всегда под рукой, и рисовать в нем удобнее. У тебя другого такого же нет?

— Что? Да причем здесь блокнот? — не понял проблемы Александр Иванович. — Главное — изобразить живых людей, как они радуются, страдают, погибают…

— Согласен, согласен… И все-таки, ты не помнишь, где тот блокнот приобрел?

— Черт его знает, — наморщил лоб Александр Иванович. — Может, на антресолях нашел — там много всякого барахла от нашего соседа по квартире осталось…

— А где сейчас тот сосед? — не унимался Виктор.

— Помер. В своей комнате помер. Он в ней один был прописан, а мы на очереди стояли, ну и получили комнату вдобавок к своей. Да зачем тебе все это знать?

— Незачем. Ты сам рассказываешь. Ладно, пойду я…

— Рисунки-то восстановишь? — крикнул вдогонку Александр Иванович.

— Обязательно, — обернулся на пороге Виктор.

— И на рыбалочку бы неплохо вместе сгонять.

— Мы с приятелем на днях на Рузское водохранилище собираемся. Хочешь, — присоединяйся.

— Так это же, как и Истра, мои родные места!

* * *

В одном из магазинов Виктор купил песочный торт «Ленинградский» и две бутылки игристого вина «Салют». Чем вызвал немалое удивление у Михалыча, который не признавал напитков слабее сорокаградусных.

— Не стану же я на первом свидании девушку водкой угощать, — в свое оправдание сказал Виктор.

— Намекаешь, что после работы даже дозочку не махнешь? — насторожился старший маршрута.

— Михалыч, мы вчера с друганом на двоих полтора литра усугубили. А печень беречь надо. Так что ты сегодня — без меня.

— В твои годы рано о печени думать, — проворчал Михалыч.

— Зато о бабах — в самый раз, — возразил Виктор и ушел инкассировать очередной магазин.

Михалыч, осознав, что вечером останется без собутыльника, погрустнел, но после того, как Виктор принес ему из аптеки пять пузырьков с настойкой боярышника, вновь взбодрился. А когда после сдачи денег и оружия прощался с напарником, заговорщицки ему подмигнул:

— Давай там, не осрами знатный имидж московских инкассаторов.

— Постараюсь, — пообещал Виктор.

Дома осуществлять задуманное начинающий художник не торопился, сначала надо было все хорошенько взвесить. На чудесной странице, лежавшей на столе, Виктор рисовал уже два раза, и затем стирал изменяющиеся картинки. Не потеряла ли она своих свойств и долго ли будет их сохранять? Но у нее же есть еще и оборотная сторона, пока что не испытавшая воздействия карандаша. До поры до времени ее можно поберечь.

Обстановку своей комнаты Виктор отображал на бумаге не раз. Однажды по памяти зарисовал, как вместе с Никитой, Генкой и Низким расписывает за столом пулю. В другой раз — как сам, глядя в телевизор, сидит на диване с бутылкой пива в руках. Друзья картинки хвалили, говорили, что очень похоже…

Поразмыслив, Виктор нарисовал на чудесной страничке уголок комнаты с телевизором на тумбочке и диваном, на подлокотнике которого, свернулась калачиком кошка. Поставив последнюю точку, на пару секунд закрыл глаза. А когда открыл, увидел кошку прямо перед собой — живую! Словно, приготовившись вступить в схватку с собакой, она выгнула спину и зашипела, оскалив клыки — вот-вот прыгнет.

Виктор провел ластиком по картинке, одним движением стерев кошку и часть дивана. Из комнаты кошка тоже мгновенно исчезла. Машинально Виктор восстановил карандашом на картинке исчезнувшую часть дивана. И сразу стал рисовать на нем девушку из сегодняшней электрички — тот самый момент, когда она смотрит на него поверх очков, сдвинутых на кончик курносого носика. При этом, задействовав воображение, рисовал ее без одежды, но в очках и с книгой в руках. Картинка вышла очень даже эротичной. А как получится вживую?

Он прикрыл глаза и тут же, вздрогнув от пронзительного визга, уронил карандаш. Перед ним на диване сидела голая девушка, прикрывшая лицо книгой. Книга тут же переместилась ниже, пряча грудь, и Виктор встретился взглядом с той самой девушкой, вышедшей на станции Одинцово. Она уставилась на него, открыв рот, не веря своим глазам.

— Привет, — прохрипел он.

— А-а-а! — заорала девушка. Швырнула в него книгу, спрыгнула с дивана и метнулась в коридор к входной двери…

Открыть дверь у нее не получилось, — Виктор стер ластиком картинку, отображавшую, как он успел заметить, все действия, нарисованного им персонажа. Обворожительная в своей наготе девушка в круглых очках и с двумя топорщившимися косичками исчезла, словно ее здесь и не было. Только книга осталась валяться на полу — «Барнеби Радж» Чарльза Диккенса.

Надо же, это была одна из немногих книг, которые Виктор прочитал, служа на границе. Ему понравился язык Диккенса, а вот сюжет как-то не запомнился, ярче всех других в памяти отложился ворон Грип, проживший много-много лет и чуть ли не до смерти напугавший отрицательного героя криком: «Полли, подай чайник, мы все будем пить чай!»

Отложив книгу, Виктор взялся за карандаш и восстановил на чудесной странице уголок своей комнаты с раскладным диваном и тумбочкой с телевизором, наверху которого теперь сидел черный ворон. Последнюю точку — на кончике клюва ворона, ставить не стал. Для начала нарисовал все ту же девушку, сидящую на диване, только теперь без книги, одетую в цветастое платьице, и так же не поставил последнюю точку на ее курносом носике. Рисовал Виктор быстро, но торопиться не любил.

Для начала выставил на стол два фужера, бутылку «Салюта» и торт «Ленинградский». Торт освободил от упаковки и порезал на небольшие ровные прямоугольники. Сорвал фольгу с белой пластмассовой пробки на бутылке. В коридоре запер входную дверь на ключ и повесил его на гвоздик под вешалкой. Затем умылся в ванной комнате, почистил зубы, причесался.

Все это время чудесная страничка лежала на столе, и картинка на ней ничуть не изменилась. Виктор пририсовал еще две точки: одну — на клюв ворона по прозвищу Грип, другую — на кончик носа девушки, имя которой до сих пор не знал, затем поставил внизу странички автограф. После чего закрыл глаза и открыл, услышав корявое: «Полли, подай чайник!»

На телевизоре ворон с раскрытым клювом взмахивал иссиня-черными крыльями. На диване сидела девушка в очках и с двумя топорщившимися косичками.

— Привет! — не дал ей опомниться художник. — Меня зовут Виктор. А тебя?

— Лил-ля, — слегка заикаясь, ответила девушка.

— Лиля? — улыбнулся Виктор. — Лиличка?

— Да, — кивнула девушка.

— Мы все будем пить чай! — напомнил о себе ворон.

— Что это? — удивилась Инна, посмотрев на птицу.

— Не обращай внимания.

— Где я?!

— Для начала ответь себе на вопрос, кто ты? — Виктор крепко сжимал занесенный над страничкой ластик.

Словно спохватившись, девушка торопливо себя ощупала — кажется, все было на месте, только книга лежала на столе.

— Я хочу проснуться, — она крепко зажмурилась.

— Полли, подай чайн… — движение ластиком по страничке, и Грип исчез и на рисунке, и в комнате.

Лиля открыла глаза, огляделась и, не обнаружив ворона, уставилась на Виктора.

— Проснулась? — усмехнулся он.

— Н-не знаю…

— Вино с тортом будешь?

— Буду! — тряхнула косичками Лиля.

Он занялся пробкой, а она вновь стала ощупывать себя, больше всего уделяя внимание груди.

— Я была у себя дома, в своей комнате, собиралась лечь спать в свою кровать и вдруг оказалась абсолютно голой в каком-то незнакомом месте… — сказала она, глядя, как Виктор разливает по фужерам шипучий напиток. — То есть, мне приснилось, как я оказалась вот тут и увидела тебя. Потом проснулась у себя дома и вот я опять здесь.

— Иногда, Лиличка, сны могут быть очень приятными, согласись, — Виктор протянул ей фужер и придвинул по столу коробку с тортом. — Иногда так не хочется просыпаться…

Лиля взяла фужер, они чокнулись и, не отрывая друг от друга глаз, выпили.

— Я вот, например, во снах часто летаю. Или прыгну, и прыжок такой длинный предлинный получается, а если захочу — выше поднимусь, сделаю поворот, зависну на одном месте. И все это достигается простым усилием мысли.

— Мне сны редко снятся, — Лиля взяла кусочек торта и осторожно откусила совсем немного.

— Тебе не нравится «Ленинградский»?

— Я больше «Прагу» люблю…

— В следующий раз будет тебе «Прага». В смысле — приснится, — Виктор вновь наполнил фужеры. — Что предпочитаешь из напитков?

— А ведь мы с тобой сегодня в одной электрички ехали, — Лиля откусила кусочек торта побольше и, прожевав, запила вином. Виктор сделал то же самое.

— И ты всю дорогу на меня пялился, но так и не подошел, ничего не сказал.

— А ты хотела, чтобы я подошел? — удивился Виктор.

— Может, и хотела… — девушка вновь приложилась к фужеру.

— Знаешь, я недавно читал фантастический рассказ. Не помню автора, но суть в том, что, что у парня появился дар читать чужие мысли. И вот едет он, типа, в автобусе, смотрит на красивую девушку, а у нее в мыслях, мол, что же ты такой нерешительный, мол, давно бы подошел и познакомился. Он к ней подходит, что-то говорит, а она на него чуть ли не в крик, мол, как вы смеете, нахал! Он, конечно, заткнулся и тут же читает ее мысли, мол, какая же я дура, ни за что обидела хорошего парня… Он — снова к ней. А она — все ту же песню, мол, пошел вон! Парень вновь ретировался и вновь мысли ее читает, в которых она сама себя клянет за грубость и сама же себе обещает, что если он еще раз к ней обратится, то для начала обязательно ему улыбнется. — Виктор тоже осушил свой фужер, поставил его на стол и взялся за торт:

— Как думаешь, чем рассказ закончился?

— Ну, думаю, если он подойдет к ней и в третий раз… она или вообще его матюгами покроит, или по морде даст, чтобы отвязался.

— Угадала. Ничего хорошего дар угадывать мысли тому парню не принес.

— Нормальный рассказ, вполне такой реалистичный, — Лиля нахмурилась и вновь потрогала свои груди.

— Что, во сне увеличились? — улыбнулся Виктор, и девушка мгновенно покраснела. — Ты так торопишься проснуться?

— Не знаю…

— Но сон-то хороший?

— Никогда таких не видела. Словно и не сон это вовсе…

— А давай проверим?

— Ущипнем друг друга?

— Щипаться чуть позже будем. А сейчас присядь-ка ко мне на колени. Тебе же в мыслях этого хочется, признайся.

— Хочется, — Лиля встала с дивана, сняла очки и положила их на томик Диккенса. — Если честно, то мне и в электричке этого хотелось.

Она села к нему на колени, и Виктор тут же, обхватив ее за талию, прижал к себе. Сопротивления не было, девушка сама слегка дотронулась до его щеки, потянулась губами к его губам…

* * *

Ничего подобного Виктор в жизни не испытывал. Раньше у него, конечно, были женщины, пусть и не так много, как хотелось бы. Если говорить о количестве, то со слов Никиты, друг превосходил его в этом показателе на порядок. В связи с этим Виктор не то, чтобы страдал, но завидовал ему белой завистью. Зато теперь, после двух часов кувыркания с Лиличкой на так и не разобранном диване, Виктор больше не завидовал никому.

Она кричала, наслаждаясь его ласками, она расцарапала ему ногтями спину, она укусила его за палец, за щеку, до крови прокусила губу, оставила следы от засосов на шее, плечах, груди… Она, что называется, дорвалась. А когда в изнеможении уснула, Виктор нашел силы дотянуться до чудесной страницы и стереть нарисованную и постоянно изменяющуюся картинку. Оставшись в комнате в одиночестве, мгновенно отрубился.

Разбудил его настойчивый звонок в дверь. Виктор выспался, голова не болела, но состояние было такое, словно он всю ночь вагон с картошкой разгружал. На пороге стоял Никита с «дипломатом» в руке.

— Дружище! — обрадовался Виктор. — Разувайся и проходи, завтракать будем.

Пока Никита снимал ботинки, Виктор метнулся в комнату, чтобы хоть немного прибраться, но, в первую очередь — спрятать чудесную страницу. Ей нашлось место в верхнем ящике письменного стола. Собственно особого беспорядка не было: кое-какие разбросанные там и сям вещи, на столе — две пустые бутылки из-под шипучего вина «Салют», остатки песочного торта «Ленинградский», да томик Диккенса, поверх которого лежали очки с большими овальными линзами.

— Ого! — изумился, вошедший в комнату Никита. — Кто это тебе так спину разукрасил? Ого-го! — Изумился он еще больше, увидев последствия укусов и засосов. — Смотрю, над тобой знатно поизгалялись?!

— Дружище, да большего кайфа у меня никогда в жизни не было! Такая девчонка, такая… просто слов нет.

— Это ее очки-то?

— Ее. Да ей вчера не очков было… Никита, ты как сам-то? А я вчера карасей у тебя забыл забрать. Надеюсь, ты их прихватил?

— Я другое прихватил, — Никита положил «дипломат» на стол и щелкнул замками. — Вот! Джентльменский набор.

Взору Виктора предстали бутылка водки, две бутылки пива, три огурца, бережно завернутые в целлофан, полукольцо колбасы «Одесская» и четвертинка черного. Весь «джентльменский набор» тут же перекочевал на стол.

— Дружище, мне сегодня на вечернюю смену выходить, — вздохнул Виктор.

— Никто тебя пить и не заставляет, — Никита откупорил бутылку. — Фужеры чистые?

— Вот из этого я пил.

— Понятно, — Никита наполовину наполнил водкой подставленный Виктором фужер. — В таком случае, может, пивка?

— Пивка — в самый раз!

Виктор всегда любил одесскую колбасу с черным хлебом, и пока Никита, закусывая, хрустел огурцом, сделал три бутерброда: один — себе, два — гостю.

— Ты не поверишь, — сказал Никита, вновь наливая водку. — Позавчера, в то самое время, когда мы с тобой самогон глушили, слушали музыку и в шахматы играли, дачный кооператив на просеке выгорел к чертовой матери.

— В плане?

— Сгорели коттеджи. Все до единого. Дотла!

— Сгорели?! — округлил глаза Виктор. — Погоди, ты серьезно?

— Куда уж серьезней, — Никита шумно выдохнул и выпил. Откусив добрую половину бутерброда, сказал, жуя:

— Не успел ты к себе в Москву умотать, ко мне участковый из Поречья заявился, попросил сопроводить к месту происшествия. Я хоть и в отпуске, отказывать коллеге не стал. Пришли к месту происшествия, а там — конкретное пепелище, ни заборов деревянных, ни домов, одни лишь фундаменты обугленные. Что самое интересное — и справа, и слева от просеки лес огнем абсолютно нетронутый стоит…

— Поверить не могу!

— Можешь съездить и лично убедиться.

— Отчего сгорели?

— Пока имеются две версии. Во-первых, поджог. Но это сколько же поджигателей надо задействовать, чтобы на всей просеке дома подпалить! Во-вторых, — удар молнии, то есть, молний… Что тоже как-то мало в голове укладывается. Нет, молнии-то вечером над просекой сверкали, да мы с тобой и сами на пруду раскаты грома слышали, и чтобы под дождем не промокнуть, домой убежали. Однако дождь так и не пошел, а со слов двух сторожей, небо над ними вдруг резко почернело, загромыхало, и из появившихся туч, стали бить молнии прямо в строящиеся коттеджи. Причем, бить почти одновременно. Якобы, только что ничего беду не предвещало, а через пару минут уже все коттеджи полыхают ярким пламенем.

— И как сторожа?

— Даже и не пытались пожар тушить, испугались, удрали в лес. Согласно третьей версии, они самые поджигатели и есть. Сейчас с ними грамотные люди беседу ведут.

— А могло бы быть и так, что на земле сторожа постарались, а на небе — молнии, — сказал Виктор.

— Могло, хотя тоже маловероятно. Но самую невероятную версию я выскажу только тебе, — Никита осушил фужер и, подмигнув Виктору, сказал:

— Получается, это ты накаркал, дружище. Напророчил, так сказать.

— В плане — сбылось мое огромное желание, чтобы постройки этих буржуинов какой-нибудь хороший человек спалил до основания?

— Такое большое желание, что ты его даже на бумаге отобразил. Мне тогда даже показалось, что нарисованные дома и вправду горят.

— Точно! — у Виктора загорелись глаза. — Плесни-ка и мне водочки!

Никита взялся за бутылку, а Виктор схватил карандаш и на странице формата А 4 быстро и привычно нарисовал собственный не разобранный диван, на котором сейчас сидел Никита. Но вместо гостя изобразил Лиличку — в платье, очках и с книгой в руках.

— Судя по очкам, это твоя вчерашняя садистка, — пришел к заключению следивший за его манипуляциями Никита.

— Она самая! Я чего подумал — если нарисованные мною коттеджи, вдруг сгорели, как я того очень хотел, то эта девчонка, по моему огромному желанию должна сейчас же остаться без платья и вообще безо всего.

— Где? — не понял Никита.

— Ну, на рисунке. Ты же сам говорил, что показалось, как нарисованные мною дома и вправду горят.

— Кстати, а где тот рисунок? — Никита не отрывал глаз от сидящей на диване девушки, словно и впрямь ожидал, что она вот-вот окажется без платья. Виктор, теребивший в пальцах карандаш, казалось, ждал того же самого.

— Так, где рисунок-то? — нарушил молчание Никита.

— Чего? А-а, тот рисунок? Я его вместо туалетной бумаги использовал.

— Жаль.

— Да! Жаль, что девушка так и не разделась. Выходит, не все мои пророчества сбываются, дружище…

— Чего? — теперь изумился Никита? — А-а-а… Ну, да. А где ты эту кралю подцепил? — кивнул он на рисунок.

— В электричке познакомились. Она, считай, почти твоя землячка — в Одинцово живет.

* * *

Чтобы лишний раз не попадаться на глаза начальству, Виктор, слегка подвыпивший, приехал в отделение банка впритык до отбытия на маршрут. Как оказалось, в банке до него никому не было дела. Инкассаторы и водители толпились перед висевшей на стене фотографией в траурной рамке, с которой гордо взирал куда-то ввысь товарищ Козлов — точно такая же фотографии висела и на доске почета. Особых ахов-вздохов не звучало, большей частью задавались вопросы — когда, где, да отчего…

— Я слышал, — наконец сообщил, стоящий в первом ряду водитель по прозвищу Судак, — дома он скончался, от удушья. Соседка к нему сегодня утром в комнату заглянула, а он — того. Товарищ Козлов всю жизнь бобылем прожил…

— Естественно, — сказали из толпы, — кто ж с таким, извините, товарищем, жить бы стал.

— Соседка рассказала, — продолжил Судак, — что в воскресенье старик вернулся после работы домой какой-то удрученный и что странно — с пустым портфелем…

— Надо же, — вновь сказал кто-то, — обычно по воскресеньям толстенный был портфель у нашего Каз… — говоривший замолк, кажется, кто-то ткнул его локтем в бок.

— В общем, как сказали врачи, ночью в воскресенье он и преставился.

— Товарищи, а не пора ли вам по маршрутам разъезжаться?! — подал голос дежурный, и тройки экипажей со стопками пустых инкассаторских сумок поспешили покинуть здание банка, рассесться по машинам и разъехаться по разным районам Москвы — от Аэровокзала до Мневников и Шелепихи, от Кутузовского проспекта — до Филей, от Сокола — до Тушино…

Водитель на тушинский маршрут попался незнакомый и молчаливый. Зато машину водил хорошо: Михалыч, бегавший сборщиком, едва успевал объяснять, где надо поворачивать, где пересечь сплошную, выехать на тротуар, а где остановиться напротив очередной точки.

Виктор с водителем не заговаривал — слишком многое надо было обдумать. До прошлой пятницы жизнь его текла своим чередом. Он имел нормальную работу, благодаря которой, во времена глобального дефицита, не знал проблем ни с продуктами, ни со шмотками; собирался поступить в Полиграфический институт и был уверен, что поступит с первого раза — слишком уж ему нравились собственные рисунки; впереди была интересная, многообещающая жизнь… И тут в руки ему попал чудесный блокнот, перевернувший все с ног на голову.

Жизнь стала не просто интересной, она стала невероятной, словно Виктор попал в длинный-предлинный сон, очень яркий и эмоциональный сон, из которого не хотелось возвращаться в реальность. Сидя в машине, передавая сборщику порожние сумки и принимая сумки, набитые деньгами, он то и дело возвращался мыслями к Лиличке. Для нее пребывание у него в гостях тоже должно было быть сном. Хотя, какой сон — если у него на шее красовались засосы, а следы его страстных поцелуев не могли не украшать ее прекрасное тело. Ее очки и книга остались у него дома. Или это были всего лишь дубликаты? Надо бы каким-то образом проверить. Как? Вернувшись домой, вновь нарисовать ее, сидящую на диване? Почему бы и нет.

С другой стороны его эксперименты могли выйти боком. При первом воплощении в его квартире Лиличка повела себя, словно истеричка. И это неудивительно, — кому понравится ни с того ни с сего оказаться в незнакомом месте, перед незнакомым мужчиной, да еще и обнаженной. При втором воплощении она повела себя именно так, как хотелось художнику. Возможно, рисуя, надо очень ярко представлять, чего именно ты хочешь…

Эх, если бы дело касалось одной лишь Лилички из подмосковного Одинцово! Он нарисовал, как под ударами молнии горят коттеджи дачного кооператива, и они на самом деле выгорели дотла. Он нарисовал, как в петле болтается товарищ Козлов, и старик… Стоп! Тот рисунок Виктор стер, и товарищу Козлову сразу полегчало. Почему же ночью он умер от удушья?

Да, с чудесной страничкой необходимо быть очень аккуратным, очень!

— Пойдем, помянем покойничка, — предложил напарнику Михалыч после окончания работы. Молчаливый водитель укатил в гараж, и сборщик повел Виктора во двор соседнего со зданием банка сталинского дома. Там почти совсем не был слышен шум Ленинградского проспекта, зато имелись скамеечки, одну их которых уже облюбовали четыре или пять инкассаторов. Виктор с Михалычем присоединились к коллегам, выложили на лавочку скромную закуску, открыли бутылку.

В этом дворе инкассаторы никогда не шумели, задерживались ненадолго, пустую посуду за собой не оставляли, не мусорили, и жильцы относились к работникам опасной профессии понимающе — не скандалили и милицию, чтобы разобраться с пьянчужками, не вызывали. Впрочем, если бы даже милиция и приехала, то уж кого-кого, а инкассаторов, даже вдрызг пьяных, забирать в отделение никто бы не стал — зачем портить отношение с полезными людьми.

Теперь вообще выпили молча и, не чокаясь. Козлова никто из присутствующих не любил, но все-таки — коллега.

— Витек, а ведь ты последний с товарищем Козловым маршрут катал, — чуть погодя сказал рослый парень по прозвищу Боярин. — Может, объяснишь, нам, боярам, почему он с пустым портфелем домой пришел? Ведь не ограбили же его по дороге — до дома от банка всего метров триста!

— Мы с Джоном Маленьким сами ничего не поняли, — пожал плечами Виктор. — Джон Маленький поначалу все его подкалывал, мол, не задушит ли жаба забирать всю халяву из магазинов только себе? Ну а Козлов огрызался, огрызался, но портфель все наполнял и наполнял…

Виктор замолчал, уставившись на бутылку в руках Михалыча. Тот все понял, разлил оставшуюся водку по подставленным стаканчикам.

— Не томи, боярин! Дальше-то что было?

— Дальше товарищу Козлову вдруг как-то резко поплошало и так же резко отпустило. Мы ему с Джоном Маленьким, мол, давай в больницу. Но тот — ни в какую. А потом открыл свой портфель и стал все из него доставать и нам отдавать.

— Ни себе фига! — удивился Боярин, а вместе с ним Михалыч и все остальные. — Чтобы Козлов с кем-то поделился?!

— Мы сами охалпели, — продолжил рассказ Виктор. — А сборщик открыл бутылку, выпил ровно дозу и оставшееся нам с Джоном Маленьким отдал. После чего говорит, побегай, мол, Витек за меня остаток маршрута, мол, все чаевые — твои. Мол, не говорите потом, что я куркуль, и меня жаба душит…

— Вот это да! — присвистнул кто-то. — Надо же, как человек перед смертью изменился.

— И чего дальше было? — не отставал Боярин.

— Дальше? — Виктор шмыгнул носом. Понятливый Боярин тут же извлек откуда-то очередную бутылку.

— Поник он как-то, домой шел, еле ноги переставлял. Может, предчувствовал? — теперь уже Виктор обратился к слушавшим его коллегам.

— Да, предчувствие это такая вещь, — покачал головой Михалыч, и все тоже понимающе покачали головами. — Разливай, Боярин, по крайней, да пора по домам…

* * *

Проснувшись на следующий день ближе к обеду, Виктор первым делом полез в письменный стол, выдвинул верхний ящик — беспорядок наблюдался, чудесная страница — нет. Не оказалось ее и в среднем, и в нижнем ящиках. Он еще раз проверил все ящики. Куда подевалась? Не мог же ее стащить Никита? Скорее всего, вчера ночью сам по-пьяни куда-то ее переложил. Куда? Как говорила его бабушка: «Подальше положишь, поближе возьмешь». Все верно, но при условии, если куда-то что-то прятать на трезвую голову.

Начиная паниковать, Виктор побежал на кухню, сунулся в мусорное ведро — нет, заглянул в совмещенный санузел, помнится, он соврал Никите, что использовал страницу, как туалетную бумагу. А вдруг вчера, придя домой, он и в самом деле… Нет, нет! Виктор вернулся в комнату и остановился напротив гардероба с установленной наверху книжной полкой. Он с детства любил книги, но в Москве что-то по-настоящему стоящее всегда было дефицитом, хорошо хоть иногда выручала библиотека, в которую он, благодаря бабушке, записался еще дошкольником…

Вернувшись из армии и устроившись в инкассацию, он решил заиметь в домашней библиотеке хотя бы сотню хороших книг. Благо появилась возможность доставать дефицит без переплаты. К примеру, один из вечерних маршрутов инкассировал «Литфонд», и там Виктору повезло приобрести очень модную книгу Владимира Орлова «Альтист Данилов». Другой маршрут обслуживал «Союзпечать», с которой была договоренность, чтобы инкассаторам оставляли журнал «Искатель» — он выходил один раз в два месяца, и достать его человеку без блата и переплаты было почти невозможно…

…В армии Виктор спасался от скуки чтением книг. Большую часть двух лет, двух месяцев и десяти дней он прослужил на линейной заставе, на финской границе — сержантом. Это звание подразумевало периодическое дежурство по заставе, другими словами, сержант заступал на службу с шести утра до шести вечера, либо — с вечера — до утра. И если двенадцать часов в дневное время приходилось крутиться и почти постоянно быть под наблюдением начальства, то ночью времени, ничем конкретным незанятого, было навалом, и Виктор, чтобы не уснуть за приборами сигнализации о нарушении государственной границы, либо рисовал, либо читал. А что читать, если на заставе имелось всего два десятка книг, из которых более менее интересные давно были прочитаны, а другие даже брать в руки не хотелось!

Но однажды Виктору довелось побывать в офицерском доме — в квартире начальника заставы, и там к своему восторгу он увидел целый шкаф, снизу доверху забитый книгами. Честно попросить старшего лейтенанта дать что-нибудь почитать, он постеснялся. Зато набрался наглости и как-то ночью, когда начальник укатил с тревожной группой по тревоге, заскочил к нему в дом, и утащил первую попавшуюся под руку книгу, которой оказался «Черный тюльпан» Александра Дюма. Книга была интересной, но тонкой, той же ночью он ее прочитал и, когда начальник вновь уехал с тревожной группой, сержант вернул ее на место, не забыв прихватить томик другого классика — Майн Рида. Эта книга в оранжевом переплете была из шеститомного собрания сочинений и содержала два романа — «Белый вождь» и «Квартеронка».

В предвкушении, что во время следующей смены будет что почитать, Виктор бережно обернул книжечку в белую бумагу, написал на обложке: «Н. Г. Чернышевский. ЧТО ДЕЛАТЬ?» и убрал в свою тумбочку. На заставе никогда не пропадали ценности — часы, деньги могли лежать в той же тумбочке сколько угодно, но конфеты и другие сладости оставлять было нельзя. Так же как и книги, — читать любил не только Виктор. Но он никак не мог подумать, что кто-то из сослуживцев позарится на Чернышевского, которого все не любили еще со школы! Однако хитрость не удалась, и в тот же день книга из тумбочки исчезла.

Это было полбеды — рано или поздно книга либо вновь появилась бы в тумбочке, либо Виктор заметил бы ее у кого-нибудь из пограничников и отобрал. Все оказалось гораздо хуже. Уже на следующий день начальник заставы вызвал его в канцелярию, и там, на столе Виктор увидел обернутого в белую бумагу «Чернышевского». Оказалось, что книгу вытащил из тумбочки водитель УАЗика, а старший лейтенант, поехав с ним куда-то, вдруг обнаружил в бардачке машины свою собственность. Виктор едва со стыда не сгорел, оправдываясь, что взял книгу только на время, почитать, а потом обязательно бы вернул ее на место. Начальник оказался нормальным мужиком, сержанта простил и даже разрешил книгу дочитать. После того случая Виктор в его дом не наведывался, а попросить почитать чего-нибудь стеснялся.

И вот сейчас он смотрел на свою пока что единственную книжную полку, в которой среди детективов и фантастики стоял и томик Чернышевского, до сих пор не сданный в макулатуру. Виктор абсолютно не помнил, трогал вчера книгу или нет, но куда еще он мог бы засунуть по-пьяни чудесную страничку — только во «Что делать?»

В дверь позвонили. Недоумевая, кто бы это мог быть, Виктор пошел открывать и увидел на пороге Джона Маленького.

— Все, кремировали, — доложил Джон Маленький, пожимая Виктору руку.

Тот уставился на водителя суточной машины, ничего не понимая.

— С кладбища я, — пояснил Джон Маленький. — Говорю, кремировали нашего с тобой воскресного напарника, Оказалось, не было у товарища Козлова ни родных, ни друзей, ни места на кладбище…

— Ну, хоть коллеги по работе помянули, — развел руками Виктор. — Пойдем на кухню. Может, перекусишь чего?

— Пойдем, — принял предложение водитель, не преминув, однако, сунуть нос в комнату. После чего Виктор сразу догадался, что заехал к нему Джон Маленький не просто так.

— На сутки заступил? — спросил он.

— Как обычно…

В холодильнике нашелся кусок колбасы, которую Виктор накануне не осилил с Никитой. Он порезал ее тонкими дольками на сковороду, и после того как дольки немного пошипели перевернул их и залил пятью яйцами — больше не было. В морозилке обнаружился кусочек сала, который хозяин квартиры тоже порезал ломтиками и выложил на блюдце. Кроме того Виктор поставил на газовую плиту чайник, а к чаю достал из настенной полки пачку печенья «Юбилейное», потом вспомнил про остаток торта и тоже выставил его на стол.

— Шикуешь, Кармазов, — прокомментировал Джон, берясь за вилку.

Яичницу они смели, словно оголодавшие — ни одной маломальской крошечки на сковородке не оставили. И сало с бородинским хлебом хорошо пошло, хоть им и не закусывали алкоголь. Принялись за чай. По возвращении из армии Виктор ценил нормальный чай вдвойне. На заставе этот напиток чаем назвать было сложно — так, чуть подкрашенная водичка. Хорошо хоть, время от времени повар вместе с чаем заваривал чагу — что-то типа коры, вернее, нароста на березе, который придавал напитку темно-коричневый цвет и особый привкус — говорили, что эта самая чага очень полезна для организма, чуть ли ни от рака вылечивает.

Работая в инкассации, Виктор пристрастился к чаю «Индийскому» — со слоником на этикетке. Такой чай простым советским труженикам доставался разве что в праздничных наборах, праздников же — по пальцем одной руки пересчитать. Но у инкассаторов была своя лафа, и с чаем со слоником на этикетке они проблем никогда не знали.

Заварочным чайником Виктор не пользовался, всегда сыпал в кружку — в зависимости от ее объема — одну, полторы, либо две чайных ложки заварки. После этого заливал кипятком и только затем добавлял в кружку сахарный песок или сахар кусковой — главное, чтобы было сладко. И не важно — подавался ли к чаю бутерброд с сыром, или, к примеру, сладчайшее пирожное «эклер».

Джон Маленький, которому Виктор насыпал в кружку пять чайных ложек сахарного песка и придвинул торт, слегка удивился такому проявлению сладколюбия приятеля, но ни от чего отказываться не стал — чай выпил и кусочек торта съел с видимым удовольствием. И только после этого, вдруг посерьезнев, сунул руку за пазуху и достал помятый листок. Виктор сразу догадался, что это.

— Я же ведь не просто так к тебе заехал, — понизив голос, сказал Джон Маленький. — Я же ведь сразу понял, что-то в этой истории нечисто!

Он впился Виктору в глаза, но тот, держа в одной руке кружку с недопитым чаем, а в другой — надкусанный кусок торта, смотрел на него с ничего не выражающим лицом, можно сказать, смотрел тупо. Этот «отупелый» взгляд Виктор выработал опять же, служа на заставе, когда приезжающий время от времени из пограничного отряда особист, расспрашивал его о службе и сослуживцах.

— Ну, и что ты скажешь? — Джон Маленький расправил листок на столе и ткнул в него пальцем.

Не торопясь отвечать, Виктор запихнул в рот кусочек торта и скосил глаза на чудесную страничку. Картинка на ней была абсолютно безобидной — обычное крыльцо с четырьмя деревянными ступеньками и козырьком, к балке которого был привязан обрывок веревки.

— Что молчишь? — не вытерпел Джон.

— Жую, — выдавил из себя Виктор, едва не поперхнувшись.

— Ну, да, ну, да! — Джон хлопнул ладонью по столу. — Жует он!

— Чего орешь-то? — спросил Виктор, наконец, запив суховатый торт чайком.

— Витек, а ведь я тебя узнал тогда ночью, в воскресенье! — еще больше повысил голос водитель. — Когда ты шел к магазину, напротив которого сам же этот листочек выбросил!

— Если узнал, чего ж не остановился, не прихватил? — усмехнулся Виктор. — Или какой свой интерес имел?

— Интерес? Да, заинтересовало меня, с какого это перепуга наш товарищ Козлов вдруг не по-козловски себя повел? Но и ты весь маршрут был каким-то странным, все чего-то рисовал в своем блокноте и почему-то странички из этого блокнота вырывал и в окошко выбрасывал.

— И чего? — у Виктора вдруг возникло жгучее желание схватить со стола чайник с еще не остывшей водой, и треснуть этим чайником Джона Маленького по балде.

— Чего — чего? — водитель, подмигнул хозяину квартиры и аккуратно взял из коробки еще один кусочек торта. — Заинтриговал ты меня — вот чего. И не напрасно заинтриговал-то. Подобрал я листок, который ты выбросил, а на нем никакого рисунка-то и нет. Но я же не дурак. Приехал домой, на этот листочек накрошил меленько грифеля от простого карандаша, крошечки аккуратно растер и рисунок восстановился. А на нем, вот на этом самом крыльце и на этой самой веревке, — Джон ткнул пальцев в страничку, — висит человек — очень похожий на товарища Козлова… А? Что скажешь, Витек?

— Не вижу никакого человека, — Виктор протянул руку к страничке, но Джон прижал ее ладонью к столу.

— В том-то и дело, что когда я проснулся и еще раз на рисунок посмотрел, никто в петле уже не болтался, и веревка оказалась перерезанной. Как такое может быть?

— Так ты, наверное, сам взял ластик и этого повешенного стер, — пожал плечами Виктор.

— А вот и ни фига!

— Что — ни фига? Водочку-то, оставленную товарищем Козловым, перед сном выпил? Вот и не запомнил, что по-пьяни делал.

— У меня дома и ластика-то нет! — закричал Джон. — Чем я мог стереть?

— Да чего ты ко мне привязался? — тоже вспылил Виктор. — Ему что-то там мерещится, а я здесь причем?

— Вот это крыльцо и повешенного ты рисовал?

— Я.

— А зачем? Зачем ты повешенного товарища Козлова нарисовал?

— Джон, ну причем здесь товарищ Козлов?! Мне один знакомый писатель дал прочитать свою рукопись — детектив с названием «Криминальная рыбалка» и попросил отобразить, как я все это вижу. А в том детективе насилие сплошь и рядом, кровища рекой льется. Среди прочего — одного чувака повесили. Вот я этот эпизод и отобразил, как вижу.

— И кого же ты еще отобразил? — не унимался Джон Маленький. — Я тогда попросил тебя рисунки показать, а ты — ни в какую!

— Кого по сюжету надо было, того и отобразил, — Виктор нахмурился. — Хочешь, и тебя нарисую?

Он вновь потянулся к листку, но Джон суетливо убрал его во внутренний карман своей потертой замшевой куртки.

— Не надо! А вдруг тогда со мной тоже что-нибудь произойдет.

— Мнительный ты, Джон, — усмехнулся Виктор. — До работы меня подкинешь?

Водитель посмотрел на часы:

— Вообще-то рановато на работу…

— Подхалтурить хочешь? Так я тебе не помешаю.

— Ладно, давай, собирайся быстрей, а я — машину заводить.

Не успела за Джоном захлопнуться дверь, как Виктор бросился к книжной полке и выхватил томик Чернышевского. Чудесная страничка, как он и надеялся, была в книге. Виктор подскочил к окну, под которым увидел инкассаторскую «Волгу». Когда дорисовывал машину, к ней подошел Джон Маленький — открыл дверцу, сел на водительское сидение, завел мотор, кажется, включил дворники, вышел и принялся заботливо протирать зеркала.

Движение на улице было не особенно оживленным, но, увидев вывернувшую из-за поворота машину скорой помощи с включенной мигалкой, Виктор очень быстро нарисовал, как она, выскочив на встречную полосу, приближается к «Волге» Джона Маленького.

В следующую секунду Виктор выбежал из квартиры. Визг тормозов и громкий удар он услышал еще в подъезде. На дороге две служебные машины, как говорится, встретились «лоб в лоб», и теперь водитель «скорой» никак не мог открыть свою заклинившую дверь, а водитель инкассаторской «Волги» валялся на тротуаре навзничь, раскинув руки, так и не выпустив тряпку, которой протирал зеркала.

Моля бога, чтобы Джона Маленького не прибило насмерть, Виктор упал перед ним на колени, в первую очередь сунул руку во внутренний карман его замшевой куртки и завладел чудесной страничкой. Только потом приложил ухо к груди водителя. Джон Маленький застонал.

* * *

Кого Виктор действительно уважал в инкассации, так это своего напарника Михалыча. Поводов спорить, а тем более ссориться, между ними никогда не возникало. Порой, во время маршрута зайдет в машине разговор про молодежь, мол, — в какие времена подростковое поколение было более порядочным и менее бесбашенным, так тот же Михалыч первый становился на сторону современной молодежи, утверждая, что в его времена прогуляться вечерком в незнакомом районе было гораздо опасней, чем сейчас, в середине восьмидесятых.

Михалычу было слегка за сорок, Судаку, который иногда катал тушинский маршрут — под пятьдесят. Вот с кем порой разгорались споры — до ругани, до криков, до брызгания слюной, хорошо хоть, до оскорблений не доходило.

Вторым прозвищем Судака было Патрубок. Прицепилось оно к нему не просто так. Издавна в инкассации существовали негласные правила, одним из которых была взаимовыгодная «дружба» водителей и дежурных. Все было очень просто, — по окончании вечернего маршрута дежурный отмечал водителю путевку — в какое время тот выехал из банка в гараж. При этом дежурный мог поставить время фактическое, но мог и набавить полчасика, а то и часок. В благодарность водители совали дежурному денежку и в это самое набавленное время неплохо подрабатывали извозом.

Между утренним и вечерним маршрутами дежурный отпускал водителей на обед, но одно дело отпустить на законные сорок минут, другое — на два часа. Тут тоже все происходило по договоренности. Случалось, в машине что-то ломалось, тогда дежурный волей-неволей без всяких денежек отпускал водителей в гараж ремонтироваться — только бы на маршрут вовремя вернулись.

Судак до денег был жаден и при любой возможности старался от этой самой «дружбы» с дежурным увильнуть. Другим словами, нагло врал, что у него что-то там, в машине сломалось, чтобы его отпустили ремонтироваться. Причем, врал неизобретательно — чаще всего заявлял, что у него потек один из патрубков. Он даже держал в багажнике машины один такой дырявый патрубок и время от времени притаскивал его в банк в качестве доказательства и размахивал им перед лицом дежурного. Первое время этим уловкам верили, но потом раскусили, и впредь пришлось Судаку-Патрубку делиться с дежурными чаще.

Кроме всего прочего Судак был злой. Не то чтобы злой конкретно в отношение кого-то, а злой по жизни. Однажды Виктор работал с ним старшим на утреннем маршруте, обслуживающим сберкассы. Сборщиком бегал Паша Балашов — прикольный парень, ровесник Виктора. И в один прекрасный момент Паша, как бы невзначай, обронил, мол, недавно прочитал в каком-то журнале, что и дедушка Ленин тоже по девочкам бегал… Реакция Судака на услышанное последовала незамедлительно: он резко ударил по тормозам, остановив машину, повернул к сборщику побелевшее лицо и, стуча кулаками по рулю, закричал:

— Вы мне только Ленина не троньте!!!

Ох, как же Виктор Кармазов и Паша Балашов тогда смеялись! До слез…

С Судаком Виктор работать не любил, но порой приходилось. Вот и теперь, после того, как Джона Маленького увезли в больницу с сотрясением мозга и переломом бедра, тушинскому маршруту достался Судак, он же Патрубок.

Михалыч, будучи старшим маршрута, устроил на заднем сиденье помимо стопки порожних инкассаторских сумок довольно толстую видавшую виды кожаную сумку, чем-то довольно плотно набитую.

— Чего там у тебя? — поинтересовался хмурый Судак, усаживаясь за руль.

— Финский сервелат, — пояснил Михалыч и обратился к сидевшему впереди Виктору. — Я брал по три, отдавать будешь по пять. У меня двенадцать батонов. Навар поделим, как всегда, на троих, и он незаметно для водителя похлопал сборщика по плечу.

Виктор все понял, — хитрости Михалычу было не занимать. Если бы за рулем сидел кто-то другой, хотя бы Джон Маленький или Джон Большой, или даже незнакомый водитель такого похлопывания не понадобилось бы — на троих поделили бы действительно весь навар. Судак же, как в свое время Михалыч объяснил Виктору, был «не тот человек». И теперь, наверняка, старший притащил не двенадцать батонов, а больше, значит, навар от того что побольше поделится только на двоих.

Дефицитную колбасу у инкассаторов клиенты, сколько ни предложи, отрывали с руками, особенно на таких точках, как заправки и автопарки. Михалыч же, пока ехали к очередной точке, засовывал батоны в порожнюю сумку, предназначенную для этой точки, а сколько именно — один или три водитель не знал. Зато узнавал сборщик и радостные кассиры, сдававшие ему денежную выручку. Первое время Виктора от таких «хитростей» немного корежило, но, узнав, что за фрукт этот Судак, он согласился, что так и надо, пусть спасибо скажет, что с ним вообще делятся.

На самом деле батонов оказалось ровно двадцать, но и они закончились быстро. Оставшееся время Виктор работал как-то на автомате: прибегал на точку, здоровался с кассиром, проверял целостность сумки и пломбы на ней, расписывался в накладных, убегал в машину. Мысли его крутились об одном — как использовать дальше чудесные страницы?

Он всегда был фантазером, мечтателем. Часто свои фантазии воплощал в рисунках. Не раз, воплощая на бумаге сновидения, рисовал себя самого, будто парит в воздухе или бежит по воде. Интересно, что будет, если один из подобных сюжетов отобразить на чудесной странице? Нет, пожалуй, не стоит так рисковать или хотя бы не стоит до поры до времени.

Может, нарисовать деньги? Много денег. Допустим, они действительно появятся, но будут ли выглядеть, как настоящие? Хотя, со слов Никиты, дома, строящиеся на просеке, действительно сгорели. А товарищ Козлов, а Джон Маленький! Конечно, все это можно было объяснить чудовищными совпадениями, зато Лиличка дважды воплощалась у него на диване живой и при втором своем появлении оказалась такой страстной! Вот ее-то и надо нарисовать, — интересно, как Лиля поведет себя в его квартире, «проснувшись» в третий раз?

* * *

После работы принять с Михалычем по дозочке Виктор отказался, не терпелось взяться за карандаш. Не терпелось до такой степени, что выйдя из трамвая на своей остановке, он сел тут же сел на лавочку, достал чудесную странницу и стер ластиком изображение крыльца, с болтающейся на балке обрезанной веревкой. Очень хотелось проверить, не потеряла ли эта страничка своих свойств, и он быстро нарисовал трамвай, удаляющийся от него по улице Свободы. Грызя кончик карандаша, задумался, что бы нарисовать еще и вдруг услышал сзади:

— Малюешь, художник?

Виктор не успел повернуть голову, как получил по скуле и сразу же — под ребра. Хотел вскочить, но кто-то обхватил его за шею, навалился сверху, чужие руки зашарили по карманам. Все закончилось так же быстро, как началось. Напоследок Виктора ударили кулаком в лицо, и он опрокинулся с лавочки на землю.

Отлеживаться и охать-ахать не стал, утирая хлынувшую из носа кровь, поднялся на ноги, высматривая на земле чудесную страничку. Карандаш из руки он так и не выпустил, а вот страничка — неужели пропала? Нет, вот же она! Не медля, Виктор схватил страничку и огляделся. Два мужика спешили вслед удалявшемуся трамваю. Он присел на одно колено, разгладил страничку на гладкой поверхности лавочки и быстро набросал контуры этих двоих. Затем — человека, идущего им навстречу, а именно — своего друга Никиту.

Выросший в деревне, Никита с детства прослыл заядлым драчуном, а служба в десантных войсках только добавила навыков в этом деле. Сам он просто так никогда не задирался, но если, к примеру, видел, как два бугая пытаются отнять у младшеклассника пятнадцать копеек, которые родители дали ребенку «на завтрак», бугаям приходилось очень худо…

В маленькой фигурке на страничке узнать Никиту было невозможно, но Виктор-то знал, кого рисует. Прежде чем поставить последнюю точку, он несколькими штрихами показал, как один из незнакомцев замахивается на Никиту жердиной, а у второго в руках блестит цепь.

Закрыв глаза, надеялся услышать неподалеку крики, но если они и были, звуки вечерней Москвы их заглушали. Виктор посмотрел на страничку. И словно на маленьком экране увидел как бы черно-белый мультфильм, в котором дрались три человека. Вернее, это была уже не драка, а настоящее избиение одним человеком двух других. Эти двое даже не оборонялись, один пытался отползти, другой — как-нибудь откатиться от нападавшего, но тот подскакивал то к одному, то к другому и смачно добавлял ногами кому по ребрам, кому по прикрывающим тело рукам.

Виктор достал из кармана ластик и стер на картинке того, кто прыгал вокруг лежачих. Посмотрел на неожиданно опустевшую улицу Свободы: неподалеку, на тротуаре корчились двое; третьего словно след простыл. Шмыгая разбитым носом, подошел к ограбившим его незнакомцам — хрипевшим, кашлявшим и отплевывающимся. Вглядываться в окровавленные лица не стал — зачем? Одному, пытавшемуся подняться, с размаху врезал ногой в грудь, и когда тот опрокинулся навзничь, ударившись затылком об асфальт, не раздумывая, стал ощупывать его карманы. Своего отобранного бумажника не нашел, но деньги, помимо мелочи, забрал, опять же, ничуть не усомнившись. Второго незнакомца постигла та же участь, но так как бумажник оказался именно у него, Виктор напоследок от души поддал ему ногой по копчику.

Уже дома, раздевшись, смыв с лица кровь, приведя себя в порядок, он достал из гардероба последнюю заначку — четвертинку водки. Вспоминая Михалыча, с которым отказался сегодня пить, налил себе дозу и посмотрел на страничку, благодаря которой оказался не только отмщенным, но и вернул свой бумажник с деньгами, абонементами на макулатурные книги, да еще и с инкассаторским удостоверением, за потерю которого могли и уволить. На нарисованном участке улицы Свободы никого не было, правда, на освещенном асфальте виднелись какие-то темные пятна, словно кто-то недавно что-то пролил, да валялось несколько монет, которые никто не успел подобрать…

* * *

Нежданные утренние посещения Виктора начали раздражать. Какого черта?! Кому понадобилось припереться к нему домой ни свет, ни заря? Оказалось, что в пятницу, когда ему предстояло бегать сборщиком маршрута, ранним гостем вновь нарисовался Никита. Друг выглядел смущенным, даже слегка растерянным, но когда Виктор, протирая спросонок глаза, впустил его на порог, Никита сразу преобразился.

— Чего это у тебя с носярой? — прищурился он.

— Да так, — вяло отмахнулся Виктор, направляясь в ванную комнату. — Ты проходи на кухню, чайку поставь, а я пока морду лица сполосну. А то вчера поддал нефигово…

В ванне он застрял надолго: чистил зубы, мыл голову, брился… Надеялся, что в следующий раз друган сто раз подумает, прежде чем заявляться в такую рань. Но Никита ничем не проявлял нетерпения, а когда Виктор вышел на кухню умытый и побритый — на столе остывали две больших кружки чая — заваренного именно так, как он любил.

— У тебя какие планы-то на сегодня? — Виктор отхлебнул чайку и добавил в свою кружку кусочек сахара.

— Понимаешь… — Никита замялся, а Виктор обратил внимание, что костяшки на его правом кулаке сбиты. Гость перехватил его взгляд. — Ну, у тебя и нос! Подрался?

— Да. Пришлось вчера в трамвае одного алкаша усмирять, — соврал Виктор и аккуратно потрогал нос. — Главное — сегодня моя смена сборщиком ходить. Может, с Михалычем местами поменяться, чтобы не позориться…

— Я вчера тоже подрался, — сказал Никита. — И знаешь где?

Виктор пожал плечами и приложился к кружке. Мелькнула мысль сейчас же рассказать другу про чудесные страницы, но нет, разве что — в крайнем случае.

— Зато я знаю! — Никита стукнул кулаками по столу, и Виктор посмотрел на него непонимающе. — Неподалеку от твоего дома подрался. С двумя уродами. Отделал их, конечно, хорошенько…

— А чего ко мне не заглянул? И вообще — зачем приезжал-то?

— Да не приезжал я, не приезжал! — Никита вновь громыхнул по столу, его кружка опрокинулась, хорошо, что чай он уже весь выпил. — Не приезжал, дружище.

— На вертолете прилетел?

Никита насупился. Потом сказал:

— Понимаешь… Сижу вчера дома, смотрю футбол, как наши «конюшню» делают, Федя Черенков как раз гол забил. И тут — раз, словно что-то в голове щелкнуло, и я уже не у себя дома, а неподалеку от твоего, и на меня — два урода: один с колом, другой с цепью!

— Ну?!

— Что — ну! Ты же меня знаешь…

— Ну!

— Отметелил я их, и раз — опять у себя дома. Как будто на минутку программу в телеке переключил, а потом — обратно. Снова футбол смотрю. Только почему-то на кулаке ссадины.

— Ну!

— Все!

— Пил вчера?

— Ты меня знаешь.

— В таком случае все очень просто объяснимо, — убежденно сказал Виктор. — Говоришь, как раз Федор гол забил? Вот ты на радостях кулачищем своим куда-нибудь в стену двинул или в косяк дверной и на какой-то миг у тебя мозги сдвинулись, а потом на место встали. И это — единственное разумное объяснение.

— Но…

— В противном случае тебе, дружище, надо не ко мне, а в больницу обращаться. С подозрением на диагноз либо «горячка белая», либо просто «сдвиг по фазе».

— У тебя выпить есть? — спросил Никита, потирая кулак.

— Что предпочитаете? — решил вдруг свалять дурака Виктор. — Коньяк, самогон, водочка, пиво, шампанское…

— Шампанское? — удивился Никита.

— А почему нет. Я же представитель редкой и опасной профессии, а для инкассаторов дефицит — не дефицит. Щас принесу.

Виктор прошел в комнату, достал из кармана джинсов слегка помятую страничку, на которой быстро нарисовал стол и на нем — бутылку. Моргнул, и вот она — бутылка — наливай и пей! В это время зазвонил телефон. Сначала он не узнал голос, говорившего в трубку, потом догадался, что это Джон Маленький. По словам травмированного накануне водителя, чувствовал тот себя нормально, но о здоровье распространяться не хотел. Больше всего водителя интересовала страничка, исчезнувшая из его кармана. Сначала Виктор прикинулся простаком, якобы не понимает, о какой страничке идет речь. Потом деланно удивился:

— Да на кой тебе сдалась эта страничка, Джон?

Тот не ответил, положил трубку. А Виктор вдруг подумал, что сидевший на кухне Никита, наверняка слышал его слова. И Никита, и Джон не только видели его рисунки на чудесных страничках, но и что-то в связи с ними подозревают, не зря же и тот, и другой по очереди заявляются к нему домой, словно тут медом намазано, и расспрашивают, расспрашивают.

С недовольным выражением лица Виктор принес на кухню бутылку и, только открывая пробку, заметил, что это не шампанское, а шипучее вино «Салют». Впрочем, пробка открылась с тем же характерным звуком, с каким открывалось шампанское, а Никита, судя по всему, особой разницы между этими двумя напитками не видел — да и была ли она на самом деле…

Пока Виктор возился с пробкой, Никита успел сполоснуть в раковине кружки, еще теплые после чая. В них друзья и налили шипучее вино — до краев и даже сверху, и выпили, молча, хотя и чокнувшись. Виктор не почувствовал никакой разницы во вкусе вина, которое купил два дня назад и пил с Лиличкой, и которое пил из бутылки только что им самим нарисованной и преобразовавшейся в настоящую. Показалось даже, что его вино покрепче.

Опять раздался телефонный звонок:

— Привет, Кармазов, это Лисавин, — сказал звонивший, и Виктор узнал заместителя начальника инкассации. — Здесь такое дело. Надо сегодня на суд приехать. Все собираются.

— Над кем опять суд?

— Не знаешь, что ли? Над Лаврушиным.

— А… Ладно, приеду. Куда и во сколько?

Положив трубку, Виктор вернулся на кухню совсем мрачный.

— Чего там? — поинтересовался Никита, успевший разлить по кружкам остатки вина.

— Да одного нашего инкассатора судить будут показательно.

— Ты рассказывал, что у вас уже был какой-то суд — ни за что ни про что деда посадили…

— Нет, здесь другой чувак попал. А дедка того, кстати, реабилитировали и выпустили…

…История с дедком Василием Васильевичем случилась, когда Виктор только-только устроился в инкассацию. Причем, случилась на том самом маршруте, на котором Виктору предстояло сегодня работать…

Надо сказать, что официальная инструкция, согласуясь с которой работали инкассаторы, в некоторых пунктах была, мягко говоря, странноватой. К примеру, один пункт гласил, что запрещено применять оружие, другими словами, — стрелять в воздух или в грабителей в присутствии беременных женщин. Шутки — шутками, а по сути, выходило так, что если, допустим, на тебя напал грабитель, ударил кирпичом по голове, забрал сумку с деньгами и побежал, ты, прежде чем, спасая социалистическую собственность, собрался стрелять ему по ногам, должен был выяснить, нет ли поблизости женщин, в недалеком будущем собирающихся стать матерью.

А если тебя грабит женщина на первом месяце беременности? В теории получалось, что если инкассатор вдруг выстрелил в грабителя, убегающего с десятками тысяч советских рублей, или даже выстрелил, защищая от нападавших свою жизнь, и в это время неподалеку была беременная женщина, он нарушил инструкцию со всеми вытекающими последствиями, вплоть до тюрьмы.

Дедок Василий Васильевич попал в тюрьму по другому поводу. Проинкассировав кинотеатр «Метеор», что на улице Свободы и выйдя в фойе, он наткнулся на группу подростков, нагло преградивших ему путь. Дедок, правда, был не из хлюпиков, да, к тому же, ветеран войны. Сказал: пропустите, братцы, мол, деньги несу. «Братцы» не пропустили — наоборот окружили инкассатора плотнее, стали теснить. Василий Васильевич, защищая и государственные ценности и свою жизнь, выхватил из кобуры пистолет «Макарова», но стрелять не стал (а вдруг среди молодежи окажется беременная женщина?!), зато врезал рукояткой в грызло первому попавшемуся под руку хулигану. Остальные тут же брызнули в стороны, и инкассатор беспрепятственно вышел из кинотеатра, сел в машину, доложил дежурному по рации о случившемся и поехал дальше катать маршрут. И все бы ничего, но хулиган, попавшийся под руку ветерану войны, оказался мальчиком-мажором, и через несколько часов после происшествия, вдруг выяснилось, что у этого самого мажора выбит глаз…

В итоге ветерана войны Василия Васильевича посадили в тюрьму. Через полгода того, кто его судил — выгнали за профнепригодность, Василия Васильевича реабилитировали и он вернулся работать в родное отделение инкассации, но уже конкретно постаревший и на всю жизнь обидевшийся…

С Дмитрием Лаврушиным приключилось другое. Молодой парень, только что вернулся из армии, устроился работать в инкассацию. И в день своего рождения во время маршрута, будучи сборщиком, пришел в магазин, в комнату кассира, где никого не застал, зато на столе лежала инкассаторская сумка — опломбированная, приготовленная к сдаче. Лаврушин — хвать сумку себе за пазуху и, никем не замеченный — обратно в машину. Старшему маршрута сказал, мол, пришел на точку, а там нет никого, на что старший распорядился заехать в магазин повторно часика через два, чтобы безалаберный кассир впредь знал, что отлучаться со своего места нельзя, а инкассатора надо ожидать, как манну небесную.

За пазухой сумку долго не продержишь, и уже при подходе к следующему магазину Лаврушин бросил ее в кусты, надеясь забрать после работы. Что, собственно и сделал, только при этом был задержан милицией. Безалаберный кассир, хоть и накосячил, но обнаружив пропажу сумки с немалыми деньгами, доложил куда надо, а милицейские работники проявили редкую расторопность, похитителя вычислили и взяли с поличным, в то время, когда тот, дурак, после выпивона с коллегами за свой день рождения взял такси и поехал эту самую сумку, брошенную в кусты, забирать…

— Хочешь, поедем на суд вместе, — предложил Виктор, вкратце рассказав эту историю Никите. — Приобщишься, так сказать, к будням московских инкассаторов.

— Мне свои милицейские будни уже вот где, — показал тот себе на горло.

— Не. У нас прикольней. Я вот к тебе, когда приезжал? В понедельник? Да. А перед этим, в воскресенье моим напарником был некий товарищ Козлов. Так он после смены домой пришел и копыта отбросил. А только вчера приехал ко мне Джон Маленький. Помнишь — на рыбалку вместе ездили?

— Конечно, помню.

— Так он, когда от меня вышел, типа, под машину попал. Живой, слава богу, но в больнице, — Виктор поймал себя на мысли, что напрасно все это рассказывает. — А сегодня — видишь — суд. А вечером будем с Михалычем водку пить за осужденного, так сказать, другана. Такие вот будни человека опасной профессии.

* * *

Дмитрий Лаврушин, конечно же, был виноват. Но парня было по-человечески жаль. Собравшиеся в зале суда инкассаторы ему сочувствовали, мол, дурень ты, Лаврушин, так по-глупому попал. Хотя и воровать было нефиг…

Однажды Виктор, работая утром на маршруте, обслуживающем сберкассы, привез в одну из них деньги, кассирша-бабулька их приняла, накладную по всем правилам оформила, пустую сумку ему вернула и, типа, до свидания. Только вот сумка оказалась не совсем пустая — забыла бабулька вытащить одну пачку денег — сто купюр достоинством по двадцать пять рублей, другими словами — две с половины тысячи. Это равнялось примерно годовой зарплате Виктора.

Он нащупал пачку, когда возвращался в машину и свертывал сумку, но присвоить себе деньги даже в мыслях не возникло. Вернулся в сберкассу, отдал пачку бабульке, которую при этом чуть инфаркт не хватил, а Виктор потребовал денежки пересчитать — мало ли. В инкассации работали люди, хоть и в подавляющем большинстве алкоголики, но зато честные, только вот Дмитрий Лаврушин подкачал…

Защитник в суде у него оказался грамотный. Сделал упор на то, что не надо, мол, было человека провоцировать, мол, это кассир виноват, что сумку без присмотра оставил, а у парня — молодого, в жизни еще неустроенного, рука сама к сумке потянулась, машинально. В итоге дали Дмитрию Лаврушину два года. Нефиг деньги тырить, расхищать, так сказать, социалистическую собственность.

* * *

Как-то так получилось, что после суда над Лаврушиным на работу Виктор поехал вместе заместителем начальника инкассации Вячеславом Лисавиным, на «Волге», за рулем которой был Джон Большой.

Начальство Виктор не то чтобы недолюбливал, просто хорошо понимал, что и начальнику инкассации, и его заму, да и тем же дежурным было проще и даже выгоднее работать с такими людьми, как, к примеру, Михалыч, либо Василий Васильевич, либо покойный теперь товарищ Козлов. В отличие от молодежи эти товарищи знали специфику работы, что называется «от и до». Знали даже не то чтобы специфику именно работы инкассатора, а специфику отношений с начальством.

Вячеслав Лисавин был нормальный мужик, да и всего-то года на три старше Виктора. Он и в футбол играл — родное отделение инкассации — против соседнего, из Бескудниково, и вообще при случае не чурался с коллегами по опасной профессии тяпнуть дозочку, да потравить анекдоты. В начальство он выбился совсем недавно, и все благодаря окончанию заочного отделения финансового техникума. Про этот техникум разговор особый. Если же говорить о Лисавине или о Пане Зюзе — так называли его за глаза, то должность заместителя начальника на пользу ему не пошла. Спиваться начал человек. И причин тому было множество, но и об этих причинах — чуть позже. Сначала — немного подробнее о Лисавине.

Это могло показаться смешным, если бы не было так грустно. За свою сравнительно недолгую работу в инкассации Виктору довелось дважды наблюдать, что творились с Паном Зюзей по утрам. Его колотило так, что в цирк не ходи. Самостоятельно налить в стакан водки для опохмелки он был не в состоянии — до такой степени тряслись руки. Чтобы справиться с проблемой Лисавин вызывал в кабинет персональных водителей, например, Джона Большого и просил его налить. После чего брал стакан двумя руками, долго от него отворачивался, морщился, фыркал, матерился, упрекая своего «спасителя» в том, что он его спаивает, но в итоге выпивал, занюхивал собственной ладонью, и через пару минут, вроде бы, становился адекватным человеком.

Вообще-то при устройстве в инкассацию первым вопросом, задаваемым потенциальному работнику, было: «Часто ли вы пьете?» Вопрос, конечно, глупейший — кто ж признается! Непременными условиями для инкассатора были московская прописка и факт службы в армии. Когда Виктор утраивался работать, Лисавин при нем позвонил в военкомат, узнал телефон заставы, на которой он служил, дозвонился до нее и уточнил у начальника заставы, достоин ли пришедший к нему молодой человек работать инкассатором. Виктор на заставе хоть и слыл «пролетчиком», но все-таки не до такой степени, чтобы начальник подкинул ему подлянку, поэтому своего бывшего подчиненного похвалил, за что сержант запаса вспоминал старшего лейтенанта добрым словом.

А вот о теперешнем своем начальстве он не хотел говорить ни плохого, ни хорошего. Михалыч рассказывал, что и начальник, и его зам при случае «перешагнут» через любого инкассатора, водителя, да и через друг друга тоже. И поверить в это было несложно — текучесть кадров в отделении банка была, можно сказать, «стремительной».

Казалось бы, профессия редкая, серьезная, опасная, если уж пришел работать инкассатором, так надолго. Ан нет — бывало, устроился человек работать, только-только с коллегами перезнакомился, а уже через месяц либо сам ушел, либо уволили. Не все так просто было в «инкассаторском королевстве».

Михалыч как-то признался, что вот уже несколько лет держится на блатном тушинском маршруте вовсе не за какие-то там профессиональные качества, а лишь потому, что ежемесячно в день зарплаты отстегивает начальнику денежку, кроме того еще и дефицит Лисавину достает. Дефицит — ладно, но как давать взятку начальству за то, чтобы работать, да еще и по большому счету, рискуя своей жизнью, Виктор по молодости лет понять не мог. Да и не хотел.

Сам-то он от чаевых, даваемых на точках, не отказывался. Попробуй откажись — не поймут ни те, кто дает, ни твои напарники. Напарники не просто не поймут, а в грубой форме пошлют куда подальше. Но вот чтобы самому зайти в кабинет начальника и сунуть в лапу деньги — нет. Возможно, «нет» — только до поры до времени, Виктор об этом как-то не задумывался. Он хотел стать известным художником — со всеми вытекающими. И тут в руках у него появились чудесные страницы…

* * *

Михалыч на работу не вышел. Опять заболел. Вместо него Виктору дали в старшие Эмерсона. На самом деле имя его было Эриксон, а прозвище дали за фанатизм к тяжелому року и вообще к музыке. Интересный Эмерсон был человек: носил волосы до плеч и очки, как у Джона Леннона; дома имел огромную коллекцию «родных» дисков, цена за некоторые достигала половины зарплаты; музыкальную аппаратуру держал дорогущую, самую современную и постоянно ее обновлял, благодаря неизменному приработку в виде спекуляции теми же дисками, а также записями музыки на магнитофонные ленты — очень доходный был бизнес.

Спекулянтом Эмерсон, по всей видимости, родился. Не стесняясь, впаривал клиентам все — начиная от цветных эротических слайдов и заканчивая женским нижним бельем. Виктор одно время работал с ним на утреннем маршруте. Каждый день Эмерсон приходил на работу с толстой сумкой через плечо, которая стремительно «худела» после походов уже в первые сберкассы. Он знал, какой товар и почем предлагать женщинам и пользовался у них огромной популярностью. Двумя словами — спекулянтский талант.

А еще он любил подинамить. Виктор, тоже поклонник рока, принципиально у него ничего не покупал. Но, напарника, вместе с которым в течение каждого маршрута рисковал жизнью, периодически просил принести послушать какую-нибудь запись — на пару дней. Вернувшись из армии, Виктор купил неплохой по тем временам магнитофон «Маяк-203», а найти нормальную музыкальную запись было проблематично, к тому же репертуар многих зарубежных групп Виктор просто не знал, вот и обращался к напарнику. И тот ни разу не отказал ему в просьбе, но его отзывчивость была своеобразной.

Первые два-три дня после обещания принести катушку с записью какой-нибудь группы Эмерсон на вопрос: «Принес?» хлопал себя по лбу и сокрушался, что, мол, забыл, но завтра — обязательно! В один из дней он говорил: «Да принес, но понимаешь, сегодня отдать тебе не могу…» Был даже такой случай, когда он катушку с записью принес и отдал, но тут же, пока Виктор не успел убрать ее в свою сумку, забрал обратно, сославшись, что вспомнил нечто важное. Понятно было, что он пытается таким образом раскрутить напарника на деньги, но Виктор принципиально «тупил», и в конце концов Эмерсон сдавался и на пару дней, но не на больше, отдавал-таки ему послушать катушку с нормальной музыкой. Случалось, что за это время Виктору удавалось понравившуюся группу переписать на новую ленту у знакомого меломана — бесплатно…

Приехав в банк после суда, Виктор неторопливо подобрал сумки, получил оружие и необходимые документы и пошел в красный уголок, где инкассаторы и водители, ожидавшие выезда на маршрут, играли в домино. С удивлением обнаружил, что Эмерсон уже там, более того — забивает козла в паре с Гаврилычем.

Гаврилыч в домино был общепризнанным авторитетом. Бывало, пока еще у всех игроков на руках оставалось по две-три фишки, уверенно заявлял: мол, ты ставишь такую-то, ты дуплишься, а я вот эту, у вас ни у кого нет, и я заканчиваю; бывало, к концу партии наверняка знал, сколько очков запишет соперникам — такой доминошный опыт был у человека!

В отличие от него Эмерсон играл, мягко говоря, плоховато. Но тут, Виктор к своему немалому удивлению, увидел, как сегодняшний его напарник поправил «джон-ленноновские» очки, аккуратно пристроил к другим фишкам свою — последнюю и доложил:

— Я — кончил.

— Дурбаладзе, надо говорить, закончил, — не без улыбки поправил его Гаврилыч, и объявил соперникам. — Кстати, товарищи — партия!

— А я — кончил, — заупрямился Эмерсон.

— Если играешь в домино, соблюдай соответствующий жаргонизм, — наставительно сказал Гаврилыч.

— Да какой в этой примитивнейшей игре особый жаргонизм! — возразил Эмерсон. — «Козел», «рыба», еще «Гаврилыч» которым шестерочный в вашу честь все называют.

Гаврилыч насупился и пока места проигравших занимала новая пара, стал нервно перемешивать фишки. По количеству народу, собравшемуся в красном уголке, Виктор прикинул, что до выезда на маршрут очередь сыграть партейку до него вряд ли дойдет, поэтому покинул накуренную комнату.

Заглянул в сумочную к дяде Мише Хлепатурину — заядлому рыбаку, чтобы поболтать о любимом увлечении. Но того на месте не оказалось, и от нечего делать Виктор достал из кармана короткий, но остро заточенный карандаш, и чудесную страничку. Чуть подумав, решил прикольнуться. Нарисовал играющего в домино Эмерсона, — напротив него Гаврилыча и двух их соперников — Джона Большого и совсем молодого водителя по прозвищу Чечен. Последним штрихом в рисунке стало то, как Чечен с размаху бьет по столу дупелем, а Гаврилыч, видимо, разъяренный бездарной игрой напарника, замахивается на него, собираясь бросить в лицо оставшиеся фишки.

До слуха Виктора донеслись крики — понятное дело, что из красного уголка. Прежде чем поспешить на место происшествия, он стер только что нарисованную картинку. Прибежал в красный уголок одновременно с Паном Зюзей, который, кстати, был уже заметно поддавшим.

При появлении Лисавина шум мгновенно прекратился, хотя о произошедшем инциденте говорило многое: опрокинутые стулья, разбросанные по столу и полу фишки домино, треснувшая линза на очках Эмерсона, ссадина на щеке Чечена, красная рожа Гаврилыча и скорчившийся в углу и держащийся за голову инкассатор Торопыгин. К нему-то и обратился Пан Зюзя:

— Тороп, тебе через сколько выезжать?

— Скоро уже, — отозвался тот.

— Зайди в канцелярию! — последовала команда, и зам, хмыкнув, покинул красный уголок. Тороп поспешил исполнить указание, а оставшиеся, принялись наводить в комнате порядок.

* * *

— Что, Витек, аптеки сегодня берем?

— О! Евгений, — Виктор пожал руку водителю, хлопнувшему его по плечу — щуплому сорокалетнему мужичку с коротко стрижеными пшеничными усами — А ты, что, с нами едешь?

— Ну, да, уже вооружился.

— Тогда грузимся. Эмерсон, — окликнул Виктор протирающего очки напарника. — Бери сумки, пора выезжать.

— Видал, Тороп в канцелярию пошел? — спросил водитель. — Понятно, зачем его Пан Зюзя вызвал?

— Понятно, — согласился Виктор.

— А мы сами-то торопыгами затаримся? — озабоченно поинтересовался Евгений.

— Попробуем…

Вскоре тушинский маршрут отъехал от здания банка и взял направление к первой точке, до которой было минут двадцать езды. Всякий раз, встречая Евгения Овчинникова, Виктор вспоминал одну вечернюю смену, которую можно было бы назвать ужасной. Вспомнил и сейчас, и связана та смена была именно с «торопыгами».

Так назывались продаваемые в аптеках пузырьки с целебной настойкой боярышника. Все дело в том, что настойка была крепостью порядка семидесяти градусов, а стоил один пузырек сущие копейки…. Просто так настойку боярышника было не купить — только по рецепту врача. Но для инкассаторов делалось исключение, и в некоторых «правильных» аптеках во время маршрута можно было прикупить с десяток пузыречков — дешево и сердито, никакой водки не надо.

Больше всех среди инкассаторов обожал «боярышник» Володька Торопыгин, при виде этих пузыречков у него аж щеки начинали трястись. В честь него их так и прозвали — «торопыги», и даже в шутку вывели единицу опьянения — «1 тороп». Ни у Виктора, ни у других инкассаторов не было сомнений, что Пан Зюзя позвал Володьку Торопыгина в канцелярию, чтобы дать задание прикупить «торыпыг» и для него…

У Виктора же самое яркое воспоминание, связанное с «торопыгами», ассоциировалось с сидевшим сейчас за рулем водителем. Та история произошла, когда он только-только начал работать в инкассации на вечернем маршруте, обслуживающим точки в районе стадиона «Динамо», Ленинградского проспекта и Беговой улицы. Маршрут был хороший, хотя бы потому, что инкассировал тот же Литфонд, театральные кассы, несколько отличных продуктовых магазинов…

Так же как и Михалыч, отработавший несколько лет на маршруте тушинском, на маршруте «динамовском» закрепился Тимофеич. В плане подхода к работе и опытности и тот, и другой были «близнецы-братья», разве что Тимофеич проработал в инкассации года на три дольше. Возможно, поэтому ему вообще все было по-барабану. Как еще объяснить действия старшего инкассатора, когда тот в самом начале маршрута достал из сумки бутылку водки, накатил себе дозу и выпил, закусив всего лишь помидором? Но именно так все и случилось в ту памятную и ужасную для Виктора смену. Ужасную потому, что, дожевав помидор, Тимофеич предложил выпить и Виктору, а когда сборщик отказался, старший маршрута обратился с тем же предложением к водителю, и Евгений Овчинников, ничтоже сумняшеся, выпил водку и порулил дальше. Но это были еще цветочки…

При подъезде к очередной аптеке Тимофеич попросил сборщика прикупить «торопыг» — сколько дадут. Отоварили, как всегда, десяточком, и пять из них старший маршрута добавил к остаткам водки. Получилось более половины бутылки «адской смеси», которую Тимофеич и решил усугубить во время инкассирования комплекса стадиона «Динамо», благо место было малолюдное, тихое. Выпил сам и по инерции предложил выпить водителю. А Евгений взял, да и вновь согласился. И выпил, причем не обычную дозочку, а стакан «с краями», — чтобы на дне бутылки ни капли не осталось.

Наблюдая за этим процессом, Виктор едва дар речи не потерял — «динамовскому» маршруту оставалось обслужить еще полтора десятка точек, а водитель уже два стакана на грудь принял! Очень скоро стало понятно, что беспокоился сборщик не напрасно. Выкрутасы Евгения начались на одном из перекрестков, где вместо того, чтобы спокойно подождать зеленого сигнала светофора, он помахал рукой гаишнику и поехал на красный — хорошо машин ни слева, ни справа не было, гаишник же просто отвернулся, видимо, обалдев от подобной наглости.

Следующие приключение поджидало Виктора и его экипаж на Ленинградском проспекте, напротив метро «Динамо» у авиакасс, что находились рядом с салоном для новобрачных «Аист». Проинкассировав авиакассы, Виктор вернулся в машину, водитель завел двигатель, тронулся с места и тут же врезался в стоявший впереди «жигуленок» — вместо того, чтобы сдать назад, поехал вперед. Хозяин «жигуленка» только что его покинул, но в здание войти не успел и теперь растерянно следил за дальнейшими действиями инкассаторов.

— Мужики, все будет в порядке, — заявил с заднего сидения опытный Тимофеич. — Ты, Овец, давай, разъезжайся, а ты, Витек, держи, отдай этому чайнику, — и он передал сборщику двадцатипятирублевую купюру.

С первой попытки разъехаться у Евгения не получилось, видимо, в одночасье разучился обращаться с коробкой передач, из-за чего инкассаторская «волга» стала двигать «жигуль» вперед.

— Заднюю скорость включи, — убедительно попросил Виктор, и показал «чайнику» четвертак, на что тот отчаянно замахал руками, мол, ничего не надо, только оставьте мою машину в покое.

А Евгений, благодушно улыбаясь и понимающе кивая, потерзал ручку коробки передач и вновь начал таранить машину частного собственника.

— Заднюю! — в один голос заорали Виктор, Тимофеич и «чайник». После чего Евгений, словно бы очнулся и наконец-то отъехал назад. Затем, лихо крутанул руль и, чудом не задев многострадальный «жигуль», помчался дальше по вечерним московским улицам.

Виктор благодарил бога, что движение на той же улице Правды или Скаковой улице, на которых им предстояло инкассировать последние точки, было слабым. И все равно ему нет-нет, да приходилось буквально вырывать у водителя руль, чтобы вернуться на свою полосу, а не ехать по встречной. Один раз едва-едва ушли от лобового столкновения с грузовиком, к счастью тот тоже отвернул. При этом Евгений лишь посмеивался, а Тимофеич время от времени повторял:

— Витек, все нормально, Овец, не торопись…

Критический момент наступил во время инкассации касс Белорусского вокзала. Вернувшись в машину, Виктор увидел, что вокруг все заблевано. Овчинников был мокрый от пота, держался за сердце и тяжело дышал. Им осталось проинкассировать всего три точки, но беда была в том, что одна из них — сберкасса — находилась на улице Готвальда. А это означало переезд через мост на площадь Белорусского вокзала, пересечение улицы Горького и так далее. Ехать туда сейчас было смертоубийством. Если бы Виктор умел водить, он давно бы сам сел за руль, но в обращении с автомобилем он мог только помочь поменять колесо.

Вызывать из дежурки резервную машину — значит подвести под увольнение весь экипаж. Дожидаться, пока Евгений вернется в состояние крутить баранку, тоже нельзя, — кассирша из сберкассы на Готвальда обязательно сообщит дежурному, что инкассаторы не приехали вовремя, тот свяжется с маршрутом по рации, поинтересуется, в чем дело…

— Тимофеич, — принял решение Виктор, — подай-ка мой пакет и сумку от «Готвальда» давай.

— Зачем не понял тот, — однако машинально выполнил просьбу сборщика.

— Пешком в сберкассу пойду.

— Совсем что ли с ума сошел!? — Тимофеич попытался забрать обратно пустую инкассаторскую сумку, но Виктор не дал.

— Пойми, Тимофеич. Ехать нам через мост нельзя — либо врежемся в кого-нибудь, либо гаишник арестует. Ждать пока этот мудак протрезвеет, тоже нельзя — цигель-цигель. Звонить в дежурку — сам понимаешь.

— А если ограбят? — язык у Тимофеича слегка заплетался.

— Да с какого перепугу меня ограбят! — Виктор убрал в непрозрачный пакет сумку. — Кому до меня какое дело? Не бойся, Тимофеич, я же на границе служил. Все! Ждите, я быстро, — и не слушая дальнейших возражений, Виктор отправился пешком инкассировать сберкассу.

Все обошлось. Дошел до улицы Готвальда, вынул из пакета свернутую порожнюю сумку, как ни в чем ни бывало, вошел в сберкассу, взял сумку с деньгами, убрал ее в пакет и — обратно. На все про все ушло минут двадцать пять. За это время Евгений более-менее пришел в себя, сидел за рулем серьезный, сосредоточенный. Тимофеич тоже заметно протрезвел, видимо переживал за напарника.

— Ну, ты, Витек, даешь! — только и сказал он, когда сборщик передал ему сумку из «Готвальда», в которой было ни много ни мало, а порядка сорока тысяч рублей.

Уже без всяких приключений они взяли две последние точки, вернулись в банк и сдали ценности без осложнений. Самый кошмарный вечер в жизни Виктора закончился. Но когда чувствовавший свою вину Евгений подошел к нему и предложил подбросить до дома, Виктор едва удержался, чтобы не съездить тому по морде.

Сегодня, в пятницу, ему предстояло катать маршрут с этим самым Евгением, да еще и с Эмерсоном.

* * *

Пятницу на тушинском маршруте Виктор любил больше всех остальных рабочих дней: и в плане повышенных чаевых, и в плане выпить вечерком. Не с Михалычем, так с другим напарником, сегодня — с Эмерсоном, глядишь, за разговором лишний раз появится возможность выпросить у меломана послушать что-нибудь новенькое. Хотя, сегодня он лучше бы вообще не пил, лучше бы, вернувшись домой, поэкспериментировал с чудесной страничкой. С ее помощью, как все больше убеждался Виктор, конечно же, при грамотном подходе можно доставить себе, что называется, «все двадцать четыре удовольствия».

В любом случае, ни от чаевых, ни от бутылки и вручаемых кассирами продуктов на закуску он не отказывался. А приближаясь к кабинету своего соседа по дому, старшего кассира продовольственного магазина Александра Ивановича, уже приготовил традиционную фразу: «Сегодня пятница!»

Дверь в кабинет был приоткрыта, а за дверью никого не оказалось. Зато на столе лежала пока что порожняя инкассаторская сумка и рядом с ней, аккуратными стопками — пачки денег, судя по всему, приличная сумма. Вот он — провокационный расклад, почти такой же, как и с Дмитрием Лаврушиным, которому сегодня присудили два года.

Но у Виктора даже рука не дрогнула, он просто остановился на пороге и крикнул в коридор:

— Эй, народ, инкассатор пришел!

Не успел закончить фразу, как в коридоре возник Александр Иванович — как всегда смущенный, растерянный.

— Здорово, Витек, — протолкнул он его в кабинет. — Слушай, у нас тут кассирша новенькая выручку не успевает подсчитать. Да вот же она, — Александр Иванович кивнул на подошедшую девушку с короткими черными волосами. Та улыбнулась, виновато хлопая длиннющими ресницами.

— Да ты проходи, Верочка, проходи. Садись за стол и считай спокойно, а Витек, то есть, Виктор, подождет немного, — Александр Иванович умоляюще посмотрел инкассатору в глаза. — Сосед, прошу, давай без второго заезда обойдемся. Сегодня же пятница. Так будет тебе «двойная пятница».

— Верочка, вы за сколько управитесь? — Виктор тоже улыбнулся девушке.

— Не знаю, — ответила она и слегка зарделась. — Минут за десять…

— Да быстрей, гораздо быстрей, — заверил старший кассир. — Тем более, я ей считать помогу. А ты подожди пока в кабинете директора, там телевизор включен.

— Хорошо, — Виктор подмигнул Верочке и прошел в соседний кабинет.

По телевизору шла программа «Время». Он убрал звук, сел в директорское кресло и, немного подумав, выложил на стол чудесную страничку. Пришла мысль нарисовать обложку сгоревшего блокнота и показать ее Александру Ивановичу — вдруг тот вспомнит, что видел у себя дома еще один такой же блокнот.

Знаменитого «перовского» рыболова нарисовал быстро, потом добавил детали — заброшенные в воду удочку и донку с колокольчиком, лежавшую на берегу сумку, из которой торчит горлышко бутылки. Кажется, поучилось довольно похоже.

— Зачем же вы, милсдарь, меня спалили-то? — раздался голос.

Виктор поднял голову на телевизор, — звук сам собой, что ли прибавился? Нет, на экране дикторша беззвучно открывала рот.

— В самый разгар рыбалки спалили. Как раз, когда огромный карп клюнул!

Обернувшись, Виктор увидел пожилого мужичка: с вислыми седыми усами, с пенсне на носу, в черных сапогах, плаще, шляпе, цветастом платке на шее, с удочкой в одной руке и с бутылкой в другой. Перед ним стоял тот самый «перовский» рыболов, только живой.

— Нехорошо, милсдарь, — шмыгнул носом рыболов и обрушил бутылку на голову художника…

* * *

— Что с тобой, Витек? Что случилось?

— Ой, мамочки, у него кровь!

Открыв глаза, инкассатор увидел склонившихся над собой Александра Ивановича и Верочку. Они помогли ему сесть, потом встать. Под ногой хрустнуло стекло — осколки бутылки. Виктор бросил взгляд на стол — чудесная страничка пропала. Машинально хлопнул по висевшей на боку кобуре — запасная обойма на месте, пистолета нет!

— Деньги целы? — спросил он Александра Ивановича.

— Да, — старший кассир показал толстую инкассаторскую сумку. — Только пломбу повесить осталось. А что с тобой случи…

— Ждите! Приеду чуть позже, — прервал Виктор. — Только не звоните никуда! — Вырвавшись из удерживающих рук, он выскочил из кабинета…

Инкассаторская машина стояла напротив входа в магазин, водитель и старший маршрута сидели на своих местах. Виктор распахнул свою дверь:

— У вас все в порядке?

— Все в порядке, — удивился Евгений. — А с тобой что?

— Нападение, — сборщик плюхнулся на сиденье и обернулся к Эмерсону. — Кто-то об мою башку бутылку разбил. Наверное, ограбить хотели. Но с деньгами все в порядке. А мне срочная помощь нужна.

— Звоню дежурному? — схватился за микрофон Евгений. — Или сначала в больницу?

— Нет! — остановил его Виктор. — Домой ко мне гони, здесь рядом, ты знаешь.

— Зачем домой-то? — удивился водитель, тем не менее, заводя мотор.

— Кажется, у меня в темечке осколок бутылки застрял. Надо срочно осмотреть и вытащить. Эмерсон, справишься?

— Попробую, — невозмутимо отозвался тот. — Не зря же медицинское училище заканчивал.

— Гони, Евгений, гони!

Они домчались до дома Виктора за три минуты. По дороге Евгений пытался расспросить сборщика, что да как, но тот лишь морщился. У него слегка кружилась голова, и когда вместе с Эмерсоном поднимались пешком на третий этаж, Виктора пошатывало, напарнику даже пришлось придерживать его под руку. Но сейчас это было не важно, главное — как можно скорее добраться до второй чудесной странички.

— Эмерсон, давай на кухню, — велел он, как только открыл дверь своей квартиры. — Там, в шкафчике лекарства — разберешься, какие надо, а я сейчас.

Напарник невозмутимо пошел исполнять просьбу, а Виктор, торопясь, достал из книжной полки «Что делать?» и заперся с книгой в ванной комнате. Санузел у него был совмещенный, и сейчас это оказалось как никогда более кстати. Присев на унитаз, Виктор открыл книгу, где она была заложена чудесной страничкой, и для начала отобразил на ней свою же ванну. После чего нарисовал в ванне скорчившегося «перовского» рыболова, поставив последнюю точку после своего автографа, на мгновение прикрыл глаза, и уже в следующее мгновение услышал хриплое:

— Милсдарь…

Продолжения фразы Виктор ждать не стал. Для начала со всего маха врезал увесистым томиком Чернышевского по лицу лежащего в ванне человека. Успев заметить, что пенсне рыболова переломилось надвое, врезал еще раз и вновь повторил удар…

— Витек, что там у тебя? — крикнул с кухни Эмерсон.

— Все в порядке! — отозвался он, вытаскивая из кармана персонажа Василия Перова свой пистолет.

— Миллс…

— На! — Виктор пнул рыболова стволом под ребра, тот громко охнул и захныкал, словно ребенок.

— Витек? — Эмерсон настойчиво постучал в дверь.

— Страничка где? — Виктор поднес пистолет Макарова к носу хныкающего.

— Вот же она, милсдарь, посмотрите!

Виктор перевел взгляд и к своему ужасу увидел, как рыболов быстро разорвал чудесную страничку напополам. Половинки сложил и разорвал их тоже. Взревев, инкассатор ударил его по рукам рукояткой пистолета и схватил обрывки.

В дверь ванной комнаты Эмерсон уже не просто стучал, а со всей силы колотил ногами.

Виктор поспешно вытащил ластик и стер с целой странички нарисованную ванну и того, кто в ней находился. Затем убрал пистолет в кобуру, засунул страничку в книгу, поднял со дна ванны покореженное пенсне и открыл дверь.

— Витек, чего тут происходит-то? — вопросил Эмерсон.

— Да вот — разбил семейную реликвию, — он сунул пенсне под нос напарнику. — Какой-то день сегодня неудачный — тебе очки разбили, а я — вот… Ладно, давай травму смотреть.

— А с кем ты разговаривал-то?

— Не догоняешь, что ли? Сам с собой разговаривал. Прадеда вспомнил, — пенсне-то его… Так ты будешь меня лечить?

— Да буду, буду.

* * *

Порез оказался неглубоким, никакого осколка бутылки в ране не нашлось. Эмерсон рану промыл, обработал перекисью водорода, затем — йодом, посоветовал Виктору выпить две таблетки анальгина, что тот и сделал. В машину к поджидавшему Евгению Овчинникову инкассаторы вернулись минут через десять. И еще через пять Виктор, хоть и не такой быстрой походкой, как обычно, вошел в кабинет старшего кассира, где и застал Александра Ивановича.

— Иваныч, надеюсь, ты, как я и просил, никуда не звонил? — первым делом поинтересовался инкассатор.

— Если честно, то с минуты на минуту уже собирался, — ответил старший кассир.

— Хорошо, что не успел. А где Верочка?

— Домой отпустил. Переволновалась девчонка. И это в первый же день работы. Ее оцет Иван — брательник мой родной попросил к себе пристроить, вот я и пристроил… Ты лучше расскажи, что произошло-то?

— Ага. Я тебе расскажу, а ты потом это в очередном своем детективе обыграешь, — усмехнулся Виктор и тут же поморщился, бережно приложив руку к отозвавшемуся болью темечку.

— Может, водочки, — участливо предложил Александр Иванович.

— Не могу, у нас начальник строгий, может вынюхать. Я лучше после маршрута…

— Понял! — старший кассир выдвинул ящик стола, достал бутылку водки и протянул ее Виктору. — Это, так сказать, «двойная пятница». А это — «пятница обычная», — на столе появилась толстая опломбированная инкассаторская сумка и две накладные с прижатым к ним скрепкой рублем…

* * *

Хоть и не хотел сегодня выпивать Виктор, но после маршрута все-таки пришлось. Куда денешься — и повод был, и помимо бутылки, которую в винном магазине традиционно «давали» по пятницам, была вторая — от Александра Ивановича. «Традиционную» Виктор отдал Овчинникову непочатой — хотя бы во искупление того, что «торопыгами» он так и не отоварился — не до того было, да еще и не растерялся человек, когда возник форс-мажор.

Презент Александра Ивановича раздавили на двоих с Эмерсоном. Благо, у того впереди был выходной, а Виктор выпросил назавтра у дежурного отгул. Сказал, что не очень хорошо себя чувствует, но «больничный» брать не хочет, надеется самостоятельно оклематься за субботу и последующих два своих законных выходных.

В машине у Овчинникова Виктор наливал себе в два раза меньше, чем Эмерсону. У него и без того голова слегка кружилась, к тому же он как-то слышал, что если много употреблять алкоголь при сотрясении мозга, можно дурачком сделаться. С процессом не затягивали — водителя поджимало время: надо было вовремя вернуться в гараж, да еще и подхалтурить по дороге. Когда бутылка опустела, Эмерсон, прежде чем покинуть машину, неожиданно проявил чудеса неслыханной щедрости — без всяких просьб отдал Виктору на прослушивание две катушки с новыми записями группы «Пикник» и Виктора Цоя, правда, с условием обязательного возврата во вторник.

— Я в долгу не останусь. И за катушки, и вообще за сегодняшнее, — на прощание пообещал напарнику Виктор.

— А чего сегодня было? Ничего не было, — слегка заплетающимся языком ответил Эмерсон и устремился в сторону метро.

Детали форс-мажора Виктор, естественно, никому открывать не стал. Зато убедительно потребовал и от того же Александра Ивановича, и от Евгения Овчинникова с Эмерсоном, чтобы о случившемся — никому ни слова, мол, все обошлось, и ладно.

У инкассаторов хватало так называемых «внутренних тайн экипажа». Нарушения инструкций случались постоянно, но если об этом знали только трое, то, наверняка до начальства эти «проколы» не дойдут. Если же дойдут, то вычислить болтуна будет несложно. Взять хотя бы историю с «торопыгами» и напившимся Евгением Овчинниковым — кроме водителя, Тимофеича и Виктора об этом до сих пор никто из инкассаторов не знал, и слава Богу.

— Погодь, — остановил Овчинников, собравшегося выйти из машины Виктора. — За мной ведь тоже должок. Давай-ка я тебя до дома доброшу…

* * *

Проснувшись, Виктор Кармазов первым делом поставил послушать «Пикник», и пока Эдмунд Шклярский пел про иероглиф, про праздник и про ночь, принял душ, попил чайку с бутербродом. Голова почти не болела — хорошо, что вчера половинил, даже четвертинил. На столе перед ним лежал томик Чернышевского с двумя чудесными страничками, точнее — с одной целой, с другой — порванной на четыре части.

Когда кружка осталась пустой, он открыл томик и на одной чудесной четвертинки быстро нарисовал эту кружку, но доверху наполненную чаем. Закрыл глаза и открыл — кружка на столе осталась пустой, чего, собственно, он и боялся.

Художник подрисовал на ободке кружки рыжего таракана, напротив него — чайную ложку, наполненную сахарным песком и, отложив карандаш, пошел в ванную комнату. Когда вернулся на кухню, ничего не изменилось ни с кружкой, стоявшей на столе, ни на рисунке: таракан не сдвинулся с места, сахарный песок с ложки в чай не пересыпался. Испортилась страничка, потеряла свои чудесные свойства!

На всякий случай выбрасывать обрывки Виктор не стал, убрал все в ту же книгу. Занес карандаш над пока что целой страницей. Чернышевский спрашивал: «Что делать?», Виктор задумался: «Что нарисовать?» Так, для начала бутылку пива в холодильнике — бутылку импортного пива, польского…

Да! Бутылка оказалась в холодильнике, холодненькая! Виктор открыл ее и жадно припал к горлышку. Бросил взгляд на рисунок — темное стекло не позволяло видеть, уменьшилось ли количество напитка в бутылке, но крышки на ней не было! Допив пиво, стер ластиком нарисованное и прислушался к себе — ощущение, что пил любимый напиток, не пропало. Впрочем, как и не исчезли на его спине царапины, оставленные Лиличкой. Да, последнюю чудесную страничку надо было беречь, как зеницу ока. Но лучше — заиметь еще один чудесный блокнот. Виктор почему-то был уверен, что в квартире у Александра Ивановича где-нибудь на антресолях обязательно завалялся еще один такой же.

Благодаря вчерашнему происшествию, предлог навестить соседа имелся, чем Виктор и решил воспользоваться без предварительного звонка. Для начала зашел в магазин и купил бутылку коньяка. Конечно, можно было эту бутылку нарисовать, будто она хранится у него в холодильнике, но по таким пустякам лишний раз использовать чудесную страницу не хотелось. Тем более, на такое дело не грех было потратить вчерашние чаевые. К коньяку повезло прикупить лимон, а также четыре шоколадки-медальки в золотистой фольге.

Вместо Александра Ивановича дверь ему открыла Верочка — та самая новенькая кассирша, из-за которой Виктор вчера задержался в магазине, как следствие, получил бутылкой по голове и так далее. Виктору как-то сразу стало не по себе, — все-таки такая молодя симпатичная девушка, и сошлась с Александром Ивановичем, который ей в отцы годится. Но тут же вспомнил, что сосед, назвал ее племянницей, дочерью своего родного брата. От сердца отлегло.

— Здравствуй, Верочка! — улыбнулся он девушке, будто давней знакомой и весело подмигнул.

— Ой! Здрасте! — Верочка захлопала длиннющими черными ресницами и, как и вчера, слегка зарделась.

— Александр Иванович дома?

— Дядя Саша на какой-то Птичий рынок уехал…

— А-а-а… понятно.

— Вы проходите, пожалуйста, — девушка посторонилась, и Виктор, чуть помедлив, переступил порог.

— Верочка, зачем же «на вы»? Я же тебе не дядя.

— А я с дядей как раз «на ты» разговариваю.

— Ну и правильно. Чего церемонии разводить! Ты, кстати, откуда приехала?

— Из Серпухова. Это город такой, в девяносто девяти километрах от Москвы…

— Да знаю, я, Верочка, знаю. Мы с твоим дядей туда на Цимлянку пару раз рыбачить ездили.

— Дядя Саша, как и я, в Серпухове родился, — обрадовано доложила она. — Потом в Истру переехал, а уж оттуда — сюда, в столицу.

— И когда Александр Иванович вернуться обещал?

— Не сказал. Он совсем недавно уехал…

Виктор тяжело вздохнул — похоже, сегодня с поисками чудесного блокнота ничего не получится. Но почему бы не попытаться приятно провести время с серпуховской красавицей. Он узнал ее на одном из фотоснимков в аккуратных рамочках, развешанных на стенах — видимо, сделанном во время выпускного вечера. Еще на одном снимке — с роскошным букетом роз в руках она, счастливо улыбающаяся стояла рядом с приобнявшим ее за плечи серьезным мужчиной.

— Верочка, а ты отечественную рок-музыку слушаешь?

— Слушаю, — она, вроде бы, собиралась провести гостя из коридора в комнату, но тут начала перечислять: «Воскресенье», «Наутилус Пампилиус»…

— А группу «Кино» с Виктором Цоем, — перебил ее Виктор.

— Люблю.

— А группу «Пикник»?

— Эдмунда Шклярского — обожаю!

— Так пойдем ко мне домой, — не стал тянуть кота за хвост Виктор. — Мне вчера две новых записи дали — как раз Цоя и Шклярского.

— Как пойдем? — не поняла Верочка.

— Да я в этом же доме живу, в соседнем подъезде. Ты можешь даже шлепанцы не снимать — на улице сухо.

— Ой, нет, я лучше переобуюсь!

* * *

Верочка к тому же переоделась, и на это у нее ушло не больше трех минут. Теперь вместо футболки и юбочки, на ней были сорочка и джинсы, а на ногах — кроссовки. Симпатичненько, но.… Еще через три минуты они оказались дома у Виктора.

Для гостей у него были припасены три пары тапочек, и ту, которая поновей, он предложил Верочке. Провел гостью в комнату, усадил на диван, вручил наушники и, не спрашивая, что именно для начала она хотела бы послушать, завел «Пикник». Так же, не спрашивая, готова ли она выпить еще до обеда, деловито выставил на стол коньяк, выложил на одно блюдечко шоколадки, на другое — лимон. Чтобы порезать лимон, сбегал на кухню за ножом, затем принес две хрустальные рюмки. Казалось, погрузившейся в музыку Верочке, нет никакого дела до этих приготовлений. Она даже как бы удивилась, когда Виктор бережно снял с нее наушники, вытащил штекер из магнитофона и кивнул на сервированный стол:

— Вот, хотел с твоим дядей выпить. Отблагодарить, так сказать, за то, что вчера вовремя мне на помощь пришел. Вместе с тобой…

— Но я не…

— Спасибо тебе, Верочка, — Виктор взял наполненные рюмки и одну поднес девушке, которую она взяла с некоторым замешательством.

— Давай, — предупреждая новые возражения, он чокнулся своей рюмкой с ее. — За мое здоровье!

Выпил, закусил долькой лимона и, подмигнув Верочке, протянул ей и лимончик, и шоколадку. Волей-неволей ей тоже пришлось выпить. Щечки у молоденькой кассирши сразу порозовели.

— А вы узнали, кто вас вчера ударил? — спросила она, закусывая лимон шоколадкой.

— Конечно, узнал, — он вновь наполнил рюмки коньяком. — Мужик, судя по всему, душевнобольной. Он, ведь, когда меня бутылкой по башке вырубил, вытащил у меня из кобуры пистолет — хотел нашу машину грабануть. Я вовремя успел его догнать и остановить. Морду набил, пистолет отобрал, хотел связать, да он вывернулся и удрал. Стрелять в спину я ему не стал.

— Вот это да! — распахнула ресницы Верочка.

— Это вы молодцы, что вовремя меня в чувство привели. Поэтому второй тост — за тебя и за Александра Ивановича!

Теперь Верочка уже сама взяла дольку лимона, а потом и шоколадку.

— Как тебе Шклярский? — Виктор кивнул на магнитофон.

— Классный! А вы можете дать мне катушку послушать?

— Да это не моя, во вторник отдавать надо, — сказал Виктор и, заметив скользнувшее в глазах гостьи разочарование, добавил:

— Но до вечера понедельника — можешь забирать.

— Ой! Спасибо вам.

— Да что ты все «выкаешь»! — возмутился он. — В общем, так, я знаю, как это исправить. Надо выпить на брудершафт.

— Ой…

— Возражения не принимаются, — Виктор вновь наполнил рюмки. — Знаешь, как это делается?

— Кто ж не знает…

— Тогда — давай!

Они переплели руки, выпили коньяк, но теперь вместо кислого лимона на закуску стал поцелуй — сладкий и долгий. За первым поцелуем последовал второй, третий. Верочка не то чтобы только губы подставляла, да чуть-чуть языком шевелила, — целовалась страстно, даже изобретательно, Виктор поймал себя на мысли, что она хоть и помоложе его года на три, но в этом деле намного искуснее.

Он схватил ее за грудь и, почувствовав, что под сорочкой нет бюстгальтера, осторожно стиснул упругий холмик, помял, слегка прищемил пальцами крохотный пенечек, который тут же стал чуть потолще и потверже. Не встречая сопротивления, вновь слился с Верочкой в долгом и сладком поцелуе, одновременно расстегивая пуговицы на сорочке. Как же все было бы проще и быстрее, не поменяй она футболку, на эту сорочку с несметным количеством пуговиц!

Наконец, он справился с маленькими перламутровыми врагами и дорвался губами и руками до обнаженных девичьих грудей — аппетитных и возбуждающих! Верочка издала еле слышный стон, и это добавило Виктору активности. Эх, если бы вместо джинсов на ней оставалась юбка! А тут — тугая клепка, неподатливая молния, а еще и вмешавшаяся в процесс раздевания девичья рука.

— Нельзя, — негромко сказал Верочка.

— Можно, — продолжил поползновения Виктор.

— Нет…

— Да….

— Нет. Нельзя! — девушка резко отпрянула.

— Почему?

— Только опосля свадьбы…

— Чего? — его пальцы вновь ухватились за молнию на джинсах.

— Опосля свадьбы! — Верочка вдруг схватила со стола бутылку с остатками коньяка и донышком врезала художнику по запястью.

Виктора словно ушатом холодной воды окатили. Это было не столько больно, сколько обидно. Что он такого сделал? Пригласил девушку в гости, угостил, начал флиртовать — все, казалось бы, по обоюдному влечению…

— За что? — серьезно спросил он.

— Прости, я не хотела! — Верочка схватила руку, которую только что ударила, и принялась осыпать ее поцелуями.

Такого Виктор вообще не ожидал — чтобы девушка целовала руку парню!

— Ну, хотя бы на «ты» перешли, — сказал он. — Наливай, а то я травмирован.

Верочка послушно наполнила рюмки, и они вновь выпили на брудершафт. Очередной поцелуй затянулся, не отрывая своих губ от ее — таких нежных и страстных, Виктор уложил Верочку на диван, навис над ней, потянул молнию на джинсах вниз, до упора. Его пальцы проникли под резинку ее трусиков, дальше, дальше… Но когда они почти добрались до заветного местечка, девушка вдруг напряглась и с такой силой оттолкнула Виктора, что он слетел с дивана и пребольно ударился лодыжкой о ножку стула.

— Я же сказала — опосля свадьбы! — крикнула Верочка и выбежала из комнаты, а потом хлопнула входной дверью.

— Ну не дура же! — Виктор сел на диван, потирая ушибленное место. — Из Серпухова она видите ли. Ты не из Серпухова, ты… дура!!!

Так его еще никогда не кидали — и в прямом, и в переносном смыслах. Случалось, конечно, что от понравившейся девушки не удавалось добиться взаимности, но чтобы быть отвергнутым в самый последний момент и до такой степени грубо!

А не нарисовать ли ее сейчас на чудесной странице — голышом, как в первый раз он нарисовал Лилю? Может, тогда у нее мозги нормально заработают. А если не заработают? Если опять закричит: «Опосля свадьбы!», отбиваться начнет… Нет, с него достаточно побаливающих запястья и лодыжки. Даже не в этом дело. Когда он нарисовал Лилю, она…

До Виктора вдруг дошло — нет не она, а ее копия очутилась в абсолютно незнакомом месте и некоторое время спустя воссоединилась с «оригиналом». Она могла подумать, что приключение в квартире Виктора ей просто приснилось, либо у нее случилось раздвоение личности. И то же самое — с Никитой, копия которого отметелила двух грабителей на улице Свободы. Вот только, как Лиля объяснит себе засосы на шее, а Никита — сбитые костяшки пальцев? Как хотят, так пусть и объясняют.

С Верочкой — абсолютно другая ситуация. Виктор пока не мог понять почему, но догадывался, что рисовать ее, другими словами, воплощать, пусть даже и ее копию, здесь и сейчас нельзя. Зато Лиличку — можно! Он взялся за карандаш.

Нарисовал на чудесной страничке стол с бутылкой коньяка — полной и закрытой, блюдечко — с колечками лимона, торт «Прага», — он запомнил, что именно этот торт больше всего любит Лиля, и еще — два блюдечка с чашками и чайными ложками. Потом нарисовал сидящую на диване Лилю, одетую в цветастое платьице. Она, живая, появилась у него дома после того как он поставил последнюю точку, засунул страничку в томик Чернышевского и на секунду прикрыл глаза…

* * *

— Лиличка, а где ты живешь, работаешь? — поинтересовался Виктор, трогая языком нижнюю губу, которую она укусила.

Они лежали рядышком — уставшие и довольные друг другом. Надо было бы принять душ, но чуть позже, когда дыхание восстановится.

— Работаю в Поречье, в санатории медсестрой, а живу в Одинцово, — она назвала свой домашний адрес и со стоном наслаждения потянулась. — Мне так с тобой хорошо…

— Мне с тобой тоже, — он чуть поморщился, — кажется, ее острые когтищи опять разодрали спину до крови.

— Ты чего?

— Полюбуйся, — он повернулся к Лиличке спиной.

— Ах… это… — она прикоснулась пальцами к царапинам, отчего Виктор вздрогнул. — Ну, так ты же меня трахаешь… Тем более, это все сон.

— А ты бы хотела увидеть этот сон еще раз?

— Очень бы хотела. И не только один раз, а много-много.

— Значит, увидишь.

— Витенька, я в туалет хочу.

— Иди, — он лежал с краю, поэтому сел, пропуская девушку. Лиля, не одеваясь, выскочила из комнаты и почему-то тут же остановилась.

— Витенька, а чьи это тут кроссовки… женские?

Он встал и выглянул в коридор. Кроссовки оставила Верочка — так торопилась, что убежала в его тапочках. Дура!

— Я тебе потом все объясню. Ты иди, а то я тоже хочу душик принять.

Лиля передернула плечами и прошла в ванную комнату, а он достал чудесную страницу, рисунок на которой кардинально изменился, и быстренько его стер.

* * *

Верочкины кроссовки стояли в коридоре. А одна из трех пар тапочек для гостей была в квартире Александра Ивановича. Наверное, стоило подождать, пока Верочка сама вернется, чтобы обменяться обувью, но у Виктора словно шило появилось в одном месте.

Накануне, когда она категорически отвергла его поползновения и убежала, а он, благодаря чудесной страничке, воплотил у себя дома Лилю и некоторое время спустя с ней расстался, Виктор об этом особо не задумывался. Остаток дня провел, попивая пиво, слушая музыку и рисуя на обычных листах эпизоды из рукописи «Криминальная рыбалка», но все больше — либо Верочку, либо Лилю, любо и ту, и другую вместе. А вот ночью девушки ему почему-то не приснились, зато в одном из снов он видел эти самые кроссовки. И теперь, воскресным утром ему хотелось побыстрее от них избавиться. Нет, не выбросить, а вернуть владелице.

На этот раз, прежде чем заявиться к Александру Ивановичу, позвонил ему по телефону. Тот, конечно же, со всевозможным радушием пригласил его в гости. Виктор засунул Верочкины кроссовки в пакет, в другой положил рукопись и с десяток соответствующих содержанию детектива рисунков — самых, по его мнению удачных, и направился в соседний подъезд.

Александр Иванович открыл дверь, словно караулил. Как выяснилось, он успел подсуетиться — на кухонном столе стояла запотевшая бутылка, стаканчики, легкая закуска — огурцы, редиска, а на плите поджаривалась яичница с колбасой и помидорами. За яичницей присматривала Верочка. Пакет с ее кроссовками Виктор незаметно для хозяина пристроил к прочей обуви. Запоздало вспомнил, что не захватил с собой ничего из спиртного — ну да ладно.

Пересматривая иллюстрации к своему детективу, Александр Иванович от восторга забыл обо всем на свете.

— Как же так? Откуда ты знал? Это же именно то, о чем я писал! — восклицал он и, кажется, вот-вот был готов прослезиться.

— Да я-то чего, — застеснялся Виктор. — Это у тебя такая история интересная, что сама для иллюстраций напрашивается.

— Нет! Нет! Ты как будто моими глазами все это видел! — повторял Александр Иванович. — А это что такое?

Виктор посмотрел на последний рисунок, который крутил так и сяк Александр Иванович. Этот рисунок попал сюда случайно, и на нем обнимались две обнаженные девушки — Верочка и Лиля. Верочка, только что выключившая газ под сковородкой с яичницей, тоже его увидела и вмиг покраснела. Хозяин квартиры, однако, этого не заметил, да, кажется и не успел узнать на картинке племянницу, либо просто и в мыслях не мог представить ее в подобном ракурсе.

— Это я так, для души, — Виктор выхватил листок из рук писателя, скомкал и засунул в карман своих джинсов. — Не придавай внимания, не обращай значения. У меня к тебе разговор есть, Иваныч.

— Так-так-так?

— Но сначала выпьем?

— Конечно! — Александр Иванович взялся за бутылку.

— Верочка, ты присоединишься? — спросил Виктор.

— Нет, я пью только вино, легкое, — невозмутимо возразила она, словно накануне не выпила вместе с ним несколько рюмок коньяка.

— Вина нет, — вздохнул Виктор и, как бы спохватившись, достал червонец. — Верочка, большая просьба, купи нам в магазине шампанского, а то надоела эта водка.

— Уважь, племянница, — поддержал Александр Иванович. — Только сразу подойди к продавщице винного и шепни, что от меня.

— Хорошо, дядя Саша, — не стала возражать Верочка, хотя и нахмурилась, беря деньги.

— Там, у двери пакетик возьми, — крикнул ей вдогонку Виктор.

* * *

— На самом деле у меня к тебе разговор двойной, — сказал Виктор, после того, как выпили по второй. — Как говорит мой лучший друг Никита, во-первых, хотелось бы еще чего-нибудь почитать из твоих нетленок…

— О! — откровенно обрадовался Александр Иванович. — Имеется одна вещица, тоже пока неопубликованная.

— Давай. А я к ней, если понравится, тоже чего-нибудь нарисую…

— Так это же прекрасно! — Александр Иванович сорвался места и, не успел Виктор съесть очередную редиску, как притащил и сунул ему в руки толстую стопку листков с текстом.

— Это историко-мистический роман. Рабочее название — «Тайна нефритового голубя». Там, кстати, основные действия в твоей и моей любимой Истре происходят.

— Какие-то у тебя названия своеобразные, — заметил Виктор, принимая рукопись.

— Да черт его знает, — Александр Иванович вновь взялся за бутылку. — Может, поэтому меня и не публикуют нифига.

— Не бойся, опубликуют, а те издатели, которые сегодня посылают куда подальше, потом от досады будут локти кусать, что вовремя тебя не приветили. Особенно, если к твоим нетленкам приложатся мои не менее конгениальные рисуночки.

— Да! Вот за эти твои добрые слова и пожелания я и поднимаю тост!

Выпив и закусив очередной редиской, Виктор обратился к хозяину квартиры с главным вопросом, ради которого сегодня его и навестил:

— Александр Иваныч, а давай на твоих антресолях поищем еще один блокнот с рыбачком на обложке.

— Поищем, — согласился тот, поднимаясь из-за стола.

Но когда он взгромоздился на табуретку и открыл дверцы антресолей, Виктор сразу погрустнел. Снизу доверху антресоли были забиты книгами, старыми газетами и журналами, всяким барахлом, так что, если во всех этих залежах даже имелся второй чудесный блокнот, на поиски его ушел бы ни один час. Александр Иванович посмотрел сверху на гостя и развел руками. В это время в скважине входной двери заскрежетал ключ, — вернулась Верочка.

— Да, — разочарованно кивнул Виктор, — давай, как-нибудь в следующий раз.

Вместо одной бутылки шампанского Верочка принесла две и к ним — шоколадку «Аленка».

— Ты это чего — свои деньги добавила? — слезая с табуретки, нахмурился Александр Иванович.

— Ну, надо же здоровье нашему пострадавшему поправить, — чуть смутилась она, при этом, мимолетно взглянув на Виктора.

— Тем более что все так хорошо закончилось, — поддержал он ее и, поморщившись, погладил себя по темечку.

До него вдруг дошло, что с появлением чудесного блокнота он постоянно страдает физически — то грабители на остановке напали, то Лиличка покусала-расцарапала, то «перовский» рыболов бутылкой по голове врезал, да и от Верочки вчера досталось…

— И как вы только можете такие два разных напитка смешивать? — захлопала девушка ресницами, когда Виктор после выпитой стопки водки приложился к бокалу с шампанским.

— Ты еще не видела, как закоренелые инкассаторы пьют, — усмехнулся Александр Иванович, а Виктор, положив в рот кусочек шоколадки, сказал:

— Я сейчас не смешивал, а чередовал. Когда смешивают водку с шампанским, это называется «Северное сияние». И, кстати, когда шампанское — с коньяком — это «Огни Москвы».

— Кошмар, какой-то, — передернула плечами Верочка.

— О! — спохватился Александр Иванович. — Кошмар будет, если мы рисунки шампанским зальем.

Он бережно собрал лежащие на краю стола рисунки Виктора и вышел из кухни.

— А еще — кошмар это то, что ты меня с какой-то… девкой нарисовал, — прошептала Верочка. — Отдай!

— Нет, — вздохнул Виктор. — Настоящий кошмар, это когда тебе в самый ответственный момент говорят: «Опосля свадьбы»…

* * *

«Если быть честным самому себе, то ежедневно по стольку принимая, чередуя и смешивая, эдак и спиться можно», — думал Виктор следующим утром, ощупывая раскалывающуюся голову.

Для многих, кого он знал в инкассации, водка перестала доставлять удовольствие, для них уже не с ней было хорошо, а без нее плохо. Взять тех же Михалыча с Тимофеичем или Торопа, да того же Боярина, который был всего на год старше Виктора, но при этом его по утрам трясло не меньше Пана Зюзи — так он изо дня в день назюзикивался. Нет, пора было прекращать все эти послемаршрутные «дозочки»! А то наступит время — карандаш из рук выпадать начнет.

Разве что позволить себе одну-две бутылочки пива в день. А ведь пиво именно сейчас ох как бы помогло! Но одеваться и идти на его поиски, не было никаких сил. Выручила чудесная страничка, на которой Виктор нарисовал две бутылки, стоявшие на нижней полке его холодильника. И они на самом деле оказались там — какое счастье!

Вообще-то неплохо было бы сегодня половить рыбку, скоротать вечерок со спиннингом в руках на той же Истре. Очень удобный вариант — пешком до платформы Тушино, на электричку и уже через час — на реке. И домой можно хоть на последней электричке вернуться, с другим-то транспортом связываться не надо. А завтра хорошенько выспаться и — на вечерний маршрут.

Кстати! Александр Иванович говорил, что новая «нетленка», названия которой Виктор не запомнил, тоже про Истру. Очень интересно. В Истре, в стареньком деревянном доме на окраине города, всю жизнь прожила родная бабушка Виктора, и он обязательно приезжал к ней на недельку-другую каждое лето. Александр Иванович, насколько по его рассказам помнил Виктор, имел квартиру где-то на улице Босова. Возможно, они когда-то и пересекались в этом небольшом подмосковном городке?

Виктор нашел пакет с рукописью, включил магнитофон, расположился на диване и, маленькими глоточками попивая пивко, принялся за чтение.

В романе речь в основном речь о приключениях истринской молодежи в самом конце семидесятых годов. Попутно рассказывалась история Новоиерусалимского монастыря, построенного в семнадцатом веке и считавшегося детищем Никона — патриарха Всея Руси.

Читалась рукопись очень легко, тем более, что Виктор в те же самые семидесятые неизменно гостил в Истре у бабушки, и все приключения семнадцатилетних парней очень живо себе представлял. А приключений хватало…

В романе все начиналось с того, что главный герой, москвич крадет из музея Новоиерусалимского монастыря миниатюрный складень, обладающий некими волшебными свойствами. Затем москвич влюбляется в местную красавицу, знакомится с ней, враждует с ее ухажером…

Чудесная страница и карандаш были под рукой, и Виктору очень захотелось отобразить на ней ситуацию, когда главный герой Андрей по прозвищу Монах, впервые увидел свою будущую возлюбленную. По тексту Андрей обратил на нее внимание, загорая на берегу Истры со своими друзьями. Девушка тоже пришла с двумя подружками и тоже для начала искупалась в реке:

«…В ней была какая-то изюминка: особые, неповторимые черточки в слегка удлиненном лице, тонких губах, глазах с поволокой, даже в слегка сутулой фигурке… — читал Виктор, держа карандаш над чудесной страничкой… — Искупавшись, девушки вскоре стали собираться уходить, но тут произошло нечто занимательное.

Та, что так понравилась Андрею, стоя неподалеку, повернулась к нему спиной, накинула на себя большое махровое полотенце, сняла трусики и стала их выжимать. Каким-то чутьем Андрей предугадал, что произойдет дальше: полотенце вдруг развязалось, почти свалилось с плеч, и ребята увидели голую девичью попку. Невольная „стриптезерша“ ойкнула, попыталась запахнуться, но неудачно и только со второго раза, совсем смутившись, прикрыла свое тело.

— Браво, русалочка! — захлопал в ладоши Митлз и засмеялся. Вместе с ним захихикали и ее подружки, одна из которых успела сделать пару фотографий. Да и сама „русалочка“, бросив взгляд на Андрея, улыбнулась, а он почувствовал, что краснеет…»

Виктор быстро нарисовал берег быстротекущей реки, трех только что искупавшихся девчонок, четверых парней, играющих в карты, и неподалеку от них — себя самого в семнадцатилетнем возрасте. Но последнюю точку не поставил, задумавшись, не выйдет ли такой эксперимент ему боком. Размышления прервал телефонный звонок.

— Дружище, ты хоть помнишь, какой сегодня день? — узнал он голос Никиты.

— Понедельник.

— А число?

— Э-э…

— Сегодня у Антона день рождения! — ускорил процесс воспоминаний Никита.

— Черт! А чего ж раньше не предупредил?

Виктор знал Антона столько же, сколько Никиту — дружили с детства. Отличный парень, компанейский, но к несчастью из-за какой-то, казалось бы, незначительной травмы головы в десятилетнем возрасте Антон полностью ослеп. Однако, как мужественный человек, в жизни не разочаровался, от компании не откололся, ходил с друзьями и на ночные костры, и купаться на Москву-реку, на уровне играл со всеми в карты и домино, а в шахматах вообще был лидером. И обязательно отмечал с друзьями свой день рождения.

— Зачем предупреждать! Сам должен помнить. Короче. Антон обязательно хочет выпить с тобой за свое здоровье, так что выдвигайся к нам в деревню на ближайшей электричке! — Приказным тоном сказал Никита. И, по большому счету, он был абсолютно прав.

* * *

Непривычный запах Виктор почувствовал, пройдя примерно половину пути от платформы до деревни. Не сразу догадался, что пахнет гарью, но вскоре убедился, что Никита не обманывал по поводу просеки — она действительно выгорела дотла. У Виктора, как у художника, мелькнул перед глазами образ великана, который среди зелени летнего леса оставил огромной кистью широкий и прямой черный мазок.

«Уж лучше бы дачи на просеке остались, чем такое уродство, — мелькнула мысль, которая тут же исчезла, когда неподалеку застучали топором, кто-то завел бензопилу. — Неужели восстанавливать решили? Ну-ну…»

От просеки до дома слепого приятеля было рукой подать.

— Здорово, Антон! — Виктор хлопнул друга по плечу и сжал его протянутую наугад пятерню.

— Витек! — как всегда узнал его по голосу Антон.

— Слушай, дружище, я в подарках ничего не смыслю, вот, держи денежку, — он передал ему в руку конверт.

— Главное, приехал… — Антон обнял его и крепко прижал к себе. Хоть и был слепым, а сила имелась — ни дня без тренировок.

Праздновали, как всегда у Антона в деревенском доме, где он жил вдвоем с матерью. Собрались родственники, соседи… Из друзей, помимо Никиты и Виктора были Генка и Низкий, а еще — Лариска, Ирка и Маринка — далеко не полная компания, с которой имениннику было что вспомнить.

Сидя за праздничным столом, они и вспоминали. Вспоминали, как однажды Никита чуть не поссорился с Витьком из-за того, что дружище пригласил Маринку на танец, который она обещала ему; как Лариска и Ирка даже не поссорились, а подрались из-за Генки, вырывая друг у друга волосы; как слепой Антон тащил на себе домой Низкого, вывихнувшего ногу…

Все это осталось в прошлом. Сейчас и Генка, и Низкий были женаты, Лариска, родила в гражданском браке мальчика и на жизнь ничуть не жаловалась; замужняя Ирка воспитывая дочь; и только Маринке, кстати, самой симпатичной из своих подружек, с мужиками как-то до сих пор не везло. С ней-то и начал флиртовать Никита, видимо, вспомнив «золотые годы».

Поглощая деревенские деликатесы, Лариска и Ирка щебетали о чем-то своем, женском. Генка и Низкий, налегая на водку, рассуждали о том, как плох стал московский «Спартак», разве что Федор Черенков, да Юрий Гаврилов на высоте. Ну, а Виктору было необходимо поговорить с Антоном с глазу на глаз, то есть, в данном случае, без лишних глаз и ушей, о чем он и попросил друга после очередной принятой стопки. Антон возражений не имел, вытащил Виктора из-за стола и провел в свою комнату.

— Вот, смотри, то есть, держи, — поправился Виктор, всучивая Антону в правую руку ластик. — Извини.

— Да, ерунда, дружище! Чего там извиняться! Я тебе сто раз говорил, — чем меньше людей вокруг будут зацикливаться, что я слепой, тем мне будет комфортней.

— Тогда, опять же, извини, но у меня к тебе вообще неожиданная просьба. И исполнить ее можешь только ты.

— Готов помочь.

— Здесь такое дело… — Виктор старался подобрать правильные слова, не сказав ничего лишнего. — Ты же знаешь, что я — художник?

— Жаль, картины твои увидеть не могу, — печально усмехнулся Антон.

— Жаль, — согласился Виктор, хотя как раз это ему и было надо. — Но тут-то ты мне и можешь помочь.

— Как это?

— Сейчас объясню.

— Может, лучше пойдем, самогоночки тяпнем.

— Тяпнем, но, чуть позже. Вот смотри, — Виктор положил на стол, за которым они сидели, чудесную страничку и прижал ее левой рукой Антона. — На этой странице я по памяти нарисовал карандашом один эпизод из своей жизни. А теперь мне необходимо воспроизвести его на этой же странице, но только после того, как рисунок будет стерт…

— А сам не можешь стереть? — задал Антон резонный вопрос.

— Не могу, дружище, в том-то и дело! — горячо сказал Виктор. — У самого, понимаешь ты, рука не поднимается. Там мне каждая черточка слишком дорога. Да, к тому же рисунок очень интимный, поэтому и друзьям показать не могу. Никому, кроме тебя, понимаешь?! Только не обижайся, дружище!

— Какие обиды! Что делать-то надо?

— Антон, все очень просто. Под левой рукой у тебя страница с рисунком, в правой — ластик. После того, как я скажу: «Готовься!», тебе надо будет выждать ровно две минуты, то есть, досчитать до ста двадцати, после чего несколько раз провести ластиком по странице, стирая то, что на ней нарисовано. И все! Понял?

— Не все понял, но сделаю, — уверенно кивнул Антон.

— А что ты сделаешь?

— Сотру ластиком рисунок, через две минуты после того, как ты скажешь «Готовься!»

— Надо стереть весь рисунок, до последней черточки. Уничтожить его. Справишься?

— Обижаешь дружище. Я когда в шахматы тебя обыгрывал, хотя бы раз дотрагивался не до той фигуры, до которой надо?

— Нет, конечно, — радостно согласился Виктор. — Поэтому я к тебе и обратился с просьбой.

— Ну, так не тяни кота, а то там без нас все выпьют и съедят.

— Все! Осталась секунда, — Виктор сосредоточился, поднес карандаш к рисунку, где на берегу реки после купания отдыхали парни и девушки, в правом нижнем углу поставил автограф и крохотную точку. После чего закрыл глаза и скомандовал: «Готовься!»

* * *

…Вода в Истре даже в самые жаркие летние дни всегда была прохладной, и каким бы ты ни был закаленным, если слишком долго купался, кожа становилась «гусиной», — как сейчас у Виктора. Он сидел на берегу реки, потирая плечи, и не отрывал взгляда от трех девушек, судя по всему, его ровесниц, которые собирались уходить с пляжа, название которого было «Детский». Метрах в ста выше по течению находился пляж «Взрослый», а напротив него — стадион, на который раз в году по традиции приезжали играть с местной футбольной командой ветераны московского «Спартака»; по-над горой был парк и памятник самолету «Ил-2», Дом Культуры и танцплощадка…

Поблизости от Виктора четверо парней резались в карты и тоже нет-нет да подглядывали в сторону девушек. Две из них уже переоделись и теперь подгоняли третью, позже них вылезшую из воды и вытиравшую длинные каштановые волосы большим махровым полотенцем. Заметив повышенное внимание к своей особе, девушка повернулась к парням спиной, накинула на плечи полотенце, свесившееся ниже колен, сняла трусики и принялась их выжимать.

Виктор знал, что произойдет дальше и замер в ожидании. Полотенце вдруг соскочило с ее плеч, и Виктор с другими парнями увидели голенькую попку девушки. Ее подружки захихикали, у одной в руках появился фотоаппарат, а «стипризерша» лишь со второй попытки успешно прикрылась коварным полотенцем.

— Браво, русалочка! — засмеялся и захлопал в ладоши мордатый парень в очках. Засмеялись и остальные, кроме одного, светловолосого, который, кажется, смутился больше самой «русалочки». Светловолосый зыркнул по сторонам, задержал взгляд на улыбающимся незнакомце и недобро прищурился. Замерив это, очкастый тоже обернулся на Виктора и пробасил:

— Монах, откуда этот чувак взялся?

— Понятия не имею, — процедил тот, и Виктор вспомнил, что в романе, очкастого все называли Митлзом, светловолосого звали Андрей, а Монах было его прозвищем.

— Эй, ты, чё на наших девчонок пялишься? — рявкнул Митлз.

— С какого перепугу они ваши, если никто из вас даже их имен не знает, — не моргнув глазом, ответил Виктор.

— А ты — знаешь? — недоверчиво и зло спросил Митлз, поднимаясь на ноги. Теперь на Виктора смотрели все четверо. Он догадался, что самого молодого звали Шурик, а прозвище четвертого, щупленького было Зольдат.

— Конечно, знаю, — ухмыльнулся Виктор. — Та, что с фотоаппаратом — Ирина, москвичка, дачница. Другая — Ольга, местная, прозвище Греческий профиль, а ту, что жопу показала, зовут Таня.

— Знаток, хренов! — выкрикнул вдруг Зольдат, и Виктор чуть запоздало увидел, что в него летит пустая бутылка — в «нетленке» Александра Ивановича она была из-под портвейна «Кавказ».

Виктор успел подставить левую руку, бутылка пребольно ударила в локоть, и он словно получил разряд электрического тока. В следующее мгновение он тоже оказался на ногах, но четверка парней уже надвигалась на него, не сговариваясь, прижимая к реке. Ближе других был самый здоровенный — Митлз, успевший снять очки и зловеще потиравший кулаки. Виктор на мгновение вспомнил сценку из любимого фильма «Республика ШКИД», когда закоренелые шкидовцы бросились бить новичка Пантелеева, но тот, начал раскидывать их одного за другим, а потом, ничтоже сумняшеся врезал под дых самому главному — Купе Купычу Гениальному.

Не долго думая, он шагнул навстречу Митлзу, тот махнул кулачищем, но ожидавший этого Виктор пригнулся и, подражая Пантелееву, наградил здоровяка смачным ударом в солнечное сплетение. Митлз схватился руками за грудь, открыв рот и выпучив глаза. Его друзья слегка опешили, но по команде Монаха: «Бей!» одновременно бросились на оборзевшего незнакомца. Виктор отскочил назад, вниз к самой воде, где был небольшой, сколоченный из досок, трамплинчик. Из нападавших он без труда справился бы с мелким Шуриком и щуплым Зольдатом, но вот Монах, казался опасней даже выведенного на время из строя Митлза. Да и не для того Виктор оказался здесь и сейчас, чтобы драться.

С не очень высокого берега на него надвигались трое очень серьезно настроенных парней, а за происходящим, помимо прочих отдыхающих наблюдали еще и три девушки, имена которых Виктор запомнил, читая пока еще не опубликованную рукопись. И было во всем этом что-то такое азартное, будоражащее кровь! Однако выступать одному против троих, даже, забыв про Митлза, к тому же в такой невыгодной позиции, не стоило.

Виктор отступил на трамплин и с разворотом прыгнул в воду. Он всегда неплохо нырял и под водой мог оставаться довольно долго. Сейчас, правда, для нормального ныряния не успел подготовиться, да и ушибленная бутылкой рука не способствовала быстрому продвижению, но он все-таки надеялся доплыть под водой до противоположного бере….

* * *

…— Витек, ты чего, — он вздрогнул, услышав голос Антона, и открыл глаза. Слепой друг сидел рядом, держа в одной руке ластик, в другой — чистую страничку. В соседней комнате слышался шум праздничного застолья. Виктор вернулся в настоящий мир, в сегодняшний день.

— Антон, через какое время ты рисунок стер? — спросил он, потирая отдающий болью локоть.

— Как ты и просил, — ровно через две минуты. А чего это ты вдруг так вскрикнул, будто молотком себе по пальцу стукнул?

— Да это я локтем — о край стола, — нашелся Виктор. — Знаешь, такое чувство, будто тебя током шибануло?

— Ну да, ну да, — улыбнулся Антон. — А так — все в порядке?

— Да, дружище. Спасибо тебе огромное! Пойдем, тяпнем самогоночки за твое здоровье!

* * *

Отправляясь на электричке из Москвы до платформы Скоротово или обратно, Виктор всегда садился в один и тот же вагон — второй головной. Сегодня, во вторник он возвращался домой в то же самое время и в том же самом вагоне, что и ровно неделю тому назад, после поездки к Никите. Тогда друзья неплохо половили на пруду карасиков, попили водки, и тогда же Виктор нарисовал на чудесной странице строящиеся на его любимой просеке дома, а над ними — грозовые тучи, готовые разразиться молниями…

Как и в прошлый вторник, Виктор хоть и выспался, но голова побаливала, — шутка ли — день рождения друга до часу ночи отмечали! И даже не в выпитом спиртном было дело, и голова у него не столько болела, сколько шла кругом от навалившихся ощущений после, если так можно сказать, «перенесения» самого себя в написанный Александром Ивановичем роман.

Виктор не просто перенесся в Истру на несколько лет назад и стал каким-то сторонним ни для кого незаметным наблюдателем, а воплотился там живым человеком, вмешался в развитие событий, кого-то разозлил, кого-то заинтересовал, заработал очередной ушиб, что, впрочем, стало уже привычным при использовании чудесной странички.

Интересно, чем бы продолжилось дело, если бы Антон вовремя не стер рисунок? Даже если Виктор убежал от Монаха и его друзей, что бы стал делать дальше? Заявился бы в одних плавках на дачу к родной бабушке и встретился с самим собой — семнадцатилетним? Интересная получилась бы ситуёвина. Или получилось бы так, что он теперешний как бы воссоединился с собой семнадцатилетним? Ох, как бы это было здорово, — вернуться в то время, но только с опытом уже прожитых лет!

Размышляя об этом, Виктор сидел с закрытыми глазами у окна в полупустом вагоне электрички, когда вдруг его похлопали по коленке. Похлопал не кто-нибудь, а Лиля.

— Вы мне снились, — сообщила она встрепенувшемуся Виктору. — Но сейчас — не сон.

— Лиличка?

Она была во все том же цветастом платьице в очках и с двумя топорщившимися косичками. Они уставились друг на друга, словно изучая. Лиля не выдержала молчания первой и потребовала:

— Молодой человек, покажите мне свою спину!

— Покажу. Но сначала ты покажешь мне свою грудь.

— Свихнулся?! — она вскочила и замахнулась на Виктора довольно объемистой книгой.

— Диккенс, — Виктор поднял руки, словно сдавался в плен врагу. — «Барнеби Радж», второй том. Ворон по кличке Грип орет на весь дом: «Полли, подай чайник! Мы все будем пить чай!»

Лиля плюхнулась обратно на сидение и сняла очки, словно без них могла разглядеть его гораздо лучше.

— Хотела видеть — полюбуйся! — Виктор повернулся к ней спиной и на секундочку, чтобы малочисленные пассажиры не успели заострить внимание, задрал до плеч футболку.

— Догадываешься, чьи когтищи меня так разукрасили?

Лиля медленно водрузила очки себе на нос. Открыла рот, чтобы что-то сказать, но так и осталась сидеть с открытым ртом, глядя на поправляющего футболку Виктора.

— А теперь, давай-ка ты оголи свою левую грудь, — убедительно попросил он. — Прямо над сосочком должна быть очень симпатичная родинка.

Словно завороженная Лиличка расстегнула три верхние пуговицы своего цветастого платья и так же медленно приспустила чашечку бюстгальтера, предоставив на обозрение Виктору симпатичную родинку и розовый сосок, набухший от возбуждения.

Он тут же впился в него жадными губами и… получил книгой по голове. Правда, не сразу, прежде прошло несколько сладострастных мгновений, ему даже послышалось, что в эти мгновения Лиличка издала томный стон. Тем не менее, за первым ударом по голове, последовал второй, более ощутимый, от которого у него искры посыпались из глаз. А когда искры перестали сыпаться, Виктор увидел перед собой пустое сидение. Девушка убежала. И хотя до платформы Одинцово, где она должна была выходить, оставалось еще несколько остановок, искать ее по вагонам он не стал. Голова раскалывалась…

* * *

С не прекращающей болеть головой он вышел на вечерний маршрут — сборщиком. Старшим был Михалыч, водителем — Володя по прозвищу Хохлик. Почему-то Виктор никак не мог запомнить его фамилию — какая-то типично украинская, а вот какая именно — не помнил.

Этот Хохлик был тоже в своем роде уникален, впрочем, как и большинство водителей инкассаторских маршрутов, про каждого из которых можно было много чего порассказать. Однако про Хохлика, не обижавшегося на прозвище, хотя и был в возрасте, можно было книги писать. Водителем он считался классным, в аварии не попадал ни разу в жизни, на работу не опаздывал, все маршруты знал наизусть… Одна беда — любил выпить, бывало и за рулем, правда, за рулем не государственного автомобиля, а личного.

Ходили легенды, как однажды Хохлик занимался извозом на своем «Москвиче», и его тормознули гаишники на краю какого-то поля. Он как раз возвращался домой, но прежде, чтобы не пить на глазах у жены, махнул стакан водки и бутылкой пива запил. Вступать в конфликт с гаишниками не было смысла, поэтому Хохлик послушно остановил машину, но как ошпаренный из нее выскочил и, хлопнув дверью, умчался через вспаханное поле в близлежащий лесок — только его и видели. Растерявшиеся гаишники номер машины записали, куда надо доложили. Хохлик же на следующее утро, как ни в чем ни бывало, вернулся к месту своего бегства, сел за руль «Москвича» и уехал домой. А когда его вызвали куда надо, пришел и с невинным видом объяснил, что испугался «оборотней в погонах», при этом, конечно же, был ни в одном глазу.

В другой раз его, пьяного в стельку, доставили в отделение милиции, но Хохлик, попросившись в туалет, умудрился сбежать, при этом, потеряв один ботинок. И так далее, и тому подобное. Самое интересное, что все такие экстремальные приключения сходили Хохлику с рук — по слухам, он был родственником кому-то из начальства, к тому же никогда не скупился вовремя дать нужному человеку на лапу некую толику денежек…

А так — мужик был не вредный и не занудный, что Виктору и требовалось. По просьбе водителя он купил полкило кильки пряного посола — жирненькой, и до такой степени аппетитной, что Хохлик сразу же схомячил одну за другой штук пять, вытер руки о какую-то тряпку и только после этого взялся за руль. Михалыч, как всегда, попросил притащить пузырь, что Виктор и сделал, предупредив, что вечером пить не будет — сил уж больше нет.

В продуктовый магазин, где Александр Иванович работал старшим кассиром, Виктор шел с некой опаской. С этим пятнично-рублевым, магазином был какой-то перебор — здесь Виктору и чудесный блокнот подарили, здесь он и с Верочкой познакомился, здесь и бутылкой по голове получил.

Верочку за кассой он не увидел, не было ее и в кабинете Александра Ивановича. Сам старший кассир сидел за столом и пломбировал до отказа набитую деньгами инкассаторскую сумку.

— Привет, писатель! — поздоровался Виктор, беря со стола две накладные, чтобы сравнить их на идентичность записей.

— Привет, художник! Как жизнь?

— Голова болит — сил нет.

— Ага. Прилично мы с тобой намешали, я даже вчера с работы отпросился. Хорошо хоть на рыбалочке в себя пришел.

— Где ловил-то? — Виктор взял из его рук сумку, чтобы проверить, правильно ли зажата пломба. Дело было не в соблюдении инструкции, просто во время сдачи этой сумки в родное отделение банка, кассирши тоже очень внимательно осматривали пломбу и могли придраться, если что-то не так.

— На Сходне, где же еще, — сказал Александр Иванович. — На нашем месте.

— И как успехи? — пломба оказалась в порядке. Виктор поставил печать и расписался в накладных.

— Уклейка, плотвичка, один подлещик на полкилишко. Но не это самое интересное… — Александр Иванович взял одну накладную у Виктора, другую инкассатор убрал в «колодку» и, не выпуская сумку из рук, присел на стул, послушать, что там произошло такого интересного.

— Представляешь, в самый разгар клева подходит ко мне мужичок, и говорит, мол, не соизволите ли, милсдарь, мне одну их ваших удочек в руках подержать?

Виктор закашлялся, Александр Иванович перегнулся, было, через стол, чтобы похлопать по спине, но инкассатор отмахнулся.

— А что за мужичок-то?

— Допотопный какой-то, в пенсне веревочкой перевязанном, но типичный такой рыболов старой закваски…

— Ну и…

— Так вот, соизволил я дать ему удочку, он долго осматривал поплавок, крючок, потом попросил у меня кусок хлеба для насадки. Я-то на мотыля ловил, а хлеб держал так, на всякий случай. Дал я ему кусок белого, он чего-то из кармана достал, добавил в хлеб, размял его хорошенько, насадил на крючок катышек и, представляешь, с первого заброса поймал хорошего подлещика! Я просто офигел! Подумал, случайность. А рыболов этот допотопный как начал ворочать то подлещика, то плотву, то подлещика, то плотву, да все мерные, побольше ладони. Я вообще офигел. А потом у него что-то крупное село, водило-водило, в итоге — обырвалг, причем, вместе с поплавком. Мужик чуть ли не в слезы, прости, мол, милсдарь Христа ради. Да чего там прощать, я сам виноват, давно надо было леску поменять…

— А мужик?

— Расстроился сильно, но наглости не набрался, чтобы еще одну удочку попросить, собрал рыбу в мешочек холщовый, сто раз поблагодарил и ушел, а я как раз подлещика граммов на семьсот поймал.

— Ты же говорил — на полкилишко?

— Да я не взвешивал, — слегка смутился Александр Иванович. — Но хороший, вот такой, — он развел руки, показывая размер трофея.

— Ладно, пойду я, — Виктор поднялся со стула и на прощание пожал Александру Ивановичу руку.

— Ты нетленку-то мою читать не начал еще? — спросил тот.

— Начал. Классная вещица. Я будто бы в свою юность окунулся.

— Я, когда писал, тоже в нее окунался, с головой…

* * *

К концу маршрута голова болеть, вроде бы, перестала, и, передавая старшему последнюю проинкассированную сумку, Виктор многозначительно ему подмигнул, отчего Михалыч приободрился, — будет, с кем выпить. Оказалось, бодрился напрасно, — когда сдавали оружие дежурному по инкассации Ивану Георгиевичу, тот обратился к Виктору с просьбой поработать завтра в две смены, что подразумевало появиться в банке к половине седьмого утра.

— Выйди, Кармазов, по старой дружбе тебя прошу, — настаивал дежурный. — Стогов, так его перетак, только что позвонил, мол, заболел. Не буду же я твоего напарника напрягать, ему завтра сборщиком бегать, — Иван Георгиевич кивнул на сразу погрустневшего Михалыча.

— Меня тоже всего ломает, — Виктор предпринял последнюю попытку отвертеться. — Вот отработаю в две смены и тоже слягу…

— Ты главное завтра отработай, а в четверг, если хочешь — бери отгул, — не отставал Иван Георгиевич. — Сейчас сразу домой, без всяких там, — он вновь строго посмотрел на Михалыча, — чтобы завтра свеженьким огурчиком был. Да и маршрут-то ерунда — сберкассы, сборщиком Эмерсон бегает.

Виктор вспомнил, что должен вернуть Эмерсону катушки и сдался:

— Ладно, записывайте. Только это…

— Эй, Горячев! — взвизгнул вдруг Иван Георгиевич. — Иди сюда, так тебя перетак!

— Зачем шуметь-то? — в дежурку вошел Горячев — детина ростом под два метра. Он был водителем автобуса «пазик», приспособленного для инкассирования точек, сдающих разменную монету: таксопарков, в которых имелись маршрутки, отделов «Союзпечать», «Союзаттракцион» и тому подобное, чтобы потом сдавать эту мелочь в специализированное хранилище.

— Я тебя на заправку пятнадцать минут дал, а ты где-то полтора часа шлялся! — кричал, задрав голову, маленький и пузатый Иван Георгиевич. — Неприятностей хочешь, Горячев?

— На одной заправке топливо кончилось, на другой — очередь… — флегматично оправдывался водитель.

— Какая очередь в двенадцатом часу ночи! — кипятился дежурный. — Вот отмечу путевку по факту твоего возвращения с маршрута, что тогда запоешь?

— Вы уж отметьте, как надо…

Стоявший рядом Виктор краем глаза заметил, что вместе с путевкой Горячев сунул в руку дежурному бумажный рубль.

— Ладно, по старой дружбе прощаю, — смягчился тот, принимая дань и отмечая водителю путевку.

— И знаете, что я хочу сказать вам на прощанье, — Горячев с высоты своего роста навис над дежурным. — Старость, Иван Георгиевич, должна быть доброй.

Детина развернулся и пошел на выход, а у Ивана Георгиевича челюсть отвисла, — вроде бы и надо что-то возразить, но ведь прав был водила. Из ступора его вывел Виктор:

— Договорились, Иван Георгиевич, завтра выхожу в две смены, но послезавтра — отгул.

— Да, Кармазов, договорились, — закивал тот. — Но чтобы завтра утром — ни в одном глазу!

* * *

Несмотря на раннее утро, Виктор пришел на работу без опозданий, — в инкассации вообще не принято было опаздывать, этого требовал график. По сравнению с вечерними маршрутами, где график заезда на точки был расписан по минутам, дневные «сберкассные» маршруты в этом плане считались более свободными, но выезд из банка и заезд на первую точку необходимо было соблюдать минута в минуту.

Виктор попал на маршрут, обслуживающий в первую очередь, Центральный банк на улице Неглинная, куда инкассаторы каждое утро сдавали мешок, набитый валютой, и только после этого отправлялись развозить пересчет и наличные деньги по сберкассам. Сборщиком, как и говорил накануне дежурный, был Эмерсон, водителем — Живчик, компанейский парень, старый приятель Джона Маленького, который шел на поправку в больнице.

По не очень загруженным в столь ранний час московским улицам доехали да Неглинки быстро, Виктор успел прочесть всего с десяток страниц. Он взял с собой на работу «нетленку» Александра Ивановича — очень уж хотелось поскорее узнать, чем там дело закончится.

В романе главы о приключениях современной молодежи чередовались с повествованием о самых ярких событиях в истории Новоиерусалимского монастыря. Возможно, если бы шел рассказ о каком-то другом историческом месте, Виктор просто пролистывал эти страницы. Но Новоиерусалимский монастырь он любил с детства, поэтому жадно вчитывался в каждую строчку, повествующую, о начале строительства и закладке краеугольного камня, о том, как в монастыре случился грандиозный пожар, как его осаждали стрельцы, как при отступлении в декабре сорок первого его варварски взорвали фашисты…

Про молодежь читать было еще интереснее, тем более, можно сказать, с некоторыми персонажами он познакомился вживую. В романе ни о какой стычке между ним с Монахом и компанией не упоминалось, возможно, развитие тех событий имело место в каком-то виртуальном, параллельном мире. В рукописи же парни и девушки вели очень интересную жизнь: как могли развлекались, дружили, предавали, разбивая сердца, влюблялись на всю жизнь и дрались до смерти. И вокруг всего этого витала мистическая тайна Нефритового голубя, каким-то образом связанная с украденным из музея древним складнем…

— Витек, — оторвал его от чтения водитель, после того, как Эмерсон вышел из машины и унес мешок с валютой в Центральный банк. — Работы сегодня много будет?

— Черт его знает. Приедем в кладовую — узнаем. У тебя какие-то планы?

— Да не особо… Если рано освободимся, чего делать будем?

— В любом случае рано в банк не поедем. Тем более, мне во вторую выходить, и я бы пообедал в каком-нибудь «Зеленом мысе».

— Пообедать — обязательно!

За исключением водителей, работавших сутки — через трое, остальные выходили на работу через день. С одной стороны, водительский труд, конечно, был нелегок, — с раннего утра до позднего вечера. Но с другой — если вечерний маршрут был неизменно загружен по полной программе, то утром редко приходилось развозить ценности с самого утра и до обеда. Такое случалось два-три раза в месяц, в остальные же дни непосредственно работа заканчивалась быстро, часам к двенадцати, а то и раньше.

При этом наученные опытом инкассаторы, возвращаться в банк не спешили, на что были свои причины. Так как официально утренняя смена заканчивалась не раньше четырнадцати часов, то дежурный имел право, не разоружая откатавших маршрут инкассаторов, удерживать их в здании банка, в так называемом «резерве» — мало ли, что могло произойти на других маршрутах, допустим, авария. Такое случалось редко, но все же случалось.

Либо начальство находило подчиненным работу по хозяйству: перетащить сейф из одного помещения в другой, выбросить на помойку списанную мебель, проверить в подвале на пригодность старые противогазы… После такой «работенки» инкассаторы досрочно отпускались домой, но горбатиться с теми же неподъемными сейфами никому не улыбалось, а с начальством спорить тоже не хотелось. Проще было приехать в банк к официальному окончанию смены и, разоружившись, идти домой. Ну а в свободное время инкассаторские бригады занимались кто чем.

Чаще всего разъезжали по своим делам. К примеру, Виктора всегда интересовали книжные магазины, Эмерсон не прочь был посетить «Мелодию», а Живчик никогда не мог пропустить автомагазин. Если особых дел не было, или они быстро заканчивались, инкассаторы, не мудрствуя лукаво, заезжали в тихий дворик и играли в карты. Но случались и более серьезные нарушения служебной инструкции.

С тем же Живчиком во время утренней смены Виктор раза три ходил в кино, а с Джоном Маленьким однажды даже рыбачил, — они приехали в Строгино, оставили машину неподалеку от Кировского затона и отправились спиннинговать на Москву-реку. Ничего, правда, не поймали, но время убили не напрасно — все-таки спиннинг — это спиннинг.

И, конечно же, во время каждого утреннего маршрута водитель обязательно заезжал в какое-нибудь кафе, пельменную или столовую, чтобы перекусить. На самом-то деле время на обеденный перерыв выделялось официально, — между дневным и вечерним маршрутами, и сытые водители пользовались этим, чтобы подхалтурить. Дежурные и начальство знали об этой хитрости, но закрывали глаза — с водителями все предпочитали жить дружно, а то вдруг в самый ответственный момент, когда надо будет выехать не по служебным, а по своим делам, машина возьмет да и не заведется, или заглохнет на полпути…

Через некоторое время Эмерсон, обзвонивший по телефону кладовые Фрунзенского и Ворошиловского районов, сообщил, что покататься сегодня все же придется прилично, но для обеда время в любом случае останется.

— Предлагаю в блинной на Соколе пожрать, — сказал Живчик.

— А почему не в «Зеленом мысе», — удивился Эмерсон. — Там уж обед, так обед и вкусно все. Да и кататься мы будем как раз в той степи.

— Зарекся я в этот «мыс» приезжать после одного случая!

…Виктор хорошо помнил тот случай. Оставив старшего в машине, охранять ценности, они пошли в кафе вдвоем с водителем… В «Зеленом мысе», находившемся на бульваре Карбышева, кормили и в самом деле вкусно. На первое Виктор неизменно ел «похлебку русскую» — в керамическом горшочке. Вообще-то после этой сытной похлебки можно было обойтись без второго, но все-таки Виктор брал еще и пару блинчиков с мясом — к чаю. После такой трапезы можно было и вечером дома обойтись лишь чайком.

Живчик гурманил более изысканно. Любимым его блюдом было «ассорти мясное на сковороде». Блюдо действительно подавалось на небольшой сковородочке и состояло из жареной картошки с грибами, сверху которых клали кусочек свинины, кусочек говядины и котлетку, приправленные зеленью. Стоило такое удовольствие чуть побольше рубля, но оно того стоило!

В тот раз помимо ассорти и двух стаканов яблочного сока невысокий и худощавый Живчик, взял еще селедочку с лучком, вареное яйцо под майонезом, свеклу и напоследок — жюльен в чашечке — самую вкуснотищу. Расставив перед собой деликатесы, водитель наслаждался едой, по очереди тыкая вилкой то в одно, то в другое блюдо. Он не осилил еще половины, в том время, как Виктор уже съел похлебку и допивал чай, когда рядом с их столиком возникла бабулька-уборщица с тележкой, на которую складывала использованную посуду.

— Это можно забрать? — поинтересовалась она, протягивая руку к блюду со свеколкой, которой оставалось еще довольно много.

Живчик с набитым ртом отрицательно помотал головой и показал вилкой, давая понять, что будет доедать.

— Ну ладно, — старушка не стала настаивать на изъятии свеколки, зато протянула руку чуть дальше, схватила чашечку с еще нетронутым жюльеном, поставила деликатесное блюдо на тележку к использованной посуде и покатила ее к следующему столику.

Виктор рассмеялся на все кафе, Живчик же едва не поперхнулся, а когда проглотил не дожеванное, в сердцах бросил на стол вилку и нож и с криком: «Тогда жрите и все остальное!» — покинул кафе «Зеленый мыс», кажется, навсегда…

— Блинная на Соколе тоже нормальная, — сказал Виктор. — Там бифштексы, запеченные в тесте, с яйцом — пальчики оближешь.

— Пусть будет блинная, — согласился Эмерсон. — Я все равно сегодня пас, — дома бабка борща наварила, не пропадать же добру.

* * *

— А вот скажите, мужики, — Обратился Виктор к водителю и сборщику, прочитав очередную главу про «нефритового голубя». Они как раз обслужили последнюю сберкассу и держали курс на блинную. — Представься вам такая фантастическая возможность, чтобы перенестись в свою юность и прожить эти годы заново, причем, имея уже накопленные опыт и знания, — согласились бы?

— Это нереально, — сразу отозвался Живчик.

— Я же говорю — представь, что появилась возможность.

— Какая такая возможность?

— Ну, не знаю. К примеру, нашел ты, нет, не машину времени, а волшебную палочку, ну и перенесся в свою молодость, только с сегодняшними мозгами.

— Не получается у меня такое представить, — нахмурился водитель.

— А у меня получается, — Эмерсон обернулся с переднего сидения к Виктору и поправил свои «джон-ленновские» очки. — Со своими теперешними мозгами я бы в прошлом таких дисков накупил! Да и не только дисков, можно было бы и неплохой антиквариат приобрести, который тогда ничего не стоил, а сегодня в моде…

— Про что и речь, — поддакнул Виктор.

— Ха, с теперешними мозгами, говоришь, — соизволил задуматься Живчик. — В таком случае я бы тоже согласился, чтобы в свои шестнадцать лет вновь оказаться в спортивном лагере.

— Так? — заинтересовался Эмерсон.

— У меня там первая любовь была — Нинка, — крутя баранку, вздохнул Живчик. — И главное — у нас все нормально складывалось. Целовались. Взасос. Она себя лапать позволяла, я тоже ее шаловливые ручонки не останавливал. И главное — она призналась, что хочет большего, но в первый раз боится и все такое. В конечном счете, созрела моя Нинка, и мы договорились, что все произойдет во время прощального костра.

Помню, конец августа был. На улице — теплища, а у костра вообще жара. Мы с Нинкой с того костра незаметно от всех улизнули и — в стог сена, что на опушке леса стоял. И главное — вижу по ней, что хочет, хочет… почти полностью себя раздеть разрешила. И в то же время ломается, говорит, а вдруг у нас ничего не получится, мы же такие неопытные. А я сдуру возьми и ляпни, типа, мне-то как раз опыта не занимать, типа, знаешь сколько у меня уже баб было…

— И чем все закончилось? — прервал Виктор возникшую паузу.

— Чем закончилось! — вернулся Живчик из задумчивости. — Убежала моя Нинка обратно к костру, к толпе, а на прощание обозвала меня сволочью. Я первое время обиду на нее держал и только потом понял, что сам дурак. Но больше мы с Нинкой никогда не разговаривали, да и не виделись после лагеря.

— Понятно, — хмыкнул Эмерсон.

— Так вот, если бы тогда в стогу я имел сегодняшние мозги, неужели стал бы ей о других бабах говорить. Тем более, и не было у меня к тому времени еще никого. А сложилось бы тогда все с Нинкой, глядишь, и в Москве бы продолжили встречаться. Она мне рассказывала, что ее папа — полковник в военкомате, а мама какой-то там важный работник торговли. Черт знает…

— Короче, проворонил ты свое счастье, — подытожил Эмерсон.

— Проворонил, — вновь вздохнул Живчик. И встрепенулся. — Мужики, а давайте Джона Маленького навестим? До его больницы три минуты езды. На блинную время останется, а?

— Давай, конечно, — сказал Виктор.

— Я не против, — проворчал Эмерсон. — Только без меня пойдете. Не люблю больницы, мне медучилища на всю жизнь хватило.

* * *

Благодаря инкассаторским удостоверениям Виктора и Живчика пропустили к больному товарищу без проблем, только заставили надеть белые халаты. За шесть дней, проведенных в больнице, Джон Маленький, лежавший в четырехместной палате, заметно осунулся, его правая нога — в гипсе, была подвешена на растяжку. Гостям больной обрадовался, хотя в первый момент Виктору показалось, что Джон посмотрел на него как-то подозрительно.

— Ну, ты как? — весело спросил Живчик присаживаясь на табуретку у кровати приятеля.

— С головой все в порядке, — криво усмехнулся тот. — С ногой какая-то беда, доктор сказал, что в лучшем случае за руль можно будет сесть только через полгода.

Джон Маленький встретился взглядом с Виктором, который как раз невольно подумал: «Нечего было чужую страничку присваивать!» Надеясь, что больной не может читать мысли на расстоянии, Виктор ободряюще ему улыбнулся и спросил:

— Слушай, Джон, мы с Живчиком и Эмерсоном сегодня дискутировали, есть ли смысл при помощи, допустим, волшебной палочки вернуться в собственное прошлое, при этом, сохранив свои теперешние мозги, и прожить жизнь заново?

— Да! — закивал Живчик. — Вот ты, как считаешь, есть ли смысл?

— Хороший вопрос, — Джон Маленький на несколько секунд прикрыл глаза. — Вот я постарше вас, с женой проблем нет, детей люблю, квартира нормальная, не бедствую… Зачем мне свою жизнь менять? А вдруг в новой молодости я не за тот угол заверну, и мне кирпич на голову упадет? Ладно еще насмерть прибьет, а если только покалечит? И живи потом с мыслями, что нечего было от добра — добра искать.

— Джон у нас всегда отличался умом и рассудительностью, — Живчик со значением посмотрел на Виктора.

— А с другой стороны я бы очень многое отдал, чтобы прожить заново некоторые дни или даже часы, — продолжил Джон, тоже глядя на Виктора. — Вот вернуть бы меня на шесть дней назад, и я бы из твоей квартиры минут на пять раньше ушел или наоборот задержался, а может, вообще к тебе в тот день заезжать не стал. Глядишь, тогда бы и не покалечился, не валялся сейчас на больничной койке… Что ты-то по этому поводу думаешь, Витек?

— Думаю, очень жаль, что у меня нет волшебной палочки.

Часть третья. Возвращения в юность

Волшебной палочки у Виктора не было, зато имелась чудесная страница! И он никак не мог дождаться возвращения домой, чтобы взять ее в руки, разгладить, возможно, что-нибудь на ней нарисовать.

Рисовать было что. К концу вечернего маршрута он дочитал «нетленку» Александра Ивановича, и теперь голова художника была переполнена ситуациями и образами героев романа. Все это он собирался отобразить на простой бумаге. А на чудесной страничке не только отобразить, но и что-то заменить, добавив другое, свое.

За весь день не выпил ни грамма спиртного, вечером даже отказался от предложенного Михалычем пива. И дома решил не пить, хотя завтра у него и был свободный день, и Виктор мог бы, при помощи чудесной странички, сделать так, что в его холодильнике появится то же пиво, либо водка, коньяк, да и вообще — все что угодно!

Ужинать тоже не хотелось — днем, после посещения в больнице Джона Маленького, они заехали в «Блинную» на Соколе и, глядя на Живчика, Виктор взял себе то же самое, то есть, два бифштекса, запеченных в тесте, с яйцом, порцию блинов, порцию творога со сметаной, стакан чая и два стакана сока. Живчик проглотил все это, глазом не моргнув, а Виктор, как и следовало ожидать — объелся. Поэтому самое большое, что он мог осилить, вернувшись с работы домой, так это кружечку чая с лимоном. Самым же большим желанием было рисовать, рисовать!

Сначала он принялся за портреты героев романа. На обычных листах формата А4 нарисовал лицо «русалочки» Тани, ее горбоносую подружку по прозвищу Греческий профиль, Ирину с фотоаппаратом в руках, появившихся в середине романа коротышку Катюшу и Настеньку, влюбленную в Андрея. Затем очередь дошла до Андрея, его друзей — Шурика, Митлза, Адмирала, троюродного брата Лексия…, а потом — и до врагов: Терехи, Сани Петляева, Власа… Они рисовал их такими, какими представлял, а, возможно, даже вспоминал, ведь в романе события конца семидесятых происходили в тех же местах и в то же время, когда семнадцатилетний Виктор приезжал в Истру погостить у бабушки, и всех этих парней и девчат, описываемых Александром Ивановичем, он вполне мог видеть на той же танцплощадке или в том же кинотеатре…

Что касается исторической части романа, Виктор решил до поры до времени ее не касаться. Нарисовал лишь Новоиерусалимский монастырь — таким, каким помнил его в конце семидесятых. За минувшее время монастырь почти полностью отреставрировали, правда, колокольню так и не возвели, зато восстановили все башни, а над шатром появилась сверкающая золотом глава, увенчанная крестом. Когда-то Виктор умудрялся забираться на вершину шатра и даже там фотографировался. Кстати, то же самое делали и герои романа «Тайна нефритового голубя».

Главный же герой — Андрей по прозвищу Монах, влюбившийся с первого взгляда в «русалочку», только о ней и думал. Виктор придвинул к себе чудесную страницу, взялся за карандаш, но сначала решил более внимательно перечитать несколько страниц из главы под названием «Танцплощадка»:

«…Друзья продолжили резаться в карты на терраске, но Андрей сославшись, что очень хочет спать, ушел в сою комнату. Спать он, конечно, не собирался. Вместо этого открыл окно, выскользнул на улицу и бросился бежать в сторону Дома Культуры, по соседству с которым на летней танцплощадке давно уже играла музыка.

Присоединяться к танцующим Андрей не торопился. Высматривая через доски ограды „русалочку“, пошел вокруг танцплощадки. Музыканты как раз исполняли „Там, где клен шумит…“ Некоторые пары, пожалевшие рубль за вход, танцевали тут же, под тополями, другие, никого не стесняясь, целовались. Один разгоряченный мужчина в белой рубашке, расстегнутой на объемистом животе, оттолкнул оказавшегося на пути Андрея и, кряхтя, начал забираться на высокую ограду. На самом верху мужчина забалансировал, видимо, не решаясь, куда все-таки прыгнуть, но подбадриваемый криками из толпы, рухнул-таки вперед. И тут же был подхвачен под руки дружинниками.

Песня закончилась под свист и аплодисменты, как раз, когда Андрей вернулся к началу своего обхода. И здесь-то он обнаружил девушку, которую искал, а рядом с ней — запомнившихся по пляжу подружек, и двух парней. Рыжеволосого Тереху он знал, второго — высокого с короткой стрижкой видел впервые.

Парни оставили своих подруг, быстро перемахнули через ограду и, скрываясь от дружинников, смешались в толпе танцующих. Девушки, болтая о чем-то, закурили. Андрей бочком приблизился к ним, делая вид, что очень интересуется происходящим на танцплощадке, на самом же деле, весь обратился в слух. Оказалось, что „русалочку“ зовут Таня, а ту, что была с фотоаппаратом — Ирина.

Не успели девушки докурить, как покинувшие их парни вернулись и вручили Тане и второй ее подружке, хоть и симпатичной, но слишком уж горбоносой, по контрамарке. После чего снова перемахнули через ограду, Андрей даже слегка позавидовал, как ловко и безбоязненно они это сделали.

— Ладно, дорогие мои, идите, один танец я как-нибудь пропущу, — услышал он голос Ирины. — Но ты, Оленька, передай своему Петле, чтобы он лично мне контрамарку принес. А то обижусь.

Выбросив окурки, Таня с Ольгой направились к входу на танцплощадку. Андрей проводил их взглядом, не зная, что лучше: бежать к кассам за билетом, рискнуть и перелезть через ограду или остаться на месте, благо танцы вскоре должны были закончиться.

Вдруг он понял, что оставшаяся в одиночестве Ирина, пристально на него смотрит. Андрею стало неловко, словно прилежному школьнику, попавшемуся на списывании. Но девушка вдруг улыбнулась ему и заговорщически подмигнув, показала глазами на забор, мол: „Чего растерялся? Давай, лезь!“

Андрей согласно кивнул и ухватился за доски ограды. В итоге произошло то, чего он боялся — не успел спрыгнуть на дощатый пол, как мужчина с красной повязкой на рукаве схватил его сзади за шею и, наклоняя вперед, расталкивая народ, повел на выход.

— Чтобы на глаза мне больше не показывался, шельмец! — рявкнул дружинник, отвесив напоследок Андрею крепкого пинка.

Музыканты исполнили „Иволгу“, потом „Я готов целовать песок“; медленный танец сменял быстрый. Андрей стоял в темноте парка, подпирая спиной старый тополь и с завистью смотрел на людей за оградой. Среди них была Таня, и любой мог пригласить ее на танец, положить руки ей на талию и почувствовать прикосновение ее рук, мог говорить с ней, возможно, даже обнять. Он понимал, что влюбляется. Да что там влюбляется — уже влюбился!

Наконец танцы закончились, и музыканты попрощались со всеми до завтрашнего вечера. Среди валившей с танцплощадки толпы Андрей легко различил идущих парами Ольгу в обнимку с Петлёй — так, кажется, называла его Ирина, и Таню с Терехой, руку которого она то и дело сбрасывала со своего плеча. Самой Ирины видно не было.

…В прошлом году этот самый Тереха вместе с тремя дружками обступили его и Шурика у кинотеатра и потребовали деньги. Денег у них не осталось — потратили на билеты, зато в кармане у Андрея был нож „Белка“. Он не успел опомниться, но каким-то образом, нож очутился в руках у Терехи, а лезвие угрожающе уперлось ему в живот. Что тут было поделать? Пришлось терпеть, пока Терехины дружки шарили по его и Шурика карманам…

„Почему же именно с этим гадом идет сейчас Таня!“ — возмущался про себя Андрей, в некотором отдалении следуя за двумя парочками — сначала через темный парк, потом по освещенным фонарями улицам Истры. В парке, уверенный, что его не заметят, он приближался к ним так близко, что даже улавливал суть некоторых рассказываемых Петлей анекдотов, на которые Тереха всяких раз реагировал громким ржанием. На улицах, где фонари горели через каждые пятьдесят метров, Андрей был вынужден увеличить расстояние.

Петля с Ольгой то и дело останавливались и целовались. Таня со своим кавалером тоже, вроде бы, целовались, но Андрею хотелось верить, что они просто поджидают отставших.

Они приближались к северной окраине города. Эту часть Истры со старыми аккуратными деревянными домиками, окруженными яблонями и вишнями, Андрей любил больше всего. Здесь, на прибранных, всегда малолюдных улочках тишину нарушали лишь облаивающие прохожих собаки.

На одном из перекрестков парочки разошлись. Продолжать слежку за Таней и Терехой стало проще. Он понимал, что шпионить вот так не очень хорошо, и в тоже время испытывал от этого своеобразное удовольствие. Несколько раз Тереха останавливался, рывком прижимал к себе девушку и целовал ее в губы. Она почти сразу отстранялась и, отпихнув его, вытирала рот ладонью.

„Надавать бы этому рыжему по роже! — думал Андрей. — Но почему же Таня, хотя и отстраняется, но, пусть ненадолго, все-таки позволяет себя целовать?!“

Он злился и в тоже время чувствовал усиливающееся желание оказаться на месте ее провожатого. Идти рядом с Таней, вот также прижимать ее к себе, целовать…

Не успел Андрей сообразить, что улица, на которую они свернули, самая крайняя в этой части города, что сразу за ней начинается лес, и, значит, Таня должна жить в одном из ближайших домов, как едва не наткнулся на вновь остановившуюся и целующуюся парочку.

На этот раз поцелуй затянулся. Андрей, понимая, что в любую секунду его могут заметить, прижался к забору и тихонько попятился. Рядом оказалась калитка, которая даже не скрипнула, когда он в нее юркнул. Во дворе, кажется, не охраняемом собакой, среди пышных кустов сирени была короткая скамеечка. Андрей встал на нее и тут же спрыгнул обратно, увидев возвращающегося Тереху. Фальшиво насвистывая „Иволгу“, засунув руки в карманы, тот прошел мимо совсем рядом.

Андрей подумал, что сейчас самое время припомнить Терехе и отобранный нож, и все эти поцелуи. Он сжал кулаки, но зажегшийся в доме свет и промелькнувший в одном из окон за полупрозрачными занавесками силуэт, заставили его остановиться. Там была Таня, и ему очень захотелось еще раз, хотя бы на секунду увидеть ее лицо.

„Надо заглянуть в окно. Таня не сразу погасит свет и ляжет спать. Возможно, будет пить чай или ужинать. Если повезет, я смогу через щель в занавеске любоваться ею…“ Ход его мыслей прервало чье-то приглушенное бормотание. Оно исходило со стороны соседнего темного дома, и можно было подумать, что там кто-то молится или произносит заклинание…»

Отложив рукопись, Виктор задумался, что же нарисовать на чудесной страничке. Понятно, что себя, семнадцатилетнего и рядом — «русалочку» Таню, но в какой именно момент? Может быть сразу после того, как Андрей пошел выяснять, кто это в соседнем доме молится или произносит заклинание? Нарисовать себя среди кустов сирени в Танином дворе и, воплотившись вживую в том самом месте и в то самое время, легонько постучать в ее окошко. Она обязательно откроет окошко и узнает парня, которого видела днем на пляже.… Но, что дальше?

Нет, идея неудачная. Если уж знакомиться, так в типичном для этого месте, на той же танцплощадке. Виктор хорошо помнил ту истринскую танцплощадку, которой теперь не существовало. Прекратил существование и тир, который был рядом с ней, не работал старый кинотеатр — ближе к центру города построили новый, современный. Жаль, конечно, но что поделаешь…

Танцплощадку окружали высокие тополя, которые Виктор тоже нарисовал, как и танцующие и целующиеся под ними парочки, как и толпу на самой танцплощадке, как и небольшую сцену с музыкантами. Нарисовал и перелезающего через ограду разгоряченного мужчину в белой рубашке, расстегнутой на объемистом животе, нарисовал и себя — позади толпы, внимание которой было поглощено этим самым мужиком. Последнюю точку в рисунке ставить не стал. Успеется.

* * *

«Антон! Только он может помочь. Только бы он не уехал по каким-нибудь делам из своей деревни! Только бы застать его дома!» — думал Виктор, глядя в окно электрички, которая должна была довезти его до платформы Скоротово.

Сегодня у него отгул, на работу предстояло выйти завтра, во вторую смену. Времени впереди было предостаточно, главное — встретиться с Антоном, иначе поездка не имела смысла. Никому другому, кроме незрячего друга Виктор не мог позволить прикоснуться к чудесной страничке.

Ну, вот как показать и рассказать о свойствах странички, к примеру, Никите или Джону Маленькому, или Эмерсону? Какова будет их реакция? Большинство людей в чудеса не верят, но хотят верить. Ведь верят же в воскрешение бога. Почему — непонятно. Сообразуясь со здравым смыслом, не мог он воскреснуть и все тут. А люди верят. У того же Никиты в углу комнаты иконы висят, и когда однажды Виктор сказал в связи с этим что-то ироничное, друг нахмурился и потребовал, чтобы тот не кощунствовал.

И Никита, и Джон не просто видели чудесные страницы с его рисунками, но заподозрили, что с ними что-то не так. Не просто заподозрили, а, наверняка, сделали какие-то выводы, не напрасно же и тот и другой приезжали к нему домой и этими страницами интересовались.

Допустим, можно рискнуть и рассказать одному из них о творящихся в связи со страничкой чудесах. И попросить, как попросил он Антона стереть рисунок через две минуты, а самому поставить последнюю точку и воплотиться в прежней жизни. Картинка на чудесной страничке начнет меняться, и Никита или Джон, глядя на нее, поймут, что в руках у них настоящее чудо. А чудо должно принадлежать только одному…

Двери в дом ни Антон, ни его матушка, с утра до вечера работавшая на ферме, никогда не запирали. Виктор постарался бесшумно подняться на крыльцо, вошел на терраску, открыл дверь на кухню… Антон, читавший специальную книгу для слепых, все страницы которой были в мелких пупырышках, конечно же, его услышал. И как всегда узнал Виктора по голосу, когда тот поздоровался. Обрадовался.

— А я отгул взял, — пояснил Виктор. — Вот, решил навестить, а заодно и попросить тебя, дружище, кое о чем. Ну и выпить, конечно, хочется.

Он выставил из сумки на стол бутылку коньяка и бутылочку минералки, выложил полбуханки черного — бородинского, порезанную на ломтики любительскую колбасу и две банки рыбных консервов, которые тут же открыл раскладным ножом «белка».

— Ты чего, Витек? — удивился Антон, слыша характерные звуки и улавливая не менее характерные запахи. — Только что мой день рождения отметили, а праздников, вроде бы, нет никаких?

— У меня свой праздник, дружище, — Виктор разлил по стопочкам спиртное. — Помнишь, я в твой день рождения попросил тебя рисунок на страничке уничтожить?

— Помню. Тогда ты еще попросил сделать это ровно через две минуты. А потом закричал, словно тебя током долбануло.

— Да! Ты абсолютно прав! — Виктор сунул в руку Антона стопку. — Только это меня не током долбануло, а вдохновением озарило. Типа, почувствовал я, как надо правильно и талантливо картины писать. Словно бы секрет какой-то узнал, понимаешь?

— Не-а, не понимаю, — Антон поднес стопку к носу, принюхался. — Это коньяк, что ли?

— Он самый.

— Так дорогой же!

— Фигня, дружище, — сказал Виктор. — Можешь еще раз мою просьбу исполнить? То есть, еще раз мой рисунок со странички ластиком стереть?

— Конечно, Витек.

— Тогда смотри, то есть, извини, слушай…

— Да, прекрати ты!

— Извини, дружище! Вот мы сейчас выпьем, потом ты закусишь, а потом вот этим ластиком, — Виктор вручил ластик Антону в свободную руку, — сотрешь нарисованное на вот этой странице. — Он слегка прижал его руку с ластиком к страничке, которую положил на стол. Договорились?

— Договорились.

— Только, Антон, пойми, для меня это очень-очень важно.

— Понимаю.

— Пойми, только ты мне можешь в этом деле помочь. Важно, чтобы никто другой, мой рисунок не увидел.

— Пить-то будем, или чего?

— Все, пьем! — Виктор еще раз чокнулся с Антоном, и в то время как слепой основательно приложился к своей стопке, он лишь пригубил коньяк, после чего взялся за карандаш и поставил на чудесной странице в рисунке, отображающем истринскую танцплощадку конца семидесятых годов, последнюю точку.

* * *

«…Не вернется вновь, не вернется вновь, не вернется вновь это лето к нам», — допели музыканты в то время, как дружинники выводили с танцплощадки мужика в белой рубашке, только что спрыгнувшего с ограды на дощатый пол.

«А вот ко мне лето вернулось!» — улыбнувшись, подумал Виктор и бочком втиснулся в толпу. На сцене солист взял на гитаре аккорд и запел популярную в конце семидесятых песню Юрия Антонова:

«Тополей густые кроны золотом горят, я сижу у телефона третий день подряд…»

Толпа пришла в движение, танец, скорее был быстрый, чем медленный. Виктор, стараясь подражать остальным танцующим, не мог про себя не отметить, как же все-таки изменилась мода всего за несколько лет. Танцевал он неплохо, но все же больше любил наблюдать за этим действом со стороны. Учитывая, что с минуты на минуту на танцплощадке должна была появиться Таня, он стал протискиваться поближе к входу.

Как все-таки здорово было знать, что именно произойдет в следующее мгновение! Под свист и радостные возгласы толпы музыканты закончили «Телефонную связь» и после короткой паузы заиграли «Иволгу». Таня и ее горбоносая подружка Ольга отдали контрамарки контролерам и по трем ступенькам поднялись на площадку.

— Разрешите вас пригласить, — оказавшийся тут как тут Виктор, протянул руку и вежливо склонил голову перед Таней.

Русалочка удивленно оглянулась на Ольгу Греческий профиль, та заулыбалась и пожала плечами. Таня тоже пожала плечами, однако руку Виктору подала, и он, словно бы в знак благодарности слегка пожал ее тонкие пальчики, после чего деликатно приобнял за талию и повел в танце. Девушке ничего не оставалось делать, как положить ему руки на плечи. Она была ниже его на полголовы, и Виктору это тоже нравилось, — никогда не любил верзил.

— Вас Таней зовут, а меня — Виктор, Витя, — сказал он.

— Приятно, — ответила она, казалось, ничуть не удивившись, что незнакомец знает ее имя.

— Вы меня не узнаете? — он чуть отстранился и поглядел девушке в глаза.

— Нет, — сказала она, не отведя взгляд.

— Сегодня на реке… вы с подружками купались… потом собирались уходить…

Она посмотрела на него внимательней, но промолчала.

— Потом четверо ребят собрались набить морду незнакомцу, а тот врезал одному под дых, нырнул в речку и был таков… Вы же все это видели, Таня…

— Я была на пляже и купалась, — сказала она серьезно. — Какие-то ребята играли там в карты, но чтобы кто-то кого-то бил… Лично я ничего такого не видела.

— Жаль, — сказал он и слегка прижал ее к себе.

Таня не отстранилась, Виктору даже показалось, что она в ответ погладила его по плечам. Какое-то время они танцевали молча. Она податливо следовала всем его движением, словно вторая половинка, и ему это очень нравилось. Он вдохнул запах ее волос и издал легкий стон.

— Ты чего? — шепнула Таня.

— С ума схожу, — прошептал он в ответ.

Поблизости возник какой-то шум, — дружинник выводил с танцплощадки очередного нарушителя. Виктор узнал в нем Андрея, и один из дружинников показался ему знакомым. Он собрался было спросить у напарницы, знает ли она кого-нибудь из них, но сдержался — зачем отвлекаться на посторонних?

Песня закончилась слишком быстро. Виктор поблагодарил Таню, вновь пожав ее тонкие пальчики, и она улыбнулась в ответ. В следующее мгновение вместо ее милого личика перед ним возникла рыжеволосая губастая харя.

— Ты кто такой? — брызнул слюной Тереха.

— Возможно, человек, который спасет тебе жизнь, — спокойно сказал Виктор, вспомнив рукопись, на последних страницах которой, Тереху душат гитарной струной.

— Чего?! — окрысился рыжий и, не долго думая, ударил Виктору кулаком в живот…

* * *

… — Витек, что с тобой опять!?

Он открыл глаза. Дышалось с трудом. Перед ним за столом сидел Антон и чавкал колбасой. Рисунок на чудесной страничке был стерт.

— Все нормально, дружище! Давай, еще выпьем.

— Я не против, — отозвался слепой. — Но ты чего-то вдруг захрипел, застонал.

— Это все фигня, Антон, — Виктор наконец-то смог сделать полный вдох. — То есть, не фигня, а отлично все! Ты мне очень помогаешь тем, что вовремя стираешь рисунки. Я как бы… Не знаю, как объяснить, перевоплощаюсь, что ли. Понимаешь?

— Да черт его знает…

— Надо выпить! — Виктор схватился за бутылку.

— Конечно.

В этот раз Виктор не пропустил. Коньяк пошел хорошо, сайра в собственном соку — тоже.

— Ты мне вот что скажи, дружище, — сказал он, закусив. — Хотел бы ты в свою молодость вернуться?

— В какую молодость? — насторожился Антон.

— Ну, в молодость, которую ты любил, в которой наслаждался жизнью.

— Ах, в ту…

Виктор как-то сразу осознал, что затронул слишком больную тему для своего друга. Антон был симпатичный парень, физически крепкий, начитанный, умный, интеллигентный, с отличным чувством юмора. Вот только глаза его смотрели куда-то вверх, где должно было быть солнце, и ничего не видели…

— Конечно, хотел бы, Витек, — наконец, ответил он. — Хотя бы на минутку. Ты не думай, я нормально себя чувствую и ни на что не жалуюсь. Тем более, у меня есть такие друзья, как ты, Никита, Низкий, Генка… Мне многого не надо, но хотелось бы хоть еще один раз все краски жизни увидеть. А еще очень бы я хотел увидеть девчонку, на которой женюсь, понимаешь? И главное — чтобы она красивой была. Вот увидеть ее один раз, запомнить ее красоту на всю жизнь, а потом можно и ослепнуть…

Виктор схватился за голову, осознавая, каким же идиотом оказался, задавая Антону такие вопросы.

— Да, дружище, — сказал он, разливая коньяк. — Да. Вот помнишь, я однажды чуть с Никитой едва не подрался из-за того, что вместо него с Маринкой танцевал?

— Конечно, помню. Я еще тогда с Иркой пытался кадриться, но она, дура, в тину ушла.

— Дура, — согласился Виктор. — Лишилась приятного времяпровождения с хорошим человеком.

— В этом плане они все — дуры, — сказал Антон.

— И никуда не денешься, — покивал Виктор, хотя собутыльник этого и не видел. — А знаешь, почему я спросил о возможном возвращении в молодость? Мне кажется, появись у меня сейчас выбор, приглашать ли Маринку на танец или нет, даже, зная, что Никита заревнует и готов будет мне морду набить, я все равно бы это сделал. Пригласил бы ее, и пошло все к черту!

— Правильно! — Антон стукнул кулаком по столу. — В жизни надо жалеть не о том, что сделал, а о том, что не сделал!

— Ты совершенно прав, дружище! Слушай, у меня тут опять вдохновение! Ты не против, если я на пяток минут отвлекусь, чтобы новую картинку нарисовать, а потом ты ее сотрешь?

— Зачем стирать — не понимаю? — сказал Антон, закусывая коньяк колбасой.

— Ты, главное это сделай, хорошо?

— Да сделаю, сделаю…

* * *

«Знакомство» — так называлась глава романа «Тайна нефритового голубя», один из эпизодов которой Андрей собирался отобразить на чудесной страничке.

«…Андрей и Шурик подошли к танцплощадке, когда музыканты объявили десятиминутный перерыв. Памятуя вчерашний неудачный опыт незаконного проникновения на танцплощадку, Андрей решил купить билеты, но у самых касс, увидел Таню. Вместе с Ириной и маленькой востроносой, очень серьезной девчонкой Таня прошла мимо пялившихся на нее парней в сторону обрыва по-над рекой.

— Это Таня, справа от нее Ирина, а маленькую я впервые вижу, — указал Андрей на девушек.

Парни медленно пошли за ними. Сначала по дорожке, потом, прячась за кустами акации, пока не приблизились к обрыву. Оставаясь незамеченными, Андрей и Шурик подкрались совсем близко к девушкам, курившим сигареты.

— Слушай, Шурик, — зашептал Андрей, — если Таня останется одна, я постараюсь с ней познакомиться. Ты тогда свали куда-нибудь, хорошо?

— Понял…

— Этот Теря губастый задрючил меня вчера, — донесся до них голос Тани.

— Но ведь не вздрючил? — хмыкнула Ирина.

— Еще чего не хватало! Чтобы потом по всей Истре трепотня его пошла! Просто обслюнявил всю, пока домой провожал.

— Ох, Танюшка, посмотри лучше на мои губки, — сказала Ирина томно. — Знаешь, какие они сладенькие!

Сквозь кусты ребята увидели, как Ирина, щелчком отбросив сигарету, неожиданно обхватила ладонями Танины щеки и прильнула губами к ее губам. Андрей непроизвольно подался вперед, но Шурик крепко ухватил его за руку, не пуская. Таня же, замотав головой и упершись руками подружке в грудь, отпихнула ее от себя.

— Ты совсем, что ли свихнулась! — крикнула она. Вытерев рот ладонью, точно так же, как вытирала вчера после поцелуев Терехи, и выразительно крутанув пальцем у виска, Таня поспешила к танцплощадке. Андрей, подмигнул брату, бесшумно отступил назад и скрылся в темноте. Шурик с места не двинулся.

— Вот дура-то, — сказала Ирины.

— И в самом деле — дура, — ответила молчавшая до этого девушка. — Ее целуют, а она еще выпендривается.

— Коротышка, а ты бы хотела со мной поцеловаться? — удивилась Ирина.

— Попробовать можно.

Ирина обняла маленькую подружку за талию и притянула к себе. Та запрокинула голову, а Ирина широко раскрытым ртом, накрыла ее губы.

Внутри Шурика родилось незнакомое щемящее чувство. Ему очень захотелось одновременно оказаться на месте каждой из девушек. Чтобы вот также целовать самому, и чтобы также целовали его. Вдруг он увидел, как рука Коротышки скользнула в задний карман джинсов подружки, после чего какой-то предмет полетел в его сторону и упал прямо к ногам. Шурик не пошевелился и даже не посмотрел, что там упало. Он не сводил глаз с целующихся девушек. Когда они, наконец, отстранились друг от друга, Ирина сказала жеманно:

— Если тебе понравилось, можем продолжить.

Коротышка согласно кивнула. Девушки вновь поцеловались и, обнявшись за талии, пошли по тропинке в темную глубину парка. Шурик подождал немного и двинулся вслед за ними. Сначала медленно, потом, потеряв подружек из вида, ускорил шаг. Тропинок в парке было множество, и девушки могли свернуть на любую. Он прикинул, что, скорее всего, они направятся в сторону реки, и побежал, крутя головой по сторонам, к памятнику-самолету, нависшему над обрывом, но и там их не было. Побежал на выход из парка, мимо детского городка с качелями, каруселями и маленькими деревянными домиками, не догадываясь, что в одном из них как раз и спрятались от посторонних глаз Ирина с Коротышкой.

На выходе из парка наткнулся на трех пьяных мужиков. Один схватил его за плечо и потребовал закурить. Шурик, молча вывернулся и помчался назад, к танцплощадке. Обошел ее дважды, но так и не увидел среди танцующих ни Андрея, ни девушек, которых искал. Обкусывая ногти, Шурик побрел к обрыву, к кустам, за которыми недавно прятался.

„Интересно, что за вещицу бросила Коротышка? — размышлял он. — Девчонка вытащила ее из кармана подружки во время поцелуя. Другими словами — украла! Что же такое там может быть?“

Он долго топтался на месте недавнего укрытия, всматриваясь под ноги, пока не наступил на какой-то твердый предмет, которым оказался довольно толстый бумажник. Шурик открыл его, и вместе с цветной фотографией улыбающейся Ирины, позирующей в купальном костюме на краю бассейна с голубой водой, в руках у него оказалась пачка десятирублевых купюр…

* * *

Андрей мчался по пустынным истринским улицам. Он должен был успеть и знал, что успеет опередить Таню и встретить ее при подходе к дому. Только бы кто-нибудь другой не встретил ее! Тогда ничто не помешает ему подойти к ней, заговорить, познакомиться.

Как и прошлой ночью, он следил за Таней от самой танцплощадки. Она возвращалась домой с Ольгой, к большой радости Андрея — кавалеров с ними не было. Ольга жила на два квартала ближе Тани, значит, дальше русалочка пойдет одна. Андрей сделал приличный крюк, и, оказавшись на улице, где надеялся встретить Таню, перешел на шаг. Он еле успел отдышаться, когда увидел ее. Глядя под ноги, чуть сутулясь, обхватив себя руками за плечи, девушка шла ему навстречу.

— Извините, — сказал Андрей, когда между ними осталось шагов пять. Таня вздрогнула и остановилась. — Вы не подскажете, который час?

— Двадцать минут двенадцатого, — ответила она, посмотрев на часы.

— А вы далеко живете? Разрешите, я вас провожу? — он постарался придать голосу самую нежную интонацию.

— Проводите.

Они пошли рядом. Они познакомились. Их локти иногда соприкасались. Они подошли к Таниному дому. Андрей попросил ее не уходить, погулять еще немного, и она согласилась! Андрей ликовал. Он говорил без умолку. Он рассказывал Тане о себе и о своих друзьях разные истории. Она смеялась, а он наслаждался смехом возлюбленной!

Июльское звездное небо висело над ними, и Андрей говорил, что хотел бы взмыть в это небо и улететь к этим звездам, а Таня отвечала, что с удовольствием улетела бы с ним вместе…»

Виктору было бы очень интересно присутствовать при каждом описанном эпизоде, но зарисовал он один из самых первых, в котором три девушки курили сигареты неподалеку от танцплощадки, а Андрей и Шурик наблюдали за ними, спрятавших в кустах акаций. Себя он нарисовал в таких же кустах поблизости от парней. После чего поставил точку и на мгновение закрыл глаза. — Этот Теря губастый задрючил меня вчера, — услышал он голос Тани.

— Но ведь не вздрючил?

— Еще чего не хватало! Чтобы потом по всей Истре трепотня его пошла! Просто обслюнявил всю, пока домой провожал.

Виктор затаил дыхание. Он находился примерно на равном расстоянии и от девушек и от прятавшихся в кустах парней. И Таня, и Ирина, и востроносая Коротышка были по-своему красивы — может быть, потому что он сам их и нарисовал? У Виктора голова пошла кругом — какими же возможностями он обладает, благодаря чудесной страничке!

Между тем среди девушек возник конфликт, сердитая Таня покинула подружек, Андрей последовал за ней, а Ирина и Коротышка, о чем-то пошептавшись, слились в страстном поцелуе. Виктор знал, что произойдет дальше, — так все и случилось: Коротышка вытащила из кармана любвеобильной подруги бумажник и отбросила его к ногам прятавшемуся в кустах акаций Шурику. После чего девушки, обнявшись, ушли по дорожке в темноту парка, а Шурик, чуть погодя, последовал за ними.

Выждав еще немного, Виктор покинул свое укрытие и без труда нашел валявшийся на земле бумажник. Открывать не стал, хорошо зная, что в нем ровно двести рублей и фотография улыбающейся Ирины. А еще он знал, где именно укрылись от посторонних глаз хозяйка бумажника и та, которая его украла. Виктор добежал до детского городка и почти сразу наткнулся на маленький детский домик, из которого раздавались сладострастные постанывания. Ирина и Коротышка занимались любовью, и, слыша девичьи охи и ахи, Виктор почувствовал, что возбуждается.

Вовремя вспомнил, что вообще-то собирался провести эту ночь с Таней и ретировался. На выходе из парка наткнулся на трех вдрызг пьяных мужиков и, не дожидаясь требования закурить, шмыгнул в сторону и был таков.

Он хорошо знал, когда и какой дорогой будет возвращаться с танцплощадки домой Таня. Знал, где она расстанется со своей подружкой Ольгой Греческий профиль. Знал, где именно Таню встретит влюбленный в нее Андрей по прозвищу Монах… Спустя некоторое время Виктор вышел на узкую дорожку навстречу возвращающейся домой Тани.

— Извините, вы не подскажете, который час?

Таня вздрогнула и остановилась, взглянула на часы:

— Пятнадцать минут двенадцатого…

— А вы меня не узнаете? — с надеждой спросил он.

Девушка посмотрела на него внимательней и покачала головой:

— Впервые вижу.

— В таком случае разрешите, я вас провожу? — Виктор постарался придать голосу самую нежную интонацию.

— Проводите, — согласилась Таня.

— Меня Виктор зовут.

— А меня — Таня.

— Очень приятно.

— И мне — приятно.

Они пошли рядом. Их локти иногда соприкасались. Виктор не торопил события, но когда они подошли к Таниному дому, попросил ее чуть-чуть задержаться, и она согласилась! Виктор ликовал. Они сидели на лавочке перед домом, и он говорил без умолку. Сказал, что довольно неплохо рисует и собирается поступить в Полиграф. Рассказал троечку анекдотов — не бородатых, которые травил накануне Петля, а появившиеся только лет пять спустя, и Таня смеялась, а он наслаждался ее смехом! Июльское звездное небо висело над ними, и Виктор говорил, что хотел бы взмыть в это небо, улететь к звездам, а Таня соглашалась полететь вместе с ним вместе.

— А помнишь, как вчера ты пришла на речку с Ириной и Греческим профилем? — вдруг спросил он.

— Ты тоже там был? — удивилась она. — Я тебя не видела.

— Зато я все прекрасно видел.

Таня смутилась и ничего не сказала.

— Ты такая красивая, — он взял ее ладонь в свою и поднес к губам. Русалочка попыталась вырваться, но Виктор на несколько мгновений удержал руку, успев три раза нежно поцеловать ее тонкие пальчики.

— Мне еще никто ручку не целовал, — улыбнулась Таня, и Виктор догадался, что ей нравится его поведение.

— Танечка, а ты бы хотела, чтобы тебе поцеловали ножки?

— Ножки? — она округлила глаза.

— Эй, огоньку не найдется! — грубовато спросил кто-то с дороги.

— Не курю, — машинально ответил Виктор и только потом обернулся.

Какой-то парень стоял напротив лавочки, на которой они сидели, и по всему было видно, что ответ Виктора его не устраивает.

— Мне не важно, куришь ты или нет, — повысил голос парень. — Огонек, спрашиваю, есть?

— Я пойду, — Таня вскочила с лавочки и юркнула в калитку к себе во двор.

— Танечка, постой! — тоже вскочил Виктор. Он собрался пойти за ней, но вдруг получил такой мощный удар по затылку, что впечатался лицом к штакетинам забора. И тут же — удар по ребрам, еще раз, еще.

Виктор заскрежетал зубами и как можно сильней оттолкнулся от забора руками, благодаря чему врезался спиной в избивавшего его парня. Они оба потеряли равновесие и упали. Парень попытался прихватить его сзади за шею, но Виктор вывернулся, откатился в сторону, быстро поднялся на ноги и узнал Андрея, который двинулся на него с кулаками.

— Погоди, Монах, поговорить надо! — Виктор выставил вперед руки, растопырив пальцы.

По сюжету «нетленки» именно Андрей на этой вот скамейке должен был провести незабываемую ночь вместе с Таней. Но Виктор, зная развитие событий, опередил его, встретил Таню раньше на пять минуты. По сюжету Андрей, он же Монах был отчаянным парнем, однако на Тереху, провожавшего Таню домой, он с кулаками не набросился. Зато Виктора решил избить, может, подслушивал его с Таней разговор и завелся, когда тот заговорил про ножки…

— Не торопись, Монах. Я убегать не собираюсь, и набить мне рожу ты всегда успеешь, — убедительно сказал Виктор, чувствуя, что из разбитого носа потекла кровь.

— Откуда ты меня знаешь? — Андрей остановился, но кулаки не разжал.

— Неважно, — Виктор вытер рукой нос. — Ты вот что… Совет послушай…

— Вот я тебе дам совет, — процедил Андрей. — Я тебе сейчас…

— Да не горячись ты! — оборвал его Виктор. — Складень, что из музея спер, вернуть надо!

— Чего? — изумился Андрей.

— Или хотя бы сделать так, чтобы складень никому в руки не попал. Возьми его из тайника и выброси хотя бы в речку, а еще лучше — в монастырские пруды, они заилены, никто никогда его там не найдет.

— Ты откуда про складень знаешь, гад?

— А ты меня не узнаешь, Монах? — Виктор опять выставил руки, призывая его не горячиться. — Когда вчера на пляже Детский с Тани упало полотенце и все увидели ее голую…

— Ах ты! — Андрей ринулся на него, но Виктор ловко увернулся и смачно врезал сопернику кулаком в…

* * *

— Дружище, ты, как? — Антон потряс Виктора за плечо. Тот открыл глаза и уставился на свою руку — всю в крови. Тут же еще две красные капли упали на запястье. Две капли — из разбитого носа.

— Мне умыться надо, — подставив ладонь под нос, Виктор прошел на кухню к рукомойнику. Хорошенько умылся, высморкался, заложил ноздри ватой, найденной в шкафчике, висящем рядом с рукомойником.

Вернувшись в комнату, увидел, что Антон наполнил коньяком стопки, причем ровнехонько и, не пролив ни капли.

— Слушай, а почему мы Никиту не позвали? — выпив, спросил он у слепого друга.

— Не знаю, — пожал плечами Антон. — Насколько я в теме, отпуск у него еще не кончился.

— Так, может, я сбегаю, приглашу его к тебе? А то обидится, когда узнает, что я в деревню приехал, а к нему не заглянул. Или, может, сами к нему пойдем?

— Нет, лучше сюда его тащи. Я подожду.

Именно на такой ответ и надеялся Виктор. На самом деле сегодня Никита мог ему только помешать. Поэтому бежать к нему домой он даже не собирался. Вместо этого, прихватив привезенную с собой сумку с рукописью и чудесной страничкой, пошел не в другой конец деревни, где обитал Никита, а свернул в ближайший прогон, от которого до опушки леса было рукой подать.

В детстве они частенько играли в этих местах — кидались шишками, сражались на деревянных мечах. Когда стали повзрослее, соорудили на берегу маленького лесного прудика шалаш, в котором можно было спрятаться от дождя, а рядом — добротный стол и две лавочки — и в картишки можно было поиграть и в домино. От шалаша давно ничего не осталось, а стол и лавочки выдержали проверку временем. За этот стол и уселся Виктор и, надеясь, что никто его здесь не отвлечет, принялся перечитывать рукопись и рисовать, рисовать…

Таня в романе, конечно, была девчонкой красивой, но всякий раз, когда Виктор, перевоплощался, возвращаясь в свою юность, и оказывался рядом с ней, ему приходилось очень несладко, другими словами, его либо собирались бить, либо действительно избивали. Да, что на ней — свет, что ли клином сошелся! Востроносенькая голубоглазая Коротышка тоже очень даже ничего. Виктор нашел страницы, где описывалось ее свидание с Шуриком:

«…В кинотеатре показывали „Табор уходит в небо“. На экране цыганка Рада раздевалась перед Зобаром. Широченные цветастые юбки одна за другой веером ложились на землю, а Зобар и вместе с ним три с половиной сотни истринских зрителей с нетерпением ждали, когда же, наконец, эти юбки закончатся. Шурик смотрел „Табор“ в третий раз — перед этим дважды отстаивал длиннющие очереди в московском кинотеатре „Ереван“. Но сейчас его интересовали не сюжет и не прелести Рады, а две девушки, сидящие впереди и чуть левее него.

В кино он сегодня не собирался. С утра отец на своей старенькой „Победе“ повез его и Андрея в деревню Холмы, к которой примыкал очень хороший в плане грибов лес. В лесу отец сначала не отставал от молодежи, но потом Андрей шепнул Шурику, что, мол, есть секретный разговор, и надо от предка оторваться.

Прибавив ходу, они оставили отца далеко позади, и тут Андрея словно прорвало. С упоением рассказывал он, о счастливейшей ночи в своей жизни: и как бежал в обход, чтобы, словно невзначай, встретиться с Таней, и, как они познакомились, и, что он чувствовал, когда она улыбалась, и, как они гуляли до самого утра, болтая обо всем на свете.

Шурик ему поддакивал, но, узнав, что Андрей на прощание даже не сделал попытки поцеловать свою возлюбленную, разочарованно пожал плечами и еле сдержался, чтобы не отпустить по этому поводу пару шуточек. Дразнить Монаха не стоило, тем более, неизвестно, чего бы он сам добился на своем первом свидании.

Про увиденное ночью и про найденный бумажник, Шурик молчал. Сказал только, что, придя к танцплощадке и безуспешно прождав там Андрея, вернулся домой. Фотографию из бумажника Шурик держал при себе. В лесу, вместо того, чтобы все внимание уделять грибам, то и дело украдкой доставал ее из кармана и любовался Ириной. Она была очень похожа на артистку из фильма „Свадьба в Малиновке“ — ту самую, которая „тараньку — зубками“. Такая же крепкотелая — не ущипнешь, загорелая, белозубая, сероглазая и черноволосая, только без косы. Ему очень хотелось с ней познакомиться. Желательно так же легко, как познакомился Андрей со своей Таней.

Шурик решил, что обязательно вернет Ирине и бумажник, и деньги, но не знал, как лучше это сделать. К примеру, можно было подойти к ней на улице с вопросом: „Не ваш ли бумажник я нашел, и не ваша ли это фотография, на которой вы так неотразимы?“ Но тогда, наверное, пришлось бы объяснять, где нашел и когда.

Признаться, что видел, как бумажник вытащила из кармана джинсов ее подружка, Шурик не собирался, не хотелось разоблачать Коротышку. Она хоть и украла, но это не значит, что воровка по жизни. Вон, Андрей — тоже украл складень из музея, но разве он вор!

Грибов он набрал всего лишь треть корзины. Отец даже удивился, что так мало. У него самого корзина была почти полная. Андрей, как всегда, нашел больше всех и подберезовиков, и белых, а на самом выходе из леса в елочках наткнулся на два огромных и главное — не червивых подосиновика.

Вернувшись из леса, Андрей отдал грибы Шурику, пообедал и уехал в Москву — пора было подыскивать работу. Сказал, что пробудет там несколько дней — пока не найдет чего-нибудь подходящее.

Шурик весь день шлялся по городу. Он надеялся повстречать Ирину, но увидел ее только ближе к вечеру у кинотеатра. Она вместе с Коротышкой стояла в очереди за билетами. Шурик тоже встал в очередь и, взяв билет на ближайший сеанс, поспешил домой за бумажником…

В то время как на экране старый солдат Данила всадил кривой нож в спину убийце дочери, Шурик покинул свое место и пробрался поближе к выходу. В зале зажегся свет. Как он и надеялся, интересовавшие его девушки потеряли друг друга в толкотне покидающих кинотеатр зрителей. Когда рядом оказалась Коротышка, он преградил ей дорогу и сунул бумажник под нос.

— Можно тебя на минуточку?

— Чего-чего? — возмутилась, девушка, но, узнав бумажник, прикусила нижнюю губу.

— Я все знаю и все видел вчера вечером, — он взял ее за руку и притянул к себе. Она податливо прижалась к нему грудью, и Шурик, глядя на нее сверху вниз, сразу почувствовал себя очень важным и деловым.

— Что ты хочешь? — на ее глазках мигом навернулись слезы.

— Поговорить надо.

— Прямо здесь?

— Нет. Лучше без свидетелей. И главное — чтобы Ирина нас не заметила.

— Ты ничего ей не скажешь, правда? — всхлипнула Коротышка. — Я тебя очень прошу. Я для тебя все сделаю…

— Тихо, — перебил Шурик. — Встречаемся в половине одиннадцатого в парке, у самолета. Все, иди, — и он подтолкнул девушку к выходу…

К памятнику-самолету, темным силуэтом выделявшемуся на фоне неба, Шурик подошел минут за десять до назначенного срока. Сколько раз вместе с Андреем он наперегонки забегал вверх по наклонной плоскости постамента, чтобы ухватиться за хвост самолета и потом, семеня мелкими шажками, спуститься обратно! Затея эта была опасна — на узком для двоих постаменте можно было запросто потерять равновесие и свалиться с пятиметровой высоты. Но „возбегание на летящую смерть“ стало традицией.

„Надо же было свое первое свидание с девушкой назначить под „летающей смертью“, — усмехнулся Шурик. — Хотя свидание не любовное, а деловое, но все равно…“

Совсем рядом мелькнул огонек сигареты. Коротышка не опоздала.

— Давно ждешь? — тихо спросила она, приблизившись.

— Недавно, — Шурик помахал рукой, развеивая дым. — Тебя как зовут?

— Вообще-то Катя.

— А меня Шурик. Пойдем вон туда, под горку. Там скамеечка есть, и нам никто не помешает.

— Принес? — спросила Катя, когда они остановились у скамейки под нависшей над обрывом липой.

— Принес. Вот, — Шурик показал бумажник.

— Что ты хочешь за него?

Шурик молчал, не зная с чего начать. Вдруг она шагнула к нему, прижалась грудью, точно так же, как в кинотеатре, потом поднялась на цыпочки и влажно поцеловала в губы. Шурик не успел опомниться, а Катя уже опустилась на корточки и проворно расстегнула ремень на его брюках…

Потом он долго сидел на скамейке под липой расслабленный и счастливый. „Вот я и стал мужчиной, — думал Шурик. — Как же это было здорово! И какая же Катька молодец, как она все умеет делать! Расскажу Андрею — завидовать будет. А может, не поверит. Правда, если сказать, что за полученное удовольствие я отстегнул пару сотен рублей, он, наверное, посчитает меня совсем свихнувшимся…“»

Виктор хорошо помнил истринский кинотеатр. В начале каждого месяца у главного входа вывешивали большую афишу со списком фильмов на дневной сеанс, билет на который стоил всего десять копеек. Большая часть фильмов особого интереса не вызвала, и зрителей оказывалось хорошо если четверть зала. Зато, когда показывали про индейцев, спартанцев или мушкетеров, в кинотеатре неизменно был аншлаг. На вечерние сеансы почти всегда приходилось отстоять очередь, особенно если показывали такой фильм, как, к примеру, «Табор уходит в небо».

Он нарисовал на чудесной страничке очередь в билетные кассы и среди других — Ирину, Коротышку, себя — сразу за девушками, а немного позади — Шурика. Прежде чем сделать последний штрих, задумался.

Посредством чудесной странички он воплощал себя в своей же юности уже три раза, при этом, так или иначе, входил в контакт с одними и теми же людьми. Однако Таня не узнала его ни на танцплощадке, ни во время якобы случайной встречи на ночной истринской улице. Не то чтобы не узнала, а по ее же словам, впервые видела. Как не узнал и Андрей, набросившийся на него с кулаками, словно между ними не было инцидента на пляже.

Напрашивался вывод, что воплощения его теперешнего в себя же семнадцатилетнего в городе Истра конца семидесятых, как бы раздваивают описываемые в рукописи события. Там, где появляется он, история меняется, а затем, после стирания рисунка, возможно, и вовсе обрывается. А там, где его нет, то есть в оригинале рукописи, история продолжается без всяких изменений.

Во время своего третьего воплощения Виктор подобрал бумажник, украденный Коротышкой из кармана Ирины, следовательно в той, параллельной истории Шурик его не нашел, а значит, у него не было повода искать встречи с Коротышкой. Но, сообразуясь с текстом рукописи, Виктор нарисовал его, стоящим в очереди: значит, бумажник у Шурика, значит, он подойдет к Коротышке после сеанса, покажет ей бумажник, назначит встречу…

Да, в рукописи ничего не изменится, но должно измениться в новой истории. На рисунке у семнадцатилетнего Виктора, стоявшего в очереди за билетами на фильм «Табор уходит в небо» в руках появился пухлый бумажник. В конце концов, Шурик может и без свидания с Коротышкой обойтись, он запал на Ирину, вот пусть к ней и подкатывает.

* * *

Домой к Никите он так и не пошел, решил сказать Антону, что не застал друга дома и только напрасно прождал его на крыльце. Оказалось, что пока Виктор в лесу, истребляя комаров, читал рукопись и рисовал, Никита сам пожаловал в гости к незрячему.

— Витек! — как всегда обрадовался тот. — Антон сказал, что ты за мной пошел. Получается, разминулись. Огородами, что ли передвигался?

— На полдороги что-то живот прихватило, пришлось в лесок забежать, — нашелся Виктор. — Потом пришел к тебе, а дверь закрыта. Дай, думаю, подожду…

— А мы в это время почти весь твой коньяк усугубили. Но ты не расстраивайся, пузыречек я принес, — Александр кивнул на холодильник. — Охлаждается.

— Это правильно, — одобрил Виктор. — Ну, мужики, за встречу?

— Что там у тебя в папочке? — поинтересовался Никита, когда трое друзей допили остатки коньяка.

— Рукопись одного моего знакомого писателя. Непризнанного. Называется «Тайна нефритового голубя».

— Какая такая тайна может быть у голубя, да еще и нефритового? — удивился Никита.

— Да мало ли какая тайна, — не дал ответить Антон. — Ты, Витек, лучше скажи, там про любовь или не про любовь?

— Вообще-то, по большому счету, там все про любовь.

— Это хорошо, — улыбнулся Антон. — А то все эти детективы, фантастика или упаси господи, мистика — фигня, небывальщина.

— Не, — возразил Никита, — детективы бывают очень даже ничего.

— А я фантастику люблю, — сказал Виктор. — Правда, не ту, где космические корабли бороздят просторы… Мне больше про пришельцев нравится, а еще больше — про машину времени, про параллельные миры. Мистику бы тоже почитал, только мало ее у нас издают. Вот недавно «Альтиста Данилова» достал, — отличная вещь!

— Про что? — одновременно спросили Антон и Никита.

— Тоже, кстати, про любовь. Только про любовь демона к обычной девушке, живущей в современной Москве.

— Дашь почитать? — попросил любитель детективов. — Я, так сказать, на голодном пайке.

— Без проблем. А если хочешь, могу ненадолго эту рукопись дать. Там не только про любовь, но и криминал присутствует, и мистика есть. Про историю Новоиерусалимского монастыря много написано.

— О! Давай, конечно! — у Никиты заблестели глаза. Он выхватил у Виктора папку, развязал тесемки. — А это что такое? — увидел он рисунки.

— Писатель попросил меня иллюстрации к нетленке сделать, — сказал Виктор и не удержался от пояснений. — Когда читать будешь, надеюсь, сопоставишь образы: вот это с длинными волосами — Таня, с фотоаппаратом — Ирина, эта — Ольга Греческий профиль — догадываешься, почему такое прозвище?

— Трудно не догадаться…

— Ага. Вот этот — главный герой по прозвищу Монах, этот, с татуировкой на шее — главный отрицательный герой, Саня Петляев по прозвищу Петля.

— О! А это ты, что ли? — Никита вгляделся в чудесную страничку, на которой была нарисована очередь в билетные кассы истринского кинотеатра, и среди прочих, жаждущих посмотреть новый фильм, стоял и он, семнадцатилетний.

— Неужто, узнал? — удивился Виктор.

— Ну, во-первых, как я мог не узнать друга, с которым провел лучшие годы жизни! А, во-вторых, у меня на лица — профессиональная память.

— Так, — хлопнул рукой по столу заскучавший Антон. — Мы пить сегодня будем?

* * *

Несмотря на уговоры Никиты идти ночевать к нему домой, Виктор остался у Антона, сославшись, что пьяный, что устал и плестись в другой конец деревни нет никакого желания. Дело, конечно же, было не в усталости. Антон был нужен художнику, чтобы в определенный момент уничтожить рисунок на чудесной странице. Поэтому, когда за окном стемнело, и Никита, слегка расстроенный отказом друга, ушел восвояси, Виктор договорился с Антоном, что тот возьмется за ластик ровно через три минуты, поставил в рисунке последнюю точку и закрыл глаза…

…Очередь в билетные кассы истринского кинотеатра напирала. Кто-то нагло пробирался к самим кассам, кто-то передавал деньги приятелям с просьбой взять билеты сразу на всю компанию… Виктор всеми силами старался держаться за двумя девушками — Ириной и Коротышкой. И когда между ними попытался втиснуться высокий парень с татуировкой на шее в виде петли, Виктор решительно оттер его локтем.

— Отлезь! — выдохнул парень перегаром и предпринял новую попытку втиснуться.

— В очередь! — не поддался Виктор, хоть и был чуть ли ни на голову ниже татуированного, которого тут же оттеснили другие желающие приобрести заканчивающиеся билеты.

— Еще встретимся! — отдаляясь от Виктора, зловеще пообещал Саня Петляев.

Да, это был тот самый Петля, который, согласно сюжету рукописи, в настоящее время встречался с Ольгой Греческий профиль, но вскоре должен был переключиться на Ирину. В нетленке Александра Ивановича Петля фигурировал, как главный злодей, и переходить ему дорогу было очень нежелательно, но то — в нетленке. В новом развитии событий все могло сложиться по-другому. Должно сложиться по-другому.

Коротышка купила билеты, Виктор успел подсмотреть, какой у нее ряд и место, попросил у кассирши блеет по соседству, и ему повезло. Он знал, что Шурик будет сидеть на два ряда дальше и перед концом фильма проберется на выход, чтобы встретиться с девушкой. Возможно, в новом развитии событий, он и встретится с Коротышкой, но только не сегодня в кинотеатре.

Во время фильма Ирина и Коротышка постоянно о чем-то шушукались, приглушенно хихикали. Краем глаза Виктор видел, как Ирина время от времени поглаживала бедро своей маленькой подружки, и та ненадолго задерживала дыхание. Когда на экране цыганка Рада начала раздеваться Ирина и вовсе прихватила Коротышку за грудь, заставив ее слегка застонать. Наконец, фильм закончился, в зале зажегся свет, и зрители повалили на выход.

— Двигай быстрей, курить охота, — бросила Ирина подруге.

Коротышка двинулась за ней, но Виктор удержал ее за руку и сунул под нос бумажник:

— Катя, можно тебя на минуточку?

— Чего-чего? — изумилась, девушка, но, узнав бумажник, прикусила нижнюю губу.

— Я все знаю и все видел вчера вечером, — многозначительно ухмыльнулся Виктор.

— Что ты хочешь? — на ее глазках мигом навернулись слезы.

— Поговорить надо.

— Прямо здесь?

— Нет. Лучше без свидетелей. И главное — чтобы Ирина не заметила.

— Ты ничего ей не скажешь, правда? — всхлипнула Катя. — Я тебя очень прошу. Я для тебя все сделаю…

— Спокуха, — Виктор приложил указательный палец к ее губам. — Встречаемся в десять вечера, в парке, у самолета. Поняла?

— Да.

— Пойдем, я тебя до выхода провожу, — не выпуская ее руки, он подтолкнул девушку вперед.

У самых дверей, Виктор встретился взглядом с Шуриком. Тот шагнул, было навстречу девушки, но, увидев, что она идет с невесть откуда появившимся ухажером, ретировался.

— Катька, ты чего там застряла?! — окликнула подругу с улицы Ирина.

— Все, иди, — сказал Виктор, отпуская Катю. — Встречаемся в десять вечера у самолета.

* * *

Дом, где жила Прасковья Петровна Кармазова — родная бабушка Виктора, ничем особо не отличался от других одноэтажных деревянных домиков, построенных после того, как фашисты, отступая в декабре сорок первого года сожгли весь город. Заходить в дом Виктор не стал, неторопливо прошел мимо, никого не увидев в саду с двумя десятками яблонь разных сортов, кустами крыжовника, красной и черной смородины, обработанными грядками с клубникой, редиской, огурцами, зеленью.

Он знал, что в предстоящие две очень уж холодные зимы несколько яблонь померзнут и пропадут, но другие неизменно будут продолжать радовать его и родственников богатыми урожаями. Сейчас бабушка, скорее всего, готовит ужин. Он с удовольствием его съест, вернувшись домой поздно вечером, когда бабушка давно уляжется спать. Съест, конечно, не теперешний Виктор, а тот, семнадцатилетний, приехавший в Истру после окончания десятого класса…

Так же, как и Шурик в рукописи, Виктор назначил Коротышке свидание около памятника-самолета, только на полчаса раньше. Катя пришла вовремя.

— Давно ждешь? — тихо спросила она, выпустив изо рта струйку сигаретного дыма.

— Недавно. Пойдем вон туда, под горку. Там скамеечка есть, и нам никто не помешает.

— Ты принес? — спросила Катя, когда они остановились у скамейки под нависшей над обрывом липой.

— Принес. Вот, — Виктор показал бумажник.

— Что ты хочешь за него?

Как и Шурик в рукописи, Виктор промолчал, а она вдруг шагнула к нему, поднялась на цыпочки и влажно поцеловала в губы. Виктор не успел опомниться, а Катя уже опустилась на корточки и проворно расстегнула молнию на его джинсах…

Когда Катя ушла, с бумажником подруги, Виктор остался сидеть на скамейке под липой расслабленный и опустошенный, ожидая, что Антон вот-вот сотрет рисунок с чудесной страницы, и он очнется у друга дома. Каждый раз получалось так, что он перевоплощался обратно после логического завершения определенного эпизода, словно после того, как в книге заканчивалась очередная глава.

Виктор помнил, что в рукописи примерно в это же самое время Андрей, приходит к Таниному дому, она позволяет ему залезть в окно, он признается ей в любви, но кроме поцелуев ни на что больше не решается. Романтичному Андрею пока и поцелуев было достаточно, но знал бы он, что Танечка давно встречается с его троюродным братом Лексием, с которым училась в одном классе, и что одними только поцелуями их встречи не заканчиваются. Может быть, в следующий раз нарисовать на чудесной странице вместо Лексия себя?

Кто-то кашлянул — совсем рядом. Виктор лениво повернул голову и получил удар по лицу чем-то тяжелым. Слетел со скамейки, тут же вскочил и едва увернулся от еще одного удара длинной корявой веткой, которой размахивал…

— Погоди, Шурик! — узнал парня Виктор.

— Я тебе погожу! — крикнул тот и словно штыком, ткнул веткой ему в грудь.

Охнув, Виктор схватил ветку, дернул на себя и отскочил назад, забыв, что за спиной довольно крутой обрыв. По которому он и покатился вниз, к самой реке. Не упал в воду только благодаря иве, в которую врезался боком, да с такой силой, что перехватило дыхание…

* * *

Проснувшись и еще не открыв глаза, Виктор уловил знакомый запах старенького деревенского дома. Но это был не запах дома Антона, в котором он собирался остаться ночевать. Виктор проснулся на даче у бабушки в Истре!

Он сразу все вспомнил: как брал билеты в кинотеатр, как назначал Коротышке встречу, как она доставила ему незабываемое удовольствие, как потом Шурик напал на него с дубиной, и он покатился с обрыва к реке. А потом, очухавшись, Виктор добрался до своего дома, умылся под рукомойником — тихо, чтобы не разбудить бабушку, и завалился спать.

Бабушка никогда не будила его по утрам, и Виктор порой вставал и в одиннадцать, и в двенадцать. Сейчас ходики на стене показывали начало девятого. Что делать?

Виктор вспомнил томик Чернышевского с аналогичным названием. Да, что же ему теперь делать? А не подумать ли обо всем где-нибудь на природе, к примеру, на рыбалке, сидя на берегу в каком-нибудь укромном местечке и глядя на поплавок.

Не пошло и получаса, как Виктор забросил удочку в спокойные воды одного из монастырских прудиков. Порыбачить можно было и на речке, он знал много неплохих мест: под Никулинским мостом, неподалеку от разрушенного скита патриарха Никона, под Фаворами, под институтом, под тем же стадионом. При нормальном клеве там можно было неплохо половить плотвичку, ельца, пескаря, окуня, а то и подлещика. Но на реке уединиться надолго получились бы вряд ли, там и байдарки плавают, и купаются, и туристы шляются, да и те же рыбаки могут появиться.

На монастырских прудах не купались, да и рыбаки их особо не жаловали. Хотя отец Виктора ловил здесь на удочку с боковым кивком и мормышкой, наживленной ручейником, неплохих окуней. Но ловля на мормышку предполагала активное перемещение по водоему, что сегодня Виктора не устраивало. Тем более что он не только собирался поразмышлять о сложившейся ситуации, но и порисовать, для чего прихватил из дома общую тетрадь в клеточку и карандаш.

Пенопластовый поплавочек с ярко-красной антенной замер среди кувшинок в окошке воды, на крючке извивался червь-подлистник, приманивая полосатого окуня, а, возможно, и лентяя линя, а Виктор стал вспоминать и свою юность, и сюжет романа, написанного старшим кассиром одного из продуктовых магазинов Тушино.

В Истре у бабушки он всегда гостил недолго, за все каникулы — недельку-полторы. Ему нравился этот подмосковный город, монастырь, река… Но как-то так сложилось, что ни с кем он здесь по-настоящему не подружился, и больше всего общался со своим троюродным братом Олегом и его младшими сестрами-двойняшками Машей и Настей. Виктор, подозревал, что нравится и той, и другой. Симпатичные девчонки любили пошалить, постоянно с ним заигрывали, строили глазки, и вообще-то, ему нравились, особенно курносенькая глазастая Машенька, но он помнил, что они, пусть и дальние, но все-таки его родственницы, к тому же на два года его моложе, поэтому ничего такого себе не позволял.

Хотя в армии, иногда вспоминал Машеньку, представляя, какой она станет, когда вернется на гражданку. Но пока он служил, любимая бабушка умерла, и ее похоронили на местном кладбище. Дом она завещала поровну — сыну, то есть, отцу Виктора и внуку, то есть ему. Но у отца давно была новая жена и дочь, и в Истру он приезжал разве что по осени, собрать урожай яблок. Виктору делать там тоже было нечего. С троюродным братом он встретился лишь однажды, а сестер вообще после армии ни разу не вдел.

В ту встречу Олег рассказал, что и та, и другая успели выскочить замуж, что Маша переехала в Дедовск, а Настя со своим мужем живет у себя дома и вот-вот должна родить. Через несколько месяцев до Виктора дошли слухи, что Настя действительно родила двойню, а муж Маши загремел в тюрягу, она с ним развелась, потом сошлась с другим уголовником, в общем, не повезло девчонке.

…Глядя на поплавок, Виктор прикинул, что появись сейчас дома у Олега, и тот вместе с сестрами встретит его, как ни в чем не бывало, может они и в картишки перекинутся. А потом, улучив минутку, он шепнет Машеньке, чтобы в будущем она ни в коем случае не выходила замуж за ухажера из Дедовска. Да… Нетрудно было догадаться о последующей реакции пятнадцатилетней сестренки.

Виктор пристроил удочку на воткнутую в илистое дно рогатульку, взялся за тетрадь и на первой странице набросал портреты своих дальних родственников — Олега, Машу и Настю.

На следующей странице нарисовал Катю — в полумраке, с сигаретой во рту. Потом — ее же, но обществе с Ириной и Таней, а чуть в сторонке, в кустах акаций — силуэты наблюдающих за ними парней. Карандаш мелькал над страницами, отображая не только эпизоды из прочитанной на днях рукописи, но и новые повороты в истории, после того, как он, Виктор, благодаря чудесной страничке воплощался в своей юности.

Нетленка с названием «Тайна нефритового голубя» была небольшой по объему, но событий в ней хватило бы на трилогию. Виктор вспомнил, что по сюжету украденный Андреем из музея складень, являлся ключом к скрытому в недрах монастыря тайнику. В тайнике хранится тот самый нефритовый голубь, обладающий чудодейственной силой, и об этом знал только старец, в доме у которого жила дачница Ирина.

Старец родился в середине семнадцатого века. Будучи мальчишкой, присутствовал при начале строительства Новоиерусалимского монастыря и, благодаря приобщению к чуду, которой являла собой фреска с изображением нефритового голубя, живет вот уже более трехсот лет. Он приоткрывает перед девушкой тайну, просит отыскать для него ключ-складень, платит ей за труды неплохие деньги и сулит вообще золотые горы. Алчная Ирина, не до конца поверившая старцу, тем не менее, подключает к поискам сначала своих подруг, затем их знакомых парней, среди которых оказываются представители истринской шпаны — Саня Петляев и Тереха, с которыми вернувшийся в свою юность Виктор уже имел «удовольствие» познакомиться.

Впрочем, не меньшее «удовольствие» он испытал и при знакомстве с дачниками-москвичами — Монахом, Шуриком и другими. В то же время его отношения с Таней, тем более, с Коротышкой складывались вполне успешно.

Да, но каждое воплощение для всех остальных случалось как бы впервые, только он знал, что было раньше, и только он знал, что, согласно рукописи, должно произойти потом.

В рукописи компания местных парней не на шутку конфликтует с дачниками-москвичами, дело доходит до поножовщины. В рукописи Саня Петляев убивает «бессмертного» старца, а брат Монаха Лексий душит гитарной струной рыжего Тереху. В Рукописи бывшие подружки Таня, Ира, Катя и Ольга Греческий профиль становятся злейшими врагами. В рукописи Шурик и Ирина подрываются на старой немецкой противотанковой мине, которую находят в подвалах монастыря, а Петляев, преследуемый Монахом и Лексием, срывается с вершины монастырского шатра…

Интересно, как бы все могло сложиться в настоящей жизни, вмешайся Виктор в развитие событий?

Поплавочек с ярко-красной антенной вдруг задрожал и медленно поплыл, удаляясь от берега. Виктор не стал затягивать с подсечкой, иначе рыба нашла бы укрытие в зарослях кувшинок. Подсек удачно и сразу понял, что на крючке явно не окунь, слишком сильным оказалось сопротивление. Мелькнула мысль, что лови он на нормальную импортную леску, можно было бы не волноваться за ее прочность. Но леска, привязанная к его бамбуковой трехколенке, была мало того, что отечественная и старая, так еще и вся в узлах. Удочка тоже оставляла желать лучшего, если сравнивать с пятиметровыми стеклопластиковыми телескопами, которые Виктор купил сразу по возвращении из армии.

С другой стороны сейчас рыбацкий опыт у Виктора был гораздо богаче по сравнению с тем временем, когда ему еще не исполнилось восемнадцати. Во многом, именно благодаря этому опыту, рыболов сначала неторопливо поднял к поверхности воды бронзовобокого красавца линя, а затем выволок его на берег.

— Корефаны, какой-то чувак нашу рыбу тырит! — крикнули за спиной.

Держа в одной руке удочку, в другой — под жабры — ненадолго успокоившегося линя, Виктор оглянулся. Он не знал имени нескладного прыщавого парня стоявшего на пригорке, но вспомнил, что в юности встречал его на истринских улицах.

— Мы ему сейчас так стырим, что мало не покажется, — пробасил кто-то, и рядом с нескладным появился еще один смутно знакомый Виктору парень.

— Чего там, Колюня?

Не узнать третьего было трудно — тот самый короткостриженый с татуировкой в виде петли на шее, с которым вчера у Виктора произошла стычка в очереди за билетами.

— Быстро же мы встретились! — расплылся в недоброй улыбке Саня Петляев.

— В чем дело, Петля? — возник рядом с корефаном запыхавшийся Тереха.

— Да вот, застукали чувака на месте преступления, — отозвался тот, не сводя цепкого взгляда с Виктора. — И вся прелесть в том, что деваться ему абсолютно некуда.

Здесь Петляев был прав: за спиной Виктора — сильно заросший пруд и топкий противоположный берег, слева и справа — непроходимые кусты и крапива выше человеческого роста, впереди, на пригорке — четверо. Виктор был уверен, что с каждым по отдельности, даже с Петлей он бы справился, несмотря на столь невыгодную позицию, в которой очутился. Но сразу со всеми…

— А в чем собственно дело? — спросил он и, как не в чем ни бывало, принялся высвобождать крючок из губы линя. — На своем родном пруду рыбу на удочку половить нельзя?

— На родном пруду? — прищурился Петляев.

— На удочку? — усомнился Тереха.

— А на что же еще… — Виктор продемонстрировал ему крючок с остатком червя-подлистника.

— Врешь, чмошник! — пробасил смутно знакомый Виктору парень.

— Точно! Врет, — поддакнул нескладный Колюня. — Из нашей верши карася вытащил.

— Ты карася от линя отличить не можешь, что ли? — усмехнулся Виктор и обратился к предводителю шайки. — Александр, ты же сам только что видел, как я рыбу с крючка снимал…

— Мало ли, что я видел, — присел на корточки тот и скомандовал. — Колюня, достань-ка ее. А ты, Влас, пока за рыбачком присматривай.

— Ага, — пробасил Влас и, спустившись по тропинке, почти вплотную приблизился к Виктору.

Служа на границе, Виктор неплохо освоил рукопашный бой, не напрасно занимался карате под руководством курсанта Голицынского пограничного училища, который, помимо прочего, научил обращаться с нунчаками. Виктор не знал, сработают ли сейчас эти навыки, приобретенные им в своем «потенциальном будущем», но был уверен, что для начала может очень эффектно врезать комлем удилища Власу в пах, в следующее мгновение тем же комлем толкнуть приблизившегося к урезу воды Колюню — пусть искупается. После чего реакция Терехи была бы вполне предсказуема, — скорее всего, рыжеволосый, размахивая кулаками, ринется на Виктора с пригорка, и ему достаточно будет увернуться и подставить слюнявому подножку. Останется Петля — самый опасный и коварный из всей шайки. У него, наверняка, имеется нож, зато у Виктора в руках — бамбуковая трехколенка, возможно, не очень удачное удилище, но от него можно быстро отсоединить нижнее, самое толстое колено, которое в сложившейся ситуации, очень подошло бы, как средство для обороны и нападения. И все-таки начинать драку первым без веской причины, Виктор не хотел.

Между тем Колюня нашел веревку, спрятанную в крапиве и уходившую в воду, с натугой потянул за нее и вытащил на берег довольно большую вершу, сплетенную из металлической проволоки. На дне самодельного рыбацкого приспособления прыгали два окуня и линек — по весу все три рыбки вместе были значительно меньше линя, пойманного Виктором на удочку.

— Чего усмехаешься? — зло спросил Колюня, заметив реакцию Виктора на столь мизерный улов.

— Правильно делает, что усмехается, — Петляев неторопливо пошел вниз по тропинке. — Ты вон сколько корячился, пока свою корзину плел, потом тащил сюда, забрасывал, переживал, что ее сопрут. А этот пришел налегке, забросил и сразу тебя обловил. Дай-ка удочку заценю, — улыбнувшись, попросил он Виктора, которому ничего не оставалось делать, как расстаться с орудием обороны и нападения.

Петляев повертел в пальцах поплавок:

— Сам, что ли делал?

— Нет. На здешнем рынке купил.

— Москвич?

— Ну, да, — пожал плечами Виктор. — У меня бабуля местная.

— А откуда мое имя знаешь?

— Так тебя вся Истра знает.

— Правильно, — Петляев самодовольно посмотрел на Власа, затем на Тереху и вновь на Виктора. — Ну, что, поделишься с Колюней уловом? А то он нас голодными решил оставить.

— Да пусть забирает, — Виктор бросил своего линя под ноги Колюни. — Я еще поймаю.

— Поймаешь, — взгляд Петляева упал на открытую тетрадь с незаконченным рисунком монастыря, которую Виктор отложил на пенек во время поклевки.

— Опаньки! Это ты рисовал? — Петляев передал удочку Власу и шагнул к пеньку, но Виктор преградил ему дорогу.

— Ты чего? — деланно изумился татуированный.

— Нельзя, — сказал Виктор и тут же получил короткий, но сильный удар в солнечное сплетение. Он согнулся, заработал удар сверху по шее и упал лицом в землю. Кто-то пнул его ногой в бок и еще раз, Виктор инстинктивно сжался, прикрыв руками голову, стараясь хоть немного глотнуть воздуха.

— Пропустите меня, пропустите же! — узнал он голос Колюни и сжался еще сильнее в ожидании нового удара… которого не последовало.

— Хватит, корефаны, хватит, — прервал избиение Петляев. — Вот же, какой у нас Колюня неблагодарный, ему рыбачок свой улов отдал, и за это…

— А пускай он в следующий раз…

— Хватит, говорю! Лучше, давайте поглядим, чего он тут намалевал… Опаньки! Так это же Лексий и его сестры-двойняшки.

— Как живые, — пробасил Влас. — Жаль, что малолетки.

— Я вчера Машку на улице встретил — в самом соку девка, — причмокнул Тереха. — Подкатить надо бы.

— Они мои соседки, — сказал Влас. — Пятнадцать лет всего девчонкам.

— Может, и пятнадцать. Главное, что созрели уже. Обои, то есть, обе. Обе созрели.

— Конечно, обе. Они же двойняшки.

— Обязательно подкачу, — решительно сказал Тереха. — Сначала к одной, потом к другой. А, может, и сразу к обо… обеим. Петля, составишь компанию?

— При случае — обязательно, — хмыкнул тот. — Ты лучше сюда посмотри. Узнаешь?

— Не узнаю…

— Глаз, что ли нет?

— Да это же Греческий профиль, — у Власа с наблюдательностью было явно лучше, чем у корефана. — А это Коротышка — из твоего же класса.

— Ты, чего, всех их знаешь, что ли? — Петля пнул Виктора в бок, но тот предпочел не отвечать.

— Ладно, с этого пока достаточно. Двигаем на базу. А ты, Колюня, бери свою вершу, в другом месте забросишь…

* * *

Трехколенку они не забрали, зато сломали поплавок — случайно или нет, но кто-то на него наступил и переломил надвое. А вот тетрадь унесли. Виктору не столько было жаль рисунков, сколько неприятно, что эти гады станут их рассматривать, обсуждать, заляпают грязными пальцами, да еще, не дай бог, — строить в отношении тех же сестер-двойняшек похабные планы.

Обидно было, что ему так и не удалось дать кому-нибудь сдачи. С другой стороны, наверное, поэтому-то его сравнительно несильно избили, хотя ребра болели, и саднили разбитые в кровь кисти. Да и, если быть честным, справился ли бы он с ними?

Умываясь и более-менее приводя себя в порядок, Виктор все больше и больше жаждал отомстить каждому из четверых. Отомстить, чем быстрее, тем лучше. Ведь месть могла и не состояться хотя бы потому, что Антон мог в любое мгновение стереть с чудесной странички последний его рисунок. В этом случае, он должен очнуться дома у слепого друга — с ноющими ребрами, разбитыми руками и злой, как черт, а для Петли и его корефанов, которые только что избили Виктора, как бы ничего и не произошло.

Поэтому сейчас он не хотел, чтобы Антон в своем времени взялся за ластик в ближайшие час-другой. Виктор очень жалел, что, рисуя себя в очереди с бумажником, который Коротышка стащила у Ирины, не добавил заткнутый за пояс под рубашку заряженный пистолет Макарова: и сам бы невредимым остался, и гадов перестрелял — рука бы не дрогнула.

Конечно, неизвестно, как бы все могло сложиться, — тот же пистолет в той же очереди у него могли и украсть. Много чего было неизвестно и непредсказуемо.

* * *

Пруд, на котором так неожиданно и неприятно закончилась рыбалка для Виктора, был, наверное, самым большим из всех остальных монастырских прудов. Он не знал, сколько всего их было выкопано более трехсот лет тому назад во время строительства Новоиерусалимского монастыря. Не исключено, что они окружали монастырь со всех сторон, значит, когда-то их было десятка два, а то и больше. Виктор очень хорошо помнил, как еще в шестилетнем возрасте на одном из прудов во время первой своей рыбалки поймал на удочку… тритона. Это потом были караси, ротаны, окуни, но первым трофеем для него стал именно тритон.

В настоящее время от того пруда остались лишь воспоминания — он полностью пересох. Но когда-то отец Виктора, так же как и Колюня сегодня, ставил там собственноручно сплетенные верши. И даже в те времена рыбы в эти примитивные орудия лова попадалось мало, зато верши частенько воровали. В конце концов, отец прекратил с ними возиться, полностью переключился на удочку, после чего, как правило, возвращался домой с неплохим уловом.

Поверхность пруда на берегу которого он встретился со шпаной, хотя и была во многих местах покрыта толстым слоем ряски, но довольно большие окна чистой воды говорили о том, что со дна бьют ключи, и это подтверждали вытекающие из него два ручейка. Один ручеек устремлялся сразу к реке Истра, другой перетекал в соседний пруд, который соединялся с еще одним, а тот — со следующим… Получался как бы каскад прудов, в итоге соединяющихся с рекой, но, к сожалению, помимо самого верхнего, в остальных ловить рыбу на удочку было невозможно все из-за той же ряски. Но то — на удочку.

Виктор хорошо слышал слова Сани Петляева, который велел Колюне забросить вершу в другом месте. Такое место могло быть либо еще где-то на этом пруду, либо на соседнем. Виктор подумал, что отыскать его будет совсем несложно и не ошибся.

Более того, выйдя по тропинке на берег соседнего пруда, заросшего высоким тростником, он услышал неподалеку громкий всплеск — либо кто-то нырнул, либо что-то тяжелое бросили в воду. Он чуть углубился с тропинки в заросли осоки, притаился. Не прошло и минуты, как мимо кто-то прошел. Виктор даже не стал гадать, кто это был, — конечно же, Колюня, которому неплохо было бы тут же и накостылять хорошенько. Он, конечно же, спешил к своим корефанам на так называемую «базу». Вот и хорошо!

Колюня шел, не оборачиваясь, глядя под ноги — оно и понятно, почва здесь была сырой, во многих местах кто-то проложил доски, под которыми все равно хлюпало, и, оступившись, можно было, как минимум по щиколотку провалиться в черную жижу. Виктор знал, что эта тропинка выводит к горе, на которой было городское кладбище: там лежала в земле его прабабка, были похоронены еще несколько родственников, а через полтора года упокоится и любимая бабушка.

Но, не доходя до кладбища, Колюня повернул на ответвление тропинки вправо и, все так же, глядя под ноги, направился к ряду сараев, притулившихся на самом краю всегда сырого поля. Всегда сырого — возможно, потому, что и здесь имелся старый-престарый прудик, со дна которого тоже били ключи. Берега его сплошь заросли ивами — не порыбачить.

«Неужели Колюня умудрился и здесь вершу забросить?» — успел удивиться Виктор, но тот даже не посмотрел в сторону прудика, решительно повернув к ближайшему, крайнему сараю. Этот сарай казался раза в два шире соседнего, благодаря пристроенной терраске, противоположная стена которой граничила с берегом прудика. Из терраски слышались громкие голоса, среди которых трудно было не узнать бас Власа. Вот, значит, где Саня Петляев свою базу устроил!

Дальше Виктор продвигался, согнувшись в три погибели. Свернув с тропинки и, зачавкав по влажной почве, промочив ноги, выбрался на твердый берег. Приблизился к терраске, прячась за ивами. Судя по всему, терраска только строилась и была пока незастекленной, зато сарай выглядел, как настоящий гараж, не исключено, что в нем и машина стояла.

Не определившись, чего он собственно хочет, Виктор подобрался к терраске как можно ближе, чтобы слышать, о чем в ней говорят. Но какой-то конкретной темы разговора не было — Петля с корефанами резался в карты.

Вообще-то похожий эпизод описывал в своей нетленке Александр Иванович. Пор сюжету на встречу к истринской шпане должен был прийти Лексий — троюродный брат Шурика и попросить у бывшего одноклассника Сани Петляева вернуть отобранный и того накануне складень.

И только-только Виктор об этом вспомнил, как увидел своего троюродного брата Олега с матерчатой сумкой в руках, приближавшегося к «базе». Ну, надо же! Получается, не случайно Петля примерно час назад, глядя на сделанный Виктором портретный рисунок его троюродных брата и сестер, назвал Олега — Лексием!

Виктора даже в дрожь бросило — он знал, знал, что будет дальше, о чем будут говорить Лексий и Петля. Знал, что именно попросит один у другого, и что из этого выйдет, знал дальнейшее развитие событий, которое и для Лексия, и для Петляева окажется не очень-то веселым… Стоп!

Он знал то, что написал Александр Иванович. Но в том развитии событий у Петли не было в руках рисунков, сделанных Виктором. Разглядывая которые, Петля задержал внимание на пятнадцатилетних сестренок и подначиваемый Терехой, что-то задумал…

В терраску Лексий заходить не стал, сказал с порога, заметно картавя:

— Всем привет! Петля, можно тебя на минуту, разговор есть.

— Щас, — отозвался Петляев. — Сколько у тебя, Теря, девятнадцать? А у меня двадцать, банкирское очко!

— Опять, что ли? — возмутился Тереха.

— Не опять, а снова. Давай, беги за бутылкой, — Ухмыляющийся Петляев вышел на улицу и протянул Лексию руку. — Ну, здорово. Чего скажешь?

Притаившийся поблизости в густом ивняке Виктор отметил, что Лексий немного выше Александра и шире в плечах, но Петляев выглядел более дико, что ли, словно настороженный зверь. Он достал из кармана тонкий портсигар, одну папироску протянул Лексию, тот не отказался. Закурили.

— Тереха за бутылкой потом может сбегать. Я вот чего притащил, — Лексий открыл сумку, в которой что-то звякнуло.

— Опаньки! С чего такая щедрость?

— Да, понимаешь, брательник у меня есть, Шуриком зовут. Говорит, твои корефаны у него какую-то иконку или складень отобрали.

— Так, значит, мы твоего родственника обработали?

— Ну да, дальнего.

— Ну, извини, Леский, не знали.

— Он ее вернуть просит. Говорит, семейная реликвия.

— Хм, здесь такое дело, корефан. Будь этот складень у меня — отдал бы без проблем. Но, к несчастью, это Терехин трофей. А насколько я помню, ты с ним когда-то в контрах был?

— Да мы и сейчас не приятели, — нахмурился Лексий.

— Отсюда вывод — фиг он тебе семейную реликвию вернет. Хотя бы из-за своей природной вредности не вернет, понимаешь?

— И что делать?

— А я тебе скажу — что делать, — Петля доверительно положил руку на плечо Лексия. — Выиграй! Ему же предстоит за бутылкой бежать, вот ты свою самогоночку и поставь против складня.

— Да я в карты, сам знаешь, не особо…

— Не дрейфь, корефан, Тереха в картах вообще дубиствер. Пойдем!

— Да…

— Даже если проиграешь, все равно что-нибудь придумаем, — Петляев взялся за ручку сумки, в которой вновь звякнуло, и потянул ее в сторону терраски. — Пойдем-пойдем, а то вон дождь собирается…

Лишь после того, как Петля завел Лексия в терраску, до Виктора дошло, что ему в этой ситуации правильней всего было бы выскочить из кустов и наброситься на Петлю с кулаками. И тогда Лексий, а на самом деле, троюродный брат Олег наверняка, принял бы его сторону.

В нетленке Александра Ивановича было по-другому, там Петля сам выигрывал у Терехи складень, и отдавал его корефану, хотя, потом по требованию Ирины вновь завладевал этой совсем не «семейной реликвией», а ключ к тайнику в подвалах монастыря.

Теперь Петля спровоцировал Лексия на игру в карты.

Виктор живо себе представил, что из этого может выйти. Скорее всего, Лексий быстро проиграет принесенную с собой выпивку, чтобы отыграться, согласится на какие-нибудь условия — Петля, наверняка, придумает что-то оригинальное, не исключено, что каким-то боком это коснется пятнадцатилетних сестричек…

С потемневшего неба упали первые капли. Виктор больше не видел смысла торчать здесь и прислушиваться к разговорам в терраске, к тому же за шумом дождя все равно ничего бы не услышал, да и промокнуть не хотелось. А вот к Машеньке с Настей наведаться стоило.

От «базы» до их дома было минут десять ходьбы, но Виктор побежал, надеясь успеть до того, как слабенький пока дождь не ливанет по-настоящему. Все равно промок, но хоть не до нитки. И только взбежав на крыльцо вдруг поймал себя на мысли, что не помнит, когда именно, будучи реально семнадцатилетним, общался с истринскими дальними родственниками. Он даже не знал, какой сегодня день! В рукописи в начале каждой главы стояла дата, но он как-то не обращал на это внимания и напрасно.

— Олег, давай открывай, пока я совсем не растаял! — будто не зная, где и с кем сейчас находится троюродный брат, закричал он, стуча в окошко входной двери.

— Его нет дома, — отозвался приятный голос.

Дверь открыла Машенька, а он открыл от удивления рот. Такую он ее не видел. Прав был Тереха, говоря, что девочка «в самом соку». Какие там пятнадцать лет! Крепенькая, словно физкультурница из старых документальных фильмов, загорелая до такой степени, что даже веснушек не видно, со стрижкой под Мирей Матье, огромными карими глазищами и с маленькой родинкой над уголком верхней губы…

— Привет, сестренка! — сказал Виктор, лихорадочно пытаясь вспомнить, когда же, в самом деле, он видел ее в последний раз.

— Витя, здравствуй. Заходи, — Машенька улыбнулась, пропуская его в дом. Потом закрыла дверь на крючок и пошла за ним. — Олежка ушел куда-то, а когда вернется, не сказал.

— А Настя? — он не мог отвести от сестры глаз и этим, кажется, немного смутил.

— На речку пошла, купаться. Я говорила, что дождь собирается, но у нее другой интерес — жениха себе нашла, — она подала ему чистое полотенце. — Сильно промок?

— Спасибо, не очень, — он вынет лицо и руки. — Если Настя стала такой же красавицей, как ты, то грех жениха не найти.

— Витя, что ты говоришь! — она еще больше засмущалась и убежала на кухню. Через минуту вернулась, держа в руках полную трехлитровую банку молока.

— Молочка попьешь парного?

— С удовольствием, сестренка.

Машенька достала из настенного шкафа зеленую эмалированную кружку, поставила на стол и до краев наполнила молоком.

— А ты будешь? — Виктор взял кружку.

— Пей. Я после тебя.

Он пил медленно, не сводя с девушки глаз. И она, не отрываясь, смотрела на него.

— А знаешь, если ты допьешь это молоко, то сможешь узнать мои мысли? — Виктор, улыбаясь, протянул ей кружку.

— Знаю. Может, мне твои мысли очень даже интересны, — Машенька быстро выпила оставшееся молоко.

— Ого! Да ты любопытная. И что же тебе, к примеру, интересно узнать?

— К примеру, как ты ко мне относишься, — сестренка провела по губам верхней стороной запястья, стерев появившуюся белую полоску.

Он как-то разом вспомнил время, когда сестренки еще не ходили в школу. Всякий раз, когда он подходил к их дому, Машенька и Настенька наперегонки бежали его встречать, бросали на шею, а он по очереди носил их на руках и обязательно угощал ирисками. Кажется, у сестренок было постоянное соперничество, — кому из них он больше уделит внимания.

— Милая Машенька, я тебя очень люблю, — сказал он как можно нежнее.

— И я тебя, Витя, очень сильно люблю.

Виктор даже растерялся — так серьезно она это сказала.

— Ну, конечно. Мы же с тобой родственники, пусть хоть и дальние. Но все равно — брат и сестра.

— При чем здесь брат и сестра, — Машенька махнула рукой, словно прогоняя надоевшую муху.

— Как причем? — еще больше растерялся он. А она шагнула к нему, отчего у Виктора замерло сердце. Закрыв глаза, Машенька прошептала, а ему показалось, что свежий ветер прошелестел зелеными березовыми листочками:

— Витя, поцелуй меня, пожалуйста.

— Конечно, — он наклонился и бережно чмокнул ее в загорелую бархатную щечку.

— Я же тебя по-взрослому просила!

— А ты знаешь, как взрослые целуются?

Машенька не ответила.

— Может быть, и меня научишь?

Виктор не успел опомниться, как сестра, поднялась на мысочки, обхватила его руками за затылок и, притянув к себе, прижалась своими мягкими губами к его губам. Он почувствовал, как лизнул его ее язычок, и как слегка куснули за губу ее зубки, и тут же Машенька отскочила от него, пихнув руками в грудь, и опять убежала на кухню. Виктору стало жарко и, чтобы собраться с мыслями он решил выйти под дождь — освежиться. Но на крыльце нос к носу столкнулся с Петлей и его корефаном Терехой…

* * *

— Да что с тобой, дружище!? Очнись, очнись!!!

Виктор рывком сел и увидел перед собой испуганное лицо Никиты, а за ним — Антона с чудесной страничкой в руках.

— Отдай ее мне! — Виктор выхватил у слепого друга страничку, поспешно сложил, убрал в задний карман джинсов. Шмыгнул носом, облизал губы, почувствовав на языке вкус крови. Сколько же он ее пролил после того, как впервые взял в руки подарок Александра Ивановича!

— Ты — как? — спросил Никита.

— Уже утро? — проигнорировал вопрос Виктор, уставившись в окно.

— Ну, да. Я полночи роман твоего знакомого читал, а другую половину ночи мне все это снилось. Монастырь, Истра, шпана, девчонки… Мужик пишет, словно своими глазами все видел.

— Вот-вот…

— Что — вот-вот?! — вскипел Никита. — А то, как Петля деда зарезал, он тоже своими глазами видел?!

— Ты про старца, которого фашисты ослепили? Так это же художественный вымысел.

— Вымысел? Ослепили? — одновременно спросили Никита и Антон.

— В романе этот старец больше трехсот лет прожил, — принялся объяснять Виктор Антону, то и дело, шмыгая носом. — Благодаря оберегу, дарованному так называемым «нефритовым голубем». Но это не уберегло старца, ни от гестаповца, который ему глаза сигаретой выжег, ни от Сани Петляева, который в конце семидесятых ему горло перерезал. Такую вот книгу мой знакомый написал.

— Глаза… сигаретой… — Антон нащупал стул и присел на край.

— Извини, дружище, — Виктору стало не по себе, и Никите, кажется, тоже.

— И что потом с тем гестаповцем стало? — спросил Антон.

— Не знаю. Не написал об этом мой знакомый. Зато тот самый Петляев, который старца зарезал, в конце книги погибает — падает с самой верхотуры Воскресенского собора и разбивается…

— Что же твой писатель гестаповца не наказал? — вздохнул Антон.

— Спрошу при случае. Может, у него в задумках продолжение нетленки написать.

— Да черт с ним, с продолжением каких-то там нетленок! — не выдержал Никита. — Ты лучше объясни, почему весь в кровищи? Я дома проснулся, словно беду почуял. Прибежал сюда, еще с улицы крики услышал. Смотрю, — ты на кровати и, вроде бы спишь, а Антон сидит за столом и ластиком по бумажке трет. Я еще у него спросил, кто кричал? А у тебя вдруг — кровища из чухальника фонтаном, словно кто-то невидимый со всего маху приложился.

— Ну, да, правильно, — Виктор в очередной раз шмыгнул носом. — А потом — раз, и все резко так прекратилось. Верно?

— Верно.

— Ну, вот и ладненько, и говорить больше не о чем, — решительно сказал Виктор и поднялся. — Все, пора на электричку. Антон, спасибо тебе за приют, — он пожал руку хозяину дома.

— Может, чайку? — на всякий случай предложил тот.

— Нет, спасибо, побегу, а то опоздаю…

* * *

На самом деле, если бы Виктор опоздал на ближайшую электричку, не случилось бы ничего страшного — по расписанию до обеденного перерыва в Москву отправлялись еще две. Просто Виктор хотел прекратить разговор в доме Антона. У Никиты по поводу этого были другие соображения, и он сказал, что проводит дружищу до станции, где у него якобы были какие-то дела.

— Может, все-таки объяснишь, что происходит? — спросил хмурый Никита, когда они пересекли клеверное поле и вошли в лес по ведущей на станцию старой тропинке.

— А ты поверишь? — Виктор остановился и посмотрел на друга в упор.

— Если скажешь правду — поверю, — серьезно сказал тот.

— Правду…

— Дружище, я в любом случае по твоим глазам пойму, врешь или нет.

— Хорошо. Давай, до нашей полянки дойдем, будет тебе и правда, и если хочешь — доказательства.

— Давай, дойдем…

Виктор давно подумывал посвятить во все чудеса своего лучшего друга. С этим человеком, он, как говорится, пошел бы в разведку, другими словами, доверил бы ему свою жизнь. И все-таки Виктор опасался, что, узнав о возможностях странички, Никита захочет ею завладеть. Слишком уж многое она могла подарить своему владельцу. Другое дело, что хорошо было бы выяснить, способен ли кто-то другой, так же эффективно воздействовать на нее, кроме самого Виктора. Это он и собирался вскоре проверить.

Полянка, о которой шла речь, была примерно на полдороге между деревней Кобяково, где жил Никита и станцией Скоротово. Приезжая сюда из Москвы, Виктор с друзьями всякий раз задерживались на этой симпатичной полянке: полной грудью вдохнуть ароматы подмосковного леса, полюбоваться природой, к тому же — опрокинуть стопочку-другую — повод для этого находился всегда, хотя хорошо было и безо всякого повода.

— Ну, что скажешь? — нетерпеливо спросил Никита, когда они дошли до места, и Виктор присел на сухой пенек.

— У тебя спички есть? Дай одну, — Виктор на треть воткнул спичку в землю, чтобы она стояла вертикально. Потом достал тетрадь и разгладил на ее обложке чудесную страничку.

— Ты чего, хочешь спичку нарисовать? — спросил сосредоточенно наблюдавший за ним Никита.

— Сначала ты ее нарисуешь.

— Зачем? Да и не умею я.

— Неужели не сможешь простую спичку нарисовать? — улыбнулся Виктор, вручая другу карандаш.

— Ладно, попробую, — Никита присел на корточки и уставился на спичку.

— Мудрствовать не надо. Представь, что ты в детском садике, и это воспитательница просит тебя рисовать.

Пожав плечами, Никита нарисовал две черточки и серную головку.

— Отлично! — похвалил Виктор. — Теперь подрисуй пламя, ну, будто спичку только что подожгли. Да ты настоящий художник! А теперь распишись внизу и на мгновение прикрой глаза.

Никита сделал все, что от него просили, после чего вместе с другом уставился на примитивный рисунок.

— Фу-у-у, примерно через минуту громко выдохнул Виктор. — Я так и думал.

— Что ты думал? — Никита был явно недоволен происходящим.

— Успокойся, сейчас все поймешь, — Виктор присел на соседний пенек, стер рисунок и тоже нарисовал горящую спичку, воткнутую в землю. — Теперь смотри внимательно!

Он поставил автограф, закрыл глаза и через пару секунд услышал:

— Не понял? Дружище, что это? Как это?

Реальная спичка вспыхнула и так же, как спичка на рисунке начала гореть, сгорать, превращаясь в черную дымящуюся загогулинку.

— Да не знаю я, как это объяснить, Никита! Чудо, понимаешь?

— Не понимаю, — помотал тот головой и вдруг встрепенулся. — Постой-ка! Ты же и просеку нарисовал, как в дома молнии ударяют, и потом они все сгорели! Что же это получается?

— Не знаю, Никита, не знаю, кто в том пожаре виноват — я или сила природы. Знаю только, что страничка в моих руках способна чудеса творить.

— Например?

— Ты присядь, — Виктор кивнул на пенек. — Помнишь, недавно во время футбольного матча, когда Федя гол конюшне забил, тебе показалось, будто ты оказался на улице Свобода и избил двух уродов?

— Помню, — хмурый Никита потер кулаки.

— Извини, дружище, это я во всем виноват. Только знай, что тебе это не совсем показалось.

— Как это?

— Сейчас расскажу. На эту электричку торопиться не будем, а следующая через час, так что время есть. Что уставился, пытливый? Сам же сказал, что догадаешься, если я врать стану.

— Догадаюсь, только…

— Когда я в тот вечер домой после маршрута возвращался, на меня сзади два незнакомых мужика напали, побили, — помнишь, ты еще спрашивал, чего это у меня с носярой?

— Ну, да…

— Это они меня так разукрасили, а еще бумажник отобрали — с деньгами и инкассаторским удостоверением. И я от безысходности, понимаешь, от безысходности нарисовал этих двоих — с колом да с цепью в руках — на улице Свободы и тебя — как будто ты им навстречу идешь. И, благодаря вот этой чудесной страничке, ты словно раздвоился, вернее продублировался: настоящий застыл перед телевизором, а твоя копия воплотилась в Тушино. А когда эта копия, то есть, ты второй, бандюков отметелил, я рисунок стер, и ты очнулся у себя дома, сохранив в памяти эпизод драки, понимаешь?

— А те двое? — спросил Никита, усиленно растирая лицо ладонями.

— Хорошенько ты им надавал, а я еще добавил и бумажник свой вернул. Думаю, вряд ли у них теперь появится желание грабить беззащитных граждан.

— Дела…

— Я потом на себе действия чудесной странички проверил. Рисовал самого себя в разных ситуациях, которые описаны в рукописи, которую ты сегодня читал.

— И… что?

— Что — что! Видишь, — последствия на лице.

— Вижу, вижу. А что на самом-то деле происходит?

— Да то же, что и с тобой произошло — раздвоение личности. Только не плане шизофрении, а в плане раздвоения действительности, что ли. То есть, это в твоем случае. А в моем, я как бы воплощаюсь в том времени и в том месте, которое описывает Александр Иванович.

— Это тот твой писатель?

— Да.

— А знаешь, дружище, что самое интересное? Вот вижу я, что не врешь ты, а поверить все равно не могу…

— Спичка только что сгорела на твоих глазах?

— На моих.

— Стройка на просеке сгорела?

— Сгорела.

— Ты помнишь, как в Тушино двух бандюков отметелил?

— Помню.

— Что со мной сегодня у Антона дома творилось видел?

— Видел.

— Еще доказательства нужны?

— Нужны, — Никита чуть замялся. — Ты же знаешь, — я человек пытливый.

— Будут тебе доказательства! — Виктор решительно взялся за карандаш.

Между ним и Никитой ссора возникла всего лишь один раз, да и ссорой-то это можно было назвать с натяжкой — так, едва не подрались из-за девчонки. Ни у того, ни у другого не было к Маринке каких-то глубоких чувств, оба относились к ней, как к товарищу и не более того. До тех пор, пока однажды теплым июльским вечером не решили прогуляться веселой компанией в соседнюю деревню — на танцы.

Девчат было, как всегда трое: Лариска, Ирка и Маринка, сколько пошло парней — Виктор теперь не помнил, но человек восемь, не меньше. С соседней деревней с названием Раёво они не враждовали, более того, каждую субботу играли с раёвскими в футбол, по очереди — то на своем поле, то в гостях. Но в ту деревню, вполне могли пожаловать и враги из Аляухово, Богачево, Покровского, поэтому количество «своей мужской силы» имело значение.

Виктор не стал рисовать на чудесной страничке всех, подумал, что хватит одного Никиты, главным было, представляя тот самый летний вечер, как можно достоверней отобразить друга, каким он был в свои семнадцать лет, а также место, от которого компания отправилась в недалекий поход. Место никогда не менялось, к тому же Виктор побывал на нем только вчера, когда якобы отправился за Никитой, — берег лесного пруда и столик с двумя лавочками, которые, кстати, он сколотил своими руками. За этим столиком он и нарисовал молодого Никиту, после чего на мгновение прикрыл глаза.

Чудесная страничка не только «оживляла» рисунки, воплощая нарисованных на ней персонажей в желаемом художнику времени. Она еще и словно бы разветвляла время настоящее. Только что нарисованный на ней молодой Никита привстал из-за лавочки, чтобы поздороваться с подошедшими к нему ребятами, в которых Виктор узнал Генку и Низкого. Они тут же расселись, и Генка выставил на стол бутылку вина. В это время в реальном мире Никита, сидевший перед Виктором на пеньке, застыл, словно загипнотизированный. Наверное, вот так же сидел и сам Виктор, рядом со слепым Антоном, пока тот послушно отсчитывал секунды, чтобы стереть нарисованное на чудесной страницы.

Пусть сидит. Сейчас они в разных временах, но когда Никита очнется в мире сегодняшним, а это произойдет после того, как с чудесной странички исчезнет рисунок, воплощение в юности останется в его памяти и, кстати, не исключено, что отобразится на лице…

Оставив друга на полянке, Виктор поспешил на электричку, судя по времени, если всю дорогу бежать, он мог успеть запрыгнуть в последнюю дверь последнего вагона. В отличие от Никиты, который, собираясь в дорогу, непростительно долго копался и, бывало, опаздывал на электричку, Виктор не опаздывал никогда в жизни, успел и в этот раз.

Восстанавливая дыхание, прошел по составу во второй вагон с головы, который в это время, как всегда был почти пустой. Он поймал себя на мысли что может встретить Лиличку. Нет, этого ему не хотелось, — вдруг начнет бить его книгой по голове.

Черт! В своей жизни Виктор не был маменькиным сынком и никогда не избегал драк, но, чтобы ему доставалось столько, сколько за последние несколько дней! Вон, даже женщина, шедшая по вагону и, вроде бы, собиравшаяся присесть где-нибудь посередине, взглянув на его лицо, решительно двинулась дальше, в следующий вагон. Ну и хорошо, было бы вообще прекрасно, если бы он ехал в вагоне в одиночестве, наблюдать за действием, разворачивающимся на чудесной страничкой желательно без свидетелей, пусть и случайных, — мало ли.

Страничка жила своей жизнью. Несколько парней и девчонок вышли из леса на окраину Раёво. Деревушка была небольшой, зато посередине нее имелось озеро с чистейшей родниковой водой, в котором местные и купались, и рыбу ловили. А на противоположной окраине Раёво имелось футбольное поле, где иногда устраивались танцы под открытым небом.

Виктор не помнил, как они тем вечером шли из своей деревни в соседнюю, но хорошо запомнил сами танцы. Местные встретили их вполне доброжелательно, перездоровались, переговорили о предстоящем на этом самом поле в ближайшую субботу футбольном матче. Разговоры закончились, когда заиграла быстрая музыка.

На чудесной странице происходящее виделось глазами Никиты, но, глядя на нее, Виктор опять-таки не мог припомнить, что несколько лет назад так оно было на самом деле. Он не помнил, чтобы, танцуя с Маринкой медленный танец, так властно прижимал ее к себе, не помнил, чтобы что-то шептал ей на ухо, отчего девушка довольно улыбалась, не помнил, как, вроде бы невзначай нет-нет да опускал руки ниже ее талии… Зато стоявший в сторонке Никита все это прекрасно видел и, судя по всему, был сильно раздосадован.

Не успел затихнуть последний аккорд медленного танца, как начался быстрый, и Никита тут же присоединился к остальным, вернее, к своей компании, которая от остальных держалась все-таки неким особнячком.

Глядя на чудесную страничку, Виктор невольно поморщился — как же неуклюже танцевали его приятели, да и он сам двигался не лучше. Зато смотреть на девчонок было одно удовольствие, особенно на Маринку, рядом с которой более менее прилично танцевал Никита.

За одним быстрым танцем сразу последовал другой. В это время Виктора отозвал в сторону какой-то длинный парень, и они стали о чем-то говорить. Художник вспомнил, что прозвище парня было Филин. Жил он в деревне Богачево и, зная пристрастие Виктора к рыбалке, будучи тоже заядлым рыбаком, Филин стал расспрашивать, есть ли смысл приходить на утреннюю зорьку на пруд в Кобяково, чтобы половить карасей. Смысл был, и Виктор даже рассказал ему, на что именно лучше всего ловить и на какую глубину забрасывать насадку.

Пока он болтал с Филином, музыка не смолкала ни на минуту. Никита пригласил Маринку на медленный танец. Виктор ничуть не желал соперничать с другом из-за девчонки, поэтому стал высматривать какую-нибудь красотку, чтобы закадриться. Он прекрасно понимал, что это может иметь для него негативные последствия в смысле разборок с местными не в меру ревнивыми «красавцами». Но почему бы, к примеру, не пригласить на танец Надьку, сестру Филина. Правда, ростом она ничуть не уступала брату, то есть, была на полголовы выше Виктора, но какая, собственно, разница. Зато тот же Филин никому не позволит наезжать на своего дружбана, с которым только что договорился вместе порыбачить на следующей утренней зорьке.

Закадриться с Надькой не получилось. Медленный танец еще не закончился, а Маринка вдруг как-то резко отпрянула от обнимающего ее кавалера и прямиком направилась к Виктору. Никита двинулся за ней, но остановился, увидев, как Маринка схватила Виктора за рукав и потянула за собой подальше от освещенного места.

В минувшей жизни этого не было, а на чудесной страничке Маринка завела не особенно сопротивлявшегося Виктора в темный уголок, сразу же обхватила его руками за шею, притянула к себе и впилась губами в его губы. Поцелуй прервал Никита, который подскочил к Виктору сзади, рывком развернул его на себя, занес для удара кулак…

Наблюдать за тем, что произойдет на чудесной страничке дальше, Виктор не стал — ластик был под рукой.

Часть четвертая. Ограбление

Однажды, еще до армии Виктора чуть не ограбили в собственном подъезде. Он возвращался домой зимним вечером, вошел в кабинку лифта, а вслед за ним — еще два парня, один из которых сразу попытался схватить его кроличью шапку. Виктор закричал, стал отмахиваться, отбрыкиваться, в итоге парни убежали ни с чем. А он зарекся, всегда быть начеку, прежде чем войти не только в лифт, но и в подъезд.

В этот раз в подъезде на первом этаже его тоже поджидали двое, но сразу видно — не грабители. Виктор не успел принять какое-либо решение и хорошо, что не успел, потому что один из незнакомцев сунул ему под нос раскрытое удостоверение и представился:

— Капитан Калиниченко. Предъявите, пожалуйста, ваши документы.

— А в чем дело? — поинтересовался Виктор, вынимая из кармана свое удостоверение — инкассаторское.

— Кармазов Виктор Андреевич, к вам есть несколько вопросов в связи с ограблением инкассаторов.

— В связи с ограблением?! Кого? Когда? Кто-нибудь пострадал?

— Я отвечу на ваши вопросы, а вы — на мои, договорились?

— Конечно.

— Тогда, может быть, поднимемся в вашу квартиру и там поговорим. Это, кстати, старший сержант Кузнецов, — немного запоздало представил капитан напарника.

— Пойдемте, — не стал возражать Виктор.

— Можно не разуваться, — сказал он, закрывая дверь, за работниками милиции. Сам разуваться тоже не стал. — Проходите в комнату.

— Вы, что, подрались? — первым делом поинтересовался Калиниченко, глядя на его лицо.

— Подрался, но это неважно…

— В сложившихся обстоятельствах — все важно, — возразил капитан и присел на диван, в то время как его напарник жадно шарил глазами по комнате.

— А кого ограбили-то?

— Для начала попрошу вас ответить на важный вопрос. Где вы были вчера во второй половине дня, и кто может это подтвердить?

— Это — в плане алиби? — догадался Виктор. — Тут мне повезло. У друзей я был, в деревне Кобяково, что под Звенигородом. Один из них, кстати, тоже мент, то есть, милиционер, сержант.

— В какое время туда прибыли, когда отбыли обратно?

— Прибыл? Я поехал в деревню на первой электричке после обеда, в половине второго, значит, дома у Антона был в начале четвертого. Обратно — на десятичасовой, со станции — сразу домой, сюда.

— Ночевали где?

— У Антона. А какая разница, где ночевал? Инкассаторов, что, ночью ограбили?

— Нет, не ночью, вечером, в двадцать пятьдесят. Где вы были именно в это время?

— Как раз в это время я пил с друзьями водку в шестидесяти километрах от Москвы. Какой маршрут ограбили, товарищ капитан?

— Имена и адреса этих своих друзей назвать готовы?

— Готов.

— Хорошо, проверим, — сказал Калиниченко и со слов Виктора записал все, что нужно.

— С кем же вы все-таки подрались, Виктор Андреевич?

— С двумя отморозками. В тамбуре электрички. Потребовали денег, ну и огребли по полной. Хотя, мне тоже досталось. Товарищ капитан, вот я вам все отвечаю, отвечаю, в квартиру свою впустил, могу чаем угостить… А вы мне так ничего и не сказали. Кого ограбили, капитан?

— Твой маршрут ограбили, Витя, твой. На который ты как раз вчера и не вышел.

— Черт! И — что? Каким образом?

— Хм. Пока сборщик был в магазине, двое в масках подскочили к машине с двух сторон, разбили окна железными прутам, травмировали водителя и старшего маршрута, вытащили их на улицу, а сами сели в машину и скрылись в неизвестном направлении.

— Подождите! Вы говорили ограбление произошло в двадцать пятьдесят? Мы в это время обычно продуктовый берем, где Александр Иванович — старшим кассиром.

— Этот Александр Иванович милицию и скорую вызывал после того, как к нему сборщик прибежал и все рассказал.

— Михалыч?

— Михалыч, Михалыч, его чуть инфаркт не хватил…

— И не нашли грабителей?

— Машину нашли — в квартале от места происшествия — пустую! Два полных мешка с ценностями исчезли.

— Ловко! — покачал головой Виктор. — А мужики наши — как?

— В больнице — с разной степени травмами…

— Кажется, вместо меня старшим Боярина назначили?

— Открытый перелом предплечья…

— А водителем Судак должен был быть?

— Черепно-мозговая травма и перелом переносицы…

Виктор перевел взгляд на свои руки — они тряслись, как у Пана Зюзи с тяжелейшего похмелья.

— Виктор Андреевич, тут вот какое дело, — сказал капитан, тоже глядя на его руки. — Мы к тебе без ордера на обыск заявились и, как бы не имеем на это право. Но дело слишком серьезное и в виде исключения…

— Обыскать квартиру хотите? — усмехнулся Виктор. — Без проблем. Куда здесь можно два мешка денег спрятать. Да и стал бы я, будь грабителем, с такой суммой домой возвращаться…

— А что бы сделал?

— Не знаю! Я ограбление инкассаторов не планировал.

— Почему?

— А вот это вопрос хороший. Чай будете пить? А то мне скоро на работу. Или мне, как подозреваемому, на работу не надо?

— В связи с чрезвычайным происшествием, — не надо, начальство в курсе.

— Черт! Как все это не вовремя!

— В каком смысле — не вовремя?

— Это я о своем…

* * *

Видимо, сержант Кузнецов и сам понимал справедливость слов хозяина квартиры, что два мешка денег в ней хорошенько не спрячешь при всем желании. Но свой нос сунул в каждый уголок — и в гардеробе покопался, и в тумбочках, и диван обшарил, даже стены простучал. В это время Виктор с капитаном Калиниченко молча пили чай с печеньем «Юбилейное».

Виктор не знал, что говорить, что именно спрашивать, хотя вопросов было множество. Капитан, казалось, чего-то выжидал. Прежде чем сесть за чай, он сделал несколько звонков по телефону, давая какие-то указания, в том числе продиктовал адреса Никиты и Антона. Если никто из друзей не заикнется про чудесную страничку, то у милиции не будет в отношении него вообще никаких зацепок. Другое дело, что пытливый Никита, зная про возможности странички, в связи с ограблением инкассаторов, может что-то заподозрить. И ведь будет абсолютно прав!

— Товарищ капитан, ничего нет, — наконец, доложил сержант.

— Понятно. И быть не могло, да Виктор Андреевич?

— Все еще подозреваете? — вздохнул Виктор. — Надеюсь, когда мое алиби подтвердят два человека…

— Я буду подозревать всех до тех пор, пока не найду грабителей, — серьезно сказал Калиниченко, отставляя пустую чашку. — Тут вот какое дело, Виктор Андреевич.

— Что еще?

— Дело в том, что ваш э-э… Боярин во время первого опроса рассказал интересный факт, — капитан выжидающе уставился на Виктора, тот так же смотрел на него.

— После того, как грабители выволокли потерпевших из машины и скрылись с места преступления, к старшему маршрута подошел какой-то неизвестный и перевернул его на спину. Старший был в шоковом состоянии и этого человека не узнал, но запомнил, смыл его слов. Увидев Боярина, тот, вроде бы, растерялся, пробурчал что-то типа «не тот это, не тот», после чего выругался и убежал. Понимаете, Виктор Андреевич?

— Ничего не понимаю?

— Ну, как же! После ограбления инкассаторской машины, некто оказывается тут как тут, что-то хочет от раненого старшего маршрута, которым должны были быть вы, но, поняв, что это «не тот», поспешно убирается восвояси…

— У меня нет слов, — развел руками Виктор.

— Может быть, они появятся после разговора с Боярином?

— Что-то типа очной ставки хотите сделать? — вновь вздохнул Виктор. — Что ж, готов навестить пострадавшего вместо меня коллегу.

* * *

— Боярин, на твоем месте должен был быть я! — крикнул Виктор, входя в больничную палату.

— Напьешься — будешь! — тут же буркнул кто-то с соседней койки.

— О! Джон! А я сразу и не догадался, что Боярина в твою палату поместили. Может, похлопотать, чтобы и Судака к вам перевели?

— Не надо! — запротестовали травмированные.

— Чего расшумелись! — оттеснив капитана Калиниченко, вперед вышла медсестра.

— Да, ладно, сестричка, — добродушно сказал капитан. — Все-таки встретились люди редкой профессии, инкассаторы. Столько всего вместе пережили, ну, вы понимаете.

— Никакого алкоголя! — Сестричка строго посмотрела на пришедших. — Если замечу, больше не пущу!

— Не волнуйтесь, — сказал Виктор. — Инкассаторам по инструкции пить не положено.

— А я вообще не пью, — подал голос Боярин, но когда медсестра покинула палату, добавил, вопросительно посмотрев на Виктора:

— Ну, как не пью…

— Принес, принес, — успокоил тот, присаживаясь на табурет и доставая из-за пояса флажку коньяка.

— А закусь? — вновь пробурчал Джон Маленький.

— Есть закусь, — неожиданно для всех капитан Калиниченко достал из кармана горсть ирисок «Кис-кис».

— Стаканов нет…

— Ничего, Джон, у меня все равно в одной руке стакан и закуска не поместятся, — сказал Боярин. — Давай, Витек, открывай!

— Ну, рассказывай! — потребовал Виктор, жуя ириску, после того, как каждый, кроме милиционера, сделали по паре глотков из горлышка.

— Да я уже сто раз рассказывал, — поморщился инкассатор. — И — вон, товарищу капитану, и Джону нашему Маленькому…

— Ты, Боярин, пойми, на твоем месте должен был быть я! Вдруг меня завтра тоже грабить станут? Надо быть готовым к любым неожиданностям.

— Ага, подготовишься тут! — здоровой рукой Боярин погладил гипс. — Болит, сука.

— Держи! — Виктор вновь протянул травмированному инкассатору фляжку.

— Все было до банального просто, — сказал тот, отхлебнув и передав фляжку соседу. — Михалыч ушел продуктовый брать, мы с Судаком сидим, базарим о чем-то, и тут вдруг — бац! — и у него, и у меня стекла хрясь! Я — за кобуру, а этот гад в маске уже дверь распахнул и по руке мне железякой — тыдын! И все — болевой шок, потеря сознания, сука!

— Вы говорили, что когда очнулись на земле… — напомнил капитан.

— А — это… Я недолго без сознания был. Почти сразу дедок какой-то рядом оказался. Перевернул меня на спину…

— Он что-то говорил?

— Странный какой-то дедок. Я подумал, хочет помощь оказать, а он в лицо мне вгляделся, пробормотал какую-то фигню, типа: «не тот, милсдарь, не тот» и сбежал, сука!

— Интересно получается, Витек, — оторвавшись от фляжки, сказал хмурый Джон Маленький. — Сначала товарищ Козлов помер, потом я в аварию попал, теперь вот ограбление…

— Ты на что намекаешь, Джон? — Виктору стало не по себе. — Какая тут связь?

— Вроде бы никакой. Просто всякий раз ты каким-то боком ко всему этому причастен, — Джон перевел взгляд на милиционера.

— Да, интересно, получается? — насторожился тот.

— Вот и угощай вас после этого! — Виктор с деланной серьезностью забрал фляжку из рук Джона Маленького и сделал большой глоток. На его лбу появились капельки пота, и капитан это заметил.

— Ты, Джон, забыл, наверное, что мы вместе с тобой с товарищем Козловым работали? И поясни-ка, где моя вина, что тебя машина сбила? Что касается ограбления, — он кивнул на Калиниченко, — милиция разберется.

— И знаешь, Джон, думаю, до тех пор, пока настоящих грабителей не найдут, не только я буду под подозрением. Но и, к примеру, Боярин, несмотря на то, что ему руку сломали, да и ты тоже. Подумаешь, в больнице лежишь, маршрут-то тушинский ты как свои пять пальцев знаешь, сложно что ли дружкам подсказать, где и когда лучше всего инкассаторов грабить…

— Да, пошел ты! — приподнявшись на локтях, крикнул Джон.

— Я-то, как раз пойду… — Виктор хотел съязвить, что-нибудь по поводу сломанной ноги водителя, но сдержался. — Ладно, выздоравливай. Бывай Боярин!

* * *

На первом этаже больницы капитан Калиниченко, предъявив удостоверение, прошел в помещение регистратуры и сделал по телефону пару звонков. Вернувшись, к поджидавшему его Виктору, сказал:

— Все в порядке, Виктор Андреевич, подтвердилось ваше алиби.

— Конечно. Так я могу быть свободен?

— А вас никто и не задерживал, — пожал плечами капитан. — Вы абсолютно добровольно оказали помощь следствию, и за это — спасибо. И за чай, кстати, тоже.

«Задерживать-то, не задерживали, а квартиру без предъявления ордера обыскали, — размышлял Виктор, вернувшись домой. — Алиби — вон как оперативно проверили. И ведь наверняка станут теперь за ним следить — куда поехал, с кем общался. Не исключено, что и друзей-знакомых начнут проверять. Того же Никиту. Подумают, что я с ним мог быть в сговоре. Интересно, а что сам Никита, зная о способностях чудесной страничке, обо все этом подумает?»

Чудесная страничка! Виктор положил ее на стол и разгладил. Знать бы, сколько еще рисунков она «выдержит»? Потеряет ли свои чудесные свойства? Прежде чем взяться за карандаш, он несколько минут думал. Затем во всю страницу нарисовал салон инкассаторской «Волги» — вид от заднего стекла. Крупным планом — затылок Боярина, сидящего за рулем ссутулившегося Судака, и главное — приборную панель, часы на которой показывали время за минуту до того, как произошло ограбление — двадцать часов, сорок девять минут. Подумал, что, возможно, лучше было нарисовать не салон, а машину целиком — со стороны. Хотя это можно сделать и позже. А сейчас…

После того, как Виктор открыл глаза, картинка на чудесной страничке зажила своей жизнью. Как только стрелка на циферблате сдвинулась, показав без десяти девять, на стекла со стороны водителя и старшего маршрута обрушились мощные удары. Стекла разбились, неизвестные в масках распахнули двери, вытащили водителя и старшего на улицу и заняли их места. Машина рванула с места.

С точки, которую нарисовал Виктор, было сложно рассмотреть, куда именно движется машина, к тому же сидевший на заднем сидении грабитель, постоянно крутил головой, оглядывался. Он что-то говорил водителю, но Виктор этого не слышал, чудесная страничка ограничивалась только показом происходящего. Но и этого, как оказалось, хватило.

Вскоре машина остановилась, грабители выскочили из нее, прихватив мешки, набитые инкассаторскими сумками с ценностями, но в самый последний момент Виктор успел разглядеть у того, кто ехал сзади, татуировку на шее, изображавшую петлю. Он уже не раз видел такую татуировку и именно в этом месте, — обладателем ее был никто иной, как Саня Петляев…

Вот оно как! О предводителе одной из истринских шаек Виктор узнал, читая роман «Тайна нефритового голубя». С обладателем бросающейся в глаза татуировки он столкнулся, воплотившись в себя семнадцатилетнего, в мире нетленки, написанной Александром Ивановичем. Возможно, это был какой-то параллельный мир, возможно, он где-то там продолжал существовать, и в нем, не исключено, что Виктор бился с Петлей насмерть, и кто-то из них побеждал, а кто-то проигрывал. Возможно. Кстати, на страницах рукописи, Саня Петляев, вроде бы, погибал, сорвавшись с вершины Воскресенского собора в Новоиерусалимском монастыре.

Но чудесная страничка показала, что Петляев существует в реальном мире. Не просто существует, а грабит инкассаторов, на месте которых должен быть сам Виктор!

Что дальше?

Он постарался поставить себя на место грабителей. После того, как, покинув инкассаторскую «волгу», они перетащили мешки с деньгами в свою машину и никем незамеченные поехали дальше, реально бояться им было некого и нечего. Разве что за нарушение правил дорожного движения машину мог остановить инспектор ГАИ и устроить досмотр. Но неужто спланировавший ограбление Петляев проколется на подобной мелочи? Нет, конечно. Наверняка, он все заранее продумал, рассчитал маршрут до места, где можно будет спрятать деньги. Да что тут думать! Если он изначально находится вне каких-либо подозрений, инкассаторские сумки можно просто привезти к себе домой, либо в собственный гараж… Другими словами — на базу. На базу, черт побери!!!

Виктор поспешно стер на чудесной страничке изображение салона «волги» с разбитыми стеклами. Вместо этого нарисовал площадку на окраине Истры — неподалеку от кладбища, где рядом с заросшим прудиком соседствовали сараи и гаражи, к крайнему из которых примыкала терраска. Та самая терраска, в которой любили проводить время Саня Петляев и его корефаны. Виктор не знал наверняка, каким образом чудесная страничка воплощает именно то время, которое он подразумевал, пока рисует, поэтому, ставя последнюю точку, представил, что это вчерашний вечер в самом начале одиннадцатого.

Он угадал и с местом, и со временем. Минуты три рисунок на чудесной страничке не менялся, потом «ожил». Из терраски выскочила девушка, подбежала к гаражу и распахнула двери. Видимо, она услышала шум приближающейся машины. Машиной оказался видавший виды «москвич», который без задержки заехал в гараж. Вскоре из гаража вышли двое, и в них Виктор не мог не узнать Саню Петляева и его долговязого корефана Колюню.

* * *

Виктор нисколько не сомневался, что Петляев привез деньги в гараж. На его месте сам бы он так и сделал. А куда еще девать два мешка? Не прятать же в лесу, где их случайно может найти любой грибник. И у знакомых корефанов не оставить — те, как минимум, потребовали бы поделиться, а узнав, сколько на самом деле в этих мешках денег, могли позариться и на весь куш. Конечно, не исключено, что у Петли имелся другой тайник, но чем гараж был хуже? К тому же, судя по всему, с момента ограбления до возвращения на базу было чуть больше часа, значит, куда-то заезжать и выгружаться у грабителей, просто-напросто, не было времени.

Возникал вопрос, что Петляев собирался делать дальше? Виктор не знал, до какой степени главарь одной из истринских шаек дружен с Колюней. Впрочем, неизвестно, как мог повести себя в отношении Петли и долговязый любитель браконьерских снастей. Сумма, оказавшаяся у них в руках, была огромна и, не исключено, что каждый пожелает завладеть ею единолично. Кстати, девушка, открывавшая гараж, могла вообще ничего не знать об ограблении. И, кстати, что это была за девушка?

Это можно выяснить и позже, а сейчас главным было придумать, каким образом сделать так, чтобы преступление оказалось раскрыто, ценности вернулись государству, а грабители попали за решетку. О том, чтобы каким-то образом завладеть деньгами самому, у Виктора даже мысли не возникало. Не потому, что, наверняка, за ним в ближайшее время по указанию того же капитана Калиниченко будет установлена слежка. Просто Виктору по жизни не нужны были какие-либо «криминальные» деньги. Он, конечно, брал чаевые, но это, по его понятиям, был абсолютно другой расклад.

В очередной раз перед ним возник вопрос «Что делать?» Звонить в милицию и доказывать, что он знает, где находятся инкассаторские деньги — пустая трата времени. В любом случае, у него спросят имя-фамилию-адрес, и если он себя назовет, какие мысли возникнут у капитана Калиниченко? Правильно, — однозначно причастен к ограблению. Ну, и зачем ему это надо!

Нет, надо, чтобы милицию на Петляева и компанию навел кто-то другой, причем, посторонний человек. А ведь есть такой! «Перовского» рыболова Виктор рисовал дважды. Почему бы вновь не воплотить его в своей квартире? И при этом провести с чудесной страничкой небольшой эксперимент. Он поделил страничку горизонтальной чертой надвое и стал рисовать в верхней ее части уголок своей квартиры. Не прошло и минуты, как перед ним на диване сидел пожилой мужичок с вислыми седыми усами и с пенсне на носу.

— Привет, милсдарь! — сказал Виктор.

— Доколе ж вы, милсдарь, мучить меня будете? — рыболов рухнул с дивана на пол, на колени и молитвенно сложил руки.

— Спокойно, спокойно, — Виктор показал рыболову страничку, на которой тот был точно в таком же положении. — Если я сейчас сотру этот рисунок, вы окажитесь и очнетесь в том месте, где только что находились.

— Не надо мне в то место, милсдарь! Домой мне надо, домой…

— Понял я, понял! — повысил голос Виктор. — Где ваш дом я не знаю. А вот на берег того самого водоема, где у вас карп клюнул, могу вернуть, причем, в момент поклевки могу вернуть.

— Верни, милсдарь, ох, верни! — взмолился рыболов.

— Стоп! Верну, обещаю, — сказал Виктор серьезно. — Но сначала вы должны будете помочь мне. Вот скажите, зачем вчера, когда инкассаторов ограбили, вы подбежали к одному, перевернули его на спину… Думали, что это я?

— Да. Сознаюсь и каюсь, каюсь, — плаксиво залепетал мужичок. — Думал, я, что найду у тебя страничку и сам как-нибудь…

— Ничего бы у вас не получилось! — отрезал Виктор. — Чудесная страничка только мне подчиняется.

— Наверное, наверное. А как же иначе — только тебе, милсдарь. Но я надеялся, надеялся, надеялся, что…

— Что — что? Вот зачем вы другую страничку порвали?

— Думал, если ее изничтожу, то обратно вернусь…

— Изничтожили, но не вернулись, верно?

— Верно, верно, но я же…

— Короче! — прервал Виктор. — Ограбили инкассаторов. Вы были свидетелем. И дело в том, что преступников необходимо поймать — с вашей помощью.

— Как — с моей помощью? Я же не… Я же…

— Все очень просто. Я знаю, кто ограбил, и где спрятаны деньги. Но сам пойти в милицию и обо всем рассказать не могу. А вы — сможете, — говоря это, в нижней части страницы Виктор вновь нарисовал гараж Сани Петляева и примыкающую к нему терраску.

— Вам необходимо сесть на электричку на платформе Тушино — держите рубль — на проезд, и доехать до подмосковного города Истра. Слышали о таком?

— Как же, слышал, там монастырь есть и пруды хорошие, и река Йордань протекает.

— И еще там есть отделение милиции, в которое вам надо прийти и сказать дежурному, что несколько минут назад видели, как два мужика перетащили из машины «москвич» в гараж большие инкассаторские мешки.

— Инкассаторские? Мне же не поверят. Не поверят мне, милсдарь.

— Конечно, не поверят. Потребуют предъявить документы, а вы скажите, что паспорт лежит в сумке, которую вы вместе с удочками оставили на берегу прудика рядом с тем самым гаражом. Скажите, что с рыбалки возвращались и все спрятали, чтобы побыстрее прибежать в милицию и рассказать об инкассаторских мешках. Скажите, что торопиться надо, чтобы государственные ценности не пропали. Говорите, как можно громче, чтобы народ вокруг слышал. Если дежурный упрется рогом и от вас отмахнется, потребуйте вызвать начальника, чтобы то же самое рассказать и ему. Понимаете?

— Не поверят мне.

— Послушайте! В милиции хорошо знают про ограбление инкассаторов. Это очень серьезное ЧП — чрезвычайное происшествие. В Москве и Подмосковье, наверняка, объявлена какая-нибудь усиленная служба. А тут вдруг вы сами приходите и заявляете, что знаете, где спрятаны инкассаторские мешки. Проверить сигнал они будут просто обязаны.

На месте дежурного я бы тут же выслал на указанный вам адрес группу захвата. И, кстати, вас бы тоже с этой группой отправил. Но вы не бойтесь. Вот гараж, в который грабители спрятали деньги, — Виктор вновь показал ему страничку. — Вы доедете до станции Истра, выйдите из последнего вагона, пойдете в центр по улице Ленина, на площади повернете направо, а там до милиции рукой подать. Заблудиться будет сложно, в крайнем случае, у кого-нибудь спросите дорогу.

— Боюсь я, боюсь!

— Не надо бояться, если действительно хотите вернуться в свое время и ловить в свое удовольствие рыбу. А все, что произошло с вами в последние дни, будет вспоминаться, как сон.

Виктор говорил это абсолютно искренне. Он не испытывал каких-то добрых чувств к «перовскому» рыболову, скорее, наоборот, ведь этот человек разбил бутылку об его голову. Но кто был в этом виноват в первую очередь? Конечно же, Виктор, — сам его нарисовал, сам и схлопотал. Сам же должен был отправить рыболова восвояси.

Он стер рисунок, на котором «перовский» рыболов сидел на диване в его квартире, и тот исчез. Очень надеясь, что дедок исполнит его просьбу, что поедет в Истру, придет в милицию, скажет все, что надо… В противном случае Виктор даже представить себе не мог, что делать. Вся надежда была на дедка.

Виктор нарисовал его на чистой половине чудесной странички, но теперь — на берегу водоема, увидевшего поклевку на своей удочке — то есть, постарался как можно точнее воссоздать копию картины «Рыболов» великого художника Василия Перова.

Теперь на страничке было два рисунка: на нижнем — реальный гараж Сани Петляева, на верхнем — возможно, придуманный Перовым, а, возможно, нарисованный с натуры рыболов. Виктор расписался в нижнем правом углу каждого рисунка, но последнюю точку поставил пока только на верхнем.

Если надежды и расчеты сбудутся, то милиция должна оказаться рядом с гаражом часа через полтора-два. За это время могло произойти многое. К примеру, Петляев вместе с Колюней решат перевезти награбленное в другое место. Или это захочет сделать один из них. Возможно, излишнее любопытство проявит та самая девушка, которая ждала их возвращения в терраске и открывала гараж. Да мало ли что.

Но, скорее всего, в первую очередь, Петляев пересчитает деньги и постарается избавиться от пустых инкассаторских сумок и мешков. Эти сумки действительно необходимо было увезти куда-нибудь в лес и закопать, да хотя бы выбросить в соседствующий с гаражом пруд — благодаря тяжелым металлическим замкам они бы благополучно погрузились на дно и со временем затянулись илом.

Глядя на верхний рисунок, на котором долго ничего не происходило, Виктор прикинул, сколько времени потребуется, чтобы вручную пересчитать все деньги, находящиеся в двух мешка. Кассиры в отделении банка в ночную смену пересчитывали купюры на специальных машинках, сверяя сумму с накладной, находившейся в каждой сумке. По большому счету, Петле пересчитывать деньги было не обязательно. Разве что ради дележа с подельником.

А ведь у них, наверняка, был еще и наводчик! Слишком уж грамотно было организовано ограбление. Навел кто-то из инкассаторов? Черт! Даже думать об этом не хотелось. Зато очень хотелось, чтобы повязали этого гада Петлю. И чем быстрее — тем лучше.

На верхней части чудесной странички произошли изменения. К гаражу подошел Колюня, постучал в дверь, она открылась и на улицу вышла та самая девушка и за ней — Петляев. Только сейчас, всмотревшись в рисунок, Виктор обратил внимание, что девушка ему знакома. Господи, да это же Машенька!

У Виктора затряслись руки. Не только руки, он вдруг почувствовал, что заколотило его всего. Машенька была вместе с Петлей — как же так?! Не просто была, а оставалась с ним в гараже довольно долгое время. Хорошо, если они вместе деньги считали, а если нет? Да только за одну ее маленькую родинку над верхней губой он сейчас был готов дать в грызло не только Петляеву, а вообще любому. Готов-то он был, но что в данной ситуации мог сделать конкретно? Ничего, только наблюдать на чудесной страничке за происходящим.

На верхней половине странички Петля с Колюней о чем-то спорили, размахивая руками. Машенька стояла в стороне. Как было бы хорошо, чтобы она не знала про ограбление. Но, похоже, знала, хорошо знала!

Виктор вспомнил, как в последнем своем воплощении троюродная сестренка его поцеловала. В его жизни хорошего было больше, чем плохого, но тот поцелуй, пожалуй, стал лучшим, что ему довелось испытать — пусть и не в реальной жизни, а как бы во сне.

А какая она — реальная жизнь? Кто знает, возможно, рисуя сюжеты на чудесной страничке, он давно перенес себя в параллельную реальность и там теперь живет! От этих мыслей голова пошла кругом.

Между Колюней и Петлей назревала драка. Колюня был выше главаря и, судя по всему, сильнее, но Виктор не сомневался — дойди дело до кулаков, татуированный с ним справится. И, скорее всего, не благодаря примитивному махалову — что-нибудь да придумает Саня Петляев, что-нибудь подленькое.

До драки дело не дошло. Петляева вдруг что-то насторожило. Оттолкнув Колюню, а потом и оказавшуюся перед ним Машеньку, он забежал в гараж и тут же выскочил из него, натягивая на плечи объемистый рюкзак. Но было поздно, на площадку перед гаражом въехал милицейский УАЗик с включенной мигалкой. Наверняка, была включена и сирена, которая насторожила Петлю. В отличие от растерявшегося и оставшегося стоять на месте Колюни, он бросился бежать — за гараж, по тропинке, в сторону монастырских прудов. За ним, выпрыгнув из УАЗика, устремились два милиционера, вооруженных автоматами, и не было никаких сомнений, что они его догонят. Третий милиционер наставил пистолет на Колюню, который послушно вскинул руки вверх.

Виктор перенес внимание на милицейскую машину и уловил движение на ее заднем сидении — «перовский» рыболов сделал свое дело и заслуживал возвращения в свой мир, в свое время. Художник взялся за ластик и быстро стер на чудесной страничке верхний рисунок. Моментально ожил рисунок нижний. Уставившийся на поплавок рыболов, схватился за удочку и сделал уверенную подсечку. Удочка согнулась в дугу… Виктор немедленно стер и рисунок нижний. Все, о «перовском» рыболове можно забыть. И проблема с ограблением инкассаторов, кажется, решилась!

Во входную дверь квартиры Виктора позвонили…

Часть пятая. Разборки

Что-то зачастил к нему друг Никита. За последние полторы недели в третий раз наведался. Но на самом деле как раз его-то Виктор и хотел сейчас видеть больше всего.

— Ограбили, значит, инкассаторов? — не поздоровавшись, спросил тот с порога. — Именно твой маршрут ограбили? Именно в то время, когда ты с нами водку пьянствовал!

— Не ори, — устало улыбнулся Виктор. — Нашли грабителей, ценности возвращены государству.

— Как? Кто? Где?

— Ты лучше присядь, — Виктор кивнул на диван, где совсем недавно сидел «перовский» рыболов. — Я тебе чуть позже обо всем подробно расскажу.

Никита сел, потер лоб:

— А в двух словах?

— В двух словах… Лучше скажи, ты в юность свою окунулся?

— Окунулся, — Никита глубоко вздохнул. — Хорошо нам тогда было. Ты извини, что я тебя к Маринке приревновал, чуть драться не полез.

— А в раздвоенной реальности, возможно, и полез бы. И набили бы мы друг другу морды, а Маринка тем временем повисла бы на шее Низкого или Генки…

— Да уж, — Никита усмехнулся, Виктор тоже, друзья рассмеялись.

— Может, все-таки объяснишь про ограбление? — спросил через некоторое время Никита.

— Какой же ты пытливый, дружище.

— Наверное, потому и в менты пошел.

— Хорошо, в двух словах постараюсь объяснить, но обещай, что после этого ты одну мою просьбу выполнишь.

— Выполню, зуб даю…

— На самом деле, — сказал Виктор после короткого рассказа, как он при помощи чудесной страницы узнал в грабителе инкассаторов Саню Петляева, и как с помощью «перовского» рыболова навел на него милицию. — На самом деле эта чудесная страничка скоро меня с ума сведет.

— А ты не находишь, что во всем этом слишком много совпадений? — спросил Никита.

— В том-то и дело, что слишком много совпадений! Перемешалось как-то все. Моя жизнь словно бы раздвоилась, или расстроилась. Александр Иванович написал роман, а я, благодаря этой странички, как бы очутился в придуманной им истории. И, знаешь, Никита, хочу так в этой истории и продолжать жить. Очень хочу. В той жизни я с Машенькой целовался, а в настоящей — нет. Или я сейчас не в настоящей?

— Если ты не в настоящей, значит и я тоже, — Никита сунул ему под нос папку с рукописью. — Держи. Здесь в конце этот самый Петляев погибает. И, кстати, не только он погибает.

— А вот и нет. В рукописи Петля срывается с вершины Воскресенского собора, но о его смерти не сказано, она только подразумевается. Точно так же, как подразумевается гибель Ирины и Шурика во время взрыва немецкой мины. Александр Иванович, описывая наши дни, четко обозначил только две смерти: старика Панкратыча, которого зарезал Петля, и Терехи, которого задушил гитарной струной Лексий. Согласен?

— В принципе, согласен. А кто такой этот Александр Иванович?

— Я же тебе говорил — мой знакомый писатель, в соседнем подъезде живет. Работает старшим кассиром в продовольственном магазине — здесь, в Тушино. Между прочим, в том самом, рядом с которым инкассаторов грабанули.

— Так-так-так? — насторожился Никита, тем самым заставив напрячь мысли и Виктора. — Интересно получается. Он пишет в своем романе про бандита Петляева, который, по твоим же словам, спустя несколько лет, грабит инкассаторов рядом с его магазином. Очень грамотно грабит, ты не находишь, дружище?

— Я об этом думал, — покивал Виктор. — И — что ты предлагаешь?

— Познакомь меня со своим Александром Ивановичем.

— Зачем?

— Ну, скажу, что мне очень его роман понравился. Спрошу, с кого он таких ярких героев списывал…

— Подожди-ка, ты, вроде бы, зуб давал, что выполнишь мою просьбу?

— Конечно.

— Никита, я не могу объяснить… Короче, я сейчас нарисую один эпизод из этого вот романа, — Виктор постучал пальцем по папке с рукописью. После чего развязал веревочки и стал перебирать листы. — Вот. Глава называется «Разборки по-взрослому». Прочти ее снова, пока я рисовать буду. А потом посмотри, что на чудесной странице будет не соответствовать сюжету. Ну, и сам понимаешь, если меня на этой страничке убивать станут — быстренько сотри рисунок вот этим ластиком. Договорились?

— Договорились, дружище.

Виктор стал рисовать, а Никита — читать вслух:

«О том, чтобы купить билеты на танцы, Андрей даже не заикнулся — друзья посчитали бы это шуткой. При подходе к танцплощадке он увидел, как какой-то парень сдвинул одну из досок забора, и, проскользнув в образовавшуюся щель, затерялся в толпе. Андрей уверенно повторил его маневр, Зольдат, Митлз, Шурик и Адмирал восприняли это как само собой разумеющееся и уже меньше чем через минуту все пятеро, не замеченные дружинниками, слились с танцующей истринской молодежью.

Танцы были в самом разгаре. Кому-то между делом успели двинуть по уху, кого-то с заломленными назад руками вывели вон дружинники. Зольдат и Адмирал уже двигались в медленном танце в обнимку с местными красотками. Зольдат, немного отстранившись от своей дамы, глядел ей прямо в глаза и что-то, не переставая, говорил, Адмирал, наоборот — словно приклеился к партнерше и молчал, уткнувшись носом в ее волосы.

Митлз попытался пригласить первую оказавшуюся рядом девушку, но, получив отказ, так и остался стоять посередине танцплощадки, то и дело доставая из кармана очки и убирая обратно. Андрей и Шурик, подпирая плечами забор, крутили головами, кого-то высматривая. Они до сих пор так и не смогли поговорить наедине.

В какой-то момент на Шурика нахлынуло чувство, будто его, догола раздетого, кто-то беззастенчиво разглядывает. На самом деле глядела на него дачница Ирина, державшая в руках несколько белых листов, которые тасовала словно колоду карт, а Катя заворожено на них смотрела. Шурик толкнул Андрея локтем в бок, но тот как раз заметил остановившуюся у входа Таню и, сорвавшись с места, поспешил ей навстречу.

— Иди-иди сюда, зайчик, — властно сказала Ирина. — Что ж ты слово свое не держишь, а? Обещал принести складень и пропал!

Шурик открыл рот, чтобы объяснить, почему до сих пор не выполнил обещание, но тут Ирина сложила листы веером и развернула их другой стороной. На Шурика словно пахнуло жаром из резко открывшейся двери парилки — он увидел себя, и только сейчас понял, что же на самом деле произошло у Ирины дома, что с ним вытворяли две развратные девки, как они унижали его. И еще он понял, что фотографии, которые держала Ирина, никто, особенно его друзья, ни за что не должны увидеть.

— Вот это, и еще многое другое завтра утром будет расклеено по всей Истре в том случае, если до двенадцати ночи, складень не окажется у меня! — сказала Ирина, словно вынося приговор. — Понял, зайчик?

— Ты чего? — Шурик отказывался верить в серьезность ее слов. — Зачем так шутить?

— Она не шутит, — ответила за подругу Катя. Шурик посмотрел на нее и снова на фотографии. Обнаженная Коротышка была рядом с ним почти на каждом снимке — значит, угрозы Ирины касались и ее тоже.

— Девчонки, что вы к нему пристали? — раздался рядом голос Адмирала, — ну не хочет он с вами, как бы, танцевать. Так пригласите меня, — и, обхватив Ирину за талию, повел ее в танце.

— Объясни ему, что к чему, — не сопротивляясь Адмиралу, бросила Ирина подружке.

Катя обняла Шурика и начала раскачиваться в такт мелодии, смотря ему в глаза.

— Она и вправду не шутит, Шурик, — зашептала Коротышка быстро-быстро. — Ты не знаешь, даже не подозреваешь, какая она. Она может все сделать, все-все. Она меня поработила, и я вырваться не могу — все ее приказы исполняю. Она меня заставляет себе пятки лизать, и я лижу. И не только пятки. Понимаешь?

— Но почему?

— Ты не понимаешь, — во взгляде девушки проскользнула жалость. — Она госпожа — я ее рабыня. И ты раб.

— С какой стати? — возмутился он. — Я принесу складень, она вернет фотографии и негативы. И все! Раз она такая, я больше знать ее не хочу…

— Нет, зайчик, — Катя таинственно улыбнулась. — Никуда ты от нее не денешься. И я тоже никуда не денусь.

— Погоди, Коротышка, тебе нравится быть у нее в подчинении, да?

— Нравится — не то слово, зайчик, — она провела пальцами Шурику по щеке. — Тебе ведь тоже понравилось тогда в кресле? Признайся…

Шурик смутился. Он не мог выразить словами, что чувствовал тогда ночью у Ирины в комнате, но, по большому счету, ему действительно было щемяще приятно находиться в полной власти дачницы. Вот только знать об этом никто, кроме них троих, да разве еще Андрея, права не имел. Ни в коем случае не имел.

— Что, зайчик, права я?

— Не называй меня зайчиком! — встрепенулся Шурик.

— Почему? — Катя сделала наивно-удивленное лицо. — Зайчиком называют того, кого вздрючили. А ты разве не вздрюченный?

Шурик отшатнулся от партнерши, словно ему влепили пощечину.

— Дура! — он хотел ее оттолкнуть, но Катя вцепилась ему в рубашку.

— Да, я дура, хотя и ты не умней. Но это все ерунда по сравнению с тем, что мы оба ее рабы. Понял, зайчик?

— Да пошла ты! — он стиснул пальцы девушки и начал их выворачивать, чтобы отцепить от себя, отбросить. Катя сопротивлялась, молча, кусая нижнюю губу, потом, охнув, сдалась.

Уже отталкивая девушку, Шурик вдруг пожалел, что сделал ей больно. Но когда глянул ей в глаза, увидел в них не боль, а что-то совсем иное. В первый раз он посмотрел в глаза Кате в кинотеатре, потом — при вспышке спички на первом с ней свидании, потом глядел во время оргии дома у Ирины. Каждый раз она смотрела одинаково — вопрошающе-азартно, мол, „как вы, молодой человек, себя поведете, если я поступлю так-то или так-то?“ Теперь смотрела обреченно, мол, „ты уже все испортил, и даже чудо вряд ли поможет“.

— Верни складень, зайчик, — сказала Катя.

Шурику захотелось ей нагрубить, но вдруг он увидел тот самый предмет, о котором говорила девушка, и слова застряли у него в горле. Складень с зеленым голубком на центральной части словно плыл над кучей голов в чьей-то поднятой руке. Шурик догадался, что складень специально кому-то показывают, и, проследив направление, наткнулся на физиономию Адмирала.

В это время музыка закончилась, толпа слегка рассосалась, и рядом с Адмиралом Шурик увидел Ирину. Адмирал что-то шептал ей на ухо, но было ясно, что Ирине это совсем не интересно. Складень приближался именно к ней, и нес ее тот самый парень с татуировкой на шее, что напал на него у кинотеатра.

Шурик сжал кулаки. Он понимал, что один вряд ли справится с Саней Петляевым. Но не зря же рядом были друзья. Адмирал сразу поймет, что к чему, позовет на помощь Митлза, Монаха. Вместе они одолеют не только Петлю, но и его корефанов.

Он почувствовал, как сильно забилось сердце. Не так уж часто Шурик дрался — предпочитал уступить в споре, никогда не пускал в ход кулаки первым. Сейчас ему было плевать на все. Он приготовился напасть неожиданно, сзади, и бить, бить, бить!

Но не он начал драку на Истринской танцплощадке. С криком: „Получай, сука московская!“ из расступившейся толпы выскочила взлохмаченная девка с выставленными вперед когтями и набросилась на Ирину. Не сумев царапнуть по лицу, девка ухватила ее одной рукой за ворот кофточки, другой за волосы и рывками начала нагибать голову вниз, к полу, продолжая кричать:

— Сука! Сука! Сука!

Ирина завизжала по-кошачьи, схватила Ольгу Греческий профиль сначала за руки, потом тоже за волосы и принялась таскать соперницу из стороны в сторону, одновременно пытаясь достать до ее живота ногами. Толпа радостно загудела и образовала свободный пятачок вокруг сцепившихся фурий.

— Оторви ей голову! Молодец, Греция! Не будет парней отбивать! Под дых ей, под дых! — посыпались подбадривающие крики.

Никто не собирался вмешиваться и разнимать их, пока не появился здоровенный детина с красной повязкой дружинника на рукаве и, рявкнув „Прекратить безобразие!“ схватил и разъединил визжащих девок.

Вместив в удар всю злость и ненависть, Шурик врезал Петляеву кулаком в ухо. Не дав опомниться, набросился на него и начал яростно молотить куда попало до тех пор, пока сам не получил сильнейший удар в плечо.

Шурик упал бы, не поддержи его, оказавшаяся рядом Катя. Он хмуро оттолкнул ее, обернулся, увидел перед собой знакомую рыжую физиономию и еле успел отклониться от промелькнувшего в сантиметре от лица кулака.

Рядом с Терехой возник долговязый Колюня и тоже надвинулся на Шурика, но перед ними встал Адмирал. Он был быстр и точен. Тереха схватился за расквашенный нос, Колюня же, охнув, присел, держась руками за грудь. Шурик даже не успел заметить, чем Адмирал бил: руками или ногами — так много движений сделал тот секунды за полторы. Шурик хотел добавить беспомощному Колюне, но, подняв руку, скривился от боли в плече.

Меж тем драка, эпицентром которой он оказался, расширялась. Заиграла музыка, заглушая визги, ругань, топанье, звуки падающих на деревянный пол людей. Адмирал легко повергал каждого, приближавшегося к нему на расстояние удара. Отдельно слышалось рявканье Митлза, ненадолго в поле зрения Шурика показался Зольдат, который свалился, получив неизвестно от кого по лбу. Шурик ринулся было к нему и столкнулся нос к носу с Петлей. Они посмотрели в глаза друг другу, и Шурик вдруг осознал, что вот так на него еще никогда не смотрел ни один человек. Ему стало страшно и почему-то очень больно в животе. Петля пропал. Там, где он только что стоял, Шурик увидел Андрея, истошно заоравшего:

— Адмирал, держи гада! Он Шуру порезал!

Рядом с Шуриком, откуда ни возьмись, появилась перепуганная Настя. Ее огромные глаза приблизились и очень быстро вознеслись вверх вместе с головами, плечами, руками окружающих. Шурик, комкая мокрую, липкую рубашку ударился затылком об пол.

…Адмирал знал, что обязательно догонит убегающего. Тот, вилял между деревьев, проскакивая сквозь кусты, постоянно оглядывался, теряя скорость. Адмиралу оглядываться было незачем, он срезал углы и уверенно сокращал с Петляевым расстояние. Он уже почти настиг его у обрыва, но Петля успел сигануть вниз. Не раздумывая, Адмирал прыгнул за ним. Он неплохо знал это место. Река под обрывом круто поворачивала и образовывала глубокий омут, куда Адмирал любил нырять со склонившейся над водой березы, а потом, накупавшись вдоволь, загорать на крошечном пляже, который они называли островком.

Тяжело дыша, Петляев остановился на островке. В руке он сжимал нож, которым наверняка проткнул бы преследователю живот, не отклонись тот в самый последний момент. Избежав ножа, Адмирал нарвался на удар кулаком в челюсть и, потеряв равновесие, упал на сырой песок. Но тут же вскочил, отразил еще один выпад ножа и вклеил ребро ладони врагу в горло. И еще дважды успел ударить Петлю по голове, пока тот, размахивая руками, пятился назад, и пока не рухнул в воду, подняв фонтан брызг.

Адмирал двинулся к нему, не собираясь отпускать, но тут услышал сзади хрип и присел, отчего напавший перевалился через него и тоже шлепнулся в воду, выронив мощный корявый сук. Это был Влас, преследовавший Адмирала от самой танцплощадки. Из воды он поднялся, держа в руках по камню. Первый угодил Адмиралу в бок, второй камень москвич сумел отбить пальцами, вскрикнув от боли и затряся. Влас присел за новыми камнями, но Адмирал уже оказался рядом. Он мутузил его долго, не обращая внимания на крики, а затем стоны, пока не вспомнил про Петляева. Он отстал от судорожно вздрагивающего кроваво-слюнявого Власа, но его дружка, так и не подумавшего прийти избиваемому на помощь, давно уже и след простыл…

Тем временем еще один корефан Петляева — Тереха, придавленный к земле коленом, из последних сил пытался отодрать пальцами впившуюся в горло толстую гитарную струну. Тереха хрипел, высунув язык, сучил ногами, пытался изогнуться и сбросить убивавшего его человека, но все было тщетно.

…Лексий пришел к дому культуры и затаился в тени кустов за полчаса до начала танцев. Видел, как мимо прошли Андрей с компанией, потом Таня с подружками, потом Петляев в обнимку с насупленной Ольгой Греческий профиль и ржущими Власом, Терехой и Колюней. Они-то и были ему нужны, хотя бы один из них.

Началась драка, и Лексий ни на секунду не усомнился, что в ней замешаны эти его знакомые. Тереху он заметил, когда тот покинул танцплощадку через дырку в заборе. Задрав голову, то и дело, прикладывая к носу ладонь, Тереха шел прямо на него.

Драться рыжеволосый одноклассник умел неплохо, хотя был трусоват. Вот и сейчас, наткнувшись на мрачного Лексия, первым и главным его желанием было повернуть назад к освещенным фонарями дорожкам. Но было поздно, и поняв это, Тереха с криком: „Петля, помогай!“ — ринулся вперед.

Лексий споткнулся о бугристый корень тополя, чем Тереха незамедлительно воспользовался, повалил его на лопатки, наотмашь ударил по лицу. Раз, другой, третий. Потом схватил за горло и стал душить. Тогда-то Лексий и пустил в дело гитарную струну, обмотав ее вокруг шеи рыжеволосого. Тереха, только что уверенный в победе, растерялся, запаниковал, попытался вскочить, но тут же сам оказался прижатым к земле.

— Сдаюсь! — прохрипел он, но Лексий был беспощаден. Он не смотрел вниз, уши его на некоторое время словно кто-то закупорил ватой, а руки делали свое дело…»

— Все, Никита, сказал Виктор, закончивший рисовать. — Сейчас я поставлю на страничке свою подпись. Ты готов?

— Готов!

— Я уношусь в юность. Не дай мне подохнуть, дружище…

…Воплотившись семнадцатилетним на истринской танцплощадке июльским вечером конца семидесятых, он вдруг ощутил себя лучшим кавалером, от предложения которого пойти потанцевать, не откажется никакая девчонка. И это было классно!

Другое дело, что приглашать он собирался не какую-то «любою», а только одну единственную, которую пока безуспешно высматривал. Но, может быть, Машеньки здесь и не было? Зато он узнал Андрея, проникшего на танцплощадку через дыру в заборе, и его друзей, в том числе и Адмирала, который на страницах рукописи Александра Ивановича появился ближе к концу. Немного погодя Виктор увидел и Таню, и Катю, и Ирину, а потом и ненавистного Петляева с компанией корефанов. Но никто из них не обратил на Виктора ни малейшего внимание, хотя некоторые на мгновение и встречались с ним взглядом. Получается, что в этой реальности они его не знали, никогда раньше не видели!

— Витенька, здравствуй! — кто-то тронул его за локоть. Это была Настя — родня сестра Маши и Олега.

— Приветик, дальняя родственница. Потанцуем?

Не зная, что Маша и Настя сестры, глядя на них, догадаться об этом было сложно. И та, и другая были симпатичные, но Маша была темненькая, Настя — светленькая, носик у Маши был курносый, у Насти — прямой, у Маши губки — пухлые, у Насти — тонкие, разве что маленькие родинки и у той, и у другой красовались на одном и том же месте — чуть выше верхней губы.

— Я ни разу тебя здесь не встречала, — сказала Настя, ведомая в медленном танце троюродным братом.

— Ну, вот встретились и сразу танцуем, — он нежно держал ее за талию, она, положив руки ему на плечи, то и дело бросала взгляды по сторонам.

— Я слышал, у тебя жених появился?

— Машка поведала? — нахмурилась Настя.

— Кстати, чего-то ее не видно.

— Говорила, притащится…

Так же как и Настя, Виктор стал крутить головой в поисках Маши. Вот одинокий Митлз, теребящий в руках очки, вот Зольдат что-то шепчущий на ухо партнерше, вот Шурик, выкручивающий руку Кате-Коротышке, а вот и Саня Петляев, высоко поднявший складень и куда-то целеустремленно направляющийся.

— Получай, сука московская! — раздался поблизости дикий крик. Толпа танцующих заволновалась. Криков стало больше:

— Сука!

— Оторви ей голову!

— Молодец, Греция!

— Не будет парней отбивать!

— Под дых ей, Греческий профиль, под дых!

— Прекратить безобразие!

Настя отскочила от Виктора, вместо сестры перед ним на мгновение оказалась Таня, которая, судя по растерянному взгляду, его знать не знала. Словно не видела Виктора, как и он ее несколько дней назад на пляже «Детский», словно он не танцевал с ней на этой самой танцплощадке, словно не знакомился с ней на ночной истринской улице, не провожал до дома… Для нее ничего этого не было. Но для него-то было!

— Подожди, — Виктор ухватил Таню за рукав.

— Чего надо? — Зло обернулась она.

— Не лезь туда. Без тебя разберутся.

Виктор вдруг вспомнил, что в романе Александра Ивановича она — одна из главных героинь мельком фигурировала как раз в момент начавшейся на танцплощадке драки. А затем писатель словно о ней забыл и больше ни разу не упоминал ее имя.

— Убери пашоны! — вырвалась Таня и уставилась на него, словно стараясь вспомнить. — А ты — кто?

Ответить у Виктора не получилось, получив откуда-то сбоку мощнейший удар по скуле, он потерял равновесие и грохнулся бы на пол, не подхвати его чьи-то руки.

— Иди в жопу, урод! — закричали у Виктора над самым ухом, и Тереха, нависший над ним и собравшийся ударить вновь, отпрянул.

Боли Виктор не чувствовал, хотя щека, кажется, была сильно разодрана.

— Кастетом, ударил! — Виктору помогли подняться. Ни Терехи, ни Тани рядом уже не было. Обернувшись на неведомого помощника, он узнал Машеньку.

— Сестренка? А я как раз тебя разыскивал, — ко всему прочему он еще неслабо прикусил язык.

— Правда? — слегка удивилась она.

— А как же. После вчерашнего поце… — Виктор запнулся и прижал ладонь к ране. После какого вчерашнего? Существовавшего лишь в его воображении да на рисунке на чудесной страничке, которое стер Антон?

— Витя, тебе в больницу надо, — Маша заботливо погладила его по плечу.

— Сначала мне разобраться кое с кем надо, — отвернувшись, он сплюнул на пол набравшуюся во рту кровь.

— Адмирал, держи гада! Он Шуру порезал! — Виктор знал, что это кричит Андрей. Он рванулся в ту сторону, но Маша повисла у него на руке:

— Не оставляй меня.

— Сестренка, там Настиного жениха ножом пырнули, — он немного грубовато от нее отстранился, но тут же кто-то еще более грубый схватил его за запястье и вывернул, вынудив наклониться.

— Беспорядок нарушаешь, шельмец!

— Ван Ваныч, отпустите его! Он вообще ни причем! — вступилась за дальнего родственника Маша.

Хватка тут же ослабла, у Виктора появилась возможность разогнуться, что он и сделал. Где-то он уже вдел этого дружинника, продолжавшего держать его за запястье.

— Его Тереха кастетом ударил. Сзади, ни за что ни про что!

— Где этот придурок?

— Не знаю.

— Вы лучше Петляева поймайте, который только что ножом размахивал, — сказал Виктор. — А с Терехой я сам разберусь.

— Я тебе, шельмец, так разберусь! — рявкнул дружинник. Но тут Виктор резко высвободился из его хватки и юркнул в толпу — по направлению к дыре в заборе.

Сразу покинуть танцплощадку не получилось — у самой дыры он наткнулся на Колюню и Власа.

— Куда лезешь, чмошник? Только после нас, — сунул ему под нос кулак Влас и, больше не обращая внимания на Виктора, обратился к Колюне. — За Петлей москаль-каратист побежал. Петле помочь надо.

— Ага, — кивнул Колюня, и вслед за Власом пролез в дыру.

Виктор сделал то же самое, но теперь ему стало уже не до Терехи. В рукописи с рыжеволосым жестоко разобрался Лексий. В то самое время, когда Адмирал, догнавший Саню Петляева на берегу реки, не без труда справился и с ним, и с Власом. Про Колюню же в той ситуации не упоминалось. И каким бы ни был ловким Адмирал, выдюжить одному против троих, могло оказаться не под силу. Отбросив сомнения, Виктор бросился за Власом и Колюней в темноту истринского парка.

По сравнению с корефанами Петляева у него было преимущество, он знал, где именно Адмирал встретится с татуированным. Поэтому Виктор рванул наперерез, сразу к обрыву.

Абсолютно не вовремя всплыло воспоминание даже не юности, а детства. Вспомнилось, как бабушка дала ему металлический рубль, чтобы он оставил его в залог, когда придет в истринский Дом Культуры записываться в библиотеку. До библиотеки в тот день он не дошел — прежде решил попрыгать с этого самого обрыва по-над рекой. Попрыгал. В итоге мало того, что о какой-то камень разбил себе в кровь локоть, так еще и металлический рубль потерял, — выскочил из кармана. На следующий день бабушка вновь отправила его записываться в библиотеку, но, на всякий случай, рубль дала бумажный…

Теперь Виктор собирался спрыгнуть с обрыва в том самом месте. Он спрыгнул, но уже в полете понял, что ошибся, взяв немного левее по отношению к пологому склону. Здесь склон был крутоват, и хотя Виктору повезло удачно приземлиться, он покатился вниз, боясь, как бы не напороться на какой-нибудь сучок. Повезло, не напоролся, сумев ухватиться за подвернувшийся под руки кустик. В следующее мгновение, сверху зашумело, в него кто-то мощно врезался, и вместе с этим «кем-то» он покатился дальше вниз.

Совсем недавно, после нападения Шурика он примерно так же катился по склону к реке, но тогда его остановило дерево. Теперь, наверное, к счастью, движение прекратила ложбинка, на дне которой оказалось неприятно сыро. Помимо прочего чье-то тело придавило Виктора сверху, да так, что он лишился возможности двигаться. Не успел подумать, лишь бы этим «телом» не оказался кто-нибудь из корефанов Петли, как услышал всхлип и шепот:

— Витенька, я очень сильно боком ушиблась.

— Маша?

— Я сейчас встану, ой…

Виктор, как мог, помог девушке подняться выбраться из ложбинки и выкарабкался за ней сам.

— Как ты, сестренка? — в темноте даже с такого близкого расстояния он не мог разглядеть выражение ее лица. Протянув руку, коснулся пальцами ее мокрой щеки — только бы это была не кровь, а вода, пусть даже грязь.

— Ушиблась…

— Может, ребро сломала?

— Нет, не должна была ничего сломать.

— Но зачем ты за мной побежала, зачем?

— Ты ничего не понимаешь, Витя…

Неподалеку со стороны реки послышались вскрики.

— Господи, там Адмирала убивают! — Виктор вскочил. — Машенька, ты оставайся здесь и никуда не уходи. Прошу! Я скоро вернусь, хорошо?

Ответа он не услышал, уже бежал по мокрому песчаному берегу к месту разборки москаля-каратиста с истринской шпаной. Вот здесь он не ошибся и выскочил на островок как раз вовремя. Только что Адмирал в очередной раз врезал Петле по морде, и тот повалился в воду. На помощь своему главарю подоспел Влас с дубиной в руках, но и тут каратист оказался проворнее. Не прошло и полминуты, как Влас, избиваемый Адмиралом, лелеял надежду лишь на то, что ему придут на помощь корефаны. Отставший во время погони Колюня, как раз собирался это сделать, но тут с криком: «Адмирал, я за тебя!» — в драку вмешался Виктор.

Виктор не просто вмешался, чтобы помочь совсем незнакомому ему Адмиралу, не просто принялся мутузить долговязого Колюню, он мстил. Мстил за многое: и за порой случавшиеся с ним в детские годы унижения перед такой же вот шпаной, которая брала «не качеством, а количеством», и за порезанного Шурика, и за то, что Машенька «очень сильно боком ушиблась»… Он мстил в том числе и за поплавочек своей бамбуковой трехколенки, который сломал, скорее всего, именно Колюня, мстил он и за свою развороченную кастетом щеку, хотя за это должен был бы по полной получить не Колюня, а Тереха. Но рыжеволосому должно достаться от Лексия…

— Замереть всем! Иначе я перережу горло этой су…

* * *

Отрыв глаза, Виктор обнаружил себя сидящем на диване в своей собственной квартире, а напротив, за столом — Никиту, вытирающего со лба пот.

— Дружище, неужели мы в юности дрались так же жестоко? — спросил Никита.

Не ответив, Виктор потянул руку к чудесной страничке, которую приятель с готовностью ему передал. Страничка была чистой.

— Там, на берегу появилась Машенька?

— Не знаю, как ее зовут, — развел руками Никита. — Отчаянная. Она сначала тебе на танцплощадке помогала, потом за тобой побежала, с обрыва прыгнула…

— Ты все это здесь увидел, — Виктор кивнул на чудесную страничку.

— Да, словно на маленьком экране телевизора.

— А потом?

— В то время, пока ты бил долговязого, сзади парень с ножом появился. К тебе подкрался и уже размахнулся, но тут эта девчонка на него налетела, словно бешеная. Сбила с ног, вместе с ним же упала, а он ужом извернулся и нож ей к горлу приставил. Дальше я ждать не стал, стер рисунок.

— Правильно, — с облегчением вздохнул Виктор. — Спасибо тебе.

— Ты лучше на свою щеку посмотри.

— Сильно разодрал?

— Не особо, но шрам останется. Иди, кровищу смой, а потом рану пластырем заклеим. Имеется пластырь-то?

— Бактерицидный.

— Годится.

Зафиксировав бактерицидный пластырь на ране, которая оказалась не очень глубокой, они вновь вернулись в комнату.

— У меня, между прочим, с собой есть, — Никита достал из сумки бутылку с мутноватой жидкостью. Глядя на нее, Виктор поморщился:

— Ты пей, а я сегодня пас. Закуска — в холодильнике.

— Привез я закуску. Со своего огорода. Просто в одинаре как-то…

— Скажи еще, что стесняешься.

— Ничего я не стесняюсь, — Никита вытащил зубами пробку. — Стопочку давай.

— Никита, ты ведь у нас мент, причем, пытливый мент, — сказал Виктор, глядя на друга, хрустящего огурцом. Хрустел Никита так аппетитно, что он не удержался и тоже взял один — маленький, с пупырышками. — Вот, что ты обо всем этом думаешь?

— Ты о чудесах?

— Черт с ними, с чудесами! Я про все эти раздвоения говорю. Каждый раз, оказываясь в действительности, описываемой Александром Ивановичем, и одновременно воплощаясь в своей юности, я волей-неволей изменяю события. Но когда возвращаюсь в сегодняшний день, исчезает ли оттуда мой двойник, или продолжает жить в каком-нибудь параллельном мире?

— Неплохой вопрос, — Никита вновь налил себе самогонки, вопросительно посмотрел на Виктора, но тот отрицательно помотал головой. Никита выпил и, захрустев огурцом, задумался. Вместо него заговорил Виктор.

— Допустим, параллельный мир существует, и я, заменив себя тогдашнего, продолжаю в нем жить.

— С тем багажом знаний, который имеется у тебя сейчас? — уточнил Никита.

— Да.

— Ну, допустим. Кстати, интересный расклад может получиться.

— Вот, если бы ты не уничтожил рисунок, где на берегу реки я дерусь с истринской шпаной, то действие на ней и в раздвоенном мире продолжилось бы. И, кстати, не исключено, что оно там и сейчас продолжается. Не исключено, что Петля прирезал Машеньку, а меня, к примеру, покалечил. Ну, и зачем мне такая жизнь в том раздвоенном мире?

— Незачем.

— Предположим другой расклад. Вместе с Адмиралом мы хорошенько отметелили Петлю вместе с его корефанами, и они разбежались. Машенька осталась цела и невредима, и в итоге мы разошлись по домам. А наутро неподалеку от Истринского Дома Культуры находят дохлого Тереху. Если помнишь, его Лексий гитарной струной задушил.

— Помню. Я вообще очень хорошо сюжет книги запомнил.

— Что будет дальше? А дальше милиция начнет разбираться, кто мог Тереху убить, за что и тому подобное. Стали бы опрашивать участников событий на танцплощадке и в первую очередь — кого? Правильно, дружинников. И тогда один из этих дружинников, некий Ван Ваныч вспомнит, что я — именно я грозил с этим Терехой разобраться за то, что он мне ни за что ни про что кастетом лицо разбил. Ты же на страничке этот эпизод видел?

— Да видел, видел, — Никита наполнил стопку, но пить не торопился.

— Получается, я автоматически стану одним из главных подозреваемых в убийстве. Ван Ваныч вспомнит, что за меня заступалась Машенька. А, судя по всему, они знакомы — в Истре вообще почти все местные друг друга знают. Вызовут мою троюродную сестренку на допрос, она меня не сдаст, скажет, что знать не знает. Но в милиции не все же дураки, сами вычислят меня в том раздвоенном мире. Ведь вычислят?

— Конечно, вычислят, — Никита потянулся к стопке, но Виктор схватил ее раньше и, шумно выдохнув, выпил самогон одним глотком. Закусил редиской.

— Ну, и зачем мне это надо? Зачем мне в раздвоенном мире, а там буду именно я, хоть и, как ты говоришь, с теперешним багажом знаний, зачем мне надо там быть обвиненным в убийстве?!

— Незачем. Стопочку отдай, — Никита взялся за бутылку. — Скажи, дружище, а лично тебе хотелось бы узнать тайну нефритового голубя? Ну, если бы такие голубь и тайна существовали на самом деле.

— Хм, — теперь задумался Виктор. Взял рукопись и принялся ее перелистывать, задерживая взгляд на некоторых страницах.

— Так. О нефритовом голубе мы узнаем от старца Панкратыча — полуреальном человеке, якобы прожившим триста лет. Из исторической части романа следует, что он присутствовал при закладке краеугольного камня в Воскресенском соборе Новоиерусалимского монастыря. Этот камень находился в неком тайнике, обозначенном фреской с изображением голубя. Чтобы открыть тайник, необходимо воспользоваться ключом-складнем, и тогда человек, приобщившийся к тайне нефритового голубя, может стать чуть ли не бессмертным. Я правильно излагаю?

— Правильно, — согласился Никита. — Давай-ка я продолжу. В тот момент, когда Андрей с друзьями крадет складень из музея, Панкратыч каким-то образом это чувствует. Будучи ослепленным еще во время войны, он, надеясь на чудо вновь обрести зрение, обращается к своей дачнице Ирине с просьбой отыскать украденный ключ-складень. Сулит ей за складень золотые горы и авансом дает приличную сумму денег. Ирина, не особо ему доверяя, тем не менее, деньги берет и обещает выполнить просьбу старца.

— Ты тоже все правильно излагаешь, — сказал Виктор. — На уроке литературы это называется синопсисом. Но нельзя ли покороче.

— Короче. После этого в романе в течение довольно короткого времени происходит множество событий. Тем или иным образом переплетаются интересы Андрея и его друзей, Ирины и живущих в Истре девчонок, Сани Петляева и его корефанов. Если отбросить в сторону любовные переживания героев и говорить лишь о криминале и, собственно, о тайне нефритового голубя, что мы имеем? — обратился Никита к Виктору.

— Сейчас скажу, — отложив большую часть страниц, Виктор принялся перелистывать оставшиеся. — В то время, когда Лексий убивал Тереху, дружинники повязали Митлза, Зольдата, а еще Ирину и Ольгу Греческий профиль и отвезли их в ментовскую. Так… Благодаря своим связям, Лексий за бутылку вызволяет из кутузки друзей. Ирина тоже из нее выходит, правда, для этого ей пришлось отдаться старшине милиции. В рукописи на это, как бы только намекается, но читатели все понимают. Да, Никита?

— На самом деле там об этом прямым текстом сказано.

— Точно. Что там дальше? — Виктор довольно быстро одну за другой просматривал страницы. — Так… Петляев приносит Ирине ключ-складень и за такой подарочек практически ее насилует. В это время в комнату входит слепой Панкратыч, и Петля, не раздумывая, убивает старца ножом. Ирина в истерике, но не из-за того, что погиб человек, а потому что Панкратыч знал местонахождение тайника. Но еще о тайнике знал Шурик, который стал к ней, вроде бы, неравнодушен. Ирина договаривается с Петлей, чтобы с его помощью заставить Шурика привести их к заветному месту…

Да, накрутил событий Александр Иванович в своей нетленке. Другой писатель из такого сюжета трехтомник бы наклепал, а мой сосед в двести пятьдесят страниц уместил.

— Нам интересны последние страницы, — сказал Никита. — Даже не самые последние, а те, на которых Шурик приводит Петляева и Ирину к тайнику. Если ты, дружище в это время окажешься где-нибудь поблизости, то сможешь за ними проследить… Врубаешься?

— Никита, а нам очень надо знать, где этот тайник находится? — серьезно спросил Виктор.

— Опять неплохой вопрос задал. Может, и не надо ничего знать. Но ведь интересно? Интересно. Если не узнаем, потом всю жизнь будем этим терзаться.

— Ну да. Я всегда говорил, что лучше сделать то о чем подумал, чем не сделать и потом об этом жалеть.

— Согласен абсолютно и полностью! И вот что предлагаю…

— Я все понял, — сказал Виктор, берясь за карандаш. — Давай, чтобы не терять времени, ты прочтешь вслух парочку страниц, а я их нарисую, ну и окажусь в нужное время в нужном месте.

— Давай, — Никита взял несколько страниц рукописи. — Что именно читать-то?

— Сам решай.

— Ну, допустим, вот это:

«Андрей оказался прав — как ни прижимались с трех сторон Адмирал, Митлз и Зольдат к черному бугристому стволу вековой липы, как ни вытягивали руки, пытаясь хотя бы соприкоснуться пальцами, все равно обхватить толстенное дерево не получилось.

— Представляете, мужики, сколько эта липища пережила! — сказал Андрей.

— Она, небось, и сто лет назад такой же толстой была, — с уважением погладил ствол Шурик…»

— Нет, не совсем то, — Никита отложил в сторону пяток страниц. — Вот:

«Какое-то время голоса ребят еще были слышны от Иноплеменнической башни, у которой задержались Ирина, Катя и Петляев, но вскоре смолкли, и теперь над Гефсиманским садом раздавалось лишь щебетание синиц, да отрывистое карканье ворон.

— И где же теперь их искать? — раздраженно спросила Ирина.

— Найдем, — сказал Саня Петляев. — Эти пижоны где-нибудь на реке бухать будут, а она здесь большую дугу образует. Мы двинем вниз по течению и рано или поздно на них наткнемся. Торопиться не будем, подождем, пока пару раз остаканятся.

* * *

…Андрей первым выбежал на полосу желтого песка:

— Вот и место наше любимое!

Река делала здесь крутой поворот. Противоположный берег представлял собой высокий откосный склон горы, всегда сырой, заросший крапивой и ольшаником. Дачники там не появлялись, что Андрея вполне устраивало. На этой стороне мест для отдыха тоже было немного, и компания заняла самое лучшее, со всех сторон защищенное от любопытных глаз, где можно было и понырять с достаточно высокого берега, и позагорать на мягком песочке, и костерок запалить.

— А вон и камень, — показал Шурик на середину реки, где сквозь матово-зеленую воду было видно большое темное пятно. — Только я сегодня к нему не поплыву, — он взялся за живот, — травма не позволяет.

— Тогда будешь дрова заготавливать, — похлопал его по плечу Адмирал.

Он быстро скинул футболку, ботинки, брюки, но Андрей все-таки разделся и прыгнул в воду первым. Друзья последовали его примеру. Борясь с быстрым течением, они доплывали до подводного камня, взбирались на него, сталкивая конкурентов, ныряли и, хватая за ноги, в шутку топили друг друга, соревновались, кто дольше продержится под водой без воздуха.

Потом, выбившиеся из сил, пили вино, сидя и лежа на теплом, прилипающим к телам, песке. Развели большой костер, благо сухих веток, оставшихся на берегу после половодья набрали предостаточно. В одну из сумок переложили часть спиртного и опустили ее в воду.

Зольдат не расставался с гитарой и по просьбе Адмирала одну за другой исполнял песни из „дворового“ репертуара. Каратист, слушая его, млел, иногда начинал подпевать, но сразу умолкал — у Зольдата получалось душещипательнее.

Остальные по мере необходимости подтаскивали дрова, суетились вокруг импровизированного стола. Шашлыком занимался Митлз. Куски свинины были крупные, ровные, между ними на шампуры обязательно надевались сочные кружки репчатого лука и не меньше двух помидоров.

Первую партию шашлыка сметали с жадностью, словно с утра во рту крошки не было. Пока готовилась вторая порция, полезли в реку. Митлз и Адмирал, втихаря, стащили из сумки бутылку вина, уплыли за поворот вниз по течению и там, стоя в воде по грудь, распили ее из горлышка. Довольные и заметно опьяневшие, они вернулись по берегу к костру с пустой бутылкой в руках и признались друзьям в проделке, за что Андрей и остальные набросились на них и принялись сталкивать в реку.

Пока парни бултыхались, Шурик, до сих пор не снявший одежду выбрал шампур с наиболее аппетитными кусочками шашлыка. Но вместо куска свинины, в его рту вдруг оказалось острое, порезавшее губы, лезвие ножа.

— Вякнешь — проглотишь перышко! — не оставляя надежд на компромисс, пригрозил Петляев. — Теперь встать, и, не рыпаясь — за мной!

Кончик ножа уперся в небо. Шурик зажал зубами лезвие, и почувствовал вкус собственной крови. Ему стало страшно…

* * *

Избиение началось сразу после того, как Петляев завел Шурика за поворот реки, откуда не было слышно шума купающейся компании. После первого удара в область почек у пленника не осталось сил ни для сопротивления, ни для бегства. Он сдался и готов был показать, где находится проклятый тайник, только бы его прекратили бить. Но Петляев не унимался и продолжал наносить жестокие удары в грудь, по ребрам, по защищающим лицо, пальцам.

— Хватит, хватит! — наконец, не выдержала Катя.

Петляев отбросил ее от себя. Катя упала, а он, с криком: — Замолкни, тля! Тебя никто не спрашивает! — с размаху врезал ей ногой по бедру.

Девушка жалобно заскулила. Петляев снова обернулся к Шурику, но его остановила Ирина.

— Хорош, Петля. У нас не так много времени, — сказала она нетерпеливо. — Свяжи ему руки и пойдем быстрее.

— Чем связать-то?

— Коротышка, снимай-ка с брюк ремень! — приказала Ирина.

— А как я пойду? — спросила та сквозь слезы, однако покорно взялась за пряжку.

— Как хочешь. И кончай пищать!

Петляев перетянул ремнем правое запястье безвольного, шмыгающего носом, Шурика.

— Держи, — он передал другой конец ремня Ирине. — Будешь его как шавку на поводке вести.

Ирина поморщилась:

— На него же смотреть страшно. Как мы в монастырь пройдем?

— Ничего, — успокоил Петляев, — в роднике святой водичкой кровянку смоет.

Они повели пленника по направлению к Гефсиманскому саду. Катя еще немного посидела на земле, затем поднялась и, придерживая брюки, пошла вслед за ними. Глаза застилали слезы. Петляева она ненавидела. Шурика жалела, но себя жалела еще больше.

„Когда Петля ударил меня, Ирина даже слова ему не сказала! — всхлипывая, думала Катя. — Как будто я ей никто. Как будто этот зэк для нее что-нибудь значит. Как будто я не заслужила ее любви!“

— Коротышка! — окликнул кто-то. Катя обернулась и увидела перед собой девчонку, в зеленой юбке и легкой белой сорочке, ту самую, которая вчера на танцах первая бросилась к раненому Шурику.

— Ты Лексия здесь видела? — спросила Настя.

— Видела. Он там, дальше по речке.

— Спасибо, — кивнула Настя.

— Подожди, — остановила ее Катя. Она немного замялась, потом выпалила одним махом, — В общем, так: скажи своему брату и его друзьям, что Петля выкрал Шурика. Он очень сильно избил его. И сейчас ведет к какому-то тайнику в монастыре. Петля может его убить, убить…

С каждым ее словом глаза Насти становились все больше, а губы дрожали все сильнее.

— Коротышка, ты меня не обманываешь? Ведь правда не обманываешь? — она поднесла к ее лицу сжатые кулачки.

— Не вру, клянусь. Они только что прошли по этой дороге к роднику. Если побежишь, то догонишь. Но с Петлей тебе не справиться — он настоящий зверь. Лучше поторопись к своим.

— Все, я бегу, бегу! — поверила Настя и сломя голову понеслась в указанном Катей направлении…»

— Так, — Никита вновь отложил несколько страниц. — Дальше эта самая Настя находит на реке ребят. К ней липнет Зольдат, который, как оказалось, в нее давно и тайно влюблен, но Адмирал не дает Зольдату распоясаться. В то же самое время в реке из-за Тани дерутся Андрей и Лексий… Да, Витек, накрутил твой писатель.

— Ближе к делу, дружище…

— Ближе к делу… Настя рассказывает ребятам про Петлю и Шурика и, те, кто остался во вменяемом состоянии, спешат ему на выручку:

«Адмирал, мокрый от пота, вбежал на территорию Новоиерусалимского монастыря через главные ворота под Надвратной церковью. За всю дорогу он ни разу не позволил себе остановиться или хотя бы замедлить бег. В армии кросс на такое расстояние расценивался, как пустяковая пробежка, но сейчас, после пикника, было тяжко. Невыносимо хотелось пить или хотя бы сполоснуть горло, чтобы исчезла тягостная сухость во рту, и Адмирал очень пожалел, что не задержался у родника. Теперь необходимо было проникнуть в Воскресенский собор и отыскать Шурика. Но где вход? Адмирал побежал вокруг собора, надеясь увидеть дверь или какую-нибудь лазейку, но не обнаружил ничего подходящего, кроме деревянной лестницы без перил, ведущей под острым углом на самую верхотуру грандиозного реставрируемого здания. Понимая, что каждую минуту другу грозит опасность, он начал торопливо взбираться вверх по лестнице. Где-то на одной трети пути в большой палец впилась зверская занозища, и Адмирал, отдернув руку, чуть не сорвался. Однако удержался и, немного переведя дух, полез дальше. Когда лестница кончилась, он спрыгнул на покатую железную крышу, загремевшую под ногами, подбежал к высокому окну, и через него проник внутрь собора…

* * *

До тех пор пока Шурик не напился воды из родника и не умылся, ему было наплевать на все. Петляев и Ирина снова связали ему руки и повели в монастырь, но теперь уже мысли Шурика крутились только вокруг одного — как бы удрать. Он понимал, что если даже друзья и начнут его искать, то вряд ли сразу направятся в монастырь. Оставалось надеяться лишь на себя, а шанс убежать, даже связанному, мог появиться только в соборе, где Шурик знал каждую лестницу, каждый поворот и темный уголок, не говоря уже о подземном ходе.

Народу в монастыре, несмотря на воскресный день, было немного. Молодая женщина экскурсовод увлеченно рассказывала группе туристов о памятниках монастырского некрополя. Шурик остановился и уставился на одно из надгробий. Вспомнил, как однажды попытался отколупнуть от плиты блестящие золотом мозаичные звенья, и как Андрей запретил ему это сделать. У него мелькнула мысль закричать во весь голос: „Убивают!“ и броситься к туристам за помощью, но тут подошла Катя и незаметно для Ирины и Петляева подмигнула ему.

Туристы продвинулись дальше и окружили стопудовый колокол, стоявший на постаменте перед высокими металлическими воротами в собор, закрытыми изнутри. Колокол чудом уцелел, упав при взрыве фашистами колокольни. Экскурсовод продолжала рассказ об остальных колоколах, самый большой из которых, весивший пятьсот пудов, еще в восемнадцатом веке разбился при возникшем в монастыре пожаре.

Петляев потянул, было, пленника дальше, но Шурик сказал: „Здесь“, и кивнул на дверь в дощатом заборе, закрытую на огромный амбарный замок. „Пускай попробует открыть“, — подумал он не без злорадства. Однако Петляев подобрал с земли какую-то скрученную проволочку и, дождавшись пока экскурсия двинется дальше, подошел к замку и открыл его, словно ключом.

Шурик первым вошел в дверь и рыпнулся, было, бежать, но бдительный Петляев сделал ловкую подсечку, и пленник растянулся на пыльном каменном полу. О новой попытке к бегству думать расхотелось, пришлось идти к тайнику.

* * *

Ирина аж вся затряслась, увидев изразец с изображением летящего голубя. Она достала из сумочки складень, поднесла к изразцу и радостно вскрикнула, увидев, как и он, и голубь засветились зеленым фосфорическим светом. В это время откуда-то сверху донесся крик, и Шурик догадался, что зовут его.

— Я здесь, здесь! — заорал он в ответ, и тут же кулак Петляева врезался ему в нос.

„Зря все-таки я их к тайнику привел“, — успел подумать он, прежде чем Петляев схватил его за уши и припечатал затылком в стену. Шурик медленно осел на пол.

— Ты, лярва, нас зашухерила! — Петляев вцепился Кате горло.

— Отставь ее, Петля, — зашипела Ирина. — Лучше, проверь кто там. И если надо — отвлеки на себя.

— Ага, а ты тем временем слиняешь с кладиком, — Петляев отпустил Катю, и она сразу забилась в темный угол.

— Можно подумать, ты меня потом не разыщешь, — усмехнулась Ирина. — Не боись, Петля, никуда мы друг от друга не денемся. Давай-давай, беги.

— Ну, смотри, дева, попробуй только… — он недоговорил. Сверху снова закричали, и Петляев бросился выяснять, в чем дело.

* * *

По подземному ходу идти можно было, только согнувшись в три погибели. Задыхавшиеся после быстрого бега Андрей и следом за ним Лексий продвигались к видневшемуся впереди овальному пятну света, то и дело, задевая плечами влажные стены. Наконец, они оказались в глубоком каменном рву, с трех сторон окружавшим подземную церковь Константина и Елены, а затем прошли и в саму церковь. Откуда до тайника было рукой подать.

К подножию белокаменной лестницы они подбежали в то же время, когда на самой верхней ступени показался Адмирал. И еще — Саня Петляев, размахнувшийся, чтобы ударить его сзади.

— Адмирал, атас! — крикнул Андрей.

Тот вовремя присел, тем самым сохранив себе жизнь. Лезвие ножа лишь чиркнуло его по плечу, распоров рубашку и слегка поцарапав кожу. Адмирал обернулся и тут же получил коленом в подбородок. Он покатился вниз по крутым ступеням, сгруппировавшись и прикрыв руками голову. Андрей с Лексием рванулись к нему навстречу и удержали от дальнейшего падения.

— Эй, муфлоны! — Петляев собрал слюну и харкнул на ребят сверху. — Валяйте сюда, мое перо скучает по вашим ребрышкам…»

— Стоп, Никита, — перебил Виктор чтение. — Я очень хорошо помню тот самый не разбившийся колокол. Рядом с ним себя и нарисую — среди экскурсантов.

— А сразу где-нибудь поблизости от тайника нарисовать не хочешь?

— Так там же подвал, темень. Я лучше за Петлей прослежу потихоньку. Потом, когда он убежит разбираться с Адмиралом и другими, вмешаюсь в события, — Виктор нарисовал на чудесной страничке колокол. — Знаешь, чего я боюсь, дружище? Что страничка вдруг возьмет и свои свойства потеряет. Поэтому стараюсь лишний раз ее не использовать.

— Это правильно, — согласился Никита. — А чего мы вообще хотим?

— Ты же сам говорил, что неплохо бы про тайник узнать.

— Ну, да. Только вспомни! В рукописи Ирина открывает тайник, надеясь найти, как минимум клад, а, возможно, и еще кое-что. Но вместо этого достает немецкую мину и на ней же подрывается вместе с Шуриком…

— Там, с Шуриком и Коротышкой как бы не все до конца ясно, — вставил Виктор. — Может, и не погибли они вместе с той стервой Ириной.

— Правильно. Но когда ты, лично ты воплотишься в том времени и окажешься рядом с тайником, что делать станешь?

— Пока не знаю.

— Там ведь события всякий раз по-другому развиваются, не так как в книге. Вдруг тебя Петля в подвале заметит, да тот же Адмирал наткнется? Они же тебя не знают, и могут все что угодно подумать и сделать. Особенно Петляев.

— Я, допустим, тоже смогу кое-что сделать, — Виктор согнул руки в локтях, демонстрируя вздувшиеся мышцы.

— Это ты сейчас такой крутой, — усмехнулся Никита. — До армии-то похилее был.

— Да, но если на страничке увеличить мышцы, то я и воплощусь этаким кабаном.

— А еще ты можешь себя на голову выше нарисовать, — вновь усмехнулся Никита. — В плечах в два раза шире.

— Чудесная страничка творит чудеса, — посерьезнел Виктор. — Только не все чудеса мне нужны. На самом деле я и физически, и внешне меняться не собираюсь. Ты же первый меня и не узнаешь. И другие не узнают. К примеру, Машенька.

— Я все-таки предпочел бы тебя узнать, — сказал Никита.

— Все! — Виктор закончил рисунок, в правой нижней его части медленно поставил автограф. — Держи. Только, пожалуйста, не забудь про ластик, прежде чем я подорвусь на мине немецко-фашистских захватчиков.

— Не забуду…

…Толпа туристов, увлекаемая экскурсоводом, направилась в сторону трапезных палат. Воплощение Виктора осталось никем незамеченным. Якобы сильно заинтригованный, он задержался рядом с колоколом, стоявшим на постаменте напротив больших металлических ворот Воскресенского собора, запертых изнутри. Не спешили уходить от собора и четверо его ровесников: Ирина, Катя, Шурик и Саня Петляев, за которыми он наблюдал краем глаза.

Оглядевшись. Петля подобрал что-то с земли, уверенно подошел к закрытой на огромный замок двери в дощатом заборе, через две секунды ее открыл, и вместе с остальными проник за забор. Немного выждав, Виктор последовал за ними. Он знал, что именно в дальнейшем должно произойти с Шуриком. Но никак не ожидал, что сейчас сзади кто-то вдруг тихо скажет:

— Здравствуй, Витя.

— Машенька? — увидеть ее здесь, между забором и стеной собора он никак не ожидал.

— Привет. Ты как после вчераш… — Виктор осекся и натянуто улыбнулся. — Сколько мы не виделись, сестренка?

— Чуть меньше года…

— С ума сойти! И что ты здесь делаешь?

— Долго объяснять, — Маша, прижимавшая к груди цветастую матерчатую сумку, казалось очень обеспокоенной. — Ты Петлю знаешь? Только, умоляю, не говори, что вы корефаны!

— Мы с ним не корефаны, скорее, наоборот…

— А с другими, кто сюда прошел, знаком?

— Ты такой красавицей стала…

— Витя, ответь мне!

— Послушай, сестренка, — он взял ее за плечи, посмотрел в глаза и, чуть наклонившись, чмокнул в губы — по-братски. — Я кое-что знаю про Коротышку и Шурика, знаю, что Ирина и Петля ведут его к какому-то тайнику в подземельях монастыря… Объяснить, откуда все это известно, сейчас не могу. Но мне необходимо вмешаться…

— Мне тоже.

— Машенька, тебе нельзя в подземелье…

— Думаешь, я боюсь Петляева! — она выхватила из сумки тесак, который вполне сгодился бы для рубки капусты. — Я этого гада…

— Нет! — Виктор ловко перехватил и, не церемонясь, вывернул девушке руку, заставив ойкнуть и выпустить тесак, который ловко подхватил за ручку. — Не в Петле дело, сестренка. Там в тайнике мина, немецкая мина. Они все могут на ней подорваться.

Виктор вдруг осознал, что Маша ойкнула не просто так, он сделал ей по-настоящему больно. Ее глаза с навернувшимися слезинками оказались совсем близко. И губы — тоже. Он прижался к ним своими губами, и она вдруг ответила жарким поцелуем. Он отдал бы очень многое, чтобы поцелуй с Машенькой продолжался до бесконечности долго…

— Ты очень отчаянная девушку, — проклиная все на свете, он отстранил Машу от себя и вернул ей тесак. — Но, пожалуйста, уходи отсюда. Беги из монастыря, пожалуйста!

— Нет.

* * *

Кое-какую информацию о расположении тайника Виктор имел. Чтобы до него добраться, надо было для начала спуститься по тридцати трем крутым ступеням в подземную церковь Константина и Елены. О том, куда идти дальше он не знал, хотя в романе «Тайна нефритового голубя» на это указывалось.

Наверняка, при чтении рукописи все подробности запомнил Никита, но в настоящем, или в каком-то параллельном времени друг мог всего лишь наблюдать за развитием событий на чудесной страничке, получить от него какую-либо подсказку было невозможно.

В сумеречном свете Воскресенского собора, минуя колонны и груды строительного хлама, Виктор старался угадать наиболее короткий путь к лестнице, ведущей к подземной церкви. Маша не отставала от него ни на шаг. Уговаривать ее отвязаться, не было времени. Возможно, он прогнал бы сестренку, сказав что-нибудь очень обидное. Он почти бежал, в уме подбирая грубые слова, но произнести их язык не поворачивался. Наконец, решившись, резко остановился, развернулся, но вместо девушки наткнулся на какого-то мужика, который ухватил его за грудки.

— Куда намылился, шельмец?

— Ван Ваныч! — вынырнула из-за его спины Маша. — Отпустите его, мы торопимся!

— Машка, здесь посторонним вообще находиться запрещено! — рявкнул мужик, в котором Виктор узнал дружинника с танцплощадки.

— Послушайте, это важно, — сказал он торопливо, пытаясь оторвать от себя крепкие руки. — Там, внизу, в подвале известный вам Петляев нашел тайник, а в тайнике немецкая мина. Она может вот-вот взорваться!

— Врешь, шельмец!

— Если Петлю вовремя не остановить…

— Ван Ваныч! — закричала Маша. — Вы же сами рассказывали, что в монастыре полно немецких мин осталось, что они иногда взрываются. Витя правду говорит!

— Правду? А ну-ка веди к своему тайнику! — Ван Ваныч отпустил и оттолкнул Виктора, зато схватил за руку Машу, словно взял в заложницы.

Они оказались на верхней ступени белокаменной лестницы в тот самый момент, когда откуда-то сверху раздался крик.

— Я здесь, здесь! — заорали в ответ откуда-то снизу.

— Кто там? — Ван Ваныч остановил Виктора, сбежавшего по лестнице на три ступеньки к зовущему на помощь Шурику.

— Не важно! — огрызнулся тот. — Петля — в подвале.

— Очень важно, — дружинник вывернул Машину руку, заставив девушку вскрикнуть и согнуться пополам. Точно так же он вывернул руку и Виктору во время драки на истринской танцплощадке. Это было больно. И только сейчас Виктор вспомнил, где помимо танцплощадки видел этого дружинника. Вернее, видел его фотоснимок. На том снимке Ван Ваныч выглядел старше и потрепанней, что ли, но все равно Виктор, как художник должен был узнать его раньше.

— Отпусти девушку, — сказал он негромко, но твердо.

— Отпущу, отпущу, — дружинник так сильно вывернул Маше руку, что она упала на одно колено и едва не ударилась лицом о ступеньку. При этом умудрилась засунуть свободную руку в матерчатую сумку и вытащить кухонный тесак.

— Сестренка, кидай его мне! — выпалил Виктор, но Маша уже махнула тесаком.

Вместо нормального удара получился шлепок по колену Ван Ваныча. Тем не менее, острое лезвие распороло штанину.

— Ах, ты шельма! — взревел дружинник и с силой толкнул девушку вперед.

Виктор сумел ее подхватить, но равновесие потерял, и они, вжавшись друг в друга, покатились по крутым белокаменным ступеням. До самого низа не докатились, благодаря удержавшим их двум парам рук.

— Машка? — округлил глаза Лексий, помогший сестре подняться на ноги. — Витек? Вы, что здесь…

— Адмирал, атас! — закричал Андрей, поддерживающий под локоть Виктора.

На верхней ступени лестницы Адмирал вовремя увернулся от ножа Сани Петляева, ловко перехватил его руку, но оказавшийся рядом Ван Ваныч, пришел на помощь татуированному и пнул москвича ногой в грудь. Адмирал покатился вниз по лестнице точно так же, как катились только что Виктор и Маша. Но теперь его падение вместе с Лексием и Андреем остановил еще и Виктор.

— Эй, муфлоны, — Петляев собрал слюну и харкнул сверху вниз. — Валяйте сюда, мое перо скучает по вашим ребрышкам.

— Мужики! Лексий, Монах! Вашего Шурика стервоза Ирина в подвал повела, к тайнику. Она хочет тайник открыть, а в нем немецкая мина. Взорвется мина, понимаете?

— Откуда знаешь? — Андрей смотрел то на Виктора, то на Петлю и Ван Ваныча, стоявших на верхней ступени лестницы, то на Лексия с Адмиралом.

— Да некогда, черт побери, объяснять! — Виктор бросил взгляд на Машу, на тесак, который она так и не выпустила. Ее левая рука висела плетью.

— Муфлоны! — донеслось сверху. — Мы вас поджидаем.

В романе Петля вел себя так же по-хамски вызывающе, но когда дело дошло до серьезных разборок, пустился наутек. В итоге Андрей, Лексий и Адмирал загнали его на самую вершину реставрирующегося шатра собора, откуда он и сорвался. В изменившейся реальности к Лексию и москвичам присоединился Виктор, а к Петле — Ван Ваныч.

В романе Ирина доставала из тайника немецкую мину, думая, что это клад, но уронила ее, и мина взорвалась. В изменившейся реальности взрыв можно было предотвратить. Если только не терять времени.

Виктор протянул руку, и Маша, все поняв, молча, отдала ему тесак.

— Андрей, — торопливо сказал он. — Только ты знаешь, где тайник. Беги, спасай Шурика, а мы и втроем с этими уродами разберемся.

— Дело говорит, — Адмирал одобряюще кивнул Андрею и устремился вверх по лестнице, перешагивая через ступеньку.

Лексий рванул за ним, Виктор задержался лишь на мгновение, чтобы отсалютовать тесаком Андрею и подмигнуть Маше. Он очень надеялся, что Андрей не даст сестренку в обиду, что они вместе поспешат в подземелье к тайнику и вовремя остановят Ирину. Виктор не думал, зачем ему все это надо и вообще, с какой стати он ввязался в разборки между москвичами и истринской шпаной. Он просто действовал, но не инстинктивно, а абсолютно сознательно.

Он не сомневался, что самым опытным и сильным среди участников предстоящей стычки был Ван Ваныч, зато Адмирал отслужил в десантных войсках, да и Лексий был не лыком шит. У Виктора в руках был внушительного размера тесак, но и у Петли был нож, которым он неплохо владел. С ним-то Виктор и решил разобраться в первую очередь. Но Лексий оказался быстрее.

У Ван Ваныча и Петляева было тактическое преимущество, — они поджидали поднимающихся снизу ребят наверху лестницы. Воспользовавшись преимуществом, Петляев сделал выпад ножом, метясь Лексию в лицо. Защититься тот не успел, — лезвие вспороло щеку, брызнула кровь. Но, отмахнувшись, Лексий попал своему однокласснику по локтю и, Петля выронил нож.

В то же самое время Ван Ваныч собрался, как и три минуты назад, врезать Адмиралу ногой в грудь. На этот раз не получилось. Перехватив ногу, Адмирал дернул дружинника на себя, и тот, упав задом на самый край ступеньки, завыл, словно с него живьем начали кожу сдирать.

Смотреть, как дальше расправляется с ним разъяренный Адмирал, Виктор не стал, для него врагом номер один был Петля. В текущей реальности Саня Петляев знать не знал непонятно откуда появившегося москвича, но это ничуть не умаляло ненависти, которую испытывал к нему Виктор. Он ринулся к Петляеву, и предводитель истринской шпаны пустился наутек. Возможно, испугавшись незнакомого парня, размахивающего тесаком, возможно, что-то задумав. Виктору было все равно. Он бежал за Саней Петляевым, зная, что должен его догнать и убить.

— Витек, обходи гада слева! — крикнул кто-то. Это был Лексий, догнавший Виктора. Половина его лица была залита кровью, но, кажется, Лексия это мало волновало.

— Если дверь перекроешь, ему никуда не деться!

Виктор понял. На него нахлынуло чувство охотника, преследующего дичь, но главное было не в этом. Он как-то разом осознал для себя кое-что очень важное.

Где-то в другой реальности за происходящим наблюдал друг Никита, с которым он пошел бы в разведку, за которого, не раздумывая, отдал бы жизнь. В текущей реальности он, не раздумывая, пошел бы в разведку и с Лексием, и с Андреем, и с Адмиралом. А еще, черт побери, он пошел бы в разведку с Машенькой. За этих людей, он тоже был готов отдать жизнь! Но прежде необходимо было лишить жизни другого человека.

У двери, через которую Петляев проник в собор, Виктор оказался раньше него. И теперь у татуированного осталось два пути для бегства из монастыря: либо через подземный ход, либо по строительным лесам, по которым поднялся Адмирал. Скорее всего, Петля не знал ни про тот, ни про другой вариант бегства, поэтому начал паниковать. Как бы то ни было, в сумеречном свете реставрируемого шатра Петляев побежал наверх, преодолевая один лестничный пролет за другим. Виктор не отставал, либо держа его в поле зрения, либо слыша удаляющиеся шаги. Он был уверен, что и Лексий не отстает.

Они поднимались все выше и выше. Огромный шатер собора, который Виктор в своем реальном времени видел полностью отреставрированным, — с покрытыми золотом куполом и крестом, в данный момент был в полуразрушенном состоянии. В своей настоящей юности Виктор лишь однажды поднимался на вершину шатра и представлял, что увидит на самом верху.

Чтобы не быть взятым в клещи Петля выбежал на второй ярус ротонды, помчался по опоясывающей ее галерее, через проем выскочил на покатую железную крышу, предательски загремевшую под ногами, метнулся к узкой деревянной лестнице, по которой можно было спуститься на землю, но Лексий перекрыл ему путь.

Пока Петля раздумывал, куда бежать дальше, на крыше появился Виктор с многообещающим кухонным тесаком в руке. Петляеву оставался лишь один путь — на самый верх, куда он и полез по лесам.

Ловушка, в которую он сам себя загнал, захлопнулась. По сюжету романа Саня Петляев должен был упасть с вершины реставрируемого шатра собора. Андрея — главного героя романа ожидала бы та же участь, но на помощь ему приходил Лексий, который умудрился в самый последний момент подать руку своему троюродному брату. Виктор очень надеялся, что теперешняя реальность совпадет по своей идее с сюжетом рукописи.

Вслед за Петлей он выбрался на самую вершину шатра, где строителями была установлена металлическая лебедка. На этом же уровне, совсем близко сиял золотом огромный узорчатый крест, венчающий уже отреставрированную большую главу собора. За крестом, как на ладони была видна Истра: далеко справа — железнодорожный мост через реку, левее, на горе — Дом Культуры и танцплощадка, сверкнувший серебром памятник-самолет, школа имени Чехова, лента Волоколамского шоссе, по которому словно игрушечные ползли автомобили, еще левее — монастырские пруды, деревня Никулино…

А на металлической стреле лебедки стоял Саня Петляев. Отступать которому дальше было некуда, а Виктор не собирался его щадить. Он ступил на лебедку, держась левой рукой за стальной трос, сжимая тесак правой, короткими шажками стал приближаться к Петляеву.

Виктор подошел к нему на расстояние удара, когда где-то далеко внизу сильно громыхнуло. Виктор с ужасом понял, что мина все-таки взорвалась, и в этот момент Саня Петляев на него прыгнул…

Часть шестая. Непростой выбор

— Такой вот конфликдт получился, — сказал Виктор Кармазов, рассматривая свои руки и ощупывая лицо. — Надо же, на этот раз — ни кровинки, ни царапинки.

— Да, но если бы я вовремя не стер картинку, ты бы вместе с Петлей в лепешку разбился, — ухмыльнулся Никита.

— Дружище, у тебя все лица рассмотреть получилось? — Виктор убрал чистую страничку в томик Чернышевского, потом принялся аккуратно складывать листы рукописи. — На самом деле сейчас мне интересно знать про Ван Ваныча. Это тот, который…

— Просек я, о ком говоришь, просек. Ты и на танцплощадке с ним столкнулся, и в соборе. Его морду я хорошенько запомнил.

Виктор уставился на пустую стопочку. Никита, немного выждав, молча наполнил ее мутноватой жидкостью на две трети.

— На самом деле, дружище, я ото всего этого просто офигеваю, — Виктор взял стопочку, понюхал, и поставил обратно на стол. — В своей рукописи Александр Иванович описал множество деталей, которые мне очень хорошо знакомы. И как ребята разное мороженое любили: Андрей — вафельный стаканчик с кремовой розочкой — за девятнадцать копеек, Шурик — эскимо за одиннадцать, а Лексий и его сестры предпочитали мороженое фруктовое, тоже в стаканчике, но самое дешевое, — за семь копеек.

— Ага, у меня вкус этого фруктового в бумажном стаканчике до сих пор во рту, — улыбнулся Никита.

— И кинотеатр истринский, он очень четко описал, — продолжил Виктор, — и монастырь, и пруды, и речку, и тир, в котором пульки стоили по две копейки, а в Москве, кстати, в том же Краснопресненском парке тогда две пульки продавались за пятачок. И, кстати, ни в каком другом тире я не видел таких мишеней, как самолеты. Они укреплялись в двух верхних углах помещения, и от них вниз по диагонали шли тросики. Хозяин тира закреплял на носах этих металлических самолетиках капсюли, и когда стрелок попадал в очень маленькую мишень, самолетик срывался с места, скользил по тросику и в самом низу капсюль взрывался. Это было очень эффектно. Я, между прочим, раз десять самолетики сбивал. Хотя сейчас, вру, меньше, но раз пять — точно.

— Ты мне про этот истринский тир сто раз рассказывал, — Никита взял стопочку и опустошил ее содержимое.

— Ну да, — согласился Виктор. — А еще Александр Иванович очень правдиво описал танцплощадку с дружинниками и драками…

— Писатель.

— А еще он — старший кассир продовольственного магазина.

— А при чем здесь кассир? — нахмурился Никита. — Постой, ты, вроде говорил, что…

— Пойдем, я тебя с ним познакомлю, — Виктор решительно поднялся, убрал рукопись в папку, а папку — в сумку, в которую отправились еще томик Чернышевского и недопитая бутылка самогона.

* * *

— А не поздновато ли мы? — поинтересовался Никита, когда они вышли на улицу и направились в соседний подъезд.

— В самый раз, — уверенно сказал Виктор. — Александр Иванович с полчаса как домой должен был вернуться, сейчас, наверное, ужинает. Кстати, с его племянницей познакомишься — симпатичная девчонка…

— Ой, — Верочка, открывшая дверь припозднившимся гостям, захлопала ресницами. — Здравствуйте.

— Привет. Только не говори, что пустишь нас в дом только опосля свадьбы, — перешагивая порог, сказал Виктор.

— Дядя Саша дома, — отступила Верочка. — Он сейчас в ванной.

— Познакомьтесь, — Виктор кивнул на вошедшего следом друга.

— Никита, — сказал тот так проникновенно, что Виктор даже удивился.

— Вера.

— Очень приятно.

— Мне тоже. Проходите.

— Никита, у меня какое-то чувство дежавю возникает, — сказал Виктор, пропуская его вперед. — Тебе так не кажется?

— Есть что-то похожее.

— Похожее… — Виктор слегка подтолкнул друга вперед, подхватил Верочку по локоть и подвел обоих к стене, увешанной фотоснимками в рамках.

— Дружище, свои мысли пока не озвучивай, — сказал он. — Верочка, а с кем это ты здесь? — Виктор ткнул пальцем в центральный снимок в аккуратной рамочке, где серьезного вида мужчина приобнял за плечи ее, улыбающуюся, держащую роскошный букет кремовых роз.

— Со своим папой, — Верочка снова захлопала ресницами, и эти хлопанья уже начали бесить Виктора.

— А где твой папа сейчас?

— Папа уже лет восемь, как из Серпухова в Истру переехал. Там и живет, а работает в Новоиерусалимском монастыре реставратором.

— Понятно. А ты с кем-нибудь в Истре знакома?

— Нет, я всего раз к папе приезжала, на один день.

— Понятно. О! Александр Иванович, приветствую.

— Привет, Витек, — хозяин квартиры, вышедший из ванной комнаты, устало улыбнулся и вопросительно посмотрел на Никиту.

— Это мой друг Никита, — пояснил Виктор. — Тоже прочитал твой роман, который мы с благодарностью возвращаем.

— Спасибо двум моим первым читателям, — сказал писатель, забирая рукопись. — И как впечатление?

— Хорошая вещь, — сказал Никита. — Герои, как живые перед глазами стоят. Я хоть сейчас могу пересказать содержание от начала до конца. По этой книге кино бы снять — классный бестселлер получился бы.

— Ну, такие слова — словно бальзамом на душу, — расцвел Александр Иванович.

— А хочешь еще бальзамчику? — Виктор выдержал недолгую паузу, глядя в глаза хозяину квартиры. — Поймали тех, кто инкассаторов ограбил, похищенные ценности возвращены государству.

— Слава тебе, господи! — облегченно вздохнул Александр Иванович и даже перекрестился. — А то ведь, наверняка и я под подозрением был, и Верочка, да вообще все работники магазина. Да и ты, поди, тоже под подозрение попал?

— Я не просто попал, вчера у меня в квартире обыск делали. Хорошо хоть я во время ограбления у Никиты в деревне водку пьянствовал, и он это подтвердил. А то могли бы и арестовать.

— Ну, слава богу, слава богу, — вновь перекрестился Александр Иванович. — За это бы и выпить не помешало.

— У нас с собой есть, — сказал Никита. — И закуска — с собственного огорода: помидорчики, огурчики, зелень…

— Ой, а давайте я салат сделаю, — предложила Верочка.

— Справишься?

— С вашей помощью обязательно справлюсь…

* * *

— И знаете, какое обнаружилось интересное совпадение? — обратился Виктор к Александру Ивановичу и Верочке, после того, как все четверо выпили и принялись закусывать салатом. — Самое интересное, что грабителей нашли и задержали в нашей Истре.

— Надо же, — поднял брови Александр Иванович. — И кто они такие?

— Понятия не имею. Я у знакомого мента интересовался, он сказал только, что это кто-то из местных, тамошних.

— Если они из Истры, получается, их все-таки кто-то навел на инкассаторов, — Александр Иванович задумчиво почесал затылок.

— Если наводчик действительно был, значит, задержанные обязательно его сдадут, — уверенно сказал Никита, разливая по стопкам остатки самогона. — Другое дело, если бы грабителей задержали, а деньги не нашли, тогда бы они молчали, как рыбы. А так — им нет смысла кого-то укрывать. Откровенно все расскажут, глядишь, скостят срок.

— Ну, если этим наводчиком окажется кто-то из нашего магазина! — сердито постучал по столу указательным пальцем Александр Иванович.

— Что, дядя, уволишь по собственному? — улыбнулась Верочка.

— Ха-ха-ха, — рассмеялся Никита, да так заразительно, что все тоже засмеялись…

— Мне вот что интересно, — обратился Виктор к писателю. — Вот все эти факты про историю монастыря, тебе откуда известны? Или просто задействовал свое воображение?

— Почему только воображение? — пожал плечами тот. — Я, прежде чем начал писать, познакомился в монастыре с экскурсоводом, женщиной, попросил ее дать на время хоть какие-нибудь документы из архивов. А таких документов, знаешь, сколько имеется — о-го-го! Она пошла навстречу, не забесплатно, конечно… Зато я столько интересного про монастырь узнал!

— Хорошо. А вот про молодежь истринскую, про москвичей — выдумал?

— Частично. А кое-что мне брательник Иван подсказал. Он же в монастыре реставратором работал, а по выходным подвязывался дружинником на танцплощадке. Он такого насмотрелся!

— Например? — спросил Никита.

— Ну, например, помните в моей нетленке есть эпизод, когда за драку на танцах в ментовскую забирают двух девок — дачницу Ирину и местную Ольгу по прозвищу Греческий профиль?

— Хорошо помним.

— Так вот, это было на самом деле. Девок забрали, и они, чтобы из ментовской выйти… — Александр Иванович посмотрел на Верочку и, махнув рукой, продолжил:

— Чтобы из милиции выйти, сначала продемонстрировали дежурному по отделению любовь между собой, а потом по очереди ему отдались.

Виктор заметил, что при словах дяди Верочка слегка покраснела.

— Надо было в рукописи на этом эпизоде внимание заострить, — сказал он.

— Все равно бы редактор не пропустил.

— А чего еще Ван Ваныч насмотрелся и тебе нарассказывал?

— Да-да, в Истре многие его называли именно Ван Ванычем, — закивал Александр Иванович. — Ну, я почти все его истории в рукописи отобразил, хотя, приукрасил, конечно, типа добавил мистики, то, да сё. На самом деле — почти все герои с реальных людей списаны, и некоторые события конца семидесятых имели место быть.

— Вот, к примеру, в самом конце нетленки, когда в подземельях монастыря фашистская мина взрывается, — это в действительности произошло или нет?

— Подождите, — Александр Иванович сорвался с места, ушел на кухню и вернулся с непочатой бутылкой водки, половиной батона копченой колбасы и уже открытой трехлитровой банкой томатного сока. — Давайте, дорогие мои читатели и друзья, выпьем!

— Сколько времени? — поинтересовался Никита.

— Мало еще, — посмотрел на часы Виктор. — На последнюю электричку успеешь. В крайнем случае, у меня перекантуешься.

— Хорошо сидим, — шмыгнула носом Верочка. — Наливай!

Уж от кого-кого, но от нее этих слов никто не ожидал. Всем сразу стало как-то весело. Виктор заметил, что Никита не сводит с девушки глаз — влюбился что ли?

— Томатный — это хорошо, — сказал он. — Давай-ка, я всем Кровавый Мэри сделаю. Верочка, будешь Мэри.

— Попробовать можно.

— Вот ты про взрыв спрашивал, — немного погодя обратился Александр Иванович к Виктору. — На самом деле, когда фашисты дивизии СС «Рейх» отступали из Истры в декабре сорок первого, они и весь город сожгли, и монастырь заминировали и взорвали собор, колокольню, башни… Только не все мины тогда сработали и даже спустя годы люди на них подрывались. Не исключено, кстати, что мины там до сих пор остались. Но именно тот взрыв, который отображен в романе, я выдумал. Другое дело, что в описываемое мной время в Истре действительно погибло несколько человек, а еще кто-то, если можно так выразиться, сгинул. Так мне брательник рассказывал.

— Может, он это тоже выдумал, как ты придумал взрыв в подземной церкви? Лично я ничего такого не слышал, хоть и какое-то время жил в Истре.

— Тебя, наверное, больше всего рыбалка интересовала, окуни да плотвички, а не слухи разные.

— Вообще-то — да.

В дверь позвонили.

— Кого это, на ночь глядя, принесло? — удивился Александр Иванович и, поднявшись из-за стола, слегка покачиваясь, вышел в коридор.

— Верочка, а ты рукопись своего дяди читала? — спросил Никита.

— Пока нет. У меня и возможности не было, ее же Витя унес. Я, правда, всякую там мистику не люблю, но теперь прочту обязательно.

— А что ты любишь — в плане почитать?

— Если скажу, что Достоевского, — не поверите?

— Почему же не поверим? Поверим, — сказал Виктор, берясь за бутылку. — Помните, как в «Республике ШКИД» Викниксор у Кости Федотова спросил, читал ли тот Достоевского. А Мамочка, обнявшийся с балалайкой, не моргнув единственным глазом, ему и отвечает: «Читал. „Преступление и наказание“…» Да еще с такой неповторимой интонацией сказал! Обожаю этот фильм.

— Ой! — кажется, Верочка слегка захмелела. — А помните, как училка спросила у Мамочки, знает ли он немецкий. И он, главное, важно так говорит: «Много! По-немецки — цацки-пецки, а по-русски — бутерброд».

— Ха-ха-ха! — вновь рассмеялся Никита и резко умолк, увидев вошедших в комнату Александра Ивановича и его брательника.

— Здравствуйте, товарищи! — сказал брательник и принял в объятия бросившуюся к нему Верочку. — Здравствуй, шельмочка! Как ты тут живешь-поживаешь?

— Все хорошо, папочка, — Верочка расцеловала Ван Ваныча в щеки.

— Иван, — представился тот и протянул руку вышедшему из-за стола Виктору.

— Виктор. Художник.

— А я — Никита.

Рукопожатия вышли довольно крепкими, словно каждый хотел дать понять, насколько он силен.

— Мы с Витьком вместе в Полиграф поступать собираемся, — соврал Никита. — А вы, я слышал, реставратором в Новоиерусалимском монастыре работаете?

— Работал. Теперь в Суздаль перебираюсь, там реставраторам больше платят. Завтра утречком и поеду.

— Люблю город Суздаль, — одобрительно покивал Александр Иванович. — Спать в моей комнате будешь, в раскладном кресле. А сейчас, давай, выпьем за встречу!

— Выпьем.

* * *

— Уходим, Никита, уходим! — Виктор потянул за рукав друга, в раздумье остановившегося на лестничной площадке.

— Погоди. Я не понял, чего мы так резко убежали? Ты, вроде, намекал, что, в крайнем случае, готов приютить…

Они и в самом деле слишком поспешно покинули квартиру Александра Ивановича. Выпили с его братом — за знакомство, почти без перерыва Виктор предложил повторить — на посошок, под предлогом, что Никита может опоздать на последнюю электричку, после чего буквально вытолкал друга из квартиры, как бы ни хотелось тому на прощание пошептаться с Верочкой.

— Я все объясню, — умоляюще сказал Виктор. — Только чуть позже и не здесь.

Он потащил Никиту вниз по лестнице. Тот поддался с явной неохотой. Ненамного отойдя от подъезда, Виктор оглянулся на шум машины. Это был выехавший из-за угла дома милицейский УАЗик.

— Вот как чувствовал, — сказал он и, прикинувшись вдрызг пьяным, повис у друга на плече.

— Ты чего? — не понял тот.

— Уходим, Никита! Только не оборачивайся, — зашипел Виктор и замахал рукой, будто что-то доказывая собутыльнику.

В свой подъезд Виктор не повернул, повел Никиту в темноту двора, к детской площадке. И только там, надеясь, что с освещенной улицы их никто не видит, отпустил друга.

— Что происходит? — серьезно спросил Никита.

— Сейчас скажу, — Виктор пристально глядел на УАЗик, остановившийся напротив подъезда, в котором жил Александр Иванович. Из машины вышли трое, и, кажется, одним из них был капитан Калиниченко…

— Хочешь сказать, что Петляев со своим дружком и в самом деле сдали наводчика? — спросил Никита через пару минут, когда они быстрым шагом направлялись дворами к метро «Тушинская». Никита, доехав до «Беговой», успевал бы на последнюю звенигородскую электричку, Виктор строил свои планы.

— Так ты же сам говорил, что им выгодно расколоться — в плане, чтобы срок скостить.

— И наводчик — Ван Ваныч?

— Конечно! Я, между прочим, вспомнил, как однажды застал его в кабинете Александра Ивановича…

— Додумать расклад несложно, — сказал Никита. — Ван Ваныч видит, какие деньжищи сдает инкассаторам его брательник, понимает, что в инкассаторской машине денег гораздо больше, что для ограбления большого ума не требуется. Главное — решительность, расчет и быстрота. Он подбивает на дело знакомую истринскую шпану, и у них все получается. Вот только не учел Ван Ваныч чудесную страничку, которая у тебя в руках оказалась.

— Ты знаешь, дружище, каких усилий мне стило не плеснуть этому Ван Ванычу водкой в харю? За то, что он Машеньке руку выворачивал!

— Чего ж не плеснул? Хотя, руку-то он Машеньке выворачивал в другой, несуществующей реальности…

— Не в этом дело. Я просто фишку просек, поэтому, собственно, и поспешил из той квартиры удрать.

— Поподробнее?

— Хорошо. Ты же у нас пытливый. Вот представь, что мы задержались дома у Александра Ивановича еще минут на десять.

— Представил. Я бы с Верочкой кое о чем договорился.

— А пока договаривался, нагрянули бы к нам в гости менты, в частности, капитан Калиниченко — чтобы повязать Ван Ваныча, которого Петляев сдал. И увидел бы капитан Калиниченко в компании наводчика следующих лиц. Его родного брата, кассира продовольственного магазина, рядом с которым инкассаторов ограбили, а также меня — инкассатора, который как раз в день ограбления на работу не вышел, и тебя — который, как свидетель, меня прикрыл. И вот сидят эти четверо за одним столом и пьют водку. Как думаешь, какие выводы сделал бы капитан Калиниченко?

— Да… Нехорошие для нас выводы сделал капитан вместе со всей милицией.

* * *

Станция метро «Тушинская» и железнодорожная платформа «Тушино» располагались очень грамотно — рядышком. Через подземный переход Никита отправился в метро, Виктор — на платформу. Билет, который стоил всего тридцать копеек, брать не стал — какие в двенадцать ночи могут быть контролеры. Ехать до Истры было немногим меньше часа, затем минут пятнадцать пешочком до бабушкиного дома, ключи от которого он всегда носил с собой.

Истра. В пустом вагоне ночной электрички Виктор загрустил. Он жалел, что в пору своей юности так редко и ненадолго приезжал в этот городок. Все его друзья обитали в деревне Кобяково под Звенигородом, а в Истре из знакомых парней был только троюродный брат Олег. Общаться с ним и его сестрами-близняшками, конечно, прикалывало, но в Кобяково жил лучший друг Никита, да и вообще там Виктор был со всеми, что называется, свой в доску, а в Истре подружиться с большой компанией как-то не сложилось. Возможно, — к лучшему. Но кто разберет, что лучше, а что хуже?

Джон Маленький, лежа на больничной койке, сказал, что если бы и захотел изменить свое прошлое, то лишь тот случай, после которого на этой койке и очутился. Кроме этого ничего менять ему не хотелось. Говорил ли он правду — вот в чем вопрос?

Вряд ли любому человеку не хотелось бы, к примеру, выиграть в лотерею много денег, найти клад, получить шикарное завещание от какого-нибудь богатого родственника. Наверняка, у каждого в жизни были ситуации, которые при другом раскладе хотелось бы изменить. Наверняка!

С этими мыслями Виктор Кармазов вышел из электрички на платформе «Истра». Вдохнул запах летнего подмосковного городка, и ему стало хорошо. Очень хорошо. Москва, желание поступить в Полиграф, работа инкассатором — человеком очень опасной профессии, знакомые девчонки и даже друзья сейчас все это как-то отошло на второй план. Все было и есть. Но ведь все могло сложиться по-другому. По-другому!

Виктору мучительно хотелось узнать, как будет — по-другому?

Он дошел до домика покойной бабушки без приключений. Наверное, времена, когда в любой момент на тихой ночной улице тебя могли остановить и потребовать деньги изменились, или ему просто повезло. Как бы то ни было, Виктор собирался вернуться в те времена, когда на истринских улицах в столь позднее время гулять в одиночку было большим риском.

Пустынный дом встретил его как родного — Виктор почувствовал это сердцем. Он очень любил бабушкин дом, его запах, его ауру, доброту. На этом самом месте дом стоял еще при царе, и бабушка вместе с другими родственниками построила его заново на пепелище, оставленном фашистами.

Виктор прошел в свою маленькую комнату, включил свет. Здесь все оставалось по-прежнему: застеленная кровать, столик, старинный стул на изогнутых ножках, книжная полка и картина, на которой два рыбачка сидели на берегу реки у ночного костра и варили уху.

Разгладив на столе чудесную страничку, Виктор взялся за карандаш и задумался о непростом выборе, который ему предстоял. Он мог бы нарисовать сидящую на кровати Лиличку или Верочку, мог нарисовать Никиту с бутылкой в руках, мог бы нарисовать кучу денег или золота…

Вместо этого он нарисовал самого себя в семнадцатилетнем возрасте — в этой самой комнате, представив, что через несколько часов наступит то самое утро, когда на речку Истру придут купаться четверо ребят и три девчонки. В правом нижнем углу рисунка Виктор поставил подпись, вложил чудесную страничку в томик Чернышевского и впихнул его между других книг на книжной полке. После чего лег на кровать и закрыл глаза.

Content

Евгений Константинов
Рисунки Виктора Кармазова

Часть первая. Чудесный блокнот

Часть вторая. Чудесные страницы

Часть третья. Возвращения в юность

Часть четвертая. Ограбление

Часть пятая. Разборки

Часть шестая. Непростой выбор