Антон Кротков

Загадка о морском пейзаже

Вступление

23 января 1891 года

Секретно!

Докладная записка Директору Департамента полиции Петру Николаевичу Дурново От командира особого летучего отряда Охранного отделения полковника Игнатова

«Об обеспечении безопасности Их Императорских Величеств»

По оперативной информации, полученной мною от агента (псевдоним «Трой») на ближайшие полгода руководством боевой организации, объявившей себя преемницей недавно разгромленной политической полицией партии «Народная воля», запланирован крупный теракт в отношении членов монаршей семьи. По некоторым сведениям, для организации покушения эмиссары революционеров, выдавая себя за официальных представителей военных ведомств некоторых стран Латинской Америки, изучают возможность закупки новейших образцов военной техники у крупнейших оружейных фирм Европы. Так, достоверно известно о контактах террористов с представителями германской фирмы Круппа и британской «Армстронг, Уитворт и Ко».

Пока нет достоверной информации, к чему привели эти переговоры, в какие еще фирмы обращались мнимые «латиноамериканцы» и какого типа угроза может исходить от наших противников. Однако известно точно, что несколько боевых групп, действующих в кавказских губерниях, получили приказ от Центрального комитета упомянутой партии срочно подготовить и осуществить ограбление банковских учреждений или инкассаторских перевозок с целью добычи крупной денежной суммы. Деньги должны быть переправлены за границу. Можно предположить, что они предназначены для расчета с фирмой, взявшей заказ на изготовление необходимой злоумышленникам техники.

До выяснения всех обстоятельств дела предлагаю Вашему Высокопревосходительству план мероприятий по усилению охраны государя и членов его семьи…

Около полуночи начальника небольшой станции Ивана Степановича Булыкина разбудил дежурный:

— Ваше благородие, на десятой версте оторвались вагоны!

— Какие еще вагоны?! Что ты мелешь! — непонимающе щурился на подчиненного начальник. Он не спал больше суток, лично наблюдая за тем, чтобы все в его маленьком хозяйстве в преддверии важного события имело образцовый вид. Вконец вымотавшись, Булыкин всего на часок прилег на топчане в своем кабинете, распорядившись беспокоить себя только по исключительным поводам. Поэтому его естественной реакцией на бредовую новость стало крайнее раздражение:

— Когда оторвались? От кого? С ума спятил! Предыдущий состав без происшествий миновал перегон восемь часов назад.

— Не могу знать. Только железнодорожный сторож Мигулько по телефону сообщил, что видел какие-то вагоны.

Новость встревожила и одновременно крайне озадачила Ивана Степановича. Через несколько часов в его зону ответственности должен был поступить поезд, на котором едет сам брат государя, Великий князь. Случись с ним здесь какая беда, и с виновного начальство погоны снимет вместе с головой.

У железнодорожного чина даже закололо в затылке, когда он представил, что с ним могут сделать за малейший недосмотр в отношении экстренного поезда чрезвычайной важности. Впрочем, так ли уж все действительно ужасно?

«Да полноте, — окончательно проснувшись, успокоил себя Иван Степанович. — Поводов-то для особых волнений нет. Откуда тут нынче взяться бесхозным вагонам! Но даже если допустить, что они непостижимым образом материализовались на участке этого непутевого Мигулько, то, принимая во внимание наклон рельсов, должны катиться не навстречу особо важному поезду, а к следующей станции. Следовательно, по здравому размышлению, это у соседей должна голова болеть, а не у меня».

Однако принять меры все же было необходимо и безотлагательно. Первым делом Булыкин сообщил о ЧП начальнику дистанции. Тут же от станции к станции полетел тревожный сигнал: «Немедленно задержать все поезда вплоть до выяснения обстановки!!!» Уже успевший поступить на ближайший перегон княжеский поезд тут же вернули на десять километров в противоположную сторону, а опасный участок дороги наглухо закрыли семафорной сигнализацией.

Затем начальник станции — еще достаточно молодой и энергичный службист — взялся за свое любимое дело — начал бойко отдавать команды. Он даже повеселел, вдруг сообразив, что, возможно, само Провидение посылает ему шанс выдвинуться перед высоким начальством. Ведь появились же откуда-то эти вагоны, благослови их Господь! А вот как князю доложат о том, кто первый обнаружил опасность и вовремя принял меры. Высокий пассажир, возможно, запомнит фамилию скромного чиновника и пожелает наградить. Не век же ему куковать на этом Богом забытом полустанке.

* * *

По приказу Ивана Степановича была срочно выслана машина с дорожными мастерами, которым было приказано во что бы то ни стало обнаружить злополучные вагоны, поймать их и приволочь на буксире на станцию.

Прошло около часа после получения странного известия, когда отряженный на поиски локомотив осторожно вступил на опасный участок, освещая себе дорогу тремя мощными рефлекторами. Перед паровозом по краям железнодорожного полотна, словно опытные охотники, готовые заарканить опасного зверя, шли вооруженные необходимым инструментом путейцы с горящими факелами в руках.

* * *

Ожидая возвращения своих людей, начальник станции мерил перрон нервными шагами, выбегал на пути и опять возвращался в свой кабинет — взволнованный, немного испуганный и издерганный. О карьерном скачке он уже не помышлял. Каждые несколько минут мелкому чиновнику приходилось снимать трубку и докладывать все более высоким руководителям обстановку. Начальство нетерпеливо требовало срочно разобраться и обеспечить скорейшее прохождение экстренного поезда с августейшей особой. При этом звонившие не скупились на брань, словно лично он во всем был виноват. «Кретин», «болван», «размазня» — это были самые мягкие эпитеты, которыми незаслуженно награждали Булыкина.

Через два часа вернулась поисковая партия. Рабочие добросовестно прошли большую часть перегона и встретились с командой, высланной им навстречу со следующей станции. Но, как и следовало ожидать, никаких вагонов обнаружено не было. Выведенный из себя начальник станции теперь точно знал, кому он обязан своим позором.

Тем временем переполох усилился. Видимо, поднимаясь по инстанциям, новость обрастала страшными подробностями воображаемой опасности. Перед самым возвращением ремонтной бригады Иван Степанович получил очередной разнос. От него требовали срочного исправления ситуации и грозили в случае дальнейшего затягивания дела с позором выгнать со службы. Уволенный с таким аттестатом после скандальной истории, он точно не сможет устроиться на приличное место.

* * *

Выслушав старшину ремонтников, Иван Степанович поспешил отрапортовать по начальству, что все в порядке и его участок готов к приему экстренного поезда. Теперь можно было отомстить за пережитое унижение и страх.

— Дрезину мне! Срочно!!! — потребовал взбешенный хозяин крохотного железнодорожного княжества. Несколько часов его пинали вышестоящие господа. Но и он в своей небольшой вотчине тоже царь и бог. Он сам во всем разберется и жестоко покарает виновного.

* * *

Стрелки на часах показывали двадцать минут третьего. Начальник станции сыпал проклятиями, представляя, как сразу с размаху въедет кулаком в пьяную харю этому пьянице Мигулько, собьет его с ног и начнет топтать ногами.

«Отведу душу, а после уволю, сволочь! Завтра же выкину его вон. Как паршивого пса», — мстительно говорил себе начальник станции, зная, что у провинившегося обходчика большое семейство, и без прилагающегося к его будке казенного огородика и верного заработка он сразу окажется в бедственном положении.

* * *

На перроне в ожидании дальнейших распоряжений начальства столпились вернувшиеся из недавних поисков рабочие и с ними еще несколько станционных служащих. Прежде чем подчиненные заметили сердитую фигуру шефа, до руководителя долетели обрывки разговора. Одни приняли все всерьез и высказывали разные версии происходящего вплоть до самых фантастических. Другие же посмеивались над явно страдающим белой горячкой обходчиком и опростоволосившимся по его вине начальником.

— Допился мужик. А наш-то, «Зайчик-Степанчик» (этим прозвищем подчиненные за глаза наградили шефа-сладкоежку за привычку всегда иметь в кармане конфеты одноименной марки, а также за отчество Степанович), совсем растерялся. Курьерским носится по станции, сам не свой. Ручки дрожат, глазки бегают, пар из ушей идет, даже конфетки от нервов не помогают.

— Вот теперь всыпет ему начальство. Будет у него задница того же цвета, что и его красная фуражечка. Что ни говори, а пьяница на железной дороге страшнее любой иной напасти.

— Да ты что говоришь, Федул, бог с тобой! — возмущенно отреагировала кассирша. — Мигулько совсем не пьющий. Это же всем известно. Никогда прежде никаких замечаний не имел. Исправный, старательный мужик.

— Пьющий-непьющий, какая теперь разница! — усмехнулся здоровенный детина-монтер. — Надо же начальнику крайнего найти. А крайний у нас всегда стрелочник или путевой обходчик. Вот ему и достанется нынче на орехи. Вон, глядите, и дрезина уже их благородию подана. И поделом! Нечего воду мутить, если мерещится всякая чертовщина.

Услышал это Иван Степанович и передумал ехать: «Успею еще поквитаться с гадиной. А то как увижу его пьяную красную морду, так под горячую руку еще, чего доброго, зашибу до смерти. Отвечай потом. Нет. Нынче дело есть поважней — княжеский поезд надо принять».

С другой стороны, внутренний голос подсказывал Булыкину, что надо бы все-таки съездить, чтобы разобраться во всем на месте. Но уж больно не хотелось в такую мерзопакостную погоду отправляться в путь в открытой дрезине, а единственная, имеющаяся в его распоряжении маневровка[1] сейчас — в преддверии прибытия важного поезда — должна была покинуть основной путь. Таковы были правила. Между тем заморосил дождь. На открытых участках пути задувал пронизывающий до костей ветер. «Не поеду! — после некоторых колебаний принял окончательное решение начальник станции и сразу почувствовал улучшение настроения. — Надо скорее забыть про эту глупую историю. Да и другие вскоре ее забудут, как только княжеский поезд благополучно минует перегон».

* * *

Старый путевой обходчик Игнат Крутилин хорошо знал Василя Мигулько. Обходя дважды в день свою версту, Крутилин часто встречал соседа-будочника. Много лет проработали они бок о бок в этой глуши и стали почти родней друг другу. И бабы их между собой дружили, и детишки. Поэтому Игнат так болезненно воспринял промашку сослуживца. Вместе с путевыми рабочими Крутилин тоже ходил искать злополучные вагоны. При нем дружка крыли последними словами, а наехавший с соседней станции сердитый инженер даже ударил в лицо.

— Видно, кончилась моя служба! — уныло пожаловался товарищу Мигулько, утирая кровь с разбитых губ. — Теперь точно со свету сживут, штрафами замучают. Как подумаю, что перед самими холодами придется уходить от дома, тепла, землицы — в чисто поле, — жить не хочется. Хоть на ближайшей осине вешайся или на рельсы ложись.

Крутилин очень сочувствовал соседу и в то же время не понимал, как у него могла выйти такая досадная осечка. Ведь тот был моложе его на 17 лет и, следовательно, должен был обладать более ясной головой. Но Василь даже после того, как все поиски окончилось ничем, все равно продолжал твердить про какие-то вагоны.

— Как же можно было без доношения, если они, окаянные, на моем околотке как из-под земли выросли! Не сообщи я, потом сказали бы: «Прозевал Мигулько, под суд его, злодея!» Эти лешие, что с чертовыми вагонами были, ведь споймать меня хотели. Только я убег от них и сразу к телефону — тревогу поднимать. А мне за это вместо благодарности кулак в зубы!

* * *

Погруженный в свои мысли, Крутилин мерно шагал привычной дорогой. Перед прохождением важного поезда требовалось еще раз проверить путь.

Это был худой жилистый человек в старой фуражке путейца, в длиннополом дождевике поверх форменного бушлата, в видавших виды, но еще крепких сапогах. Через плечо на длинной лямке у него висела холщовая сумка с бутылкой молока, куском сала, краюхой хлеба. В кармане штанов курево, спички и на случай дождя самодельная зажигалка. Обходчик нес молоток на длинной ручке, пристроив его на правое плечо, как солдат ружье в походе. При себе мастер также имел гаечный ключ. На ремне у него висели сигнальные флаги — зеленый и красный. В особом пенале — комплект петард, которые в случае опасности надлежало класть на шпалы, чтобы, взрываясь, они предупредили локомотивную бригаду об опасности.

В этот предутренний час на землю опустился плотный туман. Даже имея в руках фонарь, разобрать очертания предметов можно было не далее чем за десять шагов. Впрочем, в пределах своего околотка Игнат до трещинки знал каждую шпалу, каждый пикетный столбик, отмеряющий сотню метров железнодорожного пути. Он мог бы с завязанными глазами пройти этот путь туда и обратно, на ощупь проверяя исправность вверенного его заботам казенного имущества. В некотором смысле это была его страховка на случай потери здоровья. Одного знакомого Крутилина, тоже обходчика, работавшего на другой дистанции, уволили со службы в связи с потерей зрения. В одночасье на старости лет тот лишился всего — жалованья, крыши над головой, куска земли. Несчастный подавал руководству дороги ходатайство о выделении ему хотя бы единовременного пособия в размере шестидесяти рублей. Однако из правления дороги пришел отказ: «Никакого закона о назначении пенсий и пособий в подобных случаях не существует». Зная о столь печальной судьбе коллеги, Крутилин решил, что если когда-нибудь ослепнет, попытается как можно дольше скрывать это от начальства. А уж поймать его на плохой работе никому не удастся. Еще никто и ни разу не упрекнул Игната в ненадлежащем исполнении своих служебных обязанностей…

* * *

Время от времени тишину окружающего леса нарушал звонкий металлический стук. Походка у старого обходчика неторопливая, взгляд внимательный, все движения обстоятельные, выверенные. Пройдет немного, остановится, увидев ослабший костыль, которым рельс прибит к шпале, — подобьет несколькими точными ударами молотка. Заметит немного разболтавшийся стык — затянет гайку, насыпь подравняет, водяные трубы осмотрит. Малейшая изменившаяся кривизна рельсов, подозрительная неровность — и обходчик, знающий на своем участке каждую шпалу, каждую потаенную особенность полотна, немедленно опустится на корточки, чтобы досконально изучить подозрительное место.

Точно так же в идеальном порядке Игнат содержал свое домашнее хозяйство: маленький огородик с полдесятиной пахотной земли, лепящийся к самому железнодорожному полотну, и корову. Дрова, керосин и прочие необходимые припасы ему дважды в месяц бесплатно доставляли со станции на маневровом паровозике, именуемом всеми «бычком». Одним словом, если исправно исполняешь свое привычное дело, то работа обходчика имела массу достоинств. Правда, по молодости бывало, что порой и заскучаешь в такой глуши. Но с годами Игнат прикипел душой к этой жизни и иной уже не желал.

Он давно перестал бояться таких ночных прогулок в одиночку. Хотя за его долгий век всякое бывало. Однажды зимой на обходчика напала стая оголодавших волков, посчитав одинокого человека легкой добычей. Вначале за деревьями в темноте ему померещилось какое-то передвижение. А потом Игнат увидел горящие в темноте глаза и понял, что к нему подбираются серые хищники. Таких ужасных волков обходчик никогда не видел — ни до, ни после того случая — исхудавшие, и оттого особенно злые, как порождения Ада, шерсть на загривках дыбом, круглые ненавидящие глазища, оскаленные пасти, из которых течет слюна. И самое страшное — двухдюймовые кривые клыки, щелкающие в неистовой злобе. Когда мужик понял, что лесная стая согласованно отрезает ему пути для бегства, у него под шапкой зашевелились волосы. А волки молча начали сжимать вокруг своей жертвы кольцо.

К счастью, случилось это недалеко от дома. Каким-то чудом ему удалось отбиться своим нехитрым инструментом и добежать до хаты. Но ох и сильно ж ему тогда досталось! Одежда на нем была изорвана в клочья. В нескольких местах длинные клыки добрались до тела и причинили ему страшные рваные раны. Пока Игнат лечился, его заменяла жена. Несколько раз в день, надев мужнин овчинный тулуп и взяв сумку с инструментами, она отправлялась той самой дорожкой, на которой волки подкараулили мужа. Уж такова служба обходчика, что в любую погоду и время суток, невзирая на поджидающие тебя опасности, ты обязан выйти на маршрут.

Жизнь железнодорожного сторожа течет совсем не так, как у большинства обычных людей. Ударил мороз — все по домам, а тебе долг велит выходить на рельсы. Дождь, гроза, ураган, — добрый хозяин пса на улицу не выгонит, а дорожный мастер закутается потеплее или накинет плащ и в путь — проверить, не лопнула ли рельса от страшного мороза, проходит ли вода в трубы и кюветы по руслам водостоков, не размыло ли где-нибудь песчаное полотно. То же самое в жару, когда все стремятся укрыться в теньке, а обгоревший на солнце смотритель непременно накануне прохода поезда убедится, что из-за расширения раскаленного металла рельсы не сдвинулись со своих мест. Как солдат, верный своему долгу, обходчик никогда не покинет доверенного ему поста и предпочтет умереть, но не допустить крушения.

* * *

Прошел обходчик свою часть пути. Вот и пограничный столбик. За ним начинается следующий участок, которым ведает проштрафившийся нынче Василь Мигулько. Здесь они всегда встречаются. Присядут обычно на рельсу, покурят, перебросятся парой скупых фраз, ибо за долгие годы все меж ними по многу раз переговорено. И разойдутся, чтобы снова сойтись через несколько часов. Однако на этот раз Мигулько на месте не оказалось. Это удивило Игната. Привык он, что выходят они в обход примерно в одно и то же время, прекрасно зная манеру друг друга. «Наверное, не хочет никого сегодня видеть из-за этой неприятности с вагонами, — понял приятеля Крутилин. — Что ж, неудивительно. После такой конфузии любой людей начнет сторониться. Не слишком приятно, когда тебя за выжившего из ума брехуна считают».

И все-таки Игнату было неприятно, что давно ставший ему близким другом сосед, вместо того чтобы по-родственному излить душу, чурается его.

* * *

Вздохнув и тихо беззлобно выругавшись себе под нос, Крутилин присел на рельсу и достал кисет с махоркой. Прошло минуты три. Внезапно Игнат ощутил под собой дрожание рельса. Это было странно: следующий поезд должен был появиться здесь только через два часа. Обходчик прислушался. Вскоре он отчетливо разобрал далекое металлическое постукивание колес на рельсовых стыках. Не было сомнения — что-то тяжелое катится сюда по рельсам, покуда скрытое пеленой тумана. Однако привычных опытному уху шумов, производимых паровозом, слышно не было. Только необъяснимое жужжание примешивалось к перестуку металлических катков и лязгу межвагонных сцепок. Сердце обходчика забилось чаще от охватившего его волнения.

Крутилин машинально взглянул на находящееся в пределах видимости крылышко уклоноуказателя. Оно показывало, что неизвестные вагоны уверенно вползали на довольно крутой и затяжной подъем. Впрочем, обходчик и без всяких указателей это прекрасно знал. Но как такое возможно?! В этом направлении паровоз иной раз тянул состав из последних сил, а помощнику машиниста частенько приходилось бежать впереди локомотива и сыпать на рельсы песок балласта или битое стекло для лучшего сцепления колес. А тут почти в полной тишине нечто тяжелое само без помощи машины взбиралось в горку.

— Чертовщина какая-то!

Игнату вспомнились слова соседа про загадочные вагоны-призраки, неизвестно откуда появляющиеся на полотне. Он вскочил на ноги. Мурашки побежали у него по спине.

Надо было что-то делать, а Игнат стоял как вкопанный и смотрел в сторону уходящих под наклоном вниз рельсов. А оттуда — из невидимой глубины доносился быстро нарастающий шум приближающейся беды.

Поднявшийся ветер начал разгонять туман. И тут они выплыли из редеющего серого облака — один за другим два насыпных вагона и груженная лесом платформа. Были они поменьше обычных вагонов, но вместе представляли собой серьезный монолит, грозящий большой бедой. Вагоны бойко катились в горку, наталкиваясь один на другой, бряцая цепями стяжек и полязгивая буферами. Нагруженные колеса вдавливали шпалы в песок. И по-прежнему никакого шипения и тяжелого дыхания паровоза. Только этот необъяснимый приглушенный гул, который напоминал рычание изготовившегося к прыжку зверя. Этого просто не могло быть!

* * *

Игнат словно прирос ногами к шпалам, не мог сдвинуться с места. Как завороженный глядел он на приближающуюся темную махину и не мог поверить в реальность происходящего. Все это казалось ему страшным сном. А вагоны приближались все ближе. В свете фонаря их уже можно было разглядеть — темные, закопченные, покрытые рыжей ржавчиной. Сейчас его повалит и мгновенно перережет десятками тяжелых вращающихся катков.

И тут обходчику показалось, что он слышит приглушенные голоса. Они вывели его из оцепенения. Если поблизости люди, то происходящее не порождение дьявола. У Крутилина словно ураган пронесся в голове. «Надо срочно предупредить начальство!» Он бросился бежать, размахивая красным фонарем. Но из-за деревьев уже появились темные фигуры в накинутых на головы, остроконечных капюшонах. Они легко догнали старика, сбили с ног и поволокли его в лес…

* * *

Каждому машинисту знакомо это противнейшее состояние, когда среди ночи в комнату отдыха входит дежурный и бесцеремонно объявляет: «Пора вставать!» Особенно мерзко, если начальство что-то переигрывает в расписании и у тебя отбирают твои законные часы сна. В эти минуты ты ненавидишь свою работу, проклинаешь тот день, когда впервые поднялся в паровозную будку. Каждая частичка твоего тела протестует против такой несправедливости. Тоска сжимает грудь, сон не отступает, а, напротив, приобретает в твоих глазах особенную ценность. И лишь усилием воли ты заставляешь себя подняться с лежанки, берешь в руки «шарманку» — жестяной крашеный сундучок с нехитрыми пожитками и идешь к машине. На улице тебя встречает пробирающий до костей холод. Шагнув за дверь, словно проваливаешься в прорубь…

Странное чувство испытывал сегодня паровозный машинист Николай Бирюков. И дело было не только в недосыпе и внезапной надобности ехать в этот ранний час. Необъяснимая тревога, защемив сердце, кричала в уши: «Не надо сегодня ехать! Откажись под любым предлогом, откажись!» «Может, действительно отказаться, — размышлял машинист. — Но кто вместо меня поедет? Григорьев. Или Окунев. А как же мальчишка мой? Нет, отдавать его чужому дяде не след. Еще не опытный, с другим механиком тяжело ему придется».

* * *

На фоне черной громадины паровоза уже суетится молодой помощник в засаленной одежде. В одной руке паренек держал факел, в другой — масленку. Юноша весело перебегал от одной буксы к другой — заливал в них масло. Парень раньше своего машиниста узнал о предстоящем рейсе и старался подготовить паровоз к его приходу. Расторопный малый уже слазил на тендер, набросал с него угля поближе к топке, чтобы хватило на долгую поездку.

Намахавшись за предыдущий день лопатой и почти не спав, помощник тем не менее имел вид бодрый. Он насвистывал какой-то заводной мотивчик и даже как будто пританцовывал на ходу. «И откуда только силы берутся?» — удивился машинист. Кочегарам во время стоянки отдых был не положен. Жизнь подмастерья была во много раз тяжелее машинистской. Они должны были постоянно находиться при паровозе в ожидании своего механика и греть машину на случай срочного выезда.

* * *

Завидев мастера, кочегар весело подбежал к Бирюкову, вытирая пучком пакли руки. На закопченном, как у негра, блестящем лице паренька разительно выделялись белки глаз и оскаленные в улыбке, белые зубы:

— Наш крейсер готов, мастер! Через двадцать минут приказано отчаливать.

Однако машинист Николай Бирюков не зря носил прозвище «Бирюк». Первым делом он дал помощнику подзатыльник:

— Сколько раз говорил тебе, Гришаня, — не свисти!

— Так ведь мы же при деньгах, Николай Данилович. Только вчерась жалованье получили, — оправдывался запамятовший уроки учителя помощник. — И всегда свое заработаем.

Мастер в очередной раз напомнил ученику, что дело тут не в примете. Просто любой свист можно принять за неисправность. Свистеть могут подшипники или греющаяся втулка — да что угодно. Поэтому подходя к машине, опытный паровозник слушает ее, как дирижер свой оркестр, чтобы вовремя обнаружить поломку.

— Машину уважать и любить надо. Паровоз тебе не касса, а кормилец и верный друг. Содержи его в чистоте, заботься о нем, и он тебе тоже ответит добром.

Бирюков с недовольным видом обошел локомотив, однако не нашел к чему еще придраться. Паровоз прогрет и действительно готов в дорогу.

Машинист поднялся по высокой подножке в тесную кабину, вынул из кармана белый платок и прошелся им по всем ручкам и вентилям, совсем как адмирал, инспектирующий военный корабль. Платок остался чист. Сменяя гнев на милость, Бирюков уже без прежней сердитости буркнул помощнику:

— Ладно, поехали воду набирать. И будем подцеплять состав.

Через десять минут заправленный водой паровоз со скрежетом и звоном ударил своими буферами в первый вагон предназначенного ему в этот рейс состава. Тут же появились сцепщики, которые начали стягивать локомотив с вагоном специальной винтовой упряжью — стяжками и крюками. Пока они работали, появился какой-то мужик. Он был очень взволнован. Прибежавший рабочий стал орать, что на соседнем товарнике какому-то Коле буферами раздавило грудь.

Бирюкова скребануло по сердцу, когда он услышал, что покалеченного и умирающего сцепщика зовут так же, как и его. Примета — хуже некуда. Однако думать об этом времени не было. Старшина сцепщиков махнул машинисту рукой, мол, все готово, можно трогать. Паровоз медленно сдвинулся с места, дрогнули крюки стяжек, и вагоны, скрипя, один за другим потянулись за ним. Начиналась обычная ежедневная работа.

* * *

В кабине тепло и уютно. Постепенно Бирюков забыл про свои недавние мрачные предчувствия. Машина шла ходко, быстро разогнавшись до шестидесяти верст в час. Весельчак помощник запел озорные частушки, и Николай Данилович впервые с утра сдержанно улыбнулся. Гришаня это заметил и поделился заветной мечтой об обновке:

— Вот вернемся домой, дядя Коля, сразу куплю себе блестящие сапоги со скрипом и чтоб с калошами, поддевку, картуз с лаковым козырьком, гармонику.

Машинист бросил на юнца снисходительный взгляд из-под мохнатых бровей.

— Никак невесту решил подыскать, добрый молодец?

— А почему бы и не жениться, дядь Коль? Я ведь теперь при машине состою, регулярное жалованье имею, — обстоятельно ответил кочегар.

— Ну тогда держи от меня в честь твоей будущей помолвки.

Машинист достал из кармана и протянул помощнику часы на цепочке.

— Наша работа, Гришаня, точность любит.

— Знаю, дядь Коль, знаю, — с сияющим лицом лепетал помощник, восторженно разглядывая подарок. От счастья у него даже глаза стали мокрыми.

* * *

Ровной дорожкой стелится путь через необозримые просторы полей и перелески. Мелькают мимо телеграфные столбы. На каждом пикете и переезде стоит возле будки или шлагбаума сторож с белым фонарем или зеленым флагом в руке.

Высунувшись по грудь из окошка, машинист успевает кивнуть знакомым обходчикам и орлиным взором вглядывается в путь впереди. Издали видны ему семафорные крылышки, стрелочные фонари. За спиной у него особый поезд. «Зеленая улица» ему по всему перегону. А потому весело стучите, колеса! Старательно шурует тяжелой железной лопатой помощник. Сильное пламя бушует в топке. Промелькнули мимо огни небольшой станции.

— Полегче! — бросает напарнику машинист, — скоро начнется спуск.

Молодой помощник, работающий пока еще по принципу «греби больше, кидай дальше» растерянно смотрит на мастера.

— Могила! — мрачно вырывается у машиниста. Он выхватывает лопату из рук неопытного кочегара и показывает, как надо «шуровать». Ловко летит с лопаты уголь. Пламя из красного — верный признак неполного сгорания — становится белым, а потом успокаивается за вовремя прикрытой дверцей топки. Грозно сияет в печи раскаленный перламутр. Стрелка манометра ползет вниз. Паровоз легко и быстро бежит с горки. От такой науки помощник аж рот открыл и уважительно скребет пятерней затылок.

— Закрой поддувало-то[2], — пряча добродушную улыбку в усы, велит машинист. И вдруг, мгновенно переменившись, хватается за ручку регулятора пара. Дико кричит: — Тормози!

Еще не понимая, в чем дело, парень тем не менее бросается к нужному вентилю и начинает изо всех сил заворачивать его. Между тем машинист уже дал контрпар[3] и начал подавать тревожные гудки, чтобы сопровождающие поезд кондуктора задействовали вагонные тормоза и успели спастись.

— Прыгай! — повернув искаженное сильным волнением лицо к напарнику, приказывает ему Бирюков. Мальчишка выглядывает в открытую дверь и видит грузовые вагоны на изгибе дороги. Скрытые деревьями, они появились внезапно. Поезд уже не остановить. Гриша смотрит на сжавшегося в комок на своем месте дядю Колю, который хоть и был с ним всегда строг, но заменил сироте отца. Сгорбленный, угрюмый, с побелевшими щеками, впившийся взглядом в приближающуюся опасность, он показался мальчишке самым смелым, благородным и дорогим ему человеком на свете.

— Я один не стану прыгать, — заявляет кочегар.

— Пошел вон, щенок! — орет на него машинист, страшно округлив глаза. Перепуганный мальчишка сразу шагает в пустоту. Он падает на откос, который оказался очень крутым. Скатываясь по нему, парень ударяется обо что-то головой…

Очнулся он на куске брезента. Его куда-то несли. Ясно послышался голос:

— Куда прешь, дурень! Не видишь, что ли? Здесь штабной вагон!

Второй, помягче, ему объяснил:

— Машинист это, вашбродие. Совсем зеленый. А от второго одну обугленную пряжку с ремня нашли. Паровоз-то взорвался.

Первый голос сразу изменился, стал теплее, но громче и властнее:

— Освободите купе, и доктора — срочно!

Когда Гришу осторожно поднимали в вагон, он закричал от страшной боли и осознания непоправимой беды, которая в одну минуту исковеркала всю жизнь ему и многим другим людям.

* * *

Для расследования катастрофы из столицы была срочно отправлена правительственная комиссия. Помимо чиновников МПС и лично приехавшего отчитаться директора дороги, в нее вошли также представители Министерства внутренних дел, прокуратуры, военного ведомства. Естественно, что к месту крушения важные господа из Петербурга отправились не на дрезине, а прямо на своем поезде, состоящем из двух зеркальных министерских вагонов, одного багажного и мощного курьерского паровоза.

Высокопоставленный офицер тайной полиции Арнольд Михайлович Эристов тоже был включен в состав комиссии. Правда, в интересах дела на нем был мундир железнодорожного ведомства. В одном купе с ним ехали главный инспектор железных дорог инженер барон Шериваль и его помощник, технический инспектор движения императорских поездов инженер барон Таубе. Оба они буквально лебезили перед еще одним пассажиром — чиновником для особых поручений Министерства юстиции — высоким щуплым господином с длинным желтым лицом, тонкими бледными губами и зло прищуренными глазками. Он очень красиво бросал себе в правый глаз стеклышко монокля, когда начинал вещать о чем-то очень важном. Именно ему император велел во всем разобраться и доложить. С собою высокий прокурорский начальник вез двух молодых шустрых канцеляристов. Один был рыжей масти, другой темный остроносый, очень живой. Они напоминали пару отлично натасканных охотничьих псов при своем хозяине.

На ближайшей к месту крушения станции в поезд подсел ее начальник — довольно молодой мужчина, но уже с седыми висками. Чтобы не терять даром времени, плотно пообедавший и успевший заскучать в пути желтолицый прокурор решил немедленно открыть следствие. Всю дорогу до места катастрофы он допрашивал начальника станции. Причем делал это таким инспекторским недоброжелательным тоном, что происходящее больше походило на запугивание. Комиссия еще не прибыла на место крушения, а прокурорский начальник уже делал выводы!

— Вы, любезный, зря полагали, что вам все сойдет с рук. Вам надобно было жандармов звать при первом же сомнении, а вы все покрыть решили. Пренебрегли-с своим долгом — самым преступным образом. Да-с!

Стеклышко монокля на лице высокого прокурорского начальника хищно блеснуло. Он явно получал садистское удовольствие, развлекая себя истязаниями безропотной жертвы.

— Неприятностей хотели избежать, не так ли-с? Зато теперь, смею вас уверить, вы их будете иметь под разными соусами. Вы, сударь, нынче под суд пойдете.

Начальник станции даже не пытался защищаться. Он был крайне подавлен и испуган. В его полных тоски, потухших глазах стояли слезы. На своего мучителя провинившийся чиновник смотрел застывшим, затравленным взглядом подраненной птицы, к которой приближается в своих высоких, страшных, болотных сапогах охотник.

* * *

Похоже, «в верхах» уже определили главных обвиняемых. Организаторов диверсии еще только предстояло установить и поймать — дело это хлопотное и могло занять не один месяц. А пока государю и чудом избежавшему гибели его брату — Великому князю — надо было срочно предъявить окровавленные тушки разгильдяев-чиновников, проглядевших угрозу.

Произошло же вот что: по расписанию первым на перегон должен был выйти экстренный пассажирский поезд с Великим князем. Видимо, террористам откуда-то стало об этом известно. И они привели в действие свой дьявольский план. Однако в последний момент один из двух паровозов великокняжеского поезда сломался. Поэтому начальство решило пустить вперед багажный состав, который перевозил имущество знатного путешественника и его многочисленной свиты. Это и спасло жизнь высокому пассажиру и его приближенным.

Эристову уже были известны многие детали случившегося. И они указывали на то, что виноватых в трагедии следовало искать не только непосредственно на месте происшествия, но и в высоких столичных кабинетах. Расследование катастрофы обещало вскрыть множество фактов нарушения требований безопасности, причем от низового до самого высокого уровня власти.

Впрочем, людям посвященным давно было известно, с какой сумасшедшей скоростью летают монаршие поезда по ветхим изношенным путям; и как по причине ужасающей коррупции неважнецки обстоит дело с безопасностью на железных дорогах, даже когда дело касается первых лиц империи. Да вот только не нужна была правда высокому начальству. Истина только помешала бы всем, ибо безумные деньги оседали не только в карманах собственников дорог, но и покровительствующих им чиновников. Пайщиками крупных железнодорожных обществ были министры и те же самые великие князья, что рисковали в поездках головой. И всех по большому счету устраивало такое положение дел. Правда, лишь до тех пор, пока речь не шла об их собственных жизнях. И так как пострадать мог брат самого государя, то расследование надлежало провести со всей строгостью, примерно наказать виновных и отрапортовать наверх о наведении порядка.

Поэтому высокое начальство уже назначило пешек на роли «стрелочников», которые, как известно, за все всегда в ответе. Эристов это понял по тому, как находящиеся в купе железнодорожные инспекторы дружно набросились на начальника здешней станции. Им даже не требовалось приказывать «ату его!». Лизоблюдство и подхалимаж на Руси всегда были в чести. И чтобы угодить важному прокурору и отвести от себя грозу, чинуши без малейших душевных колебаний с радостью топили коллегу.

Чтобы не присутствовать при столь позорном действе, жандарм вышел из купе. Слава богу, его дело было не вскрывать коррупционные язвы, а ловить террористов. Иначе ему пришлось бы замахнуться на персон высшего ранга. А это было гиблое дело. Для подобных битв с ветряными мельницами у пятидесятилетнего ветерана службы уже не было сил и смелости. Хотя физически он еще был крепок: в борьбе, беге, стрельбе запросто мог бы дать фору двадцатипятилетним коллегам. Но постоянные интриги, бездарность большинства начальников, твердолобый бюрократизм страшно утомили его душу. Особый летучий отряд Охранного отделения, хоть и был на особом счету у высшего руководства, постоянно становился объектом для завистливых нападок со стороны коллег. Любой бы на его месте устал вести бесконечную войну на два фронта — против врагов империи и одновременно постоянно отбивать атаки со стороны своих же. Поэтому через несколько месяцев Эристов планировал подать прошение об отставке.

Преемника Арнольд Михайлович себе подготовил давно. Эристов рассчитывал передать созданное им подразделение под команду своему лучшему ученику — капитану Вильмонту. Но для этого сперва требовалось выхлопотать ему подполковничий чин. Хотя при своих-то выдающихся способностях Вильмонт давно бы мог и без всякой протекции сделать головокружительную карьеру. Но высшее начальство считало его своевольным и упрямым. Именно поэтому, имея три боевые награды, он все еще оставался капитаном. И это за 12 лет службы! Более того, однажды его даже разжаловали обратно в поручики, и строптивому офицеру пришлось снова выслуживать капитанский чин.

Ну да ничего. Одновременно с рапортом об отставке Арнольд Михайлович намеревался подать новое представление на своего любимца. Вряд ли ему откажут в последней просьбе. Ну а для верности неплохо было бы на пару с учеником провести какую-нибудь эффектную операцию. Да только провести расследование следовало так, чтобы обещающее большой успех дело не успели перехватить завистливые к чужим успехам коллеги из других отделов охранки. Для самого Эристова это могло бы стать достойным завершением славной карьеры, а для его преемника на посту командира — прекрасным началом.

* * *

Полчаса спустя члены комиссии прибыли на место катастрофы. Им открылась ужасающая картина: вся зона отчуждения с обеих сторон полотна шириной примерно в 20 саженей[4] была на большом расстоянии завалена обломками вагонов. Поезд буквально разнесло вдребезги. При крушении деревянные вагоны наскакивали один на другой, и от столкновения разлетались в щепки. От паровоза же вообще практически ничего не осталось, лишь глубокая обугленная воронка и несколько искореженных кусков металла. Все подъезды к этому месту были заставлены специальными поездами, подводами, всевозможными фургонами, на которых сюда прибыли и продолжали прибывать солдатские команды, ремонтники из ближайшего депо, землекопы, санитарные отряды.

Десятки пожарных и рабочих, напоминающих со стороны муравьев, копошились на еще дымящихся обломках. Здесь же металось разное начальство, начиная от прокурора уездного суда и разных инженер-генералов до полицейских становых приставов.

Чуть в стороне под насыпью был устроен полевой морг. Сюда сносили обнаруживаемые в завалах человеческие останки. Сохранившихся в относительной целости трупов было всего три. Гораздо больше находили окровавленных фрагментов тел. Всего погибшими и пропавшими без вести, считая машиниста, числилось 23 человека: солдат охраны, кондукторов, конюхов, состоявших при лошадях великокняжеских экипажей. Но жертв могло быть как минимум в десять раз больше, не случись поломка на основном пассажирском поезде.

* * *

Единственного выжившего помощника машиниста допросить пока было нельзя, ибо он находился в бессознательном состоянии. Поэтому Эристов занялся осмотром обломков. Ему взялся помогать десятник какой-то рабочей команды. Эристов пообещал ему рубль за услугу. Мужик работал здесь уже полдня и мог обстоятельно все рассказать и показать. С его помощью Эристов гораздо лучше и быстрее вошел в курс дела, чем если бы ему пришлось просить о содействии кого-то из руководства. К тому же, обращаясь к ответственным господам, пришлось бы рисковать своим инкогнито, а этого контрразведчику не хотелось.

* * *

Вскоре его внимание привлекло нечто необычное. Совершенно случайно среди деревьев Арнольд Михайлович заметил странный какой-то агрегат. И направился к нему. В лесу пахло сыростью, под ногами хлюпала вода. В этом году снег сошел рано. Гул голосов тысяч работающих поблизости людей постепенно становился глуше. Стоило отойти совсем недалеко от страшного места, и о разыгравшейся трагедии уже почти ничего не напоминало. Странно было слышать в таком ужасном месте доносящиеся откуда-то сверху, беззаботные трели жаворонка. Справа несколько раз крякнула утка. Видимо, в той стороне начиналось болото.

А вот и странный аппарат. Он застрял почти в вертикальном положении между двух крепких сосенок, произведя на своем пути нешуточный бурелом. По какой-то случайности загадочная машина почти не пострадала при крушении и была отброшена от дороги в лес. О высвободившейся при крушении поезда огромной энергии можно было судить по тому, как далеко зашвырнуло тяжелую тележку. А ведь в ней было не менее 50 пудов[5]…

Увлекшись осмотром невиданной доселе машины, жандармский офицер не услышал шороха шагов. Внезапно рядом раздалось деликатное покашливание и следом удивительно задорный молодой голос:

— Поздравляю с интересной находкой, коллега. Похожую мотодрезину я видел два года назад на выставке в Париже.

Сидящий на корточках Эристов поднял глаза и увидел над собой молодого человека с аккуратно подстриженными полубачками на висках. На нем была укороченная форменная шинель инженера-путейца, на голове вместо фуражки каракулевая шапочка пирожком. Умное, приветливое лицо инженера показалось Эристову симпатичным. Не обращая внимания на то, что его легкие туфли ушли в появившуюся на месте просевшего мха лужу, он тоже увлеченно разглядывал находку. Под мышкой юноша держал дешевый брезентовый портфель, из которого выглядывал геодезический инструмент. Судя по внешнему виду, он принадлежал к той породе в высшей степени порядочных инженеров, что, совершив ошибку при проектировании дороги, предпочтут застрелиться, но не жить с позором. Почему-то Эристов был просто уверен, что стоящий пред ним молодой человек именно таков.

* * *

Слегка поклонившись и приподняв шапочку, железнодорожник представился. Он был уверен, что разговаривает с коллегой, ведь на высокопоставленном офицере тайной полиции тоже была форма чиновника Министерства путей сообщения. Неожиданное появление эксперта чрезвычайно обрадовало Арнольда Михайловича. В очередной раз Эристов убеждался, как облегчает жизнь правильно подобранная легенда-прикрытие. Будь на нем сейчас голубая жандармская шинель и нужных свидетелей к нему пришлось бы силой подтаскивать. А так, вот они сами подходят и разговаривают без обычного в общении с полицейскими напряжения.

— Это тягач, или, как у нас его называют, «автотягун», — в ответ на вопросы Эристова пояснял железнодорожник. — Однако в иностранных описаниях чаще встречается название, которое можно перевести, как «автосамокат» или «железнодорожный трактор». Сделан он, судя по грубой выточке некоторых деталей, кустарно, но в хороших железнодорожных мастерских — по образцу изделия знаменитой британской фирмы. Однако сам двигатель здесь «родной». Посмотрите вот сюда, здесь имеется фирменный знак и надпись по-английски.

— А могла эта штука втащить пару-тройку вагонов по этому склону? — кивнув в сторону железнодорожного полотна, задал более всего интересующий его сейчас вопрос Эристов.

— Для нее это совершеннейшая пустяковина! Она может втащить сюда блиндированный поезд, на который навешено две тысячи пудов брони!

Молодой инженер рассказывал очень обстоятельно, стараясь не упустить ни малейшей детали. По его словам, эта относительно небольшая тележка должна была обладать колоссальной мощностью и могла втащить на самую крутую горку дюжину тяжелогруженых вагонов. Тягач был снабжен сильными тормозами и мог при необходимости уверенно удерживать тяжелый поезд на крутом подъеме или обеспечивать ему плавный спуск с горки.

По словам знатока, в движение тягач приводился компактным паровым двигателем большой мощности. Однако англичане создавали эту машину в первую очередь для своей армии, то есть для разведки, охраны и ремонта поврежденного неприятелем пути, рекогносцировки местности, сопровождения бронепоездов. Для выполнения подобных миссий дрезина была оборудована «электромоторами подкрадывания». Электрическая энергия для них вырабатывалась хитроумной динамо-машиной. Эта самая ценная и капризная часть двигателя была упрятана под пол и была защищена от попадания на нее отработанного масла, грязи и пыли специальным металлическим кожухом. Для более мягкого хода тягач был снабжен пружинными рессорами.

Сняв с плеча флягу на длинном ремешке, инженер предложил Эристову холодного чаю. У контрразведчика действительно пересохло в горле от волнения. Так с ним бывало, когда он нападал на след. Некоторые важные детали разыгравшейся здесь сутки назад драмы постепенно прояснялись. Принимая во внимание сказанное молодым инженером, стало понятно, что хитроумный тягач сделали где-то в другом месте. Далее его, видимо, по железной дороге в разобранном виде доставили на ближайшую станцию. Но откуда у террористов взялись вагоны? И главное, как они оказались на путях, если все местное железнодорожное начальство божится, что у них не пропало ни одной единицы подвижного состава? Вот это и следовало выяснить.

Без особой надежды на удачу, Эристов задал эти вопросы собеседнику и неожиданно получил еще больше заинтриговавший его ответ:

— Здесь поблизости есть заброшенная ветка узкоколейки. Лет семь назад купчина один тут всерьез пытался развернуться: торфодобычу наладил, лесопилку в лесу поставил, небольшой кирпичный заводик, благо дешевое топливо под боком. Под это предприятие набрал купец кредитов. Да надули его вскоре крупно. Собственные же компаньоны ободрали. Прогорело дело. Обанкротившись, купец тот вроде спился. А узкоколейку сразу же забросили. Кредиторы быстро распродали то, до чего у них руки дошли, после чего потеряли всякий интерес к предприятию, которое еще требовало вложения немалых капиталов. Акционеров тоже интересовала сиюминутная прибыль. Им спасать дело оказалось недосуг. Теперь узкоколейки этой и на картах-то нет. Я сам на эту дорогу-призрак случайно наткнулся в прошлом году на охоте. Видел даже сохранившийся переводной механизм стрелки между узкоколейкой и основной дорогой. Отсюда верст семь будет. А впрочем…

Инженер полез в свой портфель. Долго в нем рылся, что-то бормоча себе под нос. Наконец, с радостным возгласом: «Вот она, голубушка!» — извлек на свет божий старую, пожелтевшую карту.

— Сам не знаю, зачем таскаю с собой этот древний папирус. Но вот ведь пригодился же!

Железнодорожник развернул карту и указал ногтем на тонкую полоску, ответвляющуюся от жирной линии основной магистрали. Эристов чувствовал запах архива, немного могильный, затхлый. Рядом с интересующим его местом на карте остался след от раздавленной мухи. Но не было для него сейчас вещи дороже, чем этот, готовый рассыпаться в прах «пергамент», который выглядел в его глазах настоящей картой сокровищ. С разрешения инженера он хотел сделать набросок с карты. Но великодушный молодой человек, видя его заинтересованность, отдал ему ее:

— Зачем она мне? А вам, вижу, для какого-то дела требуется.

* * *

Соваться одному в такую глушь было, конечно, довольно рискованно. Однако собирать «экспедицию» времени не было. В таком деле надо отправляться в преследование, пока интересующий тебя след еще не остыл.

Хозяин подводы высадил Эристова примерно в трех верстах от указанных на карте мест. По его словам, дальше начинался проклятый лес, которые местные жители старались обходить стороной.

— И вам, барин, лучше дальше не ходить, — посоветовал мужик и уверенно сообщил: — Поганое место.

Мужичок с общипанной бороденкой не мигая смотрел на своего пассажира, и на лице его было написано удивление, непонимание и страх.

Эристов попытался выяснить, что так пугало местных жителей в этих местах. Крестьянин неохотно пояснил, что примерно с месяц или два назад грибники и охотники стали видеть ведьмины огни в районе заброшенной торфоразработки. Иногда из глубины проклятой чащи доносился странный шум, голоса. Кто-то пустил слух о пропавшем в этом лесу в начале лета приезжем охотнике, труп которого вроде бы нашли потом страшно изувеченным.

Арнольда Михайловича рассказ деревенского, конечно, не остановил. «Но ухо все же надо держать востро», — сказал он себе, рассудив, что дыма без огня не бывает…

* * *

Его окружало лесное безмолвие. Тишина была какой-то необычайно звонкой, словно на высокогорье. Иногда под ногами ломалась ветка, хрустом порождая далекое эхо. Эристов ругал себя за неосторожность. Вступая на вражескую территорию, нельзя ничем выдавать своего присутствия. Иначе есть риск превратиться из охотника в того, на кого охотятся. Внезапно краем глаза Эристов заметил справа от себя быстрое движение. Что-то мелькнуло, не задев ни одного листа, ни единой веточки. Мужчина бросился на землю, одновременно выхватывая из кармана револьвер. Он укрылся за поваленным бурей деревом и стал напряженно искать глазами двуногого лешего, который, похоже, собирался взять его на мушку.

К счастью, тревога оказалось ложной. Приглядевшись, Эристов заметил довольно крупную лесную птицу неприметной расцветки, стремительно перелетающую с дерева на дерево. Но тренировка теперь была весьма кстати на случай столкновения с настоящим противником. Поднимаясь с земли и отряхиваясь, полицейский чувствовал, как налились бодростью мышцы, обострились рефлексы.

Примерно через полверсты путник наткнулся на маленькие ржавые рельсы узкоколейки, выглядывающие из пушистого мха и временами теряющиеся в высоком кустарнике или уходящие в коричневую торфяную воду. Этой дорогой явно давно не пользовались. Пока Эристов осматривал путь, через него дважды перелетели непуганые глухари.

Некоторое время сыщик шагал по узкоколейке, которая петляла между стволов деревьев. По пути мужчине попался остов брошенного паровоза. Он был похож на закопченный самовар. Впрочем, гораздо больше этот отслуживший свой век паровозик напоминал скелет крупного зверя (размером он был с бегемота) с пустыми глазницами фар. Сквозь дыры в котле, как сквозь оголившиеся ребра, проросли березки.

Нет, не это он искал. Мужчина сошел с узкоколейки и вновь углубился в лес. Заблудиться он не боялся, так как имел карту местности. По левую его руку — невидимые отсюда — должны были тянуться болота. По правую же, верстах в пяти должна была проходить главная железнодорожная магистраль. Если верить карте, он шел теперь почти параллельно ей. А значит, рано или поздно должен был пересечь секретную дорогу, проложенную злоумышленниками к большой «чугунке». Если она, конечно, существовала. А в этом Эристов почти не сомневался.

И его расчет оказался верным. Через некоторое время сыщик вышел на просеку, по которой была проложена железнодорожная колея «нормальной» ширины. Похоже, тянули эту ветку (а точнее, «перешивали» имеющуюся узкоколейку на широкополоску) совсем недавно. На рельсах было немного ржавчины, а срезы древесных стволов еще не успели потемнеть. И работать тут должна была целая артель. А чтобы сохранить все втайне от местного населения, распускались страшные слухи. Такой метод действует безотказно и наверняка позволял организаторам диверсии не отвлекать людей от дела для охраны прилегающей территории.

Но одно дело деревенские жители, и совсем другое — железнодорожники. Их-то не так-то просто ввести в заблуждение. На перегоне пути, где случилась катастрофа, работает несколько путевых обходчиков. Скорее всего, среди них у террористов имелся сообщник.

* * *

Арнольд Михайлов всегда знал, что его враги — это очень умные, изворотливые и потому чрезвычайно опасные люди. Имея с ними дело, никогда нельзя было позволить себе опасного чувства успокоения, тем более превосходства над противником.

Обнаружив интересующую его дорогу, полицейский стал скрытно продвигаться вдоль нее, то и дело увязая сапогами в болотистой почве. По пути ему попалась ценная улика: видимо, случайно оброненный кем-то из террористов носовой платок. Затем сыщик заметил четко отпечатавшиеся на мягкой почве следы от кованых сапог. Всего следов было семь, но принадлежали они одному человеку. Носками следы были обращены к рельсам и частично перекрывали друг друга. Некоторые были глубоко вдавлены. То есть человек приседал, топтался на месте. Можно было предположить, что в этом месте кто-то из экипажа тягача производил осмотр или мелкий ремонт своей машины или вагонов. Эристов внимательно осматривал следы, когда на глаза ему вдруг попался окурок. Он находился в прекрасном с точки зрения криминалистики состоянии, то есть еще не успел полностью отсыреть и сохранил следы зубов курившего его человека. Но главное, на смятой гильзе папиросы отчетливо читался фирменный штампик ялтинской табачной фабрики Левковича. Там же неподалеку, в Ливадии, была расположена крымская резиденция монаршей семьи! И туда же, в Ливадию, направлялся брат царя Владимир Александрович Романов. «Деньги к деньгам, а улики к уликам!» — чуть не урча от удовольствия, мысленно поздравил себя сыщик.

Он двинулся дальше. Найденная тайная дорога содержала в себе много интересного: например, было видно, что строителей мало беспокоило качество: путь был кривой, валкий, со стыками рельсов чуть ли не под тупым углом. Рельсы были брошены прямо на землю без всякой насыпи и полотна. Там, где сэкономить время не получалось, рельсы покоились на шпальных жердочках, а жердочки прямо на болотном или лесном мху. Работавшие здесь люди прокладывали одноразовую дорогу для одного-единственного рейса. И делали они это в большой спешке.

* * *

Впереди, в просветах между деревьями показались какие-то строения. Контрразведчик вынул револьвер, взвел курок и стал ступать особенно осторожно. Не выходя сразу на открытое пространство, он некоторое время наблюдал. Но ничто не нарушало мертвенного оцепенения заброшенного лесного поселка. Жизнь в нем остановилась с тех пор, как хозяина здешних промыслов посадили в долговую яму. «Тихо, как на кладбище», — подумал Эристов, глядя на картину полного запустения: окна небольшого вокзальчика были заколочены или зияли темными провалами; улицы между черными избами заросли травой и чертополохом. Постепенно окружающий лес поглощал оставленный своими обитателями городок. Так исчезали в джунглях великие столицы древности. Мрачным монументом, символизирующим бренность честолюбивых планов и надежд, возвышалась над поселком-призраком труба брошенного кирпичного заводика.

Впрочем, вскоре Эристов наткнулся на следы, свидетельствующие о том, что совсем недавно здесь все-таки жили люди. В длинном дощатом бараке он нашел жилую комнату с импровизированными лежанками, сооруженными из еловых лап и прочего подручного материала, самодельным столом и стульями. Имелась здесь кухня, которая одновременно служила временным обитателям городка и столовой. На улице возле барака была выкопана яма для отбросов, к которой тянулись многочисленные цепочки звериных следов.

Возле депо на веером расходящихся путях стояли несколько стареньких вагонов, среди которых были даже пассажирские, правда, весьма древнего вида: клепаные тележки, облезлые бока, выбитые стекла. Еще три вагона лежали опрокинутые набок. У них отсутствовали колесные тележки. И снова у Эристова возникло ощущение заброшенного кладбища. В полной тишине из одного разбитого окна в другое перелетали бабочки. Недалеко от себя мужчина заметил выскочившего из леса зайца. Похоже, лесная живность была привычна к следам погибшей цивилизации. В кабине маленького, поседевшего от старости паровоза свили гнезда птицы, а на нагретом солнцем остром, как у крейсера, носу снегоочистителя грелась крохотная ящерка.

* * *

Еще больше интересного жандарма ожидало около и в самих мастерских. Именно здесь террористы меняли тележки с узкоколейных на ширококолейные. Возле мастерских штабелями лежали рельсы. Позднее Эристов выяснит, что достать их было несложно. Вдоль всей магистрали основного пути на случай срочного устранения неисправности через каждую версту лежали на специальных стеллажах запасные рельсы и пахучие шпалы, пропитанные от гниения креозотом. Их можно было украсть или купить у небольшого железнодорожного начальства. Все равно периодически все это имущество списывалось и заменялось на новое.

Во внутреннем дворе мастерских на рельсах стояли два вагона, оборудованных «ширококолейными» колесными тележками. Почему-то террористы их не использовали. Возможно, приготовили про запас, на всякий случай.

Проходя через мастерские, Эристов вдруг увидел висящий на стене фотографический портрет Великого князя Владимира Александровича. Он был вырезан из какого-то журнала. Портрет весь был покрыт пулевыми отверстиями. Террористы тренировались в меткой стрельбе, используя изображение князя в качестве мишени!

Теперь жандарм знал точно, что враги государства ни за что не откажутся от намерения убить Великого князя. Вот и его лучший агент «Трой», работающий в самом логове заговорщиков, сообщал, что на совещании руководства партии принято решение временно отказаться от новых покушений на царя и полностью сосредоточиться на его брате. Сделано это было из тактических соображений, ибо охрана государя в последнее время настолько улучшилась, что подобраться к нему стало практически невозможно. А Великого князя, по мнению революционеров, достать было легче. Все члены семьи Романовых были давно приговорены социалистами-радикалами к смерти. И то, что они применили новый, необычный способ для покушения на избранную жертву, лишь подтверждало серьезность их намерений.

В связи с этим следовало немедленно обеспечить безопасность Его императорского высочества. Все силы Охранного отделения должны были теперь быть задействованы для этого. Как командир элитного подразделения охранки — особого «летучего отряда» Эристов, решил немедленно вызвать своих лучших агентов в Крым, куда теперь направлялся Великий князь.

Глава 1

Со стороны Финского залива наползали огромные серо-свинцовые тучи. Они закрыли уже половину неба. Временами начинал моросить мелкий дождь. Но одинокий прохожий с удовольствием вдыхал полной грудью промозглый питерский воздух. Он специально не стал брать пролетку, так как хотел прогуляться по великолепным набережным и бульварам города, который обожал с тех самых пор, как приехал сюда еще совсем мальчишкой поступать в военное училище. Потом служил в этом городе в лейб-гусарах. Да… с тех пор его жизнь изменилась кардинально. Фактически двенадцать лет назад он стал новым человеком, с другим именем и судьбой… Прежний гусарский поручик Серж Карпович официально был «расстрелян» по приговору военного суда. И в тот же день под серым питерским небом возник новоиспеченный жандармский офицер со странным для России именем Анри Вильмонт… Иногда ему самому казалось нереальной собственная история, достойная пера автора «Графа Монте-Кристо».

Это был невысокий, худощавый мужчина с волевым располагающим лицом. Хотя на нем был штатский костюм, но особенная выправка, походка, привычка держать правую руку возле самого бедра, словно придерживая на ходу саблю, позволяли безошибочно определить в нем кадрового офицера. На вид ему было немного за тридцать.

Всю первую часть дня офицер особого жандармского подразделения охранки[6] Анри Вильмонт просидел в «конторе», рисуя шаржи на двоих сослуживцев, с которыми делил маленький кабинет. Он занимался этим от скуки. После отъезда непосредственного командира их «летучего отряда» — Арнольда Эристова, жизнь в отделе словно остановилась. Дело, которое они с таким успехом начали раскручивать в начале февраля, поручили другим. А ведь именно они — «эристовцы» — выследили и взяли прибывшего из-за границы курьера, доставившего в город большую партию нелегальной литературы подрывного характера. И именно их командир — Арнольд Михайлович Эристов — сумел расколоть эмиссара действующей за границей крупной террористической организации. На протяжении многих дней этот великолепный психолог вел с арестованным курьером долгие беседы.

Эристов, как никто другой в их ведомстве, владел искусством вербовки агентов. К каждому человеку он подбирал свой ключ. Одного он мог склонить к сотрудничеству, используя такие низменные чувства собеседника, как страх, алчность, непомерное честолюбие, желание отомстить за что-то соратникам. Другого же можно было только переубедить, не прибегая к давлению. К счастью, курьер оказался не законченным преступником. Постепенно между ним и высокопоставленным жандармом установились доверительные отношения. Курьер сообщил Эристову адреса получателей запрещенной литературы. Таким образом, была раскрыта хорошо законспирированная сеть распространителей, благодаря которым газеты и прокламации с антигосударственными призывами появлялись в заводских цехах, студенческих аудиториях, в солдатских казармах и даже в модных творческих кафе Петербурга. Эта литература была не менее опасной, чем приготовленные для покушений пуды динамита, ибо, набравшись опасных мыслей, люди с неустойчивыми моральными принципами пополняли ряды подпольных организаций, становились активными боевиками и пропагандистами…

И вот когда главное было сделано и оставалось лишь провести задержания и обыски, Эристов срочно собрался ехать расследовать дело о покушении на Великого князя. Этим немедленно воспользовались падкие до чужих успехов конкуренты. Наверняка благодаря их стараниям где-то наверху было принято странное решение поручить завершение операции сотрудникам местного петербургского департамента охранки. Офицеры «летучего отряда» отнеслись к этому известию крайне болезненно. Такое случалось с ними уже не в первый раз. Казалось, что в высших сферах укрепились явные недоброжелатели чрезвычайно успешного маленького подразделения, с позволения которых у отряда регулярно и бесцеремонно крали победы. И только Арнольд Михайлович воспринял эту новость совершенно спокойно, даже с иронией (во всяком случае, внешне, ибо никто, кроме него самого, не ведал, что в это время творилось на самом деле в его душе).

— Рассматривайте это как комплимент, господа, — обратился он к подчиненным накануне своего отъезда. — Нас берегут, как гвардию на поле битвы, — чтобы бросить в бой в критический момент сражения. Сами знаете: как только в пределах империи или в странах, находящихся в сфере интересов России, случается крупная неприятность, нас первыми поднимают по тревоге. Но стоит уровню угрозы снизиться, как появляются наши товарищи по оружию, чтобы добить врага. И это правильно. Если мы станем доводить все дела до логического завершения, то неизбежно потонем в бумагах и потеряем свою мобильность и эффективность. Из «летучего отряда» мы превратимся в эскадрон бюрократов на закормленных тяжелых меринах.

Как бывший гусар, то есть офицер легкой рейдовой кавалерии, Вильмонт был отчасти согласен с шефом. Действительно, небольшое особое подразделение охранки, именуемое в официальных документах «Летучим отрядом полковника Игнатова», благодаря своей мобильности и высочайшему профессионализму его сотрудников, играло роль пожарной команды в борьбе с самыми опасными группами политических заговорщиков и активно действующими против России иностранными разведками. Их постоянно перебрасывали с места на место. Так, расследуя предыдущее крупное дело, Вильмонт почти три месяца провел в Нижнем Новгороде и еще месяц в Ярославле. А перед этим была длительная командировка на Балканы. Благодаря особой системе отбора и подготовки каждый служащий в отряде — жандармский офицер, чиновник-делопроизводитель или рядовой филер — стоил десятка своих коллег из других подразделений. Секретный отряд быстрого реагирования, хоть и базировался в столице, не был приписан к какому-то конкретному территориальному охранному отделению. Структурно входя в систему Министерства внутренних дел, по сути, отряд являлся контрразведывательным подразделением военного ведомства. В оперативном же смысле отряд напрямую подчинялся Директору Департамента полиции и министру внутренних дел, но фактическое командование им осуществлял штаб отдельного корпуса жандармов. Независимость от полиции давала жандармам особый статус.

По сути же, это была личная жандармская гвардия императора. Забота о безопасности Главы государства и членов его семьи была самой главной обязанностью подразделения. Именно поэтому, когда пришла новость об организованном покушении на брата царя, Арнольд Эристов немедленно оставил все дела и выехал на место происшествия.

* * *

Конечно, Анри Вильмонту не могло не льстить, что отряду, в котором он имеет честь служить, доверяют решать самые сложные задачи общегосударственного значения. Но с другой стороны, все-таки было немного обидно, что их постоянно самым беспардонным образом обкрадывают. Особенно в этом преуспевали свои же — питерцы, с которыми Анри часто сталкивался в коридорах и обедал за одним столом в служебном буфете, если только не находился в командировке! И вот сотрудникам питерского управления передали дело арестованного «эристовцами» курьера. А ведь задержанию революционного контрабандиста с несколькими чемоданами нелегальной литературы предшествовала поистине титаническая работа. Больше месяца Анри вечерами допоздна задерживался на службе, изучая доклады филеров и заграничных резидентов. Он прочел тысячи копий перлюстрированных писем, ища хоть малейшую зацепку. И даже уезжая домой, всегда брал с собой толстую пачку перевязанных бечевкой папок.

Вильмонт лично участвовал и в аресте курьера. Поэтому он по праву гордился тем, что и его заслуга есть в достигнутом крупном успехе. Но стоило Эристову уехать, как коллеги из петербургского охранного управления сразу дали понять, что офицеры особого отряда им не союзники.

К сожалению, с момента организации охранных отделений между центральным руководством и начальниками губернских управлений, а также между боссами «охранки» и жандармами шла непрерывная «подковерная» борьба за руководство политическим сыском. Грызня друг с другом отвлекала жандармов и сотрудников охранки от борьбы за государственные интересы. По слухам, некоторые высокие чины охранки опускались до устранения конкурентов руками подконтрольных им групп террористов.

* * *

Анри всегда поражала эта схватка честолюбий между различными департаментами и подразделениями, словно они сражались не в одном строю против общего врага, а торговали одинаковыми товарами на одной улочке. Иногда у него даже складывалось впечатление, что в родном ведомстве все враждуют со всеми: питерцы не терпели коллег-нижегородцев или варшавцев. А те в свою очередь недолюбливали столичных за непомерный снобизм.

Штатские чиновники негласно объединялись против офицеров-жандармов, которых считали надменными чужаками, получающими жалованье по военному ведомству. К тому же не носившие погон сотрудники опасались сослуживцев-жандармов. По своему статусу жандармы находились над всеми. Со времен их появления в России за «голубыми мундирами» была закреплена функция выявлять любые виды измены среди государственных служащих.

* * *

Бывшие городские полицейские считали себя «кастой отверженных». Выслужившиеся из простых полицейских — околоточных надзирателей и участковых приставов — в привилегированное сословие чиновников политического сыска, они «дружили» против всех, чтобы не так страдать от собственной ущербности рядом с офицерами-дворянами и выпускниками университетов.

В основе столь нездорового соперничества гнездилась обычная человеческая зависть к чужим успехам. Так, например, некоторые сотрудники даже столичного охранного отделения считали, что те, кто служит в особом жандармском отряде, ходят в любимчиках у высших чинов Министерства внутренних дел и регулярно получают награды от государя. Хотя уж питерцам-то грех было жаловаться на отсутствие к себе внимания со стороны высокого руководства! Ведь они сидели у высшего начальства под боком. И тем не менее…

Ну и конечно, независимость подчиненных жандармов не могла не раздражать руководство Департамента полиции.

В конечном же итоге столь запутанная межведомственная организация политического сыска в России порождала массу проблем и часто приводила к роковым провалам. Поэтому самые светлые головы давно призывали четко разграничить полномочия между различными подразделениями охранки и жандармами. Вот что писал в 1889 году журнал «Статский советник»: «Человеку, не сведущему в хитросплетениях ветвей древа отечественного политического сыска, непросто разобраться, в чем состоит различие между Охранным отделением и Отдельным корпусом жандармов. Формально первому надлежало заниматься розыском политических преступников, а второму — дознанием самых опасных дел, подпадающих под определение «государственное преступление». Но поскольку в секретных расследованиях розыск от дознания бывает неотделим, то оба ведомства делают одну и ту же работу: истребляют революционную язву всеми предусмотренными и непредусмотренными законом способами. И, к сожалению, порой мешают друг другу, как два полка из различных дивизий, поставленных по штабной ошибке на один участок фронта…»

Путаница усугублялась еще и тем, что руководящие чины Охранного отделения нередко числились по Жандармскому корпусу, а в жандармских управлениях служили в том числе статские чиновники, вышедшие из полицейского ведомства. Очевидно, в свое время кто-то из высших правителей империи, придерживающийся не слишком лестного мнения о людской природе, рассудил, что одного надзирающего и приглядывающего ока для беспокойной империи маловато. На деле же получилась банка с пауками. В отделениях и управлениях шла ожесточенная подковерная борьба, от которой выигрывали только внешние и внутренние враги империи.

* * *

Впрочем, справедливости ради стоит отметить, что не везде процветала столь удручающая межведомственная грызня. Островком разума в океане хаоса выглядело Московское отделение Департамента полиции. Москвичи всегда охотно делились информацией с приезжими коллегами, невзирая на цвет и покрой их форменного сюртука. А все потому, что работа у них была поставлена на очень хорошем уровне. В своей розыскной деятельности коллеги из Первопрестольной часто выходили за пределы своей губернии и даже имели неофициальную репутацию общероссийского центра политического розыска.

Питерцы же были совсем другими (к счастью, не все). Они использовали любую возможность, чтобы в отсутствии командира летучего отряда, чей авторитет в профессиональной среде был очень высок, щелкнуть по носу его подчиненных. Сразу после отъезда Арнольда Михайловича арестованного эмиссара террористов, которого он сумел убедить дать показания, зачем-то заковали в кандалы. Столь жестокую меру в отношении сотрудничающего со следствием заключенного невозможно было чем-то оправдать. Говорят, страшно разочарованный арестант поцеловал тюремное железо и заявил, что заслужил его своим предательством.

Вильмонт посчитал, что таким образом задета честь подразделения, в котором служит и его личная честь. Оставить это просто так он не мог. Не послушавшись советов товарищей — не лезть в это дело до возвращения командира, — капитан послал докладную записку начальнику Петербургской охранки генералу Мясоедову. В ней он, ссылаясь на недавние успешные примеры использования перевербованных революционеров, попытался убедить генерала, что нельзя озлоблять человека, который искренне встал на путь раскаяния. Вскоре Вильмонт узнал о реакции на свое послание. Ему рассказали, что, прочитав докладную, высокий чин пришел в ярость: «Еще не хватало, чтобы капитаны учили генералов!» Мясоедов приказал вызвать наглеца к себе в управление.

Вильмонт шел на эту встречу, прекрасно осознавая, что в отсутствие командира генерал Мясоедов легко может «сожрать» его. Однако сам Эристов всегда учил их не бояться принимать самостоятельные рискованные решения без оглядки на начальство. «Офицер, страшащийся ответственности, — не раз говорил подчиненным Арнольд Михайлович, — то же самое, что паралитик, не способный даже по малой нужде сходить без посторонней помощи. Но если тяжелонедужному простителен его позор, то разведчику — нет!»

* * *

Генерал встретил Вильмонта в парадном мундире с широкой орденской лентой через плечо, сидя за громадным столом, окруженный штаб-офицерами своего управления. Стоило капитану войти в кабинет, как генерал, держа в руках его докладную записку, начал гневно кричать на Вильмонта:

— Да как вы посмели через голову своего начальства обращаться ко мне! Вы офицер или истеричная мамзель? И вообще, что это за странное у вас имя. Вы что, француз или англичанин?

Вильмонт почувствовал, что краснеет. Его охватил гнев. Стараясь справиться с волнением, он задал встречный вопрос генералу:

— Разве Вашему превосходительству не известен циркуляр за номером четыре тысячи восемьсот тридцать пять за подписью министра внутренних дел, запрещающий должностным лицам любого ранга задавать офицерам моего отряда вопросы, касающиеся оперативных псевдонимов и прочих личных данных?

Генерал смутился и вынужден был признать, что ему знакома утвержденная министром инструкция, о которой идет речь. Тон его речи сразу стал не таким вызывающе-оскорбительным:

— И все же вы обязаны были соблюдать субординацию. Обратились бы вначале к кому-нибудь из моих заместителей, коль своего шефа дождаться не могли. Вы должны понимать, что пока ваш начальник в отъезде, вы должны о каждом своем действии докладывать полковнику Стасевичу. Он теперь ваш прямой начальник.

— Извините, Ваше превосходительство, — не согласился капитан, — но офицеры моего отряда имеют право не давать никому отчета о своей работе, кроме своего непосредственного начальства.

Вильмонт на секунду запнулся, но все же продолжил:

— А что касается вызвавшей ваш гнев докладной записки, то я никогда бы не позволил себе давать предписаний Вашему превосходительству. Я только просил вас придерживаться норм права и руководствоваться в интересах дела старинным медицинским принципом Noli nocere! («Не навреди!»). Правда, я читал, что вплоть до семнадцатого века хирургия была делом не врачей, а цирюльников. Невежественные и грубые ремесленники применяли к пациентам методы лечения, больше походившие на пытки. Если мы тоже уподобимся таким коновалам и станем наказывать перебежчиков, то скоро у нас не останется верных помощников в среде революционеров. А без них мы будем бессильны противостоять нынешнему валу террора. Поэтому я еще раз прошу вас отменить ошибочный приказ в отношении арестованного.

Генерал совершенно вышел из себя и, ударив кулаком по столу, заорал:

— Вы, капитан, все-таки продолжаете учить меня! Какое вы имеете право просить меня об этом. Вы забываетесь! Распустил своих людей Эристов. Я вас… я…

Вильмонт, перебивая генерала, резко, но спокойно отчеканил…

— Просить Ваше превосходительство имею полное право о чем угодно — и в данном случае я должен был это сделать и сделал. А как Ваше превосходительство отнесетесь к моей просьбе, это уж дело ваше!

Сказав это, капитан круто повернулся и вышел из кабинета. Сразу после этого разговора у Вильмонта отобрали ключи от бюро красного дерева, в котором хранились документы по делу арестованного курьера. Сделано это было по распоряжению руководства. И что самое неприятное, это было сделано демонстративно у всех на глазах. Офицер, которому это было поручено, небрежно заметил: «Не беспокойтесь. В нашем департаменте прекрасно позаботятся о вашем карбонарии».

С этого дня генерал Мясоедов и полковник Стасевич, который в отсутствие Эристова формально считался непосредственным начальником Вильмонта и его сослуживцев по особому отряду, начали изводить обидчика мелочными придирками и интригами.

Стасевич — тот действовал тонко. Внешне он никогда не показывал своей неприязни к тому или иному подчиненному, держался ровно, с неизменной любезностью. Но, как говорят, мог извести неугодного человека тихой смертью.

Однако обломать независимый сильный характер Вильмонта было невозможно. Подчиняясь временным начальникам в дисциплинарном отношении, в делах службы Анри ревниво оберегал свою самостоятельность и никому, кроме непосредственного командира, не позволил бы на нее покуситься. Чтобы ясно дать это понять временному начальству, строптивец решил явиться по одному из указанных арестованным курьером адресов, где должен был состояться обыск. Хотя заранее было известно, что такой визит вызовет скандал…

* * *

Вот и нужный ему дом — четырехэтажное здание зеленоватого цвета, обращенное фасадом в переулок. Здесь располагалась квартира известного питерского художника Бурлака-Заволжского. Вильмонт вошел в подъезд. Поднявшись на третий этаж, он предъявил служебный жетон дежурившим на лестничной площадке городовым, и был допущен в квартиру. Сбросив в передней пальто, Анри прошел в гостиную. Она была полна народу: филеры, судейские чиновники, полиция, дворник и пожилая супружеская чета в качестве понятых. Лица у большинства присутствующих возбужденные — составлялся протокол.

Хозяин квартиры присутствовал тут же. Это был длинноволосый господин слабого телосложения с узкими плечами, впалой грудью, худым бледным лицом и грязной, спутанной бородой. Вильмонт обратил внимание на его женственные неухоженные руки с длинными музыкальными пальцами. «Этот белоручка не продержится на каторге и полугода», — машинально посочувствовал, похоже, не ведающему, что он творит со своей жизнью, безумцу жандарм.

Взгляд этого болезненного на вид, физически слабого человека был пронзителен. Порой в этих умных темных глазах вспыхивала откровенная мания величия. Временами они становились белыми от ненависти. Не было заметно в них только страха.

Одет художник был очень оригинально — в широкие турецкие штаны, черный сюртук с когда-то белым, а ныне несвежим жилетом и лиловый галстук. Из кармана пиджака вместо платочка торчала морковка. На голову был нахлобучен шутовской колпак с тонко позванивающими при каждом движении колокольчиками. На правой щеке художника была нарисована словно сбегающая крупная слеза.

Бурлак-Заволжский сидел, развалившись на диване, в обнимку с молодой некрасивой женщиной. С откровенной издевкой во взгляде и с бокалом в руке хозяин дома наблюдал за суетящимися вокруг «фараонами». Когда федфебельского вида полицейский пристав потребовал, чтобы он прекратил кривляться, то есть смыл с лица нарисованную слезу, художник печально ответил, что господин опричник требует от него невозможного:

— Это плачет моя душа при виде человеческого безумия.

— Тогда снимите с головы дурацкий колпак! — растерялся от непонятного ему ответа и оттого перешел на повышенный тон простоватый служака. На всякий случай пристав строго предупредил снисходительно улыбающегося ему насмешника.

— Учтите: за оскорбление полицейских чиновников при исполнении ими служебных обязанностей полагается до двух месяцев тюремного заключения.

Бурлак-Заволжский с удовольствием процитировал на это:

Кто сделался шутом,

Отмечен колпаком,

А если ты дурак,

Заметно все и так.

Обалдев от такой наглости, заслуженный ветеран на несколько секунд остолбенел, а потом схватился за шашку:

— Что-о-о!!! Меня дураком называть?! Да я вас в капусту!!!

Распоряжающийся обыском ротмистр Гарин поспешил вмешаться:

— Не принимайте на свой счет, Гаврила Никитич. Это он шута из «Короля Лира» цитирует.

— Какого еще Лира? — взволнованно пыхтел потрясенный полицейский пристав, которого даже отпетые уголовники уважительно называли по имени-отчеству. — Кто автор?

— Так Шекспир Уильям Иванович[7], — с издевкой подсказал со своего места хулиган в колпаке. — Вон его произведения в книжном шкафу притаились. Можете и их приобщить к делу, как не одобренные цензурой.

Гарин взял под руку багрового от гнева пристава и повел в другую комнату:

— Пусть господин артист самовыражается на здоровье. Так он демонстрирует нам свой протест против творящегося здесь, по его мнению, полицейского произвола! Это его право.

Художник разочарованно пожал плечами, презрительно фыркнул и выдал уже в адрес интеллигента в синей жандармской форме:

Дурные времена!

С ума сошла страна.

Видать, конец времен.

Когда дурак умен.

Гарин не обиделся, даже шутливо поаплодировал чтецу классики, заметив только, что, конечно, понимает тех, кто утверждает, что революция — это наивысшая форма искусства. Но когда творец переходит от художественных форм протеста против существующего положения вещей к изготовлению «адских машинок», он из пророка новой эстетики превращается в обыкновенного душегубца и уголовника. А этими господами занимается уже не критика, а полиция и суд.

— О чем это вы? — закинул нога на ногу Бурлак-Заволжский.

Жандармский ротмистр охотно пояснил:

— О публичном призыве учиться делать бомбы на собственных кухнях и обязательно нашпиговывать их гвоздями, чтобы, цитирую, «жертв среди городовых, солдат и прочих царской сволочи было побольше». И сказано это было третьего дня в известном вам литературном кафе при большом количестве свидетелей.

Художник неприязненно передернул плечами:

— Не думал, что среди тамошней публики окажутся шавки, лакающие из полицейской миски.

* * *

Тут Гарин заметил Вильмонта и направился к нему. У ротмистра была внешность типичного военного: это был высокий человек с резкими, но красивыми чертами лица и почти мечтательными темными глазами. Он был щеголь и большой англоман в одежде (вне службы Гарин носил костюмы только из лондонских магазинов, на которые тратил большую часть своего жалованья). Форма его была великолепно подогнана по фигуре, на безупречных перчатках ни единой складочки; обувь начищена до блеска. Как и Вильмонт, ротмистр тоже поступил в жандармы из гусар. В память об этом он носил с голубой жандармской формой высокие гусарские сапоги с вырезанным верхом и розеткой спереди.

Они были знакомы и симпатизировали друг другу. Многие поступки Гарина были продиктованы исповедуемыми им принципами рыцарской чести. Несколько раз Вильмонт оказывал ротмистру серьезные услуги по службе. А однажды выручил «своего брата — гусара» деньгами, когда ухаживающий за девушкой из аристократической семьи и не имеющий иного источника дохода, кроме довольно скромного жалованья, Гарин находился в стесненных финансовых обстоятельствах. Поэтому ротмистр был рад оказать Вильмонту ответную услугу. В этом намерении его даже не мог остановить негласный приказ начальства всячески бойкотировать Вильмонта.

Первым делом Гарин показал Анри обнаруженный при обыске солидный запас запрещенной литературы. Также в квартире было найдено полдюжины паспортных бланков. Они пока не были заполнены. На большом обеденном столе стояли коробки с фирменными пистолетными патронами. Это были необычные патроны. Они явно предназначались для совершения покушений. Пули имели крестообразный распил. Это было сделано для того, чтобы при соприкосновении с целью они изменяли траекторию дальнейшего движения за счет смещения центра тяжести. Такая пуля могла войти человеку в плечо и выйти у него в паху, превратив по пути в кровавое месиво все внутренности и кости. Вдобавок некоторые пули были еще и отравлены.

Странно было все это видеть здесь — в квартире, принадлежащей человеку искусства. Анри, которому впервые приходилось иметь дело с преступником из творческой среды, поделился своим удивлением с товарищем.

— Ничего странного, — усмехнулся Гарин. — У художников тоже есть свои террористы. — Они живут скандалом.

В это время они были в другой комнате, чтобы находящийся в гостиной подозреваемый не мог слышать их разговора. Гарин хорошо знал мир богемы и рассказал сослуживцу немало интересного о хозяине квартиры. Оказывается, тот в свое время с золотой медалью окончил Академию художеств, что давало право на заграничную стажировку. Правда, уже тогда в его поведении отчетливо проявлялись симптомы грозной болезни. Над своим первым серьезным полотном «Падший ангел» он работал «запойно» по семнадцать часов в сутки. Но и после размещения картины на ежегодной академической выставке молодого художника не покидало творческое беспокойство. Каждое утро юноша являлся в зал с кистями, чтобы вносить все новые и новые правки в лицо ангела. В результате оно становилось все страшнее и страшнее — ангел буквально на глазах превращался в демона. В результате, перед тем как отправиться в заграничное турне, художник несколько недель провел в больнице для душевнобольных.

А потом была Европа: Вена, Берлин, Рим, Флоренция. Четыре года стипендиат путешествовал, набираясь впечатлений. В Париже он посещал выставки только входивших тогда в моду импрессионистов, и даже одно время сам увлекался светом и колоритом новой живописи. В Венеции молодой художник увидел работы своего любимого Веронезе. Он восхищался барбизонцами. Но со временем поиски своего собственного пути в искусстве и прогрессирующая душевная болезнь превратили подающего большие надежды любимца академической профессуры и состоятельных коллекционеров в яростного противника любой «правильной» живописи и опасного скандалиста.

Гарин с юмором поведал коллеге, что, когда они три часа тому назад пришли делать обыск, хозяин квартиры сам открыл им дверь. Из одежды тогда на нем был только золотой венок. Окинув оценивающим взглядом незваных гостей, «венценосный Адам» заявил: «Если среди вас есть любители красивенькой благопристойной мазни, то имейте в виду — “академисты” никогда не переступят порог обители авангарда и анархии!»

Ротмистр хохотал, вспоминая этот забавный эпизод:

— Явившийся со мной участковый пристав при виде голого мужика и слове «анархия» сперва опешил, а потом схватился за кобуру. Я буквально повис у него на руке, чтобы господин художник не схлопотал пулю между глаз за попытку оказать сопротивление полиции. Мне тут на каждом шагу приходится играть роль миротворца-искусствоведа, иначе мои люди просто линчуют этого авангардиста-якобинца, не дожидаясь суда!

По словам Гарина, передвижников[8] Бурлак-Заволжский тоже презирал, называя их ремесленниками и тоже причисляя к презренной клике традиционалистов. Даже с идейными сторонниками по символизму и прочим новаторским течениям в живописи, с которыми он совместно издавал журнал «Бескровное убийство», этот скандалист регулярно затевал публичные ссоры вплоть до рукоприкладства.

Показав все найденное при обыске коллеге и введя его в курс дела, Гарин вернулся к исполнению своих служебных обязанностей. А Вильмонт решил осмотреть остальную квартиру. По пути он сделал замечание едва заглянувшему под массивный диван полицейскому агенту в щеголеватом клетчатом костюме:

— А если там под плинтусом тайник? — с укором сказал Вильмонт чистоплюю, заботящемуся о чистоте своих брюк больше, чем об интересах дела. Чтобы показать, как следует работать, Анри сам тщательно исследовал поддиванное пространство. Ничего интересного ему найти не удалось, да и пыль пришлось с себя долго стряхивать, но это была недорогая цена за ощущение себя профессионалом. В их отряде халтурщик, как этот пижон, не продержался бы и дня.

В одной из комнат квартиры была устроена мастерская. Когда Вильмонт вошел сюда, его встретил резкий запах красок и скипидара. Обстановка в мастерской была самая спартанская: из мебели здесь было только несколько перепачканных краской, плетеных стульев да измызганный павловский стол на гнутых ножках. На нем медный чайник, два стакана в массивных железных подстаканниках с недопитым чаем, а может, и коньяком, на газете засохшие кусочки нарезанного хлеба и колбасы. И повсюду в беспорядке валялись кисти, палитры, запыленные холсты и подрамники, папки, литографические прессы, инструменты для вырезания гравюр, старые афиши, газеты и журналы, обрывки разноцветной ткани, консервные банки и прочий художественный и нехудожественный хлам. Похоже, убирались здесь редко. Видно было также, что, занятый лишь творчеством, мастер не обращал ни малейшего внимания на окружающий хаос, или же он был ему даже необходим для вхождения в творческое состояние.

Вильмонт не знал, что в последнее время Бурлак-Заволжский увлекся «эстетикой мусора». Из отбросов большого города он намеревался построить огромную скульптуру и явить ее миру как новое слово в искусстве. А пока он накапливал необходимый материал, регулярно посещая городские помойки.

* * *

В центре комнаты возле окна на мольберте был укреплен холст с недописанной картиной. Совсем не разбирающийся в авангардной живописи, Вильмонт так и не понял, что хотел изобразить автор. Анри пытался рассматривать странное нагромождение разноцветных геометрических фигур под разными ракурсами, и каждый раз ему виделось что-то новое — то странная рыба с двумя круглыми глазами на боку и причудливыми плавниками на горбатой спине, то фантастическая летающая машина из далекого будущего, снабженная фарами, бантиком-пропеллером над кабиной и диковинными многоугольными крыльями.

И таких картин вокруг было немало. Одни из них висели на стенах, другие же просто стояли на полу, прислоненные к стене. Стараясь не наступить на разбросанные по полу, выдавленные тюбики, Вильмонт переходил от одной картины к другой.

Неожиданно для себя он наткнулся на серию морских пейзажей. На первый взгляд в них не было ничего особенного. Автору явно было далеко до Айвазовского и других знаменитых маринистов. Но на фоне доминирующего в этих стенах авангарда само присутствие в мастерской картин, написанных в совершенно реалистичной манере, уже само по себе вызывало удивление и любопытство.

«Крамольные» картины «таились» в дальнем углу мастерской за какими-то ящиками. Можно было подумать, что «безудержный» революционер от живописи стесняется или даже стыдится того, что тайно пописывает в традиционной манере, и потому нарочно спрятал эти свои работы подальше от чужих глаз.

Написаны эти работы были в различных техниках: кистью и маслом, карандашом, углем — на классических холстах, натянутых на подрамники, картоне и просто на плотной бумаге. Некоторые из них представляли собой лишь беглые наброски, другие же являлись тщательно проработанными до малейших деталей, законченными произведениями. Несколькими акварелями Вильмонт, пожалуй, даже украсил бы свою комнату. Впрочем, возникший мимолетный интерес к найденным картинам ненадолго задержал Вильмонта в мастерской. В этой квартире у него имелись более важные дела, чем смакование красот суровой северной природы.

Когда Анри вернулся обратно в гостиную, то своего приятеля ротмистра он здесь уже не застал. Гарин отправился в расположенное через улицу кафе.

В его отсутствие полицейский пристав показал Вильмонту только что обнаруженный в личных вещах хозяина квартиры блокнот. Подозрение полиции вызвали загадочные записи на нескольких его страницах.

— Тут что-то важное, — тыча пальцем в записи, уверенно сообщил пристав. — Это же шифр!

С разрешения полицейского Анри взял блокнот и некоторое время задумчиво рассматривал бессмысленные для непосвященного читателя комбинации цифр и букв. «Для меня это такая же абстракция, — говорил себе Вильмонт, исподволь поглядывая на развалившегося на диване художника, — как некоторые творения этого оригинала в турецких штанах. Но тот, для кого эти «иероглифы» предназначены, конечно же легко поймет заложенный в них конкретный смысл».

Перед глазами сыщика на мгновение возникло странное существо на только что виденной им недописанной картине. Оно могло оказаться красивой женщиной или монстром, слоном или бабочкой, да чем угодно! Вильмонт с сожалением и завистью подумал о том, что, в отличие от художников, умеющих вглядываться в жизнь, большинство обычных людей, к которым он причислял и себя, похоже, обречены не замечать многого интересного и оригинального, скользя по знакомым вещам скучающим взглядом. И все из-за чертовой невнимательности и привычки мыслить схемами и стереотипами.

Капитану вспомнилась одна из древних заповедей искусства разведки, гласящая, что «многое вокруг совсем не то, чем кажется на первый поверхностный взгляд — все дело в угле зрения».

Странное чувство, что он стоит на пороге важного открытия, охватило сыщика. Чем-то простенькие морские акварели зацепили его. Вильмонт понял это только теперь. Во всяком случае, он точно уже где-то видел стремительный силуэт большой яхты, которая встречалась на многих из тех картин и акварелей.

— Послушайте, — обратился к художнику жандарм, — не ездили ли вы недавно, скажем, на пленэр, в Финляндию?

Бурлак-Заволжский внимательно посмотрел на Вильмонта, неприступно скрестил руки на груди и коротко ответил:

— Нет.

Однако его молодая жена сразу оживилась:

— Мы же только что вернулись оттуда, Левушка, — из свадебного путешествия.

— О, примите мои поздравления, сударыня! — Вильмонт обворожительно улыбнулся черноволосой смуглянке с длинным некрасивым лицом, большими неприятными глазами и грубым базарным голосом. — И как вам те места?

— Очень миленько! — оживленно затараторила болтушка. — Продукты дешевле, чем в Питере, и народец незлобивый. А морские офицеры — все просто душки. Мой Левик их почти всех рисовал. Мы две недели прожили в Гельсингфорсе, потом забирались на этюды в такую глушь! Там…

— Заткнись, дура! — не выдержав, гаркнул на жену художник. Потом он с ненавистью посмотрел на Вильмонта:

— Ловко работаете, господин шпион! Только ничего вы больше не вынюхаете.

Вильмонт отвел в другую комнату пристава и попросил его, кивнув на жену сурового гения:

— Не могли бы вы устроить так, чтобы я мог с ней поговорить наедине хотя бы минут пять.

Пристав понимающе кивнул и мстительно усмехнулся, чуть не потирая от удовольствия руки:

— Я уж вижу, как ловко вы нащупали слабое место у этого ляпинца[9]. Ох, и доведет его эта баба до цугундера[10]! Язык у нее что помело! Подождите минутку, сейчас я выведу вам эту кралю.

Однако внезапное появление в квартире полковника Стасевича спутало Вильмонту все карты. Выглядел он, как классический бюрократ — весь такой аккуратненький, в золотых очках и с маленькой бородкой клинышком, очень педантичный и холодно-вежливый. На службу в Департамент полиции Стасевич попал с министерской должности и революционного движения не знал, собственной агентуры не имел. Зато он прекрасно умел ладить с начальством. Говорили, что в портфеле у него всегда наготове несколько вариантов докладов на самые злободневные темы — «за» и «против». В зависимости от того, какое мнение хотел услышать начальник, такой доклад и ложился ему на стол.

Застав в квартире капитана, которого ему было приказано на выстрел не подпускать к делу арестованного курьера, Стасевич вежливо напомнил ему:

— Как мне помнится, вам было выписано командировочное предписание.

Действительно, в кармане Вильмонта уже лежал билет на вечерний крымский поезд. В Ялте его и еще двух лучших офицеров особого отряда должен был встречать Эристов. Однако чутье сыщика подсказывало Анри, что с этой поездкой теперь стоит повременить.

— Я хотел бы прежде допросить жену хозяина квартиры, — обратился к полковнику с просьбой капитан.

— Что ж, не возражаю, — тихим спокойным голосом ответил осторожный в решениях Стасевич.

Взгляд у него был вполне дружеский. Держался он с опальным офицером приветливо — верный признак ожидающих обласканного сотрудника серьезных неприятностей по службе.

В это время с кухни явился жандармский унтер-офицер, который принес пожаловавшему в квартиру полковнику стакан чая на подносе.

— Спасибо, голубчик, — ласково кивнул ему полковник. Сделав несколько глотков, Стасевич доброжелательно пояснил капитану:

— Поймите меня правильно, я не намерен чинить вам препятствий в делах службы. Только все полагается делать в соответствии с регламентом. Вам выписана командировка, так будьте любезны сперва съездить куда приказано. А уж как вернетесь, милости просим: допрашивайте кого считаете нужным.

Полковник пожал Вильмонту руку на прощание и пожелал ему хорошего пути и успешной работы в Крыму.

* * *

Выйдя на улицу, Вильмонт направился к располагающемуся в сотне шагов через улицу кафе. Он увидел Гарина еще издали. Ротмистр сидел за столиком у окна и пил кофе с французскими булочками в сверкающем столовым серебром зале. А две стоящие на тротуаре гимназистки с открытыми от изумления ртами любовались красавцем-денди через огромное зеркальное окно. Как тут было не позавидовать сокрушительному мужскому обаянию коллеги, который обладал редким даром пленять женские сердца без слов даже через витринное стекло.

* * *

Гарин выслушал просьбу Вильмонта и пообещал помочь. Но прежде он выразил намерение немедленно вернуться в квартиру и самому взглянуть на заинтересовавшие капитана «картинки» (проводящие обыск полицейские агенты нашли блокнот уже после того, как Гарин ушел перекусить).

— Вы меня заинтриговали, — с улыбкой заявил ротмистр, спеша расплатиться с официантом. — Не терпится самому взглянуть на откопанные вами «артефакты». Не исключено, что мне посчастливится с ходу разгадать их секрет, если он там, конечно, есть. Я слышал, что на фронте принято посылать нового человека в передовой окопчик к наблюдателям, если предстоит вылазка. Ведь даже у бывалых ветеранов от долгого созерцания однообразной картины, что называется, «замыливается» глаз.

Ротмистр ушел. Вильмонт не стал дожидаться его возвращения. Теперь надо было телеграммой предупредить Эристова о том, что он должен задержаться в Санкт-Петербурге, а также сдать билет на поезд.

* * *

И в последующие дни Анри не смог переговорить с Гариным. Тот постоянно находился в служебных разъездах. Если же они встречались в коридоре управления, то ротмистр буквально на бегу многозначительно подмигивал капитану, давая понять, что помнит об их договоренности, но пока не готов дать нужный Вильмонту ответ.

Снова обстоятельно поговорить у них получилось только через неделю. Они встретились в этом же кафе возле дома арестованного художника. Как они и договаривались, Гарин показал заинтересовавшие Вильмонта картины и рисунки знакомым морским офицерам из Кронштадта, исходившим за долгую службу Балтику вдоль и поперек.

— Всегда завидовал вашей сверхъестественной интуиции, — усмехнулся Гарин и многозначительно похлопал по портфелю, покоящемуся у него на коленях.

Что ж, начало было многообещающим. Анри почувствовал, что его ожидают хорошие новости. Приятно было осознавать, что не только сидящему напротив красавчику можно завидовать, но и ты кое-чего тоже стоишь в этой жизни.

— Мои «морские волки», — сделавшись серьезным, перешел к делу ротмистр, — признали на картинах рейд Гельсингфорса, а также некоторые места в финских шхерах, в частности острова архипелага Виролахти.

Несколько лет назад Вильмонту приходилось бывать в Гельсингфорсе по делам службы. Так что главный вопрос уже готов был сорваться с его губ. Но Гарин опередил его. Не зря же он откомандировал в Гельсингфорс за собственный счет знакомого фотографа, чтобы тот сделал нужные снимки, снабдив его охранной грамотой, чтобы этого человека не арестовали, как шпиона.

— Да, да, мой друг! Вы оказались правы! Это любимые маршруты морских прогулок Его императорского величества с семьей. Они расположены на расстоянии всего одного дневного перехода от Петергофа. С помощью быстроходного катера легко поддерживать связь со столицей и управлять страной. По дальности это фактически дачная поездка. А места там просто удивительные! Девственная суровая природа, летом климат довольно мягкий. И безопасно. Охрана организована очень хорошо, да и местные жители в массе своей лояльны к властям и сразу докладывают в полицию о любом подозрительном незнакомце. В прошлые годы государь с семьей провел в финских шхерах почти четыре месяца, подолгу останавливался на островах. Специально для него императорский двор арендовал там землю у сельских общин.

Вильмонт подозвал официанта и попросил принести коктейль из холодного кофе и своего любимого коньяка. Он называл эту смесь «напитком успеха» и обычно баловал им себя в награду за какие-то стоящие достижения. Впрочем, это был и успех товарища.

Рассматривая принесенные Гариным фотоснимки, Анри восхищался его находчивостью. А он-то ломал голову над тем, под каким бы предлогом ему выманить хотя бы на время морские пейзажи у жены арестованного художника! Дело в том, что ни одна из картин Бурлака-Заволжского не была изъята полицией. Но чтобы на законном основании получить их, требовалось либо согласие жены попавшего за решетку автора, либо официальный ордер. Обращаться за ордером к новому начальству Вильмонт считал занятием совершенно бесполезным. Зато теперь в оригиналах отпала нужда, ибо на руках у Анри оказались снимки, сделанные почти с таких же ракурсов, с которых рисовал свои пейзажи находящийся сейчас в тюрьме художник.

— Значит, изображенная на картинах яхта — это…

— «Полярная звезда», — подтвердил очень довольный собой Гарин, откидываясь на спинку стула. — Говорят, она просто красавица! По богатству внутренней отделки пассажирских кают, особенно царского салона, не уступает Екатерининскому дворцу в Царском Селе и Зимнему.

— Ну конечно же! — радостно хлопнул себя по лбу Вильмонт. — Вспомнил, наконец, где я видел фотографию этой яхты! В газетах были публикации, когда год назад новую царскую яхту спускали на воду.

— А недавно она прошла ходовые испытания, и теперь дожидается в Гельсингфорсе прибытия государя.

Гарин сделал многозначительную паузу.

— Виденные же вами в газетах фотографии «Полярной звезды» делались издалека и только с одного разрешенного ракурса. Военная цензура строго следила за этим. Я специально справлялся. На картинах же этого Бурлака яхта изображена с разных сторон с хорошей передачей деталей ее оснастки.

Гарин не сомневался, что связанный с террористами художник неспроста многократно рисовал яхту, что называется, «и в профиль, и в анфас». По словам ротмистра, и консультировавшие его военные моряки это подтвердили, так обычно поступают, когда надо снабдить командиров ударных кораблей максимально точным изображением судна, которое им предстоит атаковать.

Вильмонт не мог понять главного: как посторонний человек сумел подобраться так близко к секретной яхте, оставаясь не замеченным для охраны.

— Мне трудно представить этого спившегося гения тайно подплывающим безлунной ночью в рыбачьей лодке к тщательно охраняемой, якорной стоянке, чтобы торопливо зарисовать ее. А может, он подкупил охрану?

Чувствовалось, что Гарину неприятно поднимать данную тему.

— У моих приятелей, морских офицеров, немало друзей служат в Гельсингфорсе, — пояснил он, — и они могут пострадать, если все выплывет наружу. Впрочем, теперь этого не утаишь… Одним словом, никаких шпионских навыков от нашего общего знакомого не требовалось.

Ларчик действительно открывался просто. Гельсингфорская полиция и охрана государя постоянно вылавливала подозрительных лиц и изымала у них блокноты и фотоаппараты. А вот насчет «высокой живописи» в строгих инструкциях ничего сказано не было. К тому же в тех местах Бурлака-Заволжского, оказывается, давно знали. Еще учась в Академии живописи, молодой художник часто приезжал в Финляндию на этюды. Со многими местными жителями и офицерами он был знаком лично и рисовал их. К нему просто привыкли. Даже самые строгие начальники снисходительно смотрели на чудаковатого вида пейзажиста, регулярно появляющегося вблизи секретных объектов.

На прощание Гарин пообещал поделиться с Вильмонтом результатами расшифровки записей из найденного в квартире художника блокнота.

— Не сомневайтесь, наш старик Судейкин расколет этот шифр, как орех.

Главный криптограф охранки Петр Тимофеевич Судейкин был настоящим гением в своем деле. Простые шифры он разгадывал с одного взгляда, а вот запутанные, особо сложные приводили его в состояние, близкое к трансу и нервному срыву, из которого Судейкин выходил, лишь решив задачу. Обычно штурм самых неприступных шифров занимал у него от силы дней десять.

Глава 2

Эристов вернулся из Крыма всего на несколько дней, специально для того, чтобы встретиться с Вильмонтом. Полученная от подчиненного телеграмма заинтриговала и смутила его. Не то чтобы командира летучего отряда одолели сомнения, нет, Арнольд Михайлович по-прежнему был уверен, что ближайшей целью террористического подполья является брат государя — Великий князь Владимир Александрович Романов, отдыхающий сейчас в Ливадии. Тем не менее обнаруженные его лучшим учеником новые факты заслуживали самого пристального изучения.

Вооружившись массивным увеличительным стеклом на толстой медной ручке, Эристов долго разглядывал фотографии мест, которые интересовали арестованного художника. Наконец оторвавшись от снимков, он посмотрел на ожидающего его реакции подчиненного:

— Вот что, возьмите с собой Чеснокова и сегодня же выезжайте в Гельсингфорс.

Чесноков — это была фамилия одного из лучших филеров[11] летучего отряда. Он был недоучившимся студентом. Для охранки это было нетипично. Чаще всего филерами здесь служили отставные солдаты, бывшие официанты, парикмахеры, рабочие. Большинство из них были полуграмотными, едва умели писать. Но командир особого «летучего отряда» Арнольд Эристов предпочитал вербовать на службу людей образованных и умных. За особые качества и старание Арнольд Михайлович доплачивал рядовым сотрудникам к их скромному жалованью из собственного кармана.

Еще одного первоклассного филера Эристов пообещал откомандировать в помощь капитану сразу по своему возвращению в Ливадию.

— Учтите, от сердца отрываю.

Тем не менее Вильмонт чувствовал разочарование. Он ждал от командира совсем другой реакции, особых полномочий. А так выходило, что он должен отправиться в Финляндию фактически в качестве частного лица. Эристов заметил это.

— Напрасно вы обижаетесь — сказал он. — Я считаю добытую вами информацию очень важной. Но сами знаете: как только речь заходит о венценосных особах, наши начальники сразу делаются большими дипломатами. Мне возразят, что государя очень раздражает, когда тайная полиция вмешивается в его планы без серьезных на то оснований. Особенно, мол, это неуместно теперь — в преддверии дружеского визита в Кронштадт французской военной эскадры и подписания эпохального русско-французского союзного договора. Добудьте более весомые факты, и вы получите полный карт-бланш.

— Ну тогда мне необходимо хотя бы допросить арестованного художника, — упрямо заявил Вильмонт. — Мы не можем подвергать жизнь государя опасности.

— Боюсь, наши коллеги вцепились в этого Бурлака-Заволжского мертвой хваткой и не уступят его нам обратно даже на час. Так стоит ли начинать открытую войну с ними?

Почувствовав долю скепсиса в словах командира, Вильмонт рассказал ему, как лет семь назад присутствовал на выступлении заезжего итальянского иллюзиониста. Играючи нарушая законы природы, знаменитый маг имел в тот вечер оглушительный успех у публики. После выступления в ту пору начинающий контрразведчик пробрался за кулисы и стал упрашивать иностранную «звезду» научить его нескольким своим коронным фокусам.

— Сами знаете: в нашем деле бывает полезно творить маленькие чудеса, — пояснил капитан, возвращая учителю незаметно вытащенные из его кармана золотые часы.

Итальянец долго отказывал посетителю, видимо, опасаясь, что чересчур любопытного юношу к нему подослали конкуренты, мечтающие выведать его профессиональные секреты. Но в конечном итоге молодому человеку удалось убедить мастера. Все его фокусы были построены на ловкости рук и искусных психологических манипуляциях. С помощью демонстративных движений артист на мгновение отвлекал внимание зрителей и таким образом легко обманывал их.

Эристов закурил и снова взял в руки принесенные Вильмонтом фотографии. Щурясь от дыма, он вновь принялся перебирать карточки.

— Хотите сказать, что история с крушением поезда — это стратегический блеф с целью отвлечь нас в ложном направлении от главной мишени?

Вильмонт подтвердил:

— Старая, как само искусство войны, игра: чтобы ударить и победить в одном месте, необходимо заставить противника поверить, что атака запланирована в другом.

Старый сыщик вздохнул и отложил фотографии в сторону. Заложив руки за спину, он прошелся по кабинету туда и обратно. Маятник старинных напольных часов мерно раскачивался в такт его шагам. Прокручивая назад в памяти события того дня, когда он обнаружил в лесу тайно построенную террористами железнодорожную ветку, Эристов теперь и сам склонялся к мысли, что «случайно» оказавшиеся на его пути улики могли быть намеренно подброшены ему. Руководителям террористов прекрасно известно, что штаты «охранки» не столь многочисленны, чтобы достаточными силами одновременно охранять всех, кто нуждается в защите. Так что идея совершения ложного выпада перед нанесением главного удара напрашивается сама собой.

— Да, все правильно, — вынужден был признать полную правоту ученика Эристов. — Я сейчас же отправляюсь к начальству — просить, чтобы нам позволили допросить художника. Необходимо любым способом вытряхнуть из него правду.

Арнольд Михайлович быстро вышел из кабинета. Вернулся он довольно быстро сильно разочарованный. Оказалось, что в тюремной камере у Бурлака-Заволжского случилось буйное помешательство. Теперь его перевели в больницу для душевнобольных.

Проанализировав ситуацию, Эристов предложил:

— Давайте поступим так: вы пока поезжайте в Гельсингфорс и начинайте работать. А я, как только у свидетеля минует острый приступ, добьюсь разрешения допросить его.

* * *

Итак, срочно на вокзал! Прикрепленный к капитану филер должен был найти его сам. Прежде чем поймать пролетку, Вильмонт специально отошел подальше от здания Департамента полиции. Городские извозчики, как прокаженных, сторонились полицейских и жандармов, стараясь за квартал объезжать учреждения, в которых они служили. Дело в том, что согласно постановлению санкт-петербургской городской думы с пассажиров, принадлежащих к этой категории, можно было брать только половинную таксу. Платя в час всего по десять копеек вместо двадцати, льготники, бывало, по полдня разъезжали в наемном экипаже. А зачастую пользовались своим правом не только в служебных целях. Страдали от такой повинности не только скромные «ваньки» — владельцы одноконных пролеток, дешевые и вездесущие, но и горделивые «лихачи» — обычно чрезвычайно разборчивые в выборе клиентов.

Бывалые столичные извозчики знали в лицо невыгодных ездоков из сыскной полиции и охранки и старались еще издали заметить их и свернуть в переулок. Однако против настоящих профессионалов их уловки были бесполезны. Тот, кто прошел школу Арнольда Эристова, знал, как быстро изменить внешность, чтобы не сразу быть узнанным даже собственной родней.

Заметив в конце улицы пролетку, Анри изменил походку, глубоко засунул руки в карманы, опустил голову, сгорбился. По осанке человека можно понять его судьбу, кто он и чем занимается. Лишившись своей офицерской выправки, Вильмонт стал выглядеть как сломленный неудачник. Он старался идти так, словно у него сильно стоптаны каблуки, пусто в карманах и тоскливо на душе — неуверенно, шатко, шаркая ногами. Это сработало. Хозяин наемной коляски беспечно ехал прямо к нему. И тут Анри вдруг увидел, что на козлах пролетки сидит Чесноков — один из двух филеров, с которыми он должен был отправиться на задание. Бывший студент, Николай Чесноков был чрезвычайно ценным сотрудником. К любому заданию он любил подходить творчески.

— Не желаете прокатиться, барин?

Некрасивое лошадиное лицо Чеснокова расплылось в широкой улыбке, обнажились крупные крепкие зубы.

Эта встреча обрадовала Вильмонта. Когда отправляешься в очередную поездку, которая неизвестно чем может для тебя закончиться, всегда приятно знать, что ты не один. Это как в кавалерийской атаке: рядом свистит шрапнель, то справа, то слева исчезают товарищи, а тебе страсть как весело со всем эскадроном восторженно нестись навстречу смерти или славе.

Вильмонт сел в пролетку. Липовый извозчик натянул вожжи, и под копытами зацокали камни мостовой. Периодически оборачиваясь к седоку, Чесноков рассказывал, что уже не в первый раз берет на принадлежащей Департаменту полиции конюшне лошадей и коляску, переодевается в долгополый зипун с нашитым на груди и спине большим желтым номером, нахлобучивает на голову особой формы шляпу с широкими полями и обязательной желтой лентой. Этот маскарад был оправдан тем, что далеко не везде пешему филеру удобно было вести наблюдение.

— Вот только дворники и сторожа допекают, — шевеля плечами, сетовал и одновременно хвалится своей ловкостью Чесноков. — Как увидят, что долго стою на одном месте, сразу гнать начинают, чтобы лошадь на их территории не нагадила. Но я уж знаю, как отвечать, чтоб отстали. Одному сбрехну, что «дохтура» жду, который к больному пошел. Другого угощу из бутылочки, которая всегда при мне. Третьему по секрету откроюсь, что «барина» велено караулить, проводящего время с чужой женой. Мол, знакомый купец всегда меня для своих тайных амурных поездок берет, так как знает, что если ему случится убегать от разъяренного мужа, то я и моя кобылка его не подведем.

Слушая Чеснокова, Анри чувствовал к нему все большую симпатию: «А он славный парень. Лучшего товарища мне теперь и пожелать нельзя. Спасибо Эристову — он действительно дал мне первоклассных сотрудников в помощь».

Глава 3

В Гельсингфорс они прибыли в разных вагонах. Вильмонт под видом морского офицера — капитана второго ранга. Форму он получил в костюмерной Охранного отделения. Работавший там портной тщательно подогнал ее точно по фигуре Вильмонта. Так что Анри чувствовал себя комфортно в новом образе и даже старался подражать походке морских офицеров, которые ехали в одном вагоне с ним.

Филеру же Чеснокову предстояло вжиться в роль приказчика богатого московского купца, чей хозяин намеревался с разрешения финского магистрата построить в портовом городе консервный и пивной заводики. Второй филер должен был приехать чуть позже.

Гельсингфорс напоминал Петербург. Выгодное же отличие его было в том, что столица Великого княжества Финляндского и одна из главных баз российского Балтийского флота сумела сохранить черты милой провинциальности. Почти за каждым слюдяным окошком стояли горшки с домашними цветами и керамические статуэтки. Прохожие здесь при встрече раскланивались друг с другом, ибо большинство местных жителей знали друг друга по именам. Впрочем, и приезжие тоже, к своему смущению и удивлению, вдруг начинали замечать, что люди вокруг любезно кивают им. По вечерам и в выходные на бульварах, веселя народ, играли популярные мелодии скрипачи и небольшие оркестры из местных жителей. Российские военные с удовольствием подхватили эту традицию и отряжали в город корабельные и полковые духовые оркестры.

Музыка разносилась далеко во все стороны и, казалось, сливалась с окружающими домами. Тридцатичетырехлетнему мужчине временами начинало казаться, что он вернулся в детство и все ему здесь знакомо. «Ну, точно же! — ловил он себя. — Это именно та улица, которую описывал великий сказочник Андерсен, а вот под эту музыку няня или покойная матушка читала мне его сказки».

Вильмонт уже однажды посещал этот город по служебным делам, и с тех пор был очарован его домашней уютной атмосферой. Он шел по мощенным брусчаткой улицам и с удовольствием вдыхал ароматы моря и расположенного поблизости рыбного рынка, останавливался, чтобы послушать дивную-дивную музыку скандинавской Европы или купить сувенир; отвечал улыбкой и поклонами на приветствия финнов. Местное население в массе своей не демонстрировало враждебности по отношению к русским военным. Наверное, именно поэтому с некоторых пор затравленные террористами русские цари предпочитали проводить свой отдых не в Крыму, а именно среди здешних природных красот и не интересующихся политикой жителей.

* * *

Был уже поздний вечер, а вокруг смех, музыка, громкие голоса. И по-северному светло, куда бы ты ни пошел.

Неожиданно заморосил дождь, прохожие, кутаясь в свои одежды, спешили укрыться в кафе. Вильмонт попытался узнать у пожилой финки с зонтом: где находится ближайшее заведение для господ офицеров. Но дама плохо говорила по-русски. К тому же она попеременно пыталась отвечать симпатичному моряку и своей крошечной собачонке. Анри быстро перестал понимать, какие фразы предназначены ему, а какие — милому песику. Ситуация выглядела комичной.

Дождь вдруг полил как из ведра, и капитан, поблагодарив по-французски искренне желавшую ему помочь старушку, заскочил в ближайшую открытую дверь. Его встретила атмосфера старинной харчевни с плавающими в воздухе облаками табачного дыма, стуком сталкивающихся глиняных кружек, запахами простой, но вкусной кухни. Это была кухмистерская — небольшое кафе, где можно было перекусить, поговорить со знакомыми, выпить крепкого финского пива. Уютно барабанили капли дождя по стеклу, трещали поленья в огромном камине. Народу здесь было полным-полно. Много моряков с торговых и рыболовецких судов. В финский говор вплетались и русские слова находящихся в увольнительных матросов с русских броненосцев и солдат береговых батарей.

На вошедшего офицера посмотрели удивленно. Господам с золотыми погонами предписывалось правилами проводить свое время в заведениях классом выше. Но не снова же лезть под дождь из-за дурацких предрассудков! Не обращая внимания, что он выглядит здесь белой вороной, Анри заказал себе кружку пива и соленой рыбы. Рядом с ним за столом сидел боцман со шведского парохода. Они разговорились.

Когда дождь, наконец, закончился, Вильмонт вышел из пивной. Где-то поблизости щемяще-нежно играла шарманка. Анри огляделся: на углу одноногий человек в матросском бушлате крутил ручку огромного пестрого ящика, который висел у него на широком кожаном ремне, перекинутом через плечо. Маленькая и бойкая дрессированная обезьяна на привязи бегала у ног шарманщика и выделывала разные штуки, забавляющие зрителей.

— Узнайте свою судьбу, приманите Фортуну! — в черед с громкими зазываниями на финском, осипшим басом простуженного «морского волка» кричал он по-русски.

— Удача улыбнется вам! Не пропустите свой шанс! Купите билет и узнайте, что вас ждет! Купите билет! Узнайте судьбу…

Вокруг продавца счастья собралась небольшая толпа зевак. Особенно много было детей.

Мелодия была знакома Вильмонту. Ему вспомнился каток в Юсуповом саду[12]: скрипящий под коньками лед, специально выстраиваемые на зимний период павильоны, где посетители катка могли переодеться, теплая рука Лизы в его ладони. Воспоминание о давно потерянной девушке, которую он продолжал любить, испортило мужчине настроение. Поэтому, когда шарманщик вдруг подошел к нему, Анри встретил его неприязненно. Однако привычного ко всякому обхождению уличного музыканта не смутил неприветливый взгляд офицера.

— Не угодно ли будет Вашему высокоблагородию послушать вальс из города Вены? — осведомился он. — А может, желаете марш?

Шарманщик весь промок и мечтал заработать хотя бы несколько монет, чтобы хватило на ужин с пивом. Его напарница-обезьянка тоже была голодна и с озабоченными криками бегала вокруг хозяина, иногда ловко вскакивая ему на плечо. День для артистов выдался на редкость неудачным. Любопытные прохожие, с удовольствием слушавшие музыку и глазевшие на хвостатую акробатку, не спешили раскошеливаться, чтобы обезьянка вытащила им из красивой коробки билетик с предсказаниями судьбы. Зрители сразу отходили прочь, как только открутивший мелодию шарманщик снимал с головы шляпу и предлагал им в благодарность за представление кинуть в нее несколько монет. Голодный и обозленный шарманщик вконец охрип. Его зазывное обращение к публике: «Приветствую вас, господа! Я пришел сюда вас повеселить да себе что-нибудь в карман положить! — уже не звучало по-цирковому празднично, а скорее напоминало вопли нищих на церковном парапете: «Подайте хоть что-нибудь на пропитание, люди добрые! Ах вы, скупые нехристи, чтоб вас черти поджаривали в аду за вашу жадность!!!!»

Случайно попавшийся на глаза шарманщику офицер был одной из последних его надежд на то, что не придется возвращаться в свою каморку голодным и трезвым.

* * *

Профессиональный полицейский, Вильмонт быстро оглядел шарманщика, машинально делая для себя некоторые выводы: видно было, что тот давно впал в крайнюю нищету и никогда с утра не бывал уверен: доставит ли ему сегодня его скудный промысел кусок хлеба. Он таскал свою шарманку на спине, как тяжкий крест, ибо не мог из-за своего увечья найти более верного и доходного заработка. Из-под разодранного картуза этого человека, напоминающего по покрою шляпу рыбака — зюйдвестку, в беспорядке выбивались длинные и черные как смоль волосы, ниспадающие на сгорбленные плечи. Пораженная ревматизмом левая рука его с трудом вертела медную ручку, прикрепленную с одной стороны музыкального ящика, порождая звуки то заунывные, то веселые.

Вильмонт собрался было уйти, но неожиданно ему в голову пришла интересная идея, и он окинул более внимательным взглядом живописную фигуру шарманщика: из-под толстого бушлата мужика выглядывала тельняшка. Вокруг его красной шеи был небрежно обмотан шерстяной шарф. Холстяные штаны были в заплатках, на правой ноге изувеченный сапог. Вместо левой — вытертый до блеска протез.

Анри протянул шарманщику горсть мелких монет, пожелав послушать вальс.

Обрадованный, одноногий торопливо закрутил ручку, стараясь скоростью сгладить недостатки своего пискливого инструмента. Отыграв мелодию, он осведомился: не желает ли Ваше благородие узнать еще и свою судьбу.

— Изволь. — Вильмонт добавил двугривенный[13].

По команде хозяина обезьянка вытащила из красивой коробочки синий билетик. В нем было написано: «В этом городе вы станете богатым и найдете потерянную любовь». Вильмонту снова вспомнилась Лиза, и он грустно улыбнулся про себя: «Ах, если бы сокровенные желания действительно исполнялись так легко!» Тем не менее в груди его отчего-то приятно потеплело. Поэтому в ответ на следующее предложение ошалевшего от удивительной прухи уличного музыканта приобрести еще и заговоренный специально для моряков амулет от свирепых штормов и морских чудовищ Вильмонт вполне добродушно и не слишком уверенно пожал плечами.

Шарманщик начал горячо убеждать его, что для любого моряка это совершенно необходимая вещь. И что каждый год морской дьявол собирает в этих холодных, суровых водах свою страшную дань кораблями и их экипажами:

— Как! Разве вы не слышали о пропавшем в прошлом году броненосце «Ястреб»?! Он вышел из ревельской гавани и должен был через сутки прибыть на гельсингфорский рейд. Но вместо этого бесследно исчез. Никто больше не видел ни одного человека из его команды: тринадцать офицеров и почти четыреста матросов.

— По-твоему, их забрал морской дьявол в качестве налога? — не скрывая иронии, осведомился Вильмонт.

Бывший моряк был в этом совершенно убежден.

— А кто же еще! Огромные броненосцы просто так не исчезают. Ясно, что это дело кракена или чудища пострашней. У скандинавских народов множество былин сложено про демонов моря, которые внезапно появляются из глубин и утаскивают в пучину рыболовецкие лодки и корабли.

— Хорошо, значит, ты, братец, утверждаешь, что можешь помочь мне откупиться от русалок и морских чертей? — стараясь тоже выглядеть серьезным, уточнил Вильмонт. — Выходит, ты берешь деньги за посредничество между мной и самим хозяином здешних морей?

— Нет, не я, — крутанул головой одноногий, — просто у меня есть знакомый финн. А у него родственник помогает деревенскому шаману. Далеко отсюда на одном из островов стоит храм моря. Батюшка, значит, ихний приносит жертвоприношения хозяину моря, чтобы тот не трогал лодки деревенских рыбаков. А за это они его, то есть колдуна этого, всей общиной кормят.

Тут шарманщик хитро подмигнул:

— Прося за своих, чего ему стоит замолвить словечко еще за одного хорошего человечка.

— Хорошо, убедил! — Вильмонт достал из портмоне еще четвертак.

Но шарманщик неожиданно начал торговаться:

— Пять рублей ассигнациями.

— Отчего же такая дороговизна?

— Э, барин! — с хитрым прищуром погрозил Вильмонту пальцем прохиндей. — Не скупитесь! За жизнь свою платите. Учтите, Ваше благородие, станете скупиться, морской дьявол прознает про то и точно устроит вам двенадцатибалльный шторм в ближайшем походе. Не обрадуетесь.

— Ну и плут же ты! — не выдержав, расхохотался Вильмонт.

Впрочем, шарманщик все-таки сбросил цену и, получив серебряный рубль, вытащил из кармана бушлата и вручил офицеру грязный кусочек янтаря с нацарапанными на нем иголкой, «сакральными» знаками. В ответ Вильмонт предложил угостить шарманщика ужином и пивом. За едой Анри расспросил приглянувшегося ему мужика, кто он и откуда. Выяснилось, что звать его Иван Серьга, что он бывший матрос с минного заградителя «Надежный», два года назад списанный на берег в связи с полученным на службе тяжелым увечьем.

Вильмонт решил, что ему может пригодиться этот примелькавшийся в городе и прекрасно знающий тут все ходы и выходы человек в качестве третьего помощника-наблюдателя. Правда, требовалось еще навести справки о благонадежности бывшего матроса. А пока контрразведчик попытался осторожно выяснить: не согласится ли шарманщик при необходимости выполнить некоторые его поручения.

— Мне понравилась твоя смекалка, — пояснил Вильмонт. — Я некоторое время пробуду в этом городе, и мне может понадобиться помощь. За услуги я плачу хорошо, так что внакладе не останешься.

— Буду стараться, Ваше благородие, — обрадовался Серьга.

Вильмонт довольно кивнул и предупредил:

— Только чтоб впредь без вранья. Иначе гроша ломаного не получишь. Мне нужен человек надежный, аккуратный, и когда нужно — умеющий держать язык за зубами.

* * *

На следующее утро прибывший в город с секретной миссией контрразведчик посетил местных начальников — командира Свеаборгской крепости и гельсингфоргского полицмейстера. Их содействие могло ему понадобиться.

Начальник местной морской контрразведки капитан первого ранга Авинов даже в форме выглядел как столичный денди. Мундир его был пошит у лучшего питерского портного из тонкого гвардейского сукна. Этот 26-летний выходец, явно не из бедной семьи, обладал внешностью рокового красавца: брюнет, с большими, темными, выразительными глазами. Губы у него были крупные и чувственные, даже можно было бы сказать порочные, если бы речь не шла об офицере, занимающем столь серьезный пост. Все время их короткого общения Вильмонта не покидало ощущение неловкости, причину которой он понять не мог.

И дело было даже не в том, что морской контрразведчик держался с пожаловавшим в его вотчину жандармом не слишком дружелюбно. Хотя, конечно, Вильмонту не могло понравиться, что, когда он рассказывал Авинову о цели своего визита, тот зевал, демонстрируя скуку. Сам же говорил с неприязненной иронией:

— Да, меня предупредили о вашем приезде. Надеетесь раскрыть заговор века в нашем тихом городишке? Напрасно. Наш бравый адмирал, старик Заксель, и у нас-то, местных контрразведчиков, хлеб отнял: такую китайскую стену воздвиг вокруг этих мест, что комар незамеченным не пролетит. А тут еще вы зачем-то прикатили…

* * *

Из морской контрразведки Вильмонт отправился к главному местному начальнику. Он шел к нему не с пустыми руками. Командир «летучего отряда» Арнольд Эристов лично хорошо знал Главного командира Кронштадтского порта и военного губернатора Кронштадта, который фактически исполнял обязанности командующего Балтийским флотом. В Гельсингфорс Вильмонт отправился, имея от него письмо к командиру первой броненосной дивизии контр-адмиралу Закселю Авраамию Богдановичу. В связи с тяжелой болезнью начальника Свеаборгского порта Заксель также временно исполнял и его обязанности.

Заксель происходил из балтийских немцев. Это был тощий чопорный старик с большими хрящеватыми ушами и при кортике. Юным гардемарином он участвовал в Синопском бою и в Крымской войне, потом командовал разными кораблями. Однако никогда не умел проявить себя особенно блестящим командиром, ни в одном сражении ему не пришлось отличиться. Адмиральский чин Заксель получил не за какие-то особенные подвиги, а так сказать, по совокупности заслуг. Начиная примерно с 1870-х годов Россия постепенно утрачивала позиции одной из ведущих военно-морских держав мира, зато ее флот имел столько же адмиралов, сколько Англия, Франция и Германия вместе взятые. Только этим можно было объяснить, что такие, в общем-то, довольно посредственные командиры становились флотоводцами.

За гипертрофированную любовь к порядку подчиненные за глаза наградили допекающего их начальника не существующим на флоте чином «секунд-адмирала». Это был самый педантичный человек на свете! Порой его одержимость порядком обретала вид мании, и адмирал начинал изводить подчиненных и близких своей требовательностью. Например, все домочадцы Закселя знали, что завтрак подается ровно в семь часов десять минут и опаздывать к нему нельзя. В семь часов одиннадцать минут двери столовой запирались, и опоздавшие оставались голодными до обеда. Если во время трапезы хозяин дома заканчивал есть очередное блюдо, стоявшие за спинами всех сидящих за столом членов семьи официанты тут же без всяких приказаний отбирали у них тарелки. Ведь, по мнению этого педанта, человек должен все делать быстро и точно, в том числе есть.

— Гурманство придумали изнеженные извращенные французы, — утверждал Авраамий Богданович. — Наполеон был их единственной и случайной удачей. В грядущем веке французы окончательно потеряют остатки былого могущества. Будущее за нациями, которые воспитаны в суровом спартанском духе — англичанами и немцами.

Русских Авраамий Богданович тоже причислял к избранным народам, но скорее из вежливости. Все-таки он стал адмиралом в России. Но его истинными кумирами были рейхсканцлер Германской империи Отто Бисмарк и король Пруссии Фридрих II.

Рассказывали, что иногда этот «человек-секундомер» довольно оригинально дрессировал прислугу. Однажды рассердившись на медлительность своих лакеев, он усадил их за стол, а сам стал подавать официантам кушанья с салфеткой, перекинутой через руку. И делал это так расторопно и точно, что с тех пор не забывшая урока прислуга в его доме действовала со скоростью и четкостью швейцарского хронометра.

Точно так же с секундомером в руках адмирал натаскивал расчеты береговых орудий и экипажи вверенной ему дивизии броненосных кораблей. Каждую неделю он устраивал для подчиненных — не важно, были ли это штабные офицеры или простые матросы, — «уроки точности». Многим в Морском министерстве импонировал такой «прусский» метод руководства флотом. Так что Заксель числился на хорошем счету у начальства. Он любил хвастаться, что корабли его дивизии в любую погоду ходят как поезда на его исторической родине в Германии — точно по расписанию.

Если же что-то шло не «минута в минуту», адмирал начинал рвать и метать. Никакие ссылки на погоду или состарившиеся механизмы Заксель не принимал. Он искренне был убежден, что и на войне побеждают порядок и дисциплина. Эту же мысль он сразу попытался донести и до прибывшего из Петербурга жандарма:

— Что! Террористы в моем хозяйстве? Вздор! Кучка заговорщиков жалка и смешна перед хорошо отрегулированной, военной машиной! Если они только появятся здесь, я переловлю их за двадцать четыре часа и прикажу замуровать в темный подвал лет на двадцать, чтобы у них было время раскаяться в своих грехах. Вы уж мне поверьте, господин капитан.

Отрывистые безапелляционные фразы вырывались из безгубого, напоминающего прорезь рта адмирала как команды. При этом взгляд у него был удивленный и задиристый, как у петуха.

— Тому, кто посмеет угрожать царской яхте, придется иметь дело со всем флотом. А против такой силы ваши революционеришки что букашки против стада бизонов!

По долгу службы именно контр-адмирал Заксель отвечал за безопасность царской яхты, пока она находилась в его зоне ответственности, то есть в Гельсингфорсе и в окрестных водах. Чтобы окончательно убедить приезжего жандарма, Авраамий Богданович решил наглядно продемонстрировать ему, что у него все под контролем и у потенциальных злоумышленников нет ни единого шанса на успех.

На следующий день без десяти минут десять Вильмонт прогуливался неподалеку от поста пропуска в военный порт. Анри уже знал, что адмирал не терпит непунктуальности, потому он появился на причале ровно в десять. Заксель уже был здесь. Он пригласил жандарма в свой личный катер.

Сперва они посетили крепость Свеаборга — осмотрели огромные орудия и прожектора, установленные на движущиеся по узкоколейной ветке тележки, артиллерийские казематы береговой цитадели. Заксель зачем-то подробно рассказывал жандарму об устройстве крепостного военного телеграфа, благодаря которому обеспечивалась связь между разными крепостными батареями, штабами различного уровня и боевыми кораблями. Он обрушил на контрразведчика настоящий вал специфической военно-морской информации.

Правда, Вильмонт изучал в военном училище артиллерийскую науку, но было это так давно, что он понял далеко не все из услышанного. Анри еще накануне при знакомстве с адмиралом удивило, когда Заксель вдруг зачем-то стал показывать ему папки с отчетами и сметами Свеаборгского порта. Въедливым бухгалтерским тоном старик-немец перечислял, сколько денег за отчетный период было потрачено на закупку у шведов каменного угля, сколько кораблей его дивизии находятся на текущий момент на ремонте в сухих доках и эллингах, как продвигаются работы по расширению и очистке входа на Свеаборгский рейд и сколько для этого используется землечерпательных машин. «Зачем мне все это? — недоумевал Анри, глядя на нацепившего очки счетовода в адмиральском мундире. — Он что, действительно полагает, что мне интересно знать размер жалованья рабочих, расчищающих фарватер, и сколько матросов и солдат находятся в госпиталях на излечении, а сколько числятся дезертирами?» Вначале создавшееся положение показалось Вильмонту нелепым и даже оскорбительным: «Он что, не понял, по какому делу я сюда прибыл?» Но затем, здраво рассудив, капитан вдруг сообразил, что все не так уж и плохо. Вряд ли большой начальник стал бы лично возиться с такой мелкой сошкой, как он, если бы подобно героям гоголевского «Ревизора» не заподозрил в нем «инкогнито из Петербурга». Видимо, адмирал посчитал приехавшего из Питера от самого командующего флотом жандармского офицера ревизором, чей доклад может лечь на столы высоких министерских чинов, потому и старался произвести впечатление.

Что поделаешь, за возможность получить полезную информацию из первых рук приходилось расплачиваться драгоценным временем. Больше часа они переходили из одного помещения крепости в другое, слушая подробные отчеты ее коменданта. Кивая в тон докладчику, Анри краем глаза чувствовал на себе цепкий взгляд адмирала. Вильмонту вдруг вспомнилось, что раньше Свеаборгскую крепость использовали как второй русский Тауэр. В здешних темных сырых казематах, как и в застенках Петропавловки, годами гнили заживо многие государственные преступники. Наверное, именно эти камеры Заксель имел в виду, когда обещал замуровать пойманных по его приказу террористов на двадцать лет.

Наконец осмотр крепости завершился. Они снова сели в катер и вышли на рейд. За «воротами» порта было свежо. Срываемые ветром с пенных гребешков брызги летели Вильмонту в лицо.

Внезапно гул машины стих. Обрадованные волны стали раскачивать пассажиров небольшого суденышка, как в люльке. Адмирал грозно поинтересовался у капитана катера: что это означает. Оробевший катерник пообещал быстро все исправить и бросился в машинное отделение. Из открытого люка донеслись его нервные ругательства. Вильмонт почувствовал первые симптомы морской болезни.

Однако сухопутный офицер сразу забыл про неприятные ощущения в желудке, едва его взгляду открылось величественное зрелище выходящей в море эскадры. Бронированные гиганты шли двумя кильватерными колоннами. Черным дымом из их труб заволокло полнеба. Катер, словно мячик, запрыгал на волнах, поднятых армадой. Вот уж действительно, глядя на выстроившиеся в боевом порядке дредноуты, становилось ясно, почему в газетах их именовали не иначе как «последним доводом королей». Имелось в виду, что когда все средства дипломатии бывают исчерпаны, в ход идет 300-миллиметровая тяжелая артиллерия морских гигантов.

Между тем со стороны порта появилась еще одна группа кораблей. Они быстро увеличивались в размерах. Бег их был стремительным. Вскоре мимо адмиральского катера стремительно прошла красавица-яхта. Она скользила в окружении быстроходных крейсеров и канонерских лодок. Анри был уверен, что это и есть «Полярная звезда», ведь на ее мачте полоскался на ветру личный штандарт государя. Но оказалось, что он ошибся. Его промах порадовал адмирала. Оказалось, что это яхта-двойник. И всего таких яхт — внешне очень похожих на царскую яхту — несколько. Естественно, профессиональные моряки могли отличить одно судно от другого. Но террористы вполне могли попасться на обман. Поэтому в порту и на якорных стоянках одно из судов-двойников часто ставили так, чтобы подставить его первым под возможную атаку.

По словам Закселя, в интересах безопасности монарха принимался целый комплекс мер. В порту «Полярная звезда» всегда размещалась комендантом ближе к берегу. Таким образом со стороны Свеаборга она была отлично защищена береговыми орудиями, а со стороны моря ее прикрывали несколько боевых кораблей — на случай прорыва в порт неприятельского брандера[14]. Подводную часть яхты и акваторию порта регулярно обследовали водолазы с буксира «Русалка».

Все, что касалось яхты государя, было окружено плотной завесой секретности. Никто из членов команды, включая капитана «Полярной звезды», не знал заранее точное время ее нового выхода в море и маршрут. Капитан получал приказ перед самым отплытием. Его ему доставлял специальный курьер в запечатанном пакете. Сам пакет капитан имел право вскрыть лишь после того, как яхта миновала выходной маяк гельсингфорского порта.

Матросы и офицеры яхты узнавали о конечном пункте императорского маршрута лишь в открытом море. И это несмотря на то, что за благонадежностью команды тщательно следила дворцовая служба безопасности. Имена членов команды были засекречены и представляли собой военную тайну. Кандидатура каждого матроса чуть ли не под микроскопом исследовалась морским начальством, одновременно его проверяла морская контрразведка. Раз в несколько лет экипаж полностью менялся.

Чтобы ввести в заблуждение потенциальных террористов, офицеры из морской контрразведки специально распространяли дезинформацию о цели следующего морского вояжа государя. Вильмонт вспомнил, что недавно читал в газетах, что в этом году император собирается на отдых в Финляндию не раньше конца мая. Между тем из разговора с адмиралом Анри сделал вывод, что Александр III уже находится на своей любимице. Дело в том, что Заксель пояснил жандарму, что саму «Полярную звезду» они осмотреть не смогут, ибо во время присутствия на яхте государя на ее борт запрещено подниматься министрам и представителям тайной полиции, кроме офицеров личной охраны императора. Александр III требовал, чтобы на отдыхе его не смели беспокоить политическими новостями и докладами о террористах. «Пусть хотя на время меня оставят в покое, — раздраженно писал царь министру внутренних дел и шефу жандармов графу Дмитрию Андреевичу Толстому. — Невозможно и губительно для души моей постоянно чувствовать себя в Петербурге потенциальной «добычей для террористов», думать о покойном отце, на которого они охотились, как на лесную дичь. Посему прошу вас позаботиться о том, чтобы хотя бы на отдыхе я мог по-настоящему расслабиться и спокойно быть со своей семьей, с удовольствием предаваться делам, которые мне нравятся». Желание государя временно отстраниться от всех беспокойств и забот распространялось и на политические дела. Благодаря газетам весь мир облетела фраза, произнесенная однажды Александром III на палубе «Полярной звезды»: «Когда император России отправляется на рыбную ловлю, Европа может подождать». Газет царь не читал, поэтому мог обходиться без свежей прессы. А все неотложные донесения, документы и личные письма на «Полярную звезду» доставлял из Санкт-Петербурга курьерский катер.

Во время выхода яхты в море ее конвой составляла небольшая, но очень внушительная по силе эскадра быстроходных и прекрасно вооруженных боевых кораблей легкого класса. Заксель рассказал Вильмонту, что в недавнем плавании «Полярной звезды» вдоль финского побережья силовую поддержку ей оказывали: минный крейсер «Украина», крейсер «Звезда Востока» и шесть больших миноносцев — «Гремящий», «Атаман Платов», «Эмир Бухарский», «Финн», «Резвый» и «Не тронь меня!». В шхерах конвой дополнила подводная лодка «Лосось», которая «ныряла и обходила яхту». А на обратном пути к группе судов присоединились еще два быстроходных эскадренных миноносца, или, как их еще называли, «истребители миноносцев» — «Абрек» и «Бдительный».

Особенно рискованными для судов сопровождения были походы в шхеры — из-за навигационных сложностей и отсутствия пространства для маневра. Что такое для экипажей боевых судов плавать среди разделенных узкими проливами скалистых островов, где даже относительно небольшим боевым судам развернуться особо было негде, знали только сами военные моряки. Первое время, пока экипажи крейсеров и миноносцев не научились ориентироваться среди подводных скал и рифов, какой-нибудь корабль обязательно сразу после возвращения на базу отправлялся в док на ремонт.

* * *

Если поход намечался длительный, к конвою присоединялись самоходная угольная баржа, судно-водовоз, корабль-баня «Водолей» и плавучий госпиталь. Столь внушительное соединение боевых кораблей одним своим видом должно было заставить потенциального противника отказаться от намерения атаковать охраняемую яхту. Но если все-таки угроза нападения возникала, командирам кораблей конвоя было приказано вести себя максимально агрессивно и без колебаний применять силу. В печать попало несколько описаний таких эпизодов.

Однажды во время отдыха царя в финских шхерах один из местных жителей на лодке подплыл к сторожевой линии кораблей — крестьянин хотел продать свои яблоки военным морякам. В ответ раздался предупредительный винтовочный выстрел, который сбил с торговца шляпу. В другой раз была потоплена финская рыболовецкая шхуна, которая шла прямо наперерез движущейся эскадре, игнорируя все звуковые сигналы и даже предупредительные выстрелы. По приказу командира конвоя один из миноносцев вышел из строя и пошел на абордаж подозрительного корабля. К счастью, барахтающихся среди обломков своей шхуны семерых финских рыбаков и взятых ими на борт туристов успели быстро выловить из воды. Но один рыбак пропал без вести. На допросе в морской контрразведке финны утверждали, что не имели злого умысла, а просто хотели увидеть императора и немного подзаработать, показав его туристам. По указанию государя материальный ущерб пострадавшим был компенсирован — на казенной верфи для них за месяц была построена новая шхуна.

Другое происшествие имело более трагический финал. «Полярная звезда» в окружении конвоя держала курс на входной маяк норвежского порта Христианзанд, когда внезапно впереди возник неизвестный корабль. Впоследствии выяснилось, что трагедия произошла исключительно по вине норвежского лоцмана, который почему-то проигнорировал распоряжение начальника порта: сперва пропустить особо важное судно, а уж потом выводить шведский пароход «Оцеанус». В случае столкновения тяжелый лесовоз мог в считаные минуты отправить царскую яхту на дно. Чтобы этого не произошло, в атаку немедленно устремились миноносцы. Они забросали несчастного шведа самодвижущимися минами[15]. Решающий удар нанес миноносец «Эмир Бухарский». После попадания его мины «Оцеанус» лег набок и через десять минут затонул. Большую часть экипажа торгового судна спасли, но погибли кочегар, помощник капитана и женщина-пассажирка. Последовавший за этим международный скандал замяли с большим трудом. Европейские газеты разразились потоком брани в адрес российских моряков, которые с азиатской жестокостью убивают мирных негоциантов. Но для столь жестких мер у охраны императора имелись веские основания: спецслужбы располагали информацией о том, что на «Полярную звезду» готовится атака моторной лодки или корабля, груженного динамитом.

Впрочем, гораздо чаще угрозы на поверку оказывались вполне безобидными ошибками и недоразумениями, например, когда сидящие на верхушке мачты в «вороньем гнезде» впередсмотрящие издали принимали за всплывшую мину тюленя.

На случай если «Полярная звезда» бросит якорь в шхерах или государь с семьей пожелает высадиться на один из островов, были предусмотрены специальные меры. Обычно намеченный остров заранее прочесывала команда вооруженных матросов, затем часть стрелков возвращалась на корабли, а часть оставалась дежурить в секретах. При этом вооруженным охранникам строжайше запрещалось попадаться гуляющим венценосным особам на глаза, особенно женщинам и детям, чтобы не испугать их. Несколько торпедных катеров регулярно патрулировали прилегающие к острову воды.

Если была такая возможность, то военные инженеры всерьез занимались обустройством будущей стоянки эскадры: пока одни команды саперов строили детские площадки[16] и летние домики, оборудовали на пляжах купальни, другие — взрывали подводные мели, устанавливали постоянные буи и метили фарватер.

При этом учитывались все особенности рельефа с таким прицелом, чтобы не позволить террористам незаметно приблизиться вплотную к месту отдыха монаршей семьи: вся растительность непосредственно вблизи игровых площадок и коттеджей вырубалась, а со стороны моря насыпался песчаный бруствер, чтобы скрыть отдыхающих от посторонних взглядов. Начальник личной охраны царя и его преданный собутыльник генерал Черевин обычно лично всем руководил.

То, что в Финляндии с мая по конец июля наступают белые ночи, во многом облегчало задачу царским телохранителям, ибо террористы не могли приблизиться к яхте и ее пассажирам под покровом темноты. Вместе с тем из-за того, что солнце здесь летом почти не заходит, вода нагревается днем выше 20 °C и не успевает остыть в ночное время. Хороший пловец в столь комфортных условиях способен покрывать значительные расстояния. Опасность появления вооруженного пловца на острове, куда мог высадиться царь с семьей, всегда учитывалась.

Таким образом, можно было сказать, что царская яхта и ее пассажиры всегда были окружены хорошо эшелонированной обороной, и даже если бы вражеским диверсантам и удалось бы преодолеть одну линию защиты, перед ними тут же выросла бы новая. Проблема заключалась в том, что государю часто надоедало следовать скучным предписаниям своих телохранителей. Заметив проплывающий мимо живописный островок, он мог принять спонтанное решение посетить его. Охране же могло быть строжайше запрещено высаживаться.

— Откуда на этом острове могут быть террористы! — обрывал на полуслове своего взволнованного главного телохранителя генерала Черевина царь. — Дайте нам хотя бы полчаса побыть одним.

Александр III и его близкие обожали уединенные лесные прогулки, во время которых у них появлялась возможность хотя бы на короткое время почувствовать себя обыкновенными людьми, свободными от жестких ограничений этикета и требований безопасности. Как-то раз император с детьми высадился на такой уединенный островок. На императоре была простая косоворотка, штаны и мягкие сапоги. Его дочери тоже были одеты в простые легкие платьица. Со стороны они напоминали обычное семейство чиновника средней руки или купца.

Царские дочери собирали цветы, как вдруг перед ними появился финн и на ломаном русском языке сердито заявил, что остров принадлежит ему, поэтому, мол, рвать цветы здесь нельзя и незваные гости должны немедленно убираться. На все уговоры государя, что его дети не причинят большого вреда природе острова, что они еще немного погуляют и уедут, финн непреклонно отрезал: «Нет, нельзя, это все мое, я здесь “сарь”. Уходите!» Все уговоры оказались бесполезными. Наконец, потеряв терпение, Александр III с самодержавным апломбом провозгласил: «Может, ты здесь и “сарь”, зато я царь всея Руси!»

Хозяин острова недоуменно посмотрел на «шутника» и нравоучительно произнес: «Так шутить нельзя». Только попав на борт «Полярной звезды» и получив от царя золотые часы с его портретом, финн поверил, что перед ним был действительно сам император. Он прогостил на яхте целый день и уехал, пригласив на прощание государя со всем семейством к себе в гости. Впоследствии Александр III действительно несколько раз гостил на острове строгого Робинзона. Однако эта история продемонстрировала охране, что, несмотря на все принимаемые меры безопасности, нет гарантий, что рядом с государем случайно не окажется неизвестный человек с непредсказуемыми намерениями…

* * *

Из трубы катера вдруг вырвалось облако черного дыма, ожила и снова ритмично застучала корабельная машина. Повеселевший капитан с облегчением доложил адмиралу, что неисправность устранена. Рулевой снова поставил катер носом к волне, и экскурсия продолжилась…

Когда адмиральский катер возвращался в порт, молоденький офицерик в хорошо пошитом мундире, указывая левой рукой на едва заметное на горизонте темное пятнышко, радостно воскликнул:

— Вон она — «Полярная звезда»!

Юный офицерик протянул Анри массивный бинокль. По его словам, он несколько раз бывал на царской яхте. Юноша восторженно принялся рассказывать о поразившей его роскоши внутренних помещений яхты, которая обошлась казне дороже самого современного линкора — в три с половиной миллиона рублей золотом.

«Один из адъютантов адмирала», — решил Вильмонт, скосив глаза на юнца, разговорившегося в отсутствие спустившегося в каюту Закселя. Они познакомились. Мальчишка действительно состоял при адмирале личным порученцем. Звали его Александр Гейден.

Пальцы Вильмонта неторопливо вертели колесико настройки окуляров, а на лице его сама собой появилась улыбка. Слушая рассказ о судне-дворце, он вспомнил, как знакомый гвардейский офицер рассказывал, что своими глазами видел, сопровождая императора в поездке, как личный камердинер Александра III Котов штопал рваные штаны царя. А сам император, как говорили, не чурался во время плавания на яхте лично подоить корову, для которой на паруснике был устроен хлев и даже введена специальная должность придворной судовой доярки.

Яхта находилась от катера на расстоянии нескольких морских миль, но через прекрасную немецкую оптику Вильмонт отчетливо видел установленные на ее палубе новейшие 47-мм пушки Гочкиса, фигурки матросов в белых робах и исполненных достоинства офицеров в черных кителях. На корме сидели на стульях за столами пассажиры — мужчины и дамы. Немного в стороне несколько девушек и молодых людей играли в сквош. Вильмонту очень захотелось увидеть самого императора, но его массивной богатырской фигуры на палубе не было.

Темно-синяя красавица — яхта, окаймленная по борту массивным золотым канатом, величественно, с поистине царственной грацией покидала рейд. Дым из ее труб длинным красивым шлейфом низко стелился над волнами за ее кормой. Мачты «Полярной звезды» были украшены разноцветными флагами. На соединение с яхтой уже спешили корабли конвоя. От борта «Полярной звезды» отделилось белое облачко — ее экипаж салютовал морякам приближающихся крейсеров. Через несколько секунд звук выстрела докатился до адмиральского катера. Тут же в ответ приветственно и басовито загрохотали пушки броненосцев. Зрелище царского выхода подняло в душе Вильмонта бурю чувств — гордость за державу, важным символом которой был личный корабль государя, осознание высокой ответственности за безопасность главы государства, которая теперь лежит и на нем…

* * *

После устроенной для Вильмонта «экскурсии» Заксель, похоже, решил, что он все, что нужно, показал «ревизору», и теперь его следует вежливо выпроводить восвояси, дабы хлопотный гость случайно не увидел какого-нибудь непорядка.

— Я прикажу купить вам билет на поезд. На какое время вам будет удобно? — осведомился Авраамий Богданович у гостя, которого после морской прогулки пригласил к себе домой отобедать.

— Благодарю вас, но я хотел бы задержаться в городе, — ответил Вильмонт.

Адмирал сделал удивленное лицо.

— Как! Разве вы все еще сомневаетесь, что «Полярная звезда» под надежной защитой флота?! У меня под командой десятки кораблей, артиллерийские дивизионы, сотни тысяч штыков, арсеналы, заполненные снарядами. Этой силы хватит, чтобы превратить в дымящиеся руины большой город, пустить на дно неприятельскую эскадру. А вы опасаетесь каких-то штатских с самодельными бомбами и револьверчиками, купленными в охотничьем магазине.

В голосе старика звучала обида.

Вильмонт объяснил, что не сомневается в готовности и способности военных моряков защищать государя при открытом нападении врага. Но люди, с которыми борется контрразведка, тем и опасны, что способны небольшими силами добиваться впечатляющих результатов. Порой величайшая империя мира с ее огромной армией, флотом и многочисленной полицией оказывалась перед ними бессильна:

— Александра II выследила и убила группа всего из тридцати шести народовольцев! Это меньше взвода. Как видите, господин контр-адмирал, в контрразведке обычная армейская арифметика не работает.

Странно, но говорили только гость и хозяин дома. Присутствующие же за обеденным столом члены семьи адмирала только слушали и работали челюстями. В почтительной тишине голос адмирала прозвучал особенно значительно:

— В моей семье я первый выбрал военную карьеру. Мой отец и дед были аптекарями. Так вот мой отец говорил: лечат не лекарства, а вера больного в них. Даже если ваши подопечные проберутся незамеченными сюда, то стоит им увидеть силу, которая стоит на страже драгоценных венценосных жизней, и они просто не посмеют предпринять что-либо. Даю вам голову на отсечение. Я даже готов в вашем присутствии съесть свою фуражку, если, пока вы здесь находитесь, хоть один негодяй всерьез покусится на царя или его яхту.

Глава 4

Первая неделя в Гельсингфорсе не принесла сколь-нибудь ценного улова. Правда, Вильмонту удалось поговорить со многими офицерами среднего руководящего звена, получить из штабной канцелярии и архива некоторые интересующие его документы. Но никаких следов готовящегося покушения на царскую яхту Вильмонт не обнаружил. Местные власти тоже пребывали в благодушной уверенности, что у них все под контролем, или же просто не хотели выносить сор из избы…

Чтобы ухватить кончик ниточки, за который можно было бы потянуть и начать распутывать весь клубок, Вильмонту пришлось вернуться в Петербург. Он сел на вечерний поезд, никого не предупредив о своем отъезде — не стоило давать злопыхателям повода для злорадства. Да и подчиненные Вильмонту филеры пусть продолжают работать так, словно он не покидал города.

* * *

Вот остались позади огни Гельсингфорса. Анри открыл газету. Он купил ее на вокзале перед самой посадкой в поезд. И тут в купе заглянул высокий молодой парень с прыщавым лицом и жалкой какой-то, пощипанной бороденкой. Профессиональным чутьем контрразведчик Вильмонт почувствовал на себе его внимательный оценивающий взгляд. Анри вспомнил, что видел его уже на вокзале. Парень крутился также на перроне, когда Вильмонт разговаривал с проводником и садился в вагон.

Парень извинился, сказал, что ошибся, и сразу ушел. Дверь купе была приоткрыта, и Вильмонт еще несколько раз видел проходящего мимо по коридору, прыщавого долговязого. Анри почувствовал опасность.

Вагоны резко дернуло. Они приближались к маленькой станции. Сняв с вешалки пиджак и взяв саквояж, Вильмонт вышел в коридор. Проходя мимо купе, в котором сидел долговязый, он встретился с ним глазами. Подозрительный тип сразу нервно заерзал на диване, готовый броситься за ним. В тамбуре Анри оглянулся. Так и есть. Через стеклянную дверь он увидел, как по проходу чуть ли не бегом шагает долговязый, а за ним с трудом поспевает мордатый кряжистый мужик в потертом пальто, ощупывающий что-то большое и тяжелое в своем правом кармане.

Анри вышел на перрон, поднялся по ступенькам красного финского гранита в станционный буфет. Он расположился за столиком у самой стойки, заказал кофе, бутерброды с колбасой и ветчиной и раскрыл взятую с собой газету. Вскоре в дверях появился долговязый. Его «потертый» напарник остался снаружи. Вильмонт выглянул из-за газеты и перехватил направленный на него, острый, озабоченный взгляд долговязого. Встретившись с Вильмонтом глазами, тот поспешно углубился в изучение старых газет, лежащих на небольшом столике у входа.

У Вильмонта почти не осталось сомнения в том, что его «пасут», хотя это было очень странно. «Может быть, это как-то связано с моими прежними делами, — анализировал сыщик. Однако, все взвесив, Анри тут же забраковал эту версию: — Нет, прошлое здесь ни при чем. Эти двое увязались за мной по пути из Гельсингфорса. Именно там и следует искать причину происходящего. Возможно, за минувшую неделю я все-таки, сам того не ведая, потревожил тех, кого ищу».

По дороге из буфета Анри подошел к ошивающемуся на перроне мордатому и протянул ему объемистый куль с купленными в буфете пончиками.

— Прошу вас, ешьте! В этом буфете они восхитительные.

Мордатый опешил, не зная, как ему реагировать. И вопросительно посмотрел на того второго, который сейчас находился у Вильмонта за спиной. Видимо, получив молчаливое согласие долговязого, его напарник охотно принял угощение:

— О! благодарю вас! Они еще горячие. Должен сознаться, что обожаю пончики. Хотя, право, все же не стоило…

— Берите, берите! — дружелюбно настаивал Вильмонт. — Служба, конечно, есть служба. Но я не хочу, чтобы из-за меня вам пришлось голодать.

Этой фразой он окончательно смутил «шпика», который даже застенчиво опустил глаза.

* * *

Вернувшись в вагон, Анри первым делом постарался узнать, на каком месте сидит напарник долговязого. Оказалось, следящие за ним неприятельские филеры едут не в одном купе, а в разных. Причем их купе располагались с разных сторон вагона, — так, чтобы находящиеся в них филеры могли видеть через приоткрытые двери проходящих к тамбурам людей. По дороге в туалет Вильмонт увидел боковым зрением, как привстал со своего места мордатый, готовясь бежать за ним в тамбур. «Похоже, они не исключают, что я могу выпрыгнуть на ходу», — догадался Вильмонт.

Как только капитан прошел, «шпик» тут же вышел в коридор. Дверь уборной была заперта, и Анри пришлось ожидать в тамбуре. Словно случайно он взглянул на не спускающего с него бдительных глаз опекуна. Тот тут же заинтересованно уставился в окно.

Наконец туалет освободился. Вильмонт заперся в кабинке, достал свой смит-вессон, проверил его, подготовил к стрельбе и положил обратно во внутренний карман пиджака.

* * *

Прошло еще около двух часов. Поезд, замедляя ход, приближался к очередной станции. Вильмонт выглянул из своего купе и увидел в коридоре нескольких пассажиров с чемоданами и саквояжами в руках. Анри уже выяснил, что в одном купе с долговязым едет пожилой господин, похожий на профессора. И вот среди готовящихся к выходу пассажиров Анри увидел этого самого «профессора».

Время стоянки было коротким. Вскоре поезд уже мчался со скоростью не менее пятидесяти верст в час, видимо, нагоняя расписание. Анри выглянув в коридор. Он был пуст. Большинство пассажиров спало.

Вильмонт бесшумно покинул свое купе и чуть ли не на цыпочках приблизился к тому, в котором находился долговязый, и осторожно заглянул в приоткрытую дверь. Отклонив спинку своего дивана и превратив его таким образом в спальное место, филер лежал в расслабленной позе. Прикрыв глаза, он что-то мурлыкал себе под нос. Анри проскользнул в купе. Шпик запоздало дернулся к своему висящему на крючке пиджаку, но, увидев наставленный на него револьвер, остановился и с гримасой беспомощно откинулся на спинку дивана. Вильмонт проверил карманы его пиджака, висящего на крючке, и достал маленький карманный пистолет известной бельгийской фирмы. С некоторых пор такие пистолеты были излюбленным оружием русских террористов. Жандарм знал, что в конце прошлого года боевики революционного подполья ограбили в Гельсингфорсе банк, а на полученные деньги приобрели в Бельгии партию таких пистолетов по цене 30 франков за штуку. Эта игрушка вполне могла быть из той партии.

Вильмонт жестко обратился к долговязому:

— Быстро отвечай: кто таков и кто велел тебе следить за мной.

Но филер сделал вид, что не понимает, что от него хотят.

— Это ошибка! Я не тот, за кого вы меня принимаете.

— Ладно, — мрачно процедил сквозь зубы Вильмонт. Он схватил подушку со свободного дивана, сильно прижал ею голову «шпика» и предупредил: — Сейчас я вышибу тебе мозги, и никто ничего не услышит. А потом также тихо прикончу твоего второго номера.

— Нет, нет, нет! — донеслись из-под подушки сдавленные возгласы перепуганного парня. — Умоляю вас, господин капитан, не стреляйте! Я все вам расскажу.

Заикаясь, филер сбивчиво стал выкладывать:

— Мы из морской контрразведки! Я могу показать жетон. Нам поручили приглядеть за вами.

— Кто поручил? Капитан первого ранга Авинов? — удивленно уточнил жандарм.

— Да, да! Андрей Васильевич, — торопливо подтвердил филер и обиженно пояснил: — Мы заботились о вашей безопасности. В пути ведь всякое может случиться. А вы стрелять собирались.

Вильмонт велел долговязому собрать свои вещички и вместе с напарником через десять минут быть в тамбуре.

— Ну вот что, господа телохранители, — обратился он к филерам. Скоро будет крупная пограничная станция Вайниккала[17]. Там останавливается несколько встречных поездов из Петербурга. Пересаживайтесь и возвращайтесь в Гельсингфорс. А своему начальнику передайте, чтобы в следующий раз он предупреждал тех, о ком собирается проявить трогательную заботу. Иначе по ошибке охраняемое лицо запросто может пристрелить своих «ангелов-хранителей».

На самом деле Вильмонту очень не понравилось, что Авинов организовал за ним слежку. Это вызывало вполне конкретные подозрения в его адрес.

* * *

С ротмистром Гариным они, как и было условлено, встретились в ресторане Финляндского вокзала. Гарин начал разговор с того, что обнадежил коллегу:

— Не расстраивайтесь, что первая неделя, проведенная вами в Гельсингфорсе, оказалась не слишком удачной. Зато теперь ваши дела пойдут быстрее.

Гарин щелкнул замками своего портфеля и извлек из него папку. В ней находились расшифрованные записи из дневника, найденного в квартире арестованного охранкой художника.

— Нашему Судейкину даже не пришлось напрягать свой гениальный мозг. Это простой шифр Цезаря, при зашифровке которого используется только один цифроалфавит.

По словам Гарина, также криптограф смог обнаружить в нескольких, изъятых при обыске письмах, которые художник собирался отправить в Париж, но не успел, тайные сообщения, написанные невидимыми чернилами из млечного сока какого-то растения.

Ротмистр рассказал, что консультировался с моряками по поводу расшифрованных записей:

— Здесь наблюдения о погоде в районе Гельсингфоргса, имеются кое-какие сведения о фарватерах и охране рейда. Сам художник — дилетант в морском деле и, конечно, не смог бы сделать все эти наблюдения без помощи знающих людей… А теперь главное.

Ротмистр многозначительно улыбнулся и пригубил рюмку с шартрез:

— В этих записях указаны точные даты выхода царской яхты из базы Гельсингфорса. Видимо, художник заранее от кого-то получал совершенно секретные сведения. Во всяком случае, мои эксперты совершенно уверены: человек, которого вам предстоит найти, именно заранее знал, когда «Полярная звезда» выйдет в море, и сообщал об этом художнику. На войне такая информация равносильна победе.

Гарин также сообщил, что при повторном обыске в квартире Бурлака-Заволжского была обнаружена пачка полученных им писем с иностранными штампами. В них были обнаружены тайные участки текста, написанные невидимыми чернилами. Эти послания из-за границы были засекречены сложными комбинированными кодами, очень стойкими к взлому. Ас крипто-анализа Судейкин до сих пор ломал над ними голову. Такими сложными профессиональными шрифтами пользовались крупнейшие европейские разведки, например, немецкая.

* * *

Ночному визитеру пришлось не менее десяти минут крутить язычок механического звонка, прежде чем за дверью послышался заспанный голос хозяина:

— Кто?

— Это я, Арнольд Михайлович, Анри! Извините, что среди ночи.

Дверь открылась. Эристов встретил неожиданного гостя в халате, домашних тапочках и в ночном колпаке. Вильмонту, который привык видеть командира в элегантных английских костюмах с идеальным пробором на голове, стало неловко. Особенно капитана смущал этот колпак на голове шефа, который прочно ассоциировался у него с ночным горшком и грелкой в постели.

Хозяин пригласил своего сотрудника в дальнюю комнату. По пути Вильмонт случайно увидел за приоткрытой дверью в смятой постели обнаженную женщину. Кажется, она была довольно мила, правда, лицо ее было очень бледным.

Анри стало еще более неудобно оттого, что он оказался свидетелем частной жизни начальника, более того, вторгся в нее самым бесцеремонным образом. Вильмонт даже стал оправдываться, что через три часа у него поезд обратно в Гельсингфорс, а поговорить им просто необходимо.

Эристов сделал жест, означающий, что нечего тут разводить политес:

— Правильно сделали, что пришли. Располагайтесь запросто. Хотите чаю?

— Не откажусь.

— Тогда подождите.

Зевая и по-стариковски шаркая спадающими с ног домашними туфлями, Арнольд Михайлович вышел из комнаты. Вильмонт услышал, как за стеной он просит «милочку и лапочку» приготовить для гостя чаю. Женщина в ответ сердито бранилась на «всяких, которые шляются по ночам и не дают спать приличным людям». Но потом она все-таки смилостивилась и отправилась на кухню.

Анри огляделся. Он уже бывал на даче у командира, но его городское жилище посещал впервые. Эристов, несмотря на свой высокий чин и немалое состояние, занимал крохотную квартирку всего из двух комнат. Большую часть жизни профессиональный разведчик провел в «седле» и просто не умел окружить себя достойной роскошью и комфортом. Он так и не обзавелся семьей. Женщина в соседней комнате, по-видимому, была его кухаркой или горничной. Анри слышал ее сильный горловой кашель, кажется у нее была чахотка.

Комната, в которую попал Вильмонт, судя по всему, служила хозяину одновременно и кабинетом, и гостиной, а заодно и гимнастическим залом (ибо в углу была подвешена боксерская груша, а на полу лежали гири). Здесь вкусно пахло ароматными турецкими табаками, кожей и хорошим одеколоном. Анри опустился в обтянутое дорогой кожей, удобное кресло, взял из стойки трубку с длинным чубуком, отделанным серебряными накладками. Трубка была сделана из дерева незнакомой Вильмонту породы. Вещь была явно старинная и, конечно, очень дорогая. Стены комнаты украшали изображения кораблей, батальные полотна, фотографии лошадей и знаменитых борцов. А еще вокруг было много сувениров из разных частей света. Благодаря им комната представляла собой фактически небольшой частный музей. Все эти безделушки, оружие, ритуальные маски, храмовая утварь были привезены старым разведчиком из многочисленных опасных экспедиций. Правда, на диковинных экспонатах лежал толстый слой пыли. Тяжелые гардины на окнах давно нуждались в стирке. Что ж, если спишь с собственной прислугой, надо быть готовым к тому, что она сядет тебе на шею. Кое-где дорогой ковер был прожжен сигарным пеплом; полировка дорогой мебели тоже местами сильно пострадала от холостяцких привычек хозяина.

«Вот так проходит мирская слава! — с философской меланхолией говорил себе Вильмонт, осматриваясь. — Какое же убожество ждет нас — обычных смертных на закате жизни? Если даже сам легендарный Эристов, которого когда-то с великими почестями встречали могущественные восточные владыки, который умел останавливать и разжигать войны, помогал королям кроить карту мира, — утешился на старости лет в объятиях собственной кухарки!»

* * *

Пока Вильмонт размышлял на данную тему, Эристов вернулся с подносом, на котором стояли два стакана чая, вазочки с печеньем, конфетами и вареньем.

Перехватив смущенный взгляд своего гостя, Арнольд Михайлович, наконец, вспомнил, что на голове его ночной колпак, и тут же сдернул его. Однако лучше бы он этого не делал! Взгляду Вильмонта открылась изрядная плешь, которую стремительно стареющий мужчина перед тем, как отправиться на службу, весьма искусно маскировал остатками волос. Вильмонту грустно было наблюдать за тем, как человек, которого он привык считать чуть ли не образцом элегантности и мужественности, то пытается торопливо прилизать скудную растительность на своей голове, то снова скрыть ее ночным колпаком. Наконец, Эристов сообразил, как глупо он выглядит со стороны, и с самоиронией признался:

— Было время, я насмехался над молодящимися старичками. Когда тебе всего тридцать, трудно понять тех, кому за пятьдесят. Сам понимаю, что веду себя нелепо, и ничего не могу с собой поделать.

Однако тема, по всей видимости, была слишком болезненной для стареющего мужчины, ибо уже в следующую минуту над его переносицей появилась тревожная складка. Эристов оглянулся на дверь и, понизив голос, доверительно сообщил ближайшему сотруднику «страшную тайну»:

— Вокруг моей Любушки давно увивается сын дворника: подарочки ей сует, на прогулки приглашает. Принаглейший тип! При этом ей двадцать семь лет, а ему еще меньше — только двадцать два! Вы понимаете, что (!) это значит?

После столь серьезного сообщения Вильмонту даже как-то неловко стало говорить о деле, которое его привело сюда. Тем не менее после некоторой заминки Анри все же рассказал о расшифрованных записях из блокнота Бурлака-Заволжского.

Внимательно выслушав своего сотрудника, Арнольд Михайлович первым делом сообщил, что надежды на то, что удастся получить нужные сведения непосредственно из первых рук, почти нет: состояние помещенного в психиатрическую лечебницу художника только ухудшилось. И улучшения в обозримом будущем врачи не ожидают.

— Так что возвращайтесь в Гельсингфорс и продолжайте искать.

Анри признался, что местные официальные лица не слишком торопятся ему помогать:

— У меня такое чувство, что мне год потребуется только на то, чтобы войти в курс тамошних дел.

— М-да, без серьезного союзника вам не обойтись, — задумался Эристов. Он стал расхаживать по комнате. Анри вспомнил, как еще в пору своего ученичества, когда он был молодым стажером, Эристов приучал учеников в медитации находить решения сложных проблем. Это называлось у него «сесть на пятки». Они действительно садились на пятки и двадцать минут повторяли про себя медитативные мантры. И действительно, в таком состоянии мозг обычно находил выход из, казалось бы, совершенно тупиковых ситуаций. Этот обычай Эристов подсмотрел у японцев. Вот и теперь, кажется, самое время было выполнить «пятки».

— Я, конечно, мог бы дать вам рекомендательные письма к начальнику Финляндского жандармского управления полковнику Яковлеву, — рассуждал Эристов, прохаживаясь по комнате, — или к помощнику начальника Финляндского жандармского управления по Нюландской губернии ротмистру Лявданскому. Только проку от них не больше, чем от этого адмирала Закселя. Большие командиры предпочитают наблюдать за битвой издали через подзорную трубу, а для непосредственного руководства войсками у них имеется штат порученцев. Вам же нужен практик в не слишком большом чине и, главное, из местных старожилов. И напрасно вы ополчились на этого Авинова из флотской разведки. Он всего восемь месяцев назад вступил в должность и знает обстановку немногим лучше вашего. Все, что он пока может, это организовывать сомнительные операции вроде слежки за вами. Нет, вам нужен старый зубр, а точнее, матерый тигр.

Эристов решительно хлопнул себя по коленям, легко поднялся из кресла и подошел к шкафу, в котором у него был собран личный домашний архив. Он вернулся с личным делом на нужного Вильмонту человека.

— Штабс-ротмистр Кошечкин, начальник жандармского железнодорожного управления, — почти торжественно объявил Эристов, листая пыльное дело. — Ты не гляди, что у него такая фамилия. В своем деле Гаврила Афанасьевич настоящий тигр. Должность свою получил почти двадцать годков назад, так что в Гельсингфорсе каждую собаку знает. К тому же сам знаешь: в таких городках на железнодорожную жандармерию возлагаются широкие полномочия губернской контрразведки. Ведь, как правило, хищения железнодорожных грузов, покушения на следующих поездами пассажиров, иностранный шпионаж и прочие преступления редко замыкаются рамками «чугунки».

Однако Вильмонт скептически отнесся к наводке начальника, сообщив:

— Встречался я с ним и спрашивал: не прибывали ли в город за последнее время подозрительные пассажиры или грузы. Так он отделался от меня формальной справкой.

— Он такой, — понимающе ухмыльнулся Эристов, — прижимистый мужик! Своего просто так не отдаст. В лоб его не возьмешь.

Эристов обнадежил ученика, что поможет ему войти в доверие к нужному чиновнику, действуя через его знакомую поэтессу, у которой с мужем имеется дачка как раз в пригороде Гельсингфорса. Вокруг хозяйки дачи сложился кружок из представителей городского общества. Интересующая их персона тоже входит в число местных почитателей таланта питерской литераторши.

— Я договорюсь с Анной Константиновной Вельской, чтобы она представила вас Кошечкину своим верным поклонником и другом. Вот увидите: после этого отказу вам уже не будет.

— Рискую показаться Фомой-неверующим в ваших глазах, — недоверчиво покачал головой Вильмонт, — но мне трудно представить, чтобы этот скряга так просто открыл мне свои сундуки.

Но собеседник Вильмонта хорошо знал, о чем говорит:

— Когда мужчине за пятьдесят и он влюбляется в молоденькую, то часто совершает странные поступки.

Откуда-то Эристову было известно, что Кошечкин давно и всерьез увлечен поэтессой. Правда, чувство его носит скорее платонический характер, нежели является той горючей страстью, от которой случаются романы и измены. Так что даже муж литераторши со снисходительной иронией относился к неловким ухаживаниям солдафона за своей женой.

— Любая ее просьба, — пояснил Эристов, — является для Гаврилы Афанасьевича законом. Этим мы и воспользуемся.

* * *

Сразу после разговора с командиром Вильмонт отправился на Финляндский вокзал, чтобы сесть на обратный поезд до Гельсингфорса.

Глава 5

Рано утром, в начале пятого Вильмонта разбудил сильный грохот, похожий на взрыв. Где-то рвануло так, что задребезжали оконные стекла. Анри вскочил с кровати и подбежал к окну. Окна гостиницы выходили на залив. На горизонте несколько раз полыхнуло зарево, сопровождаемое новыми громовыми раскатами. На этот раз они прозвучали приглушенно, но отчетливо. Интуиция подсказывала Анри, что это не обычная природная гроза. Мужчина оделся и поспешил в штаб военного порта и броненосной дивизии.

Несмотря на ранний час, возле штаба было по-дневному оживленно — в здание постоянно входили поднятые по тревоге офицеры. Предъявив документы на посту охраны, Вильмонт поднялся по широкой лестнице, прошел длинным коридором мимо многочисленных дверей, из-за которых доносились возбужденные голоса и стук печатных машинок. Перед приемной адмирала Анри едва не столкнулся со служителем, в руках которого был огромный поднос, полный стаканов чая. Открыв перед ним дверь, Анри вошел следом и увидел знакомого румяного офицера. Они встречались неделю назад на катере. В данный момент адъютант адмирала Александр Гейден сидел в красивой позе, закинув нога на ногу, и небрежно листал иллюстрированный журнал «Нива». Он тоже быстро вспомнил Вильмонта и, как показалось посетителю, даже обрадовался ему. Несмотря на царящее в здание оживление, приемная была пуста. Адъютант же относился к породе людей, которые страшно тяготятся даже коротким одиночеством.

Эта встреча упростила контрразведчику задачу, ибо он мог получить свежие новости из самого лучшего источника. Адъютанты — народ осведомленный. А этот к тому же был чрезвычайно словоохотлив. Юнцу было приятно осознавать, что ему ведомы такие подробности случившегося, о которых никто более, кроме его шефа и непосредственных участников событий, еще не знает.

Они поздоровались как знакомые. Причем адъютант протянул Анри для рукопожатия левую руку. Вильмонта это озадачило. В их прошлую встречу он не обратил внимание на то, что адмиральский адъютант левша. Заметив его растерянность, довольный юноша с гордостью сообщил:

— Раньше я очень переживал из-за своей непохожести, пока однажды мой дядюшка не принес мне книгу, в которой рассказывалось, что в прежние времена левшей хотя и боялись, но считали непревзойденными воинами. В Древнем Риме обычных людей-правшей называли «dexter», а тех, кто одинаково хорошо владел обеими руками, «амбидекстер». Императоры и короли нанимали их в качестве телохранителей, ибо человек, способный держать меч в любой руке, практически неуязвим.

— Выходит, вы опасный человек, — уважительно улыбнулся Вильмонт. — Можете одновременно здороваться правой рукой, а левой сжимать кинжал.

— Ну что вы! Я и мухи не обижу, — зарделся смущенный и довольный произведенным эффектом Гейден и, между прочим, пояснил, что по совету дядюшки его родители не стали в детстве переучивать его, чтобы он был как все.

— Я из револьвера выбиваю пятьдесят семь очков из семи выстрелов. И все с левой руки.

— Недурственно! А с правой.

— Не знаю, — задумавшись, поджал плечами адъютант. — Давно не пробовал. Привык уже как-то все делать левой.

Вильмонта так и подмывало поинтересоваться у этого «амбидекстера»: «А как же умение ловко управляться оружием обеими руками?» Но он промолчал, чтобы не обижать горделивого юношу.

Адъютант предложил Вильмонту пока располагаться на диване под огромным подлинником Айвазовского и сообщил, кивнув на плотно закрытые двери адмиральского кабинета:

— Второй час совещаются. Уже два раза доктора к адмиралу приглашал. Опасаюсь, как бы со стариком беды не случилось. Сильно переживает…

— А что случилось?

— Беда у нас. На выходе из базы подорвался на мине эсминец из конвоя царской яхты.

Произошло следующее: император внезапно принял решение покинуть порт на рассвете. Скорей всего таким образом царь или начальник его личной охраны генерал Черевин намеревались избежать всегда существующей угрозы со стороны террористов. Несмотря на все заверения контр-адмирала Закселя, что в Гельсингфорсе и его окрестностях император чувствует себя в полной безопасности, события этой ночи говорили об ином. Правитель самой могущественной империи в мире собирался тайком выскользнуть из порта, совсем как страшащийся любого лесного шороха, затравленный охотниками лис покидает нору. И это было объяснимо. Из-за хронического ужаса перед террористами Александр III даже не рисковал жить в собственном доме — официальной императорской резиденцией, коей с XVIII века всем царствующим Романовым служил Зимний дворец. Не чувствуя себя в безопасности в собственной столице, государь затворником жил в Гатчине фактически на осадном положении, окруженный тысячами полицейских и солдат отборных гвардейских полков. Не только сами революционеры, но и многие сановники рассказывали анекдоты о «гатчинском пленнике революции». Однако для сверхосторожности у государя имелись все основания. Поставившие убийство первых лиц империи практически на промышленную основу, организаторы революционного террора старались идти в ногу со временем.

Более того, порой своими делами эти гении тайной войны обгоняли смелые прогнозы знаменитых фантастов. Десять лет назад произошло событие, которое породило много домыслов, но в целом способствовало укреплению мнения, что небольшая группа активных противников существующего строя может если и не все, то очень многое. Это случилось 23 мая 1881 года на площади Коннетабля рядом с Гатчинским дворцом. В четыре часа утра, почти в то же самое время, что и теперь, со страшным грохотом обрушился огромный обелиск. Судя по всему, в медный шар, венчавший обелиск, попала молния. Однако в Петербурге все — от министров до лавочников — были уверены, что обелиск был уничтожен бомбой, сброшенной народовольцами с летательной машины. Александра Викторовна Богданович — жена генерала от инфантерии, товарища министра внутренних дел Богдановича, записала в тот день в своем дневнике: «Не дай бог, что б это была правда, но от нигилистов всего можно ожидать, они до всего дойдут».

А вот как прокомментировал это событие один из журналистов в своей статье, написанной по горячим следам загадочного события: «Вечно направленная в одну точку, «злая воля» делается крайне изобретательной, и нет возможности предохранить себя от ее все преодолевающей силы». К слову сказать, в императорской армии до сих пор не имелось ни одной подобной машины, разве что за исключением привязных воздушных шаров, применяемых для корректировки артиллерийского огня и примитивной разведки.

Как-то Вильмонту довелось читать выдержки из заседания руководства террористической организации. Дело было за границей, так что ораторы говорили максимально откровенно, не опасаясь, что их отправят на эшафот за сказанное: «Человеческая изобретательность бесконечна: террористическая борьба представляет то удобство, что она действует неожиданно и изыскивает способы и пути там, где этого никто не предполагает»; «Террористическая революция, в отличие от гражданской войны, где одни граждане тысячами убивают друг друга, представляет собой самую справедливую “чистую” форму борьбы, ибо она (революция) избирательно точно казнит только действительно виновных»; «Не бойтесь царей, не бойтесь деспотических правителей, — говорим мы рядовым солдатам революции и тем, кого только призываем встать под наши знамена, — потому что все они (цари и министры) бессильны и беспомощны против тайного, внезапного убийства!»

* * *

И самое ужасное, что все это было правдой! Всесильные правители жили в вечном страхе. Гораздо больше враждебных держав, с их многотысячными армиями и морскими армадами, они страшились кучки идейных головорезов. Так что известие о мине не поразило Вильмонта. Как офицер тайной полиции, давно борющийся с внутренними врагами империи, он знал, что революционеры постоянно находятся в поиске новых технических решений, которые могли бы им помочь добраться до государя. Если даже в тот день десять лет назад действительно имела место обычная молния, это означало лишь то, что нападение на царя с воздуха или с применением другой современной боевой машины — только вопрос времени.

Вильмонт спокойно, но с большим интересом слушал эмоциональный рассказ юного адъютанта, для которого случившееся было «чистым Жюль Верном». Со слов Гейдена следовало, что царский конвой выходил в море по прибрежному фарватеру, когда на эсминце «Атаман Платов» заметили всплывшую прямо по курсу мину с четырьмя рогами-колпаками, которую переносило течением с места на место. Расстояние до поднявшегося из черной глубины рогатого чудовища было небольшим, так что уклониться корабли уже не могли. Командир «Платова» принял удар на себя. По его приказу с эсминца по мине открыли огонь. В результате последовавшего взрыва корабль выбросило на камни. А затем произошла трагедия. Перед самым выходом в море на эсминец было загружено несколько десятков ящиков с новыми мощными артиллерийскими снарядами. В суматохе внезапного выхода в поход их не успели сразу перенести во внутреннее помещение порохового погреба. От взрыва мины часть снарядов сдетонировала. В результате корабль получил очень серьезные повреждения, одиннадцать человек из его команды погибли.

Уцелевшие корабли конвоя сразу повернули обратно в порт. А фарватер начали обследовать тральщики. Пока Вильмонт дожидался в приемной окончания совещания, пришло известие, что кораблям минной флотилии удалось зацепить тралами и обезвредить вторую мину. Адъютант тут же поделился с ним подробностями. Оказалось, что это неустаревшая «бродячая» мина, как думали ранее…

Тридцать шесть лет назад, в 1855 году, в ходе войны с ведущими европейскими державами, при приближении англо-французской эскадры, вокруг Кронштадтской и Свеаборгской крепостей были поставлены минные заграждения из тысяч мин конструкции академика Якоби и богатого заводчика Нобеля. С тех пор тральщики каждый год вылавливали из моря десятки сорванных штормами раритетов. Большинство из них за старостью лет не представляло никакой опасности для судоходства. Но некоторые металлические мины Нобеля улучшенной конструкции, оснащенные надежными «автономными» взрывателями, даже через десятки лет оставались опасными для кораблей. В прошлом 1890 году на старых минах подорвались два судна…

Однако только что найденная мина не являлась напоминанием о давно закончившейся войне. Она оказалась самоделкой, и очень толковой. И главное, поставлена она была со знанием дела, и именно там, где должна была пройти «Полярная звезда». С донным якорем ее соединяла стальная цепь минрепа. Прибор глубины показывал два метра. Таким образом опасный сюрприз был скрыт под морской поверхностью, чтобы его не заметили раньше времени, например, с рыбачьих лодок.

Пока еще трудно было оценить всю степень угрозы, исходящей от этих двух мин. Кто знает, если бы первую из них не сорвало с якоря, она, возможно, взорвалась бы прямо под корпусом царской яхты. Ведь накануне по этому фарватеру прошли несколько крупных пароходов и барж, это означало, что минное заграждение было выставлено перед самым подходом конвоя.

— Невозможно поверить! — недоумевал и одновременно возмущался адъютант Гейден. — Какие-то беглые каторжники и недоучившиеся студенты уже ставят мины и пускают на дно эсминцы! Чего же от них ждать завтра? Что они раздобудут где-нибудь броненосец, поднимут на нем пиратский флаг и явятся сюда бомбардировать порт?

Вильмонт ответил, что, как жандармский офицер, он не стал бы совсем исключать и такую возможность. В благодарность за полученные от адмиральского помощника сведения Анри тоже рассказал ему о деле, которое расследовал не так давно. Это было дело о крупном хищении в разных воинских частях оружия и перепродаже его через Кавказ в Персию. Кстати, за то дело Вильмонт был награжден Владимиром 4-й степени, что являлось редкой наградой.

— …Так там были украдены даже артиллерийские орудия, — заключил свой рассказ контрразведчик. — А уж кому они потом достались, одному Господу Богу известно.

— Что вы говорите! — изумленно ахнул Гейден и обреченно вывел: — Выходит, и броненосец можно украсть или купить.

* * *

Военный совет в адмиральском кабинете продолжался более трех часов. Когда он закончился, адмирал Заксель едва держался на ногах. Выглядел он ужасно. К нему снова был вызван доктор. Вильмонт не хотел добивать старика известием, что террористам, судя по всему, каждый раз заранее становится известно о выходе «Полярной звезды» в море. Но произошедшая только что диверсия так наглядно продемонстрировала верность сделанного жандармом тревожного открытия, что требовалось срочно принимать жесткие меры. А для этого Вильмонт нуждался в более активной помощи со стороны командования флотом.

Выслушав Вильмонта, адмирал потерянно стал бродить по своему громадному кабинету. За последние часы он сильно сдал: под глазами его появились тяжелые мешки, спина сгорбилась, руки дрожали. Вскоре ему предстояло предстать перед государем, но Заксель не знал, как ему оправдаться за случившееся. Александр III имел нрав крутой. После устроенной террористами железнодорожной катастрофы 1888 года, в которой он сам едва не погиб и чудом сумел спасти своих близких, удерживая на могучих плечах рухнувшую крышу вагона, царь отправил в отставку и отдал под суд многих высокопоставленных сановников.

Между тем от своего питерского коллеги ротмистра Гарина Вильмонт узнал, что, оказывается, это было уже не первое ЧП с царской яхтой в районе Гельсингфорса за последнее время. Три недели назад «Полярная звезда» во время плавания в шхерах, следуя узким проливом в открытое море, наскочила на подводную скалу. К счастью, удар получился скользящим и прочный корпус выдержал. Но пассажиры яхты пережили несколько тревожных минут. Когда это случилось, все сидели на палубе. Внезапно послышался сильный треск. Опрокинулись столы и стулья, попадали на палубу музыканты. Один человек даже оказался за бортом. Взвыли аварийные сирены. Тут же на воду были спущены спасательные шлюпки. Лишь чудом все обошлось без жертв. Бросились к картам: но оказалось, что скала, на которую напоролась «Полярная звезда», там не была обозначена. Стали разбираться, и выяснилось, что эти карты были получены судовым штурманом в лоцманской службе гельсингфорского порта. По личному распоряжению императора шумихи из этой истории делать не стали, чтобы не давать работу писакам из бульварных газетенок и ядовитым иностранным карикатуристам. Разобрались, можно сказать, по-семейному. Командование флотом и капитан яхты получили строгие предупреждения. А старика-лоцмана, находившегося в момент аварии на капитанском мостике, тихо выпроводили на пенсию.

Неудивительно, что адмирал с ужасом ожидал предстоящей встречи с Александром III. Второго прокола за месяц император мог ему и не простить.

— Я ведь все делал, что в моих силах, — оправдывался Заксель, виновато глядя на огромный парадный портрет императора.

Приглашенный в кабинет Анри с сочувствием наблюдал за печальной картиной.

— Господи! — убитым тоном лепетал адмирал. — За что ты наказываешь меня? Ведь это назовут гельсингфорским позором!

Новость о заговорщиках, которые все это время работали где-то рядом, окончательно добила адмирала. Его по-немецки высокоупорядочный мозг отказывался верить в то, что в идеально организованном им механизме произошел сбой. Но факты неумолимо свидетельствовали: вся безукоризненно выстроенная командующим система безопасности оказалась колосом на глиняных ногах. Оттопыренные уши Закселя пылали от стыда…

* * *

Поздно вечером была найдена третья мина. Когда это произошло, Вильмонт находился на тральщике. Заксель был настолько подавлен последними событиями, что легко позволил приезжему разведчику «сунуть свой нос» туда, куда прежде его допустили бы только после долгих бюрократических согласований. Зато адъютант адмирала, которому было поручено согласовать с командирами минной бригады присутствие жандарма на их судах, трагическим голосом порекомендовал сухопутному офицеру не играть с судьбой в опасные игры:

— Должен предупредить вас, — сказал Вильмонту Александр Гейден, — что и в мирное время тральные работы приравниваются к боевым. У нас даже матросы-кочегары с других кораблей часто пытаются избежать перевода на тральщики. Никто не хочет идти по доброй воле на такое дело.

Вильмонт отшутился:

— А я слышал другое: неженатые матросы дерутся за место на кораблях минной флотилии ибо с тралом иногда вытаскивают русалок неписаной красоты.

* * *

Чтобы было не так страшно, у Анри имелась с собой фляга с коньяком. Все-таки в случае подрыва корабля оставшимся в живых предстояло купание в ледяной апрельской воде. От одной мысли об этом по телу пробегал озноб. Правда, еще на пирсе перед посадкой на корабль помощник командира выдал пассажиру пробковый спасательный жилет, но Вильмонт сразу отдал его молоденькому матросику-новобранцу, у которого от страха зуб на зуб не попадал. Он смотрел на Вильмонта такими щенячьими глазами, что 34-летний мужчина, не задумываясь, снял с себя, возможно, свой единственный шанс на спасение в случае подрыва на мине.

Пока шли к месту работ, помощник командира тральщика рассказывал жандармскому офицеру, как они нашли вторую мину. Оказывается, вода в том месте была такой прозрачной, что моряки заметили притаившийся в глубине, ржавый рогатый шар даже прежде, чем зацепили его тралом.

* * *

Тральщик, на котором находился Анри, прибыл в район утреннего взрыва в начале восьмого вечера. Это был относительно небольшой корабль водоизмещением 150 тонн. Вместе с еще одним кораблем они приступили к прочесыванию фарватера и успели пройти две мили, когда за кормой судна «заволновались» и начали часто нырять под воду сигнальные буйки. Анри понял, что охотники за минами нашли то, что искали. Вдруг все отчетливо услышали скрежет под днищем корабля. Среди команды возникло сильное волнение, быстро перешедшее во всеобщее оцепенение. Вильмонту тоже передалось это состояние напряженного, гнетущего ожидания. Невольно он представил черное чудовище, всплывшее из темной глубины. Вот оно коснется корабля своими щупальцами-рогами прямо под тем местом, где он стоит. Внутри свинцового рожка разобьется склянка с жидкостью Грене, сработает гальванический элемент и подорвет запал с гремучей ртутью. Та вторая морская мина, что была найдена несколько часов назад, была сконструирована примерно по тому же принципу, что и все иные «адские машинки» террористов. Разве что заряд ее по мощности многократно превышал силу бомб, которые террористы швыряли в кареты с министрами.

Если подобная мина взорвется под днищем корабля, его мгновенно разорвет пополам. На месте, где сейчас находится тральщик, взметнется в небо огромный фонтан воды, щепок. После такого хоронить будет нечего…

* * *

На палубе стало очень тихо. Несколько молодых кочегаров, испугавшись, выбежали на палубу. Стоящий рядом с Анри кондуктор[18] принялся торопливо креститься, шептать слова молитвы и развязывать шнурки на ботинках, чтобы быстро скинуть их, оказавшись в воде. Вильмонту показалось, что один только командир корабля в эти роковые минуты и остался спокойным. Он возвышался на своем капитанском мостике над всеми, как олицетворение уверенности и мудрости.

— Спокойно, ребятки! — разнесся над притихшими матросами невозмутимый голос командира. — Пашем по всем правилам, так что нам опасаться нечего. Это какой-нибудь плавучий мусор.

Вдруг тишину разорвал крик:

— Полундра, братцы!!! Сейчас на корм рыбам пойдем!

Худощавый матрос, бледный, с огромными, как показалось Анри, глазами, бросился к борту, на ходу сбрасывая с себя бушлат. Его истошные вопли многих вывели из оцепенения. Тут же раздался топот множества тяжелых ботинок и испуганные крики. Но возле самого борта паникеру пришлось изведать пудового боцманского кулака, это его сразу успокоило. Остальные матросы тоже вернулись на свои боевые посты.

— Прямо по корме — мина! — радостно крикнул вахтенный у трала. — Подсечена мина!

Пометавшись глазами по взбаламученной водной глади, Вильмонт нашел черный шар, чью якорную цепь только что подрезал трал. Мина поблескивала мокрым боком, похожая на большую черепаху с наростами на спине. При виде ее Анри испытал огромное облегчение. Вокруг все радостно загалдели. При этом так и осталось загадкой, что же скрежетало под днищем корабля. Во всяком случае, других мин им обнаружить не удалось. Видимо, это действительно были какие-то дрейфующие обломки.

Командир, слегка нагнувшись к переговорной трубе, коротко распорядился:

— Стоп машина!

— Есть, стоп машина, — прохрипела в ответ труба голосом корабельного механика.

Тут же с тральщика была спущена шлюпка с небольшой группой минеров во главе с капитан-лейтенант-инженером. Вильмонт напряженно следил, как лодка приближается к опутанному водорослями, черному шару, прекрасно понимая, что в любой момент взрывом может разбить шлюпку и убить всех, кто в ней находится. Но смельчаки действовали уверенно и, судя по результату, профессионально. Им удалось обезвредить мину, после чего было решено доставить ее в порт для подробного изучения. Когда стальной шар вытащили на палубу, выяснилось, что диаметром он больше метра и весит никак не менее 15 пудов[19].

Также на обратном пути командой тральщика был подобран загадочный буй в форме цилиндра высотой два метра. В нижней его части имелся вырез, в котором помещался медный патрон. При буксировании буйка за кораблем трос оборвался, буй затонул, и назначение его осталось невыясненным.

* * *

Для изучения мины была собрана техническая комиссия. Вильмонту тоже было разрешено участвовать в ее работе. Правда, начальник морской контрразведки попытался этому воспрепятствовать, но безуспешно. Этот Авинов почему-то опасался жандармского капитана. Правда, и идти на открытый конфликт с ним не решался. У Вильмонта создавалось ощущение, что Авинову есть что скрывать от него…

* * *

При обследовании третьей мины было установлено, что она не является абсолютной самоделкой, в отличие от второй мины, которая тоже была обезврежена и подробно изучена. Новейший фирменный электрический взрыватель третьей мины был заключен в надежный металлический корпус. Он был произведен в Швеции. На корпусе детонатора имелось клеймо фирмы-изготовителя, на котором присутствовала фамилия «Нобель», которая сама по себе являлась лучшей в мире рекламой для любой взрывчатки. По иронии судьбы яхта русского императора чуть не подорвалась на мине, отчасти изготовленной на предприятии, использующем в своем названии фамилию знаменитого «отца первой русской морской мины»[20]. Моряки пояснили Вильмонту, что отечественное военное ведомство такие взрыватели не закупает, следовательно, в Россию из Швеции они могли попасть только контрабандно. Это наводило на подозрение, что к делу могла быть причастна военная разведка сопредельного государства.

Среди части финского общества, особенно националистически настроенной интеллигенции, были очень сильны прошведские настроения. До начала XIX века Финляндия входила в состав Шведского королевства, но в результате Русско-шведской войны 1808–1809 годов была отторгнута от нее Россией, став Великим княжеством Финляндским. Но при этом значительная часть его населения являлась шведскоязычной. Всего же в крошечной Финляндии проживало почти 300 000 этнических шведов. Шведский язык оставался государственным.

Тайно поддерживая стремление финнов к национальной независимости, — особенно на фоне усилившейся при Александре III насильственной «русификации» слишком независимой «колонии», шведы стремились восстановить свое влияние на потерянных территориях. Тайная, необъявленная война между соседними государствами тлела уже много десятилетий, иногда потухая на годы, но затем вновь разгораясь. Ни одна из сторон не стремилась поднимать шумиху из-за очередного пограничного инцидента или поимки с поличным шпионов. Противостояние это принимало самые разные формы, правда до покушений на высших сановников и представителей монаршей семьи дело еще не доходило…

По итогам изучения третьей мины можно было сделать несколько важных выводов. Ну, прежде всего, чтобы погрузить такую тяжелую мину на лодку, требовались усилия трех-четырех крепких мужчин. Да и не всякая лодка выдержит. А ведь «адскую машинку» требовалось еще собрать. И сделать это можно было только поблизости от места ее будущего применения, ибо целиком такую огромную дуру откуда-то со стороны не привезешь. Мина была начинена не относительно безопасным в применении пироксилином, а чрезвычайно гремучей нитроглицериновой смесью. Это вещество могло взорваться от любого удара и даже от воздействия солнечных лучей. Но видимо, террористы не смогли достать нужного объема военной взрывчатки, потому закупили более доступный промышленный динамит, использующийся в горном деле, при строительстве туннелей, и продаваемый свободно по всей Европе. Все это указывало на то, что где-то поблизости, под боком у местной полиции и контрразведки орудует хорошо организованная и законспирированная группа, имеющая в своем распоряжении все необходимые ресурсы.

* * *

После инцидента с подрывом эсминца из царского конвоя минуло три дня. Александр III вызвал проштрафившегося адмирала в свою резиденцию, расположенную в шхерах на берегу Финского залива. Осталось тайной, о чем император разговаривал с Закселем, но после возвращения из Котки с Авраамием Богдановичем случился сердечный приступ. Террористы могли праздновать успех: хотя им снова не удалось добраться до царя, однако на их самодельных минах подорвался эсминец и целый контр-адмирал.

Со дня на день ожидалось назначение нового командующего эскадрой. С ним связывали надежды на улучшение дел в эскадре и в базе. Среди флотских офицеров особенно среднего звена, с которыми Вильмонт успел познакомиться за время своего краткого пребывания в Гельсингфорсе, преобладало мнение, что флот нуждается не только в более современных кораблях, сравнимых по характеристикам с лучшими броненосцами Англии, Франции и Германии, но и в адмиралах новой формации. Между тем, благодаря 20-летней (1885 и 1890 гг.) кораблестроительной программе, которая ни разу не пересматривалась в связи с усилением флотов Германии и Англии и других ведущих европейских держав, Балтийский флот России получил корабли, большинство из которых морально устарели еще на стапелях судоверфей[21]. XIX век подходил к концу, а среди адмиралов преобладали старики, цеплявшиеся за догмы эпохи парусного флота. В этой обстановке Вильмонт посчитал своим долгом направить руководству докладную записку. Конечно, он еще недостаточное время находился в Гельсингфорсе и не успел как следует вникнуть во все детали местной обстановки, но события развивались столь стремительно, что медлить с принятием мер было преступно.

16 апреля 1891 года

В Департамент полиции Министерства внутренних дел

Начальнику Отделения «По разведке военного шпионажа и контрразведывательной работе в армии и на флоте»

Ротмистру Куницыну

Совершенно секретно!

Будучи в служебной командировке на базе Балтийского флота «Гельсингфорс — Свеаборг», я имел возможность на месте ознакомиться с некоторыми сторонами организации противотеррористической безопасности военного порта, береговых укреплений и фарватеров специального назначения. Мною были опрошены многие здешние офицеры, а также изучены некоторые документы, касательные интересующего меня вопроса.

Не будучи специалистом в военно-морских делах, я тем не менее считаю возможным высказать свою точку зрения, которая сводится к тому, что принятых до сих пор мер явно недостаточно для надежной охраны перечисленных объектов. Многие мои источники, ссылаясь на пример некоторых западных флотов, высказывались за необходимость принятия таких мер, как защита гавани и фарватеров боновыми заграждениями и другими инженерными сооружениями, организация охраны акватории с помощью аэростатов, усиление контрразведывательной работы в подразделениях флота и среди финского населения.

Особые опасения вызывает потенциальная угроза яхте Его Величества в период ее нахождения в Гельсингфорском морском районе. В связи с этим прошу вас, во взаимодействии с Морским министерством и Генеральным штабом, учредить особую комиссию, которая могла бы оперативно прибыть на место и, изучив все, принять меры к укреплению системы безопасности порта, фарватеров и рейда.

Глава 6

Смеркалось, когда Вильмонт свернул с дороги в пригороде Гельсингфорса Огльбю и стал подниматься в гору к стоявшему в окружении берез деревянному двухэтажному дому. Это была дача питерской поэтессы Анны Константиновны Вельской и ее мужа.

Еще издали он услышал звуки рояля. Через несколько минут мужчина поднялся на крыльцо дома и вошел через сени в комнату. При появлении нового человека хозяйка перестала музицировать и поднялась ему навстречу.

Вильмонт назвал себя. Анна Константиновна взяла его за руку и представила другим гостям. Затем снова обратилась к новому члену их маленького клуба:

— А мы тут устроили вечеринку со смыслом. Каждый должен был принести сегодня что-нибудь заветное — стих, отрывок прозы, музыку, сокровенные мысли о смысле бытия. Единственное условие — чтобы всем было интересно. Так что и вам придется внести свой взнос. И учтите, отказов не принимаем.

Несмотря на игривый тон хозяйки, чувствовалось, что она не шутит. На секунду задумавшись, новичок продекламировал:

Когда без страсти и без дела

Бесцветно дни мои текли,

Она как буря налетела

И унесла меня с земли.

Она меня лишила веры

И вдохновение зажгла,

Дала мне счастие без меры

И слезы, слезы без числа…

Я все забыл, дышу лишь ею,

Всю жизнь я отдал ей во власть,

Благословить ее не смею

И не могу ее проклясть…

Под общие аплодисменты к Вильмонту, играя лорнетом, приблизился манерный господин с завитыми локонами. Он только что пропустил наверху в своем кабинете рюмочку «можжевеловой», и на щеках его играл задорный румянец, а масляные глаза кокетливо глядели на чтеца, нашедшего такие вдохновляющие строки о любви. Это был муж поэтессы — блестящий питерский журналист и публицист Николя Вельский. Анри приходилось читать его довольно талантливые статьи, хотя он находил их стиль слишком напыщенным.

Удивленно оглядев новенького через стеклышко лорнета, хозяин дома произнес, картавя:

— Браво, браво! Кто бы мог подумать, что в этот совершенно рядовой вечер наш милый клуб ожидает столь неожиданное и приятное приобретение.

— Да, да! — на повышенной ноте подхватила хозяйка дома. В руках ее появилась бутафорская деревянная шпага из театрального реквизита. Анна Константиновна взяла с дивана и бросила под ноги Вильмонту маленькую подушечку, после чего предложила ему опуститься на одно колено.

— Я посвящаю вас в рыцари! — торжественно провозгласила Вельская. — Отныне вы полноправный член нашего славного ордена «Гостинольеров». Повторяйте за мной:

— Клянусь, что никогда не оскверню этого священного места суетными разговорами о презренной прозе жизни.

Анри пообещал:

— Клянусь!

— Клянусь, входя в эту гостиную, оставлять за дверью служебные и бытовые заботы и прочие суетные мысли.

— Клянусь!

— Клянусь отныне не брать в руки дурного чтива и хранить в чистоте свой художественный вкус. Я также клянусь, будучи в нашей гостиной-храме, не богохульствовать, рассказывая другим братиям скабрезные анекдоты, но быть веселым и легким. Ибо мы хоть и являемся тут все воинствующими рыцарями-монахами святого ордена защитников чистого искусства, но комплименты дамам у нас не воспрещаются, а даже приветствуются.

— Клянусь!

— Клянусь раз в месяц вносить скромную лепту в общий котел на покупку чайной заварки, сахара и угощения для гостей, ибо главный магистр ордена и его верная казначейша хоть люди и щедрые духом, но небогатые мошной, и содержать всю братию за свой счет не в состоянии.

— Клянусь!

Вельская сдвинула брови:

— Если же я нарушу данную мною клятву, то пусть Господь покарает меня, наградив скверной болезнью дурновкусием.

— Клянусь!

После этого все принялись поздравлять нового члена клуба, и вечер продолжился. Теперь Анри получил возможность оглядеться. «Священная» гостиная, о которой говорилось в шуточной клятве, представляла собой маленькую, уютную комнату. Неновый рояль, книги да картины являлись главными ее украшениями. Гости сидели на дешевых плетеных «венских» стульях вокруг круглого стола и пили чай и кофе из крохотных чашечек, больше похожих на крупные наперстки. Из угощения было только варенье нескольких видов в опять же маленьких железных вазочках.

Видимо, хозяйка предпочитала все миниатюрное. Все вокруг было игрушечным, детским, изящным и напоминало обстановку кукольного домика — фарфоровые статуэтки и красиво переплетенные поэтические томики, что стояли на полках, подушки на диванах, мебель. Сразу было видно, что игра для хозяев не развлечение, а стиль жизни.

Ну а что касаемо скромного угощения, то большинство собравшихся явно больше жаждали духовной пищи, нежели масла с ветчиной и пирожных с кремом. Подвывали голодными голосами свежесочиненные ими поэмы и баллады студентики из русского отделения местного университета.

Восторженно рассуждала о начинающейся «прекрасной эпохе» очень томная дама с пышной прической, а-ля императрица Евгения[22], густо посыпанной перхотью и украшенной облезлым медным обручем в виде короны-диадемы.

— Наступает эра просвященной культурности! — уверяла она. — Прекратятся все войны. Народы Европы, грызущиеся за колонии, заключат друг друга в братские объятия и вместе с освобожденными от рабства африканцами и индусами начнут строить рай на земле под музыку великих композиторов и звучание божественной лиры гениальных пиитов.

Тоже гордо именующая себя поэтессой ораторша смотрела черными вдохновенными глазами в пространство и распевно призывала:

Корону поэтам, карету творцам!

Их миссия править умами — в науку дворцам!

На протяжении довольно длительной декламации некоторые гости прятали зевки и откровенно скучали. Зато с лица самодеятельной поэтессы не сходило серьезное и трагическое выражение. Сама авторша конечно же считала свои вирши изысканными и даже местами «эротическими».

В конечном итоге двое студентов, не сдержавшись, прыснули от такой высокопарной галиматьи. Экзальтированная мечтательница, уловив обостренным слухом, что кто-то из гнусных мальчишек обозвал ее напыщенной кривлякой, тут же зашвырнула в них через всю комнату чашкой.

Следующие двадцать минут все присутствующие под руководством хозяйки отпаивали пострадавшую успокоительными каплями, а молодые проказники были с позором изгнаны из гостиной с правом появиться здесь вновь лишь через неделю. На провинившихся молодых людей также был наложен штраф в три рубля, а еще студенты должны были заплатить за разбитую по их вине чашку.

* * *

Постепенно страсти улеглись и вечер продолжился. Уютная и в целом доброжелательная атмосфера гостиной так не вязалась с тем, что Вильмонту пришлось пережить накануне, что он даже удивленно задался вопросом: «Уж не приснилось ли ему, что он находился на тральщике и ждал, что сейчас палуба под ним расколется и он окажется в ледяной воде?»

* * *

Рядом с продолжившей музицировать хозяйкой, вплотную придвинув свой стул к роялю, сидел грузный, коротко стриженный господин, похожий на гоголевского городничего, каким его обычно представляют в классических театральных постановках. Это и был тот человека, ради которого Вильмонт сюда пришел — штабс-ротмистр Кошечкин, начальник жандармского железнодорожного управления. Он жадно ловил каждое движение своей богини.

Хозяйка являла собой удивительный случай неувядающей, несмотря на почти четыре прожитых десятилетия молодости, даже можно сказать юности (Кошечкин был старше Вельской лет на пятнадцать, но из-за своей тяжеловесности, и, напротив, моложавости литераторши разница в возрасте между ними казалась еще более значительной). Поэтессе была свойственна почти девичья экзальтированность, энергия и увлеченность.

Лицо Вельской было очень выразительным, однако его нельзя было назвать красивым из-за непропорционально развитой подбородочной части и «хищного» носа с выраженной горбинкой. Эти тонкие бледные губы не звали к поцелуям, а большие руки с короткими толстыми пальцами скорее были созданы природой для тяжелого физического труда, нежели для легкого бега по фортепьянным клавишам и страстных лобызаний. Да и крупная бородавка возле ее рта, окруженная черными волосиками, совсем не тянула на кокетливую мушку. Будучи ярой феминисткой, Вельская отвергала корсет, способный скрыть изъяны ее уже немолодой фигуры.

Но благодаря своей необычайной живости, уму, обаянию и естественной женственности, хозяйка гостиной буквально излучала магнетизм и сексуальность, производя впечатление яркой личности. Из-за этих качеств некоторые мужчины находили Вельскую привлекательной. Вот и пожилой жандарм смотрел на нее с обожанием. Она же с удовольствием подшучивала над необразованностью и солдатской прямолинейностью поклонника:

— Вы, Гаврила Афанасьевич, давеча заявили мне, что любите искусство, — желая развеселить гостей после занудного выступления самодеятельной поэтессы в обруче-короне, начала забаву Вельская. — Вы так сказали, чтобы только угодить мне или из искренности чувств?

— Нет, отчего же… — явно чувствуя себя неуверенно среди всей этой высоколобой публики и оттого запинаясь, поднялся на свою защиту Кошечкин. Кажущийся увальнем, крупнотелый жандарм исподлобья озирался на предвкушающих представление зрителей, словно театральный пожарный, которого шутники-актеры обманом заманили на сцену и тут же подняли занавес. Вся его поза, толстый загривок и квадратный затылок, коротко стриженные ежиком волосы, напоминающие вставшую дыбом шерсть, делали его похожим на затравленного и прижатого охотниками к дереву крупного кабана.

— Искусство, оно… искусство! — пробормотал он и запнулся, силясь найти подходящие слова.

— Э… Искусство, я бы сказал, имеет за собой… тхе, тхе… Положим, я с малолетства любил разные красивости и в особенности героическое… к примеру, марши… Я даже у себя в отделении оркестр приказал организовать…

— Да, да, я знаю!

Наивно и женственно, словно не совладав с порывом чувств, 37-летняя «девочка» перебила его и подхватила якобы не досказанную своим «личным адъютантом» мысль:

— Вы хотели сказать, что, как и все мы тут, обожаете хорошую поэзию и любите театр. Ведь верно?

— Мм, где то в этом роде, — обрадованно качнул тяжелой кабаньей башкой Кошечкин.

— Ах, как я люблю вас за это, Гаврила Афанасьевич! Я чувствую в вас глубоко художественную натуру. Позвольте, милый мой, я вас за это поцелую.

Вельская звонко чмокнула Кошечкина в щеку. Большой нос железнодорожного жандарма покраснел и распух от удовольствия.

— Вы, Гаврила Афанасьевич, при всей вашей тяжелой и грубой службе обладаете просто гениальным даром тонко чувствовать прекрасное. Ах, нет, не отрицайте! Лучше прочтите нам что-нибудь из избранного.

Расчувствовавшись и осмелев, доселе робевший перед питерской литераторшей и другими здешними умниками, Кошечкин принялся читать известные ему стихи Пушкина, которые запомнил из гимназического курса. Сперва он делал это неуверенно, косясь по сторонам, но постепенно увлекся и осмелел. Декларирование его было настолько неумелым и комичным, что слушатели давились, чтобы не расхохотаться прежде времени. Но Кошечкин уже ничего не замечал, ибо не сводил глаз с застывшей в притворном восхищении Вельской. Она же до поры всячески поощряла его. Но потом вдруг на лице шутницы появилось кислое выражение полного разочарования:

— Довольно! И зачем вы меня обманули? Немедленно признавайтесь!

Кошечкин опешил от изумления и непонимающе уставился на только что восхищавшуюся им поэтессу.

— Я?! Да помилуйте. Никогда не посмел бы. Ведь я это… только ради вас.

Вельская расхохоталась ему в лицо:

— Опять вы врете! Эх, вы, Байрон нижегородского разлива!

— Вот вам крест, не вру!

— Врете! Врете! — махнула на него рукой хозяйка гостиной, запретив оправдываться. — Садитесь уж. Так бы сразу и сказали, что любите меня больше, чем искусство. И нечего это скрывать. Всем это давно известно. Конечно, вас бы следовало в наказание исключить из нашего братства.

На суровом лице старого солдата появилось выражение неподдельной тревоги. Но Вельская смилостивилась над ним.

— Ладно, так уж и быть, продолжайте и далее служить моим верным оруженосцем и повышайте свой духовный уровень, если желаете впредь бывать у меня.

Анри поразило, что этот суровый полицейский бульдог позволяет столичной болонке так обходиться с собой: Кошечкин совсем не выглядел обиженным или рассерженным, а только смущенным. Встречаясь глазами со своей богиней, он виновато улыбался ей. И был благодарен хозяйке, что она все-таки решила не изгонять его, как тех студентиков.

* * *

Когда в творческой программе вечера был объявлен короткий перерыв, Анри получил возможность поговорить с Вельской. У него имелись с собой сувениры для нее — тибетский храмовый колокольчик из высокогорного буддийского монастыря и фигурка баядерки — индийской храмовой танцовщицы-проститутки. Анри получил эти вещи от много путешествовавшего по Востоку Эристова, который знал об увлечении поэтессы эзотерикой Востока. Вельская посещала спиритические сеансы Блаватской, занималась йогой и мечтала накопить достаточно денег для «паломничества» в Тибет.

Анна Константиновна, словно девочка, запрыгала от восторга и захлопала в ладошки при виде подарков. В благодарность она схватила Вильмонта за руку и подвела к Кошечкину:

— Гаврила Афанасьевич, хочу представить вам моего хорошего приятеля. Обещайте мне, что тоже подружитесь с ним.

Кошечкин с готовностью пожал капитану руку, сделав вид, что они прежде не встречались, и он не отказывал недавно приехавшему в Гельсингфорс коллеге в помощи.

— Ну вот и славно! — возликовала хозяйка, довольно глядя на Вильмонта. — Теперь вы с Гаврилой Афанасьевичем поладите. Я уверена.

Кошечкин, которому сегодня порядочно досталось от хозяйки, все утирал с лица и шеи выступающий пот. При этом он сам беззлобно посмеивался над своим провалом, что говорило о нем как о неглупом человеке.

— Ненавижу всякие публичные выступления, — откровенно признался он. — Аннушка, голубушка, прям как быка меня за ноздри вытащила на всеобщее обозрение. Любит она пошутить: то «мосье Кошкиным» меня весь вечер величать изволит, то велит в лицах изображать какого-нибудь Отелло в домашнем спектакле. Но я на нее не в обиде. Что делать! Как любит говаривать мой приятель Кукушкин: «Чего хочет женщина, того хочет Бог!» Я до встречи с Аннушкой можно сказать только умом жил, а теперь живу и сердцем, и душою.

— А мне в Питере хвалили вас… — начал Анри издалека, но Кошечкин тут же добродушно остановил его:

— О делах потом, а то нас обоих прогонят. Забыли, что клятву давали не говорить о делах. Скажу только, что правильно сделали, что ко мне обратились. В городской полиции, на таможне и в магистрате — одни продажные чинуши сидят. Уж я-то знаю… Все повязаны между собой! Ну да мы с вами об этом после поговорим. Зайдите ко мне в контору, буду рад-с.

* * *

Сразу после разговора с Кошечкиным к новичку подошел муж Вельской Николай Сергеевич и предложил осмотреть его коллекцию бабочек. Пока они поднимались на второй этаж в кабинет хозяина, он сетовал на то, что Финляндия небогата чешуйчатокрылыми. Те экземпляры, что здесь водятся, давно им пойманы, а за остальными надо отправляться в южные широты. Супруга же его ни за что не желает ехать в Коктебель или во Флоренцию, ибо обожает эту дачу.

Тем не менее хозяйская коллекция оказалась богата экземплярами, привезенными из разных концов света. Правда, Вельский признался, что лишь небольшую ее часть поймал сам, а остальное купил. Вильмонт увлеченно разглядывал пестрокрылых красавиц, как вдруг почувствовал на своей щеке учащенное дыхание стоящего рядом господина. Холеное, сильно надушенное бабское лицо журналиста с подбритыми бровями оказалось совсем рядом. Вельский вдруг начал объясняться ему в любви!

В первую секунду Вильмонт опешил от такого поворота. А потом изумился сам себе: как он сразу не догадался, что муж Вельской любитель однополой любви! А ведь это сразу можно было заметить: слушая музицирование супруги, он как бы невзначай гладит лежащую на столе руку молодого юноши, чересчур спокойно относится к открытым ухаживаниям за своей женой этого Кошечкина. Нормальный мужчина, дорожащий своим добрым именем, не потерпел бы такого, даже если спутница жизни давно ему наскучила.

«А Эристов-то хорош! — досадовал на командира оказавшийся в глупом положении Вильмонт. — Мог бы предупредить меня об этой пикантной особенности хозяина дома. И смех и грех!»

Между тем Вельский становился все более настойчивым в своих домогательствах. Он даже попытался приобнять понравившегося ему статного мужчину, который недавно читал такие проникновенные стихи о любви. Анри ко всякому был готов, но в данной ситуации не знал, как вести себя. Дать в морду? Будешь выглядеть в глазах местного общества грубым животным. Отшутиться? Да какие уж тут шутки, когда тебя за задницу мужик щупает!

К счастью, рука Вельского вовремя наткнулась на пистолет во внутреннем кармане пиджака гостя.

— Извините… — смущенно пробормотал журналист. — Я не знал… Жена не сказала мне, кто вы…

— Да нет, ничего, — сурово усмехнулся Вильмонт и вернул хозяину коллекционную коробку. — Красивые бабочки… Вам повезло…

* * *

На следующий день с утра Вильмонт отправился по делам в военный порт и еще по нескольким адресам. Проходя по улице, он услышал за спиной стук приближающейся пролетки. В хорошем пароконном экипаже сидел его вчерашний знакомый. Поравнявшись с Вильмонтом, Гаврила Афанасьевич велел кучеру остановиться:

— Очень рад-с встрече! Не откажитесь ли заехать ко мне прямо сейчас, если вы, конечно, не очень заняты?

Анри с благодарностью принял приглашение и отправился вместе с Гаврилой Афанасьевичем в его вотчину.

Рекомендация Вельской сразу перевела приезжего коллегу из категории чужаков в разряд своих, от которых у Кошечкина секретов не было. Штабс-ротмистр познакомил Вильмонта с немногочисленным штатом своего управления. И сразу распорядился, чтобы подчиненные подготовили для питерца интересующие его справки.

Много лет отдавший службе, железнодорожный жандарм даже показал гостю свой небольшой личный музей, в котором были собраны необычные криминальные приспособления промышляющих на железной дороге (и не только) воров, мошенников и душегубцев: крапленые карты, проволочные удавки, трости с выскакивающими лезвиями, стреляющие портсигары, чемоданы с двойным дном для провоза контрабанды.

В отличие от других железнодорожных жандармских управлений, на финляндское возлагалась ответственность за таможенный досмотр провозимых грузов и паспортный контроль проезжающих граждан — от самой шведской границы до Санкт-Петербурга. В специальном альбоме на рисунках были изображены тайники, в которых железнодорожным полицейским приходилось обнаруживать контрабанду, не найденную или пропущенную за взятку таможенниками на шведско-финской границе.

В этих схронах преступники пытались нелегально, то есть без уплаты пошлины, ввезти в страну из-за границы серебро в слитках, лекарства, сахарин, спирт, мануфактуру, чай, сигары, галантерею и много других иностранных товаров. За долгую службу Кошечкину где только не приходилось обнаруживать контрабанду! Он находил ее за двойной обивкой салонов пассажирских вагонов и закопанной в угль паровозных тендеров. По словам штабс-капитана, контрабандисты даже нанимают в качестве «мулов» хорошеньких дамочек, чтобы они скрывали нелегальные ценности в своем нижнем белье.

Кошечкин посетовал, что незаконный промысел был бы невозможен, если бы от него не кормились те, кто по долгу своей службы как раз обязан с ним активно бороться.

— Финляндские контрабандисты не скупятся на подкуп пограничников и таможенных чиновников. У них даже созданы корпоративные фонды и страховые общества, чтобы страховать друг друга и минимализировать убытки от задержания грузов. Это серьезные фирмы с офисами в крупных европейских городах. Часть этих «грязных» денег оседает в карманах государевых людей. Поэтому редко какой солдат пограничной стражи демобилизуется домой без нескольких сотен рублей в кармане. Вахмистры и офицеры обеспечивают себя на многие годы вперед. Начальники покрупнее заводят породистых рысаков и покупают имения. Вот в конце зимы мы задержали жену моего коллеги — начальника приграничного железнодорожного жандармского отделения, которая везла полтора пуда серебра в слитках под кружевным платьем.

В это время к Кошечкину подошел сотрудник и, кашлянув, выразительно посмотрел на постороннего господина. Но начальник его успокоил:

— Говори, Крапивин, не тушуйся. Это свой брат жандарм из Особого летучего отряда охранки.

Мужчина, явно филерского вида, доложил:

— «Гастроном» и «Локи» сегодня встретились в новой швейцарской кондитерской Карла Фазера на улице Клуувикату.

— Как долго они проговорили? — поинтересовался Кошечкин.

— Двадцать семь минут, — бросив короткий взгляд в раскрытый блокнот, отрапортовал филер. — Официант после сообщил мне, что они говорили о деньгах. Спорили. Даже ругались. «Гастроном» назвал «Локи» жадной свиньей.

— Барыши заранее делят от крупной сделки! — довольно заключил штабс-ротмистр. — Ну, пусть… Поосторожней впредь приглядывай за ними, Аркаша, чтоб не спугнуть раньше времени.

* * *

Полученная от филера новость подняла Кошечкину настроение, так что он сделался еще более словоохотлив. Показывая Вильмонту профессиональные воровские инструменты для перекусывания дверных цепочек, бесшумного выпиливания замков и перерезывания железных болтов, Кошечкин с обилием сочных деталей рассказывал историю каждой вещи и ее прежнего владельца. Раскрыв чемоданчик, принадлежавший известному вору, Гаврила Афанасьевич вытащил оттуда связку отмычек и потайной фонарик, свет которого не заметен для железнодорожной охраны. Еще, по словам Кошечкина, в момент изъятия в саквояже находился пузырек с одеколоном и закуска. Наличие одеколона объяснялось вовсе не изысканными манерами владельца, который желал хорошо пахнуть в момент совершения ограбления. Просто хронический пьяница предпочитал одеколон водке.

Жемчужиной коллекции являлся «кочующий» станок для печатания фальшивых денег. Семь лет вся полиция империи безуспешно охотилась за ним и его владельцем, и лишь в Гельсингфорсе похождениям хитроумного фальшивомонетчика пришел конец. По словам Кошечкина, станок принадлежал одному почтовому служащему, который установил его в своем вагоне и долгое время успешно выдавал за специальный почтовый пресс для постановки штемпелей и пломбировки бандеролей.

* * *

После осмотра уникальной экспозиции Кошечкин пригласил гостя отобедать. Для этого они отправились в ресторан первого класса здешнего вокзала, где для полицейского начальника всегда держали наготове отдельный кабинет. К их приходу стол уже был накрыт, и именно на две персоны. Под столовое вино и говяжьи антрекоты пошел разговор об интересующем Вильмонта деле:

— Да, с политической шпаной мне приходится иметь дело, но не особенно часто, — временами дирижируя себе вилкой и ни на секунду не переставая работать челюстями, рассказывал Кошечкин. — На железной дороге порядка все же больше, чем в других местах. Правда, бывает, что у пассажира запрещенную книжицу изымем. Да вот вам действительно стоящий случай!

Оживившись, Кошечкин поведал, как в прошлом году снял с поезда демобилизованного матроса. До увольнения в запас тот служил на только что введенном в состав гвардейского экипажа флагманском крейсере «Память Азова». В пути «дембель» перепил и стал поносить порядки на своем корабле: офицеры, мол, все сплошь сволочи, — за малейшую провинность бьют матросам морды. А некоторые так еще и специально унизывают пальцы перстнями.

Если бы не умеющий держать язык за зубами моряк-гвардеец только этим и ограничился, то, возможно, без неприятностей доехал бы до родного города. Но он стал болтать, что ради того, чтобы царский наследник цесаревич Николай Александрович мог совершить на крейсере ознакомительное кругосветное путешествие, предназначенные для него каюты украсили с невиданной роскошью — с помощью зеркальных рам и красного дерева. Даже шлюпки, мол, за огромные деньги заказаны были особенные, — украшенные позолоченными императорскими вензелями.

— А главное, — пояснял Кошечкин, — мой информатор в том поезде сообщил, что этот трепло матерился по поводу того, что, в угоду венценосному пассажиру, на балтийском заводе учинили форменную «диверсию». Якобы в жилой палубе, царских каютах и в офицерской кают-компании броненосца были применены «гигиенические новшества» в виде кафельных плиток, каменной мастики и даже цемента, из-за которой вес корабля увеличился на пять тысяч пудов[23]. Матросик уверял публику в вагоне, что из-за этого корабль сильно потяжелел, потерял в скорости и маневренности и стал менее устойчив. При такой перегруженности он без войны, мол, может в любой момент перевернуться вверх килем и утащить на дно семьсот человек экипажа. В бою же от него и вовсе проку мало.

— Так он врал? — живо поинтересовался Вильмонт.

— Нет, отчего же, — нехотя признал возможную правоту задержанного им матроса Кошечкин, — но вы ведь сами знаете, что публичное поношение особ царской фамилии и разбазаривание военных секретов приравнивается к серьезным военным преступлениям. И наше дело такие случаи выявлять и сурово пресекать.

«Счастливый человек! — подумал Вильмонт о собеседнике. — В душе у него, похоже, царит полный порядок, и в ней нет даже крошечного уголка, где могли бы свить себе гнездо сомнения».

Протерши лямку более 20 лет, Кошечкин прекрасно знал свою службу и исполнял ее с большой аккуратностью. Он прекрасно ведал, что творится не только в его железнодорожном хозяйстве, но и во всем городе, его округе и в порту.

— Можете не сомневаться: на самой царской яхте измены нет. Люди там проверенные. Если бы что-то было, мне бы сразу доложили. У меня в каждой харчевне и на каждом постоялом дворе свой человечек имеется. Ведем агентурную работу не хуже, чем у вас в столице. Вы как только мне эту историю рассказали, я сразу понял, что за шайка здесь орудует.

Кошечкин начал рассказывать о чиновнике портовой администрации по фамилии Густафсон:

— Эта продажная морда давно у меня на мушке, правда, по другим делам. Но полагаю, что именно он вам и нужен. Густафсон не последний человек в лоцманском департаменте порта. Если кто и может знать заранее о выходах царской яхты, так это он сам или кто-то из его сотрудников. К ним корабельные штурмана часто обращаются за картами, уточняют маршруты, заранее делают заявки на лоцманов. Густафсон тесно связан с вороватым чиновником таможни порта Алексом Сибелиусом. Лоцман ухаживает за его дочерью.

Сибелиус — рыба покрупнее будет. Я бы такого проходимца близко к казенной службе не подпустил. Но у нас в России пограничная стража и таможня, как известно, подчиняются Министерству финансов. И если на пограничную службу отбор по-военному достаточно строг, то для того, чтобы занять штатскую должность в таможне, достаточно иметь подходящий диплом университета и дать кому следует взятку. И нате вам, пожалуйста, чин коллежского регистратора и хлебное местечко вкупе с ним. Через этого Сибелиуса постоянным потоком идет не только обычная контрабанда, но и запрещенная литература подрывного характера, взрывчатка и оружие для революционеров. Я его давно пытаюсь поймать, но каждый раз он у меня срывается с крючка. Ловок черт и невероятно хитер. Один из моих людей ему даже кличку придумал «Локи». Это, кажется, в честь скандинавского бога лжи и коварства.

Кошечкин тут же привел конкретный пример чрезвычайной ловкости Сибелиуса. Было это в позапрошлом году. Через своих лазутчиков штабс-ротмистру удалось узнать, что в Гельсингфорс должен прибыть из Гамбурга пароход «Карлсруэ» с крупной партией нелегального оружия в трюмном тайнике. Оружие предназначалось для нескольких террористических групп. Хотя порт и не является его территорией, Кошечкин решил захватить груз и задержать его получателей. Он рассказал о своем плане начальнику местной пограничной стражи подполковнику Кукушкину, которому полностью доверял. На рейде немецкое судно ожидал пограничный крейсер «Кречет». Однако судно так и не появилось. Тогда было решено обследовать причалы. Немец был обнаружен на одном из них возле элеватора — выгружающим зерно. Свой лоцман незаметно для экипажа патрульного крейсера провел его в порт обходным военным фарватером. Большая часть оружия уже была выгружена с парохода и с разрешения таможенника Сибелиуса вывезена в город.

— Я этого жулика за шкирку и в тюрьму, — негодовал, снова переживая болезненную для него ситуацию, Кошечкин. — А через час меня вызывают в магистрат и требуют отпустить уважаемого человека. Не зря прохиндей всем отцам города подарки и деньги регулярно отстегивает.

Видимо, в этой истории сыграло свою роль и то, что финские власти при любой возможности старались саботировать действия «оккупационных» русских властей. А некоторые финские чиновники и те же лоцманы активно помогали революционерам, так как считали, что те борются в том числе и за их свободу.

Сложилась двоякая ситуация: с одной стороны, царь чувствовал себя довольно комфортно в Финляндии, ибо местное население в целом относилось к нему лояльно. Но с другой стороны, и террористы тоже укрывались от преследования властей в политкорректной автономии и использовали ее в качестве перевалочного пункта для проникновения в центральные районы империи и переброски своих грузов.

— Если бы это было в России, я давно бы отдал эту шайку под суд, — с досадой хлопнул кулаком по столу Гаврила Афанасьевич. — Здесь же, в Финляндии, с ними приходится церемониться, к местной полиции за помощью обращаться. Ну ничего, очень скоро я планирую взять их с поличным на крупной контрабанде.

Кошечкин заверил Вильмонта, что если удастся добыть неопровержимые доказательства преступной деятельности этой парочки, то у них появится законное право как следует допросить лоцмана и насчет утечки секретных сведений о времени выхода и маршрутах царской яхты.

— Можете не сомневаться, он мне все расскажет. Только к вам просьба, господин капитан: не устанавливайте ни за кем из них слежку. Эти типы очень осторожны. Если почувствуют малейшую опасность, сразу затаятся. У меня с подполковником Кукушкиным из Гельсингфорской бригады Отдельного корпуса пограничной стражи условлено брать их только с поличным.

Глава 7

После разговора с Кошечкиным прошло всего три дня, и Вильмонт получил от своего нового ценного союзника сообщение о назначенной на ближайшие сутки операции. На следующий день в половине пятого вечера Вильмонт приехал к зданию таможни на углу улицы Алексантеринкату и стал ждать. Здесь они условились встретиться. Кошечкин планировал вначале провести обыск в кабинете Сибелиуса, чтобы его сообщники в канцелярии не успели спрятать компрометирующие преступника документы.

В ожидании «распорядителя объявленной охоты» молодой мужчина расположился неподалеку от таможни в глубине небольшого сквера с видом на симпатичный особнячок, стилизованный под готику. Сосед по лавочке — седой благообразный финн, заметив интерес в глазах русского, рассказал, что это так называемый «Рыцарский дом», выстроенный почти 30 лет назад для местного дворянского собрания. Вильмонт впервые слышал о существовании финского рыцарства, однако не стал вступать в дискуссию с пожилым гельсингфорсцем, который очень гордился наличием в его родном городе достопримечательности со столь романтичным названием.

Чтобы скоротать время, Анри раскрыл местную русскоязычную газету. Судя по опубликованным в ней новостям, этот уютный и на первый взгляд тихий город жил теми же страстями, что Петербург, Лондон или какой-нибудь другой крупный город Европы. Вначале Вильмонту попалась на глаза заметка, в которой рассказывалось, что депутация женщин обратилась в городское собрание с требованием срочно принять закон, который охранял бы их и обеспечивал мир на улицах. «Мы имеем в виду, — заявляли местные феминистки депутатам, — то обстоятельство, что женщины, одиноко идущие по наступлении темноты по улицам и площадям Гельсингфорса, часто испытывают оскорбительное преследование со стороны незнакомых мужчин. В связи с этим мы требуем принять меры по обеспечению женщинам неприкосновенности на улицах нашего города». При этом подавшие петицию дамы указывали отцам города в качестве примера для подражания на хорошие результаты английского закона, по которому всякий мужчина, обращающийся на улице к женщине с безнравственным предложением, подвергается немедленному аресту и наказанию, как за бродяжничество.

В следующей заметке рассказывалось о том, как артистка здешнего театра вчинила интересный иск против сына крупного фабриканта. Перед этим молодая парочка вступила по обоюдному согласию в интимные отношения. Деловитая артистка в чаду медового месяца любви ухитрилась получить от богатенького мальчика письменное обязательство следующего рода: «В случае прекращения моей связи с госпожой N обязуюсь уплатить ей 60 тысяч рублей и положить на имя прижитого нами сына еще 100 тысяч рублей. В случае же неуплаты этих сумм обязуюсь жениться на ней». Однако пресытившийся прелестями служительницы Мельпомены любовник не исполнил ни одного из этих обязательств. Оскорбленная в лучших чувствах артистка, видя неудачу своей охоты за богатством, подала в суд жалобу на бросившего ее любовника. Чем кончилось дело, в заметке не сообщалось.

Далее Вильмонту попалось на глаза драматическое описание странного самоубийства, произошедшего в отдельном кабинете самого фешенебельного ресторана города. Обедавший с товарищами биржевой маклер, некто господин Никольский, 23 лет, внезапно выхватил из кармана маленький револьверчик и с криком: «К чему жить на свете?» — пустил себе пулю в висок. Он умер моментально…

Имелось в газете также сообщение, которое отчасти перекликалось с информацией, полученной Вильмонтом от Кошечкина. В разделе «происшествия» рассказывалось о скандале, учиненном портовым деятелем, ответственным за снабжение стоящей здесь русской военной эскадры углем, продуктами и прочим хозяйственным имуществом. Будучи приглашенным в лучший ресторан города своими приятелями — офицерами флотской интендантской службы финн напился до такого состояния, что в порыве нахлынувших патриотических чувств во всеуслышание весьма в оскорбительном духе отозвался об отчеканенном на серебряном рубле изображении Государя Императора, заявив, что в этой монете только и есть хорошего, что она из серебра, «а отчеканенная на ней скотская рожа лишь ее оскверняет». За это дебошира сразу лишили выгодного места и приговорили к десятимесячному тюремному заключению. А вот что стало с угощавшими ярого националиста (явно в благодарность за оказанные услуги) русскими офицерами в статье опять же сказано не было. А жаль! Ибо это как раз было очень любопытно.

Более ничего Анри прочесть не успел, ибо вдали появился приближающийся экипаж Кошечкина.

Появление известного в городе своей непримиримостью борца с коррупцией повергло служащих таможни в состояние, близкое к панике. А «тигру в кошачьей шкуре», — как называл железнодорожного полицейского Эристов, — только этого и надо было. Убедившись, что никто не посмеет чинить препятствия его людям, Гаврила Афанасьевич проинструктировал подчиненных, как им следует проводить обыск, и направился вместе с Вильмонтом на квартиру к продажному чиновнику, ибо тот сегодня сказался больным и потому на службе не появился.

В отличие от его коллег, Сибелиуса нисколько не напугал визит жандармов. Он спокойно продолжал пить чай в окружении своего многочисленного семейства. После нескольких прежних задержаний, закончившихся для него быстрым освобождением из-под ареста, таможенник крепко уверовал в собственную неуязвимость. Когда его уводили, Сибелиус сказал своей жене:

— Не волнуйся, сегодня я буду ночевать дома. У полиции нет против меня ничего серьезного.

Он даже имел наглость грозить явившемуся его арестовывать жандармскому начальнику:

— Вы мне ответите за произвол. Наши финские власти и суды своих граждан в обиду не дают!

Чтобы надолго усадить в тюрьму обнаглевшего жулика, необходимо было любой ценой взять сегодня ночью с поличным его деловых партнеров, и в первую очередь лоцмана Густафсона.

* * *

Более нигде не задерживаясь, жандармы поспешили в порт. Там их должен был ждать пограничный начальник.

По дороге Гаврила Афанасьевич рассказывал Вильмонту о своем единомышленнике и верном союзнике в борьбе со всякой местной нечистью — подполковнике-пограничнике Кукушкине:

— Андрей Андреевич прекрасный, кристально чистый человек! Хотя есть и у него недостаток: уж больно свиреп к контрабандистам. За это два раза под судом состоял.

По словам Кошечкина, прежде Кукушкин был обычным офицером: службой не манкировал, но и излишнего рвения тоже не проявлял. Изменила его страшная личная трагедия. Однажды вечером неизвестные люди подкрались к дому, в котором жила семья Кукушкина, и швырнули в окно бомбу. Подполковник не получил ни царапины, он в это время находился в другой комнате, а вот его жена и девятилетний сын погибли. Это была месть со стороны контрабандистов за перехваченный накануне пограничниками транспорт с нелегальными товарами.

После этого флегматичный человек стал превращаться в безжалостного фанатика. Кукушкин дневал и ночевал на службе.

Пограничникам полагался определенный процент от продажи на торгах реквизированных ими у контрабандистов товаров. Некоторые офицеры скапливали за счет призовых кругленькие суммы на достойный пенсион. Но Кукушкин ничего не оставлял себе, из собственного кармана оплачивая услуги платных осведомителей, на свои средства закупая дополнительное военное снаряжение и лекарства для раненых.

Контрабандисты ненавидели и боялись славящегося крутым нравом пограничного начальника. Ходили неподтвержденные слухи, будто однажды в отместку за трех своих убитых солдат Кукушкин приказал семерым захваченным при прорыве границы контрабандистам рыть себе могилы, а потом лично застрелил их из своего револьвера.

Главаря одной крупной шайки подполковник после ареста заставил чистить себе сапоги, а когда гордый бандит отказался, ударил его шашкой по голове и выбил глаз. После этого одноглазый финн на Библии поклялся вырезать своему заклятому врагу сердце, зажарить его на костре и съесть. Он организовал несколько нападений на пограничника. Во время одного из них подполковник получил ножевое ранение в шею, из-за чего потом ему приходилось держать голову в несколько наклоненном положении. Однако через некоторое время Кукушкин вновь был ранен пулей в шею в перестрелке с преступниками, в результате чего последствия предыдущего ранения полностью исчезли. Он регулярно играл со смертью в орлянку, и Фортуна благоволила отчаянному подполковнику.

В воображении Вильмонта сложился определенный образ, который, впрочем, оказался не похож на реального человека. Анри представлял себе мрачного мстителя, в облике которого непременно должно было быть что-то демоническое и даже утонченно-садистское. Реальный же Кукушкин умел улыбаться и выглядел вполне обаятельным дядькой. Он обладал самой заурядной внешностью: имел крупные, мужицкие черты лица, большие залысины и кряжистую фигуру хлебопашца. Речь «мужика» тоже была проста и изобиловала грубоватыми простонародными словечками. Дед подполковника был крепостным крестьянином, а отец простым солдатом. При Александре II «Освободителе» солдатских детей было Высочайшим указом дозволено принимать в кадетские корпуса. Но все годы, проведенные в кадетах, а затем в юнкерах, и даже поручиком, Кукушкин ощущал себя персоной нон грата среди дворян. Он и в пограничную стражу перешел из армии, ибо эта служба считалась недостаточно престижной для представителей привилегированного сословия.

Но подчиненные смотрели на своего командира с упованием. Как будто ничего специально для этого не делая, Кукушкин так умел подбодрить не особо крепких духом солдат, что у них сразу воинственно расправлялись плечи. Одной короткой фразой, брошенной на ходу, начальник вселял уверенность в каждого. Анри видел, как молодой корнет счастливо зарделся, когда начальник сказал, что полностью ему доверяет.

* * *

В своих зеленых мундирах пограничники были похожи на кузнечиков, но лучшей формы для них было не сыскать. Ведь служить им приходилось в основном в лесах и полях, или, на жаргоне контрабандистов, «на зеленой границе».

Погрузка отряда на катера происходила вдали от чужих глаз — на заброшенном причале, к которому давно не швартовались торговые корабли. А чтобы гарантировать полную скрытность выдвижения пограничников в район проведения операции, Кошечкин сумел договориться с кем-то из портового начальства, и на соседний причал был на сутки пришвартован огромный пароход. За его высоким закопченным корпусом пограничники чувствовали себя как будто отделенными горой от остальной территории порта.

* * *

С Кошечкиным Вильмонт расстался на пирсе. Гаврила Афанасьевич приехал только, чтобы проводить отряд. Хотя было видно, что душа его рвется поучаствовать в настоящем рискованном деле. И только опасение стать обузой для всех останавливало уже немолодого офицера.

На прощание Кошечкин заботливо наставлял Вильмонта:

— Под пули особо не лезьте. Кукушкин со своими егерями и без вас с этими мешочниками управится.

* * *

Также из соображений секретности в операции вместо судов пограничной флотилии были задействованы два портовых буксира. Пока они пересекали акваторию порта и следовали выходным фарватером, солдаты, набившись в тесные, душные трюмы, как сельди в бочку, и носа не казали на палубу. Офицерам тоже пришлось спрятаться. У контрабандистов, как и у полиции и жандармерии, тоже везде имелись осведомители, которые могли успеть предупредить преступников о готовящейся облаве.

К счастью, Вильмонт был избавлен от необходимости сидеть вместе со всеми под палубой, ибо жандармам уставом дозволялось одеваться на операции в штатское. Для подобных случаев у Анри имелся отличный охотничий костюм из качественной шерсти. Костюм идеально подходил для сидения в засаде, ибо его неброский серый цвет сливался с местностью. Качественное белье великолепно удерживало тепло даже в промозглую погоду, а в высоких ботинках на каучуковой подошве с особой шнуровкой, закрывающейся защитной планкой на крючках, можно было ходить даже по вязкой заболоченной местности и ноги не промокали.

Просто Вильмонту очень повезло с учителем в самом начале его жандармской службы. На умении правильно экипироваться бывалый разведчик Арнольд Эристов, что называется, собаку съел. Он довольно много времени посвящал обучению новых сотрудников тому, как надо правильно выбирать одежду для засад, рейдов и преследований, исходя из места, времени, погодных и климатических условий. Благодаря этим урокам Вильмонт избежал печальной участи некоторых своих коллег из других подразделений, которые за десять лет службы приобретали ревматизм и проблемы с почками.

Единственной деталью офицерской формы, которую Вильмонт имел при себе, была зеленая пограничная фуражка с металлической кокардой. Кукушкин вручил ее одетому в цивильное платье жандарму еще на причале.

— Наденьте фуражку, когда окажемся в лесу, чтобы мои солдатики вас случайно не приняли за контрабандиста и не застрелили.

Хотя ношение фуражки без полной офицерской формы являлось грубым нарушением устава, Вильмонт собирался послушаться совета пограничного начальника.

* * *

В нужный район в шхерах отряд прибыл вскоре после наступления темноты. Луна еще не взошла. Вильмонта приятно порадовало, что высадка нескольких десятков солдат в полной экипировке прошла максимально скрытно и почти бесшумно. В действиях пограничников чувствовалась великолепная выучка. Все детали их обмундирования были отлично подогнаны, металлические части ружей обмотаны тряпками.

* * *

Версты три они прошагали по сумрачному северному лесу. На марше все хранили молчание. Тишину сосновой рощи не нарушал даже топот солдатских сапог. Эти воины-егеря умели буквально сливаться с природой, становясь неслышными и невидимыми для своих врагов.

Вдруг где-то впереди прокричала лесная птица, и все остановились. Это был условленный сигнал от высланного вперед дозора. Командир с вахмистром, а с ними и Вильмонт отправились проверить, в чем дело.

Темный силуэт солдата из передового дозора вырос перед офицерами, словно из-под земли. Вполголоса он доложил ситуацию. Оказалось, что еще днем к месту предполагаемой высадки контрабандистов был отправлен наряд из двух солдат и унтер-офицера. Им приказано было вести скрытное наблюдение до подхода основных сил. Но и контрабандисты тоже заранее выслали разведку. Их лазутчики оказались более ловкими. Они сумели обнаружить солдат и в два ножа сняли их. Унтер-офицера бандиты захватили живьем и долго истязали, пытаясь выяснить: случайно ли здесь оказался пограничный дозор, или «зеленые фуражки» предупредили о готовящейся высадке. Но в конечном итоге злодеев настигла заслуженная кара: подоспевшие разведчики из передового охранения расправились с ними по-тихому, без стрельбы.

* * *

Луна еще не взошла, поэтому офицерам приходилось подсвечивать себе фонариками. Старший дозора был еще жив. Он лежал на расстеленном плаще совершенно голый рядом с тлеющим костром, на котором его мучители раскаляли лезвия своих ножей. Тело несчастного покрывали многочисленные колото-резаные раны, ожоги и гематомы. Пробитая в нескольких местах штыком грудь его высоко вздымалась, ноги с перебитыми голенями и торчащими костями имели ужасный вид. Около него копошился с бинтами солдат-фельдшер. Но, похоже, это было уже бесполезно.

Как только умирающий увидел командира, он весь подался ему навстречу.

— Я ничего им не сказал, — прохрипел он.

Кукушкин опустился перед ним на одно колено и благодарно сжал его руку.

— Я в этом не сомневался, Луконин… Теперь слушай приказ: я запрещаю тебе умирать. Ты меня понял, старина? Сейчас тебя положат на носилки и быстренько отнесут на катер. А в Гельсингфорсе тебя определят в лучшую частную клинику. Я пошлю записку со своим вестовым. А там доктора знаешь какие — мертвого оживят! Только представь, Коля: фигуристые, молоденькие сестры будут каждый день омывать твое тело; на обед там подают не обычную солдатскую кашу или щи, а спрашивают, чем бы тебе хотелось сегодня побаловать свое брюхо. Это не то что в военном госпитале! Там ты быстро поправишься. Так что не лишай себя такого удовольствия.

Проследив, чтобы четверо солдат как можно более бережно несли носилки, Кукушкин подошел к телам убитых контрабандистов. Пластун из передового дозора указал командиру на их старшего. Его труп лежал отдельно от остальных. Одежда на убитом была частью расстегнута, а частью разрезана спереди ножом. Грудь и живот убитого покрывали татуировки, наподобие тех, что делают себе моряки.

Анри даже не сразу понял, что перед ним труп. Настолько «живой» была поза убитого. Казалось, он еще продолжает бороться со смертью, выгибая спину мостиком, согнув ноги в коленях, яростно запрокинув руки за голову. Похоже, что убившим его солдатам было непросто вырвать оружие из этих судорожно скрюченных пальцев. Рядом с трупом были в аккуратном порядке разложены обнаруженные при лазутчике вещи: часы на цепочке, компас, спички, пачка папирос, несколько обойм к винтовке, плитка шоколада, фляга, бинокль.

Кукушкин не скрывал от жандармского капитана, что на границе свои законы:

— Они нас убивают. Мы их тоже не щадим. Только за этот год погибли в стычках, замерзли, утонули не менее тридцати контрабандистов. Не считая раненых и изувеченных, которым удалось уйти от преследования. Бывает, также задерживаем дезертиров и пытающихся уйти за кордон преступников.

Подполковник нагнулся к покойнику и деловито приподнял край пальто, закрывающего его голову. Но вместо лица Анри увидел появившееся в световом пятне фонарика лишь кровавое месиво. Кукушкин даже не поморщился от страшного зрелища. Он присел на корточки рядом с трупом и стал обстоятельно изучать вытащенные из карманов покойника предметы.

— Ловкий, гад! — Бородатый разведчик ткнул убитого носком своего ботинка в плечо. — Петруха в темноте промазал и вместо сердца штыком его в плечо ткнул. Так он мертвым прикинулся. А когда мы отошли, попытался уползти. Но мы вовремя заметили. Только прежде чем уж наверняка его на небо отправить, тоже по душам с ним решили поговорить.

— И что он сказал? — оживился Кукушкин.

— Сказал, Ваше высокоблагородие, что если тумана не будет, они должны с берега ихнему кораблю фонариком сигнал просемафорить: мол, все в порядке, можно спокойно приближаться к берегу. А если же опасность какую-нибудь заметят, то велено им хозяином ихним из винтовки пальнуть.

Солдат также сообщил, что перед смертью «язык» признался, что отослал трех своих людей на баркасе навстречу контрабандистскому кораблю, чтобы сообщить хозяину, что пограничники, которых они обнаружили на берегу, оказались там случайно.

— Молодец, Луконин. — Подполковник с благодарностью посмотрел вслед уже скрывшимся из виду носилкам, на которых унесли перенесшего жуткие издевательства, но не выдавшего противнику военной тайны унтер-офицера. — Когда вернемся, к Георгию представлю.

* * *

В газетах теперь много писали о том, что нынешнее царствование ознаменовано небывало затяжным периодом мира. Что с восшествием на трон Александра III произошло прямо магическое улучшение международного положения России и народы ее чуть ли не впервые за многовековую историю привыкают жить без войн. При этом большинство жителей Финляндии, да и всей империи, не подозревали о битве, которая ни на день не прекращалась на ее границах. Впрочем, иногда на застроенных гостиницами окультуренных пляжах — на курортном взморье, там, где степенно прогуливалась отдыхающая публика, появлялись страшные следы этой войны в виде выброшенных волнами на мокрый песок изувеченных трупов, обломков шлюпок и тюков с товаром с расстрелянных пограничными крейсерами контрабандистских шхун.

Эта почти неизвестная обывателям война велась по звериным безжалостным законам. Во время показа своего музея Кошечкин рассказал Вильмонту, как в феврале контрабандистам удалось захватить двух пограничников из конного разъезда — солдата Никитина и поручика Куплетского. Их долго истязали — кололи штыками, размозжили суставы прикладами. А потом раздели донага и еще живыми опустили в прорубь.

В плен пограничников контрабандисты не брали. Если они и захватывали солдат или офицеров живьем, то только для того, чтобы допросить и прикончить. Убивали же почти всегда с ужасающей лютостью: разбивали головы прикладами, вспарывали животы, выкалывали глаза, живыми бросали в костер или топили, связав руки за спиной и привязав к телу тяжелый груз. Не щадили раненых. Даже над мертвыми телами стражников глумились: отрезали носы и уши, половые органы. Но и пограничники, как уже признался Вильмонту их начальник, никогда не оставались в долгу.

Через несколько недель после убийства конных дозорных военные отомстили за своих товарищей, спалив сенной сарай вместе с прячущимися в нем контрабандистами. Солдаты были так озлоблены, что даже не согласились пощадить оказавшуюся среди контрабандистов молодую женщину.

* * *

Так что Вильмонт оказался свидетелем в общем-то вполне рядового для этих мест случая. Кукушкин рассказал ему, что контрабандисты всегда очень тщательно выбирают место для тайного перехода или высадки на морской берег: всегда проводят рекогносцировку местности, высылают разведчиков. Даже применяют специально обученных на поиск пограничных секретов собак, которые еще издали предупреждают своих хозяев о засаде.

— Разведка у них поставлена хорошо, — отдавая должное противнику, рассказывал подполковник. — Были даже случаи, когда они договаривались с воздухоплавателями, чтобы те с высоты птичьего полета осмотрели место готовящегося прорыва. Месяц назад государь распорядился, чтобы «при повторении подобных случаев воздушные шары конфисковывались, а сами воздухоплаватели задерживались для точного разъяснения причины появления шаров в наших пределах».

Когда на их стороне численный перевес, бандиты действуют решительно и нагло: пытаются просто смять пограничный заслон. Такие прорывы контрабандистов случаются довольно часто. Тащут же все подряд: французскую косметику, мануфактуру, нижнее белье, чулки, презервативы, детские игрушки, спирт, запрещенную литературу, оружие и взрывчатку от эмигрантских террористических центров.

Впрочем, большая часть товара не запрещена и свободно продается по обе стороны границы. Но высокие ввозные пошлины на импорт делают невыгодным его легальную доставку. Контрабанда же приносит баснословные прибыли. Не одиночкам, конечно. Хотя и мелкому мешочнику в случае удачного пересечения границы вырученных денег с лихвой хватит на три-четыре месяца безбедной жизни. Крупные же купцы ворочают сотнями тысяч. Я их всех хорошо знаю. Например, один живет здесь в Гельсингфорсе в собственном особняке. С ним при встрече раскланиваются бургомистр и полицмейстер. Есть у него также шикарные дома в Петербурге, Стокгольме и Лондоне. Он является членом престижного английского клуба, в который принимают только аристократов. И входит в совет Петербургской биржи. Его друзья министры, царедворцы и такие же, как он, миллионеры. И все они считают его меценатом и благородным человеком. И только немногие знают, на чем он сколотил свое состояние. Чтобы и дальше разрабатывать свою золотоносную жилу, хозяева тайной торговли содержат целые флотилии судов, сотни перевозчиков-«мулов» и отряды вооруженных до зубов головорезов.

От пограничника Вильмонт узнал, что, оказывается, крупные контрабандистские кланы действуют не менее изощренно, чем иностранные разведки: для сбора нужных сведений они используют обширную агентурную сеть на нашей территории. Особенно много старания они проявляют для подкупа должностных лиц. Кукушкин рассказал, что недавно разоблачил своего штабного писаря, имевшего доступ к секретным документам. При этом он не упомянул, что, прежде чем сдать шпиона жандармам, так заехал ему кулаком в ухо, что перебил барабанную перепонку.

Контрабандисты каждый месяц платили писарю по сто пятьдесят рублей за нужные сведения. Примерно столько составляло жалованье армейского капитана. Если же нелегальным купцам требовались особо ценные сведения, они еще больше раскошеливались. Однако их щедрость обернулась против них же. Писарь от шальных денег совсем потерял голову — часто кутил в ресторациях, посещал богатые дома терпимости. На том и погорел.

— А в Ревельской бригаде, — продолжал Кукушкин, — поймали на шпионстве ветеринарного врача — надворного советника. — Эх, будь моя воля, я бы не под суд отдавал разоблаченных предателей, а расстреливал их перед строем солдат, чтобы разом отбить охоту у тех, кто мечтает о больших барышах.

Вильмонт с сомнением покачал головой:

— Вы полагаете, ваши начальники когда-нибудь пойдут на это?

— Мои начальники — мягкозадые канцеляристы, ничего не смыслящие в военном деле! — презрительно бросил пограничник.

— Я обязан подчиняться таможенным чиновникам из Министерства финансов. Ну скажите мне на милость, что умного мне может приказать никогда не нюхавший пороха штатский? К тому же большинство таможенников продажны. Из-за того что в нашем деле нет порядка, граница охраняется бестолково и скудными средствами. Странно, что граница до сих пор не превратилась в проходной двор, с трактирами и дешевыми борделями по обочинам натоптанных тропок.

Оказалась затронута очень больная для искреннего патриота своей страны тема, ибо говорил Кукушкин очень возбужденно и зло:

— У меня на одного солдата приходится пять верст охраняемой территории. Генерал-губернатор Финляндии граф Фален неоднократно обращался к Управляющему Министерством финансов с просьбой об увеличении штатов пограничных бригад. Но положительного ответа так и не получил.

— По какой же причине ему отказали?

— А это вас надо спрашивать — жандармов! — со злой издевкой взглянул на Вильмонта пограничник. — Или вы ловите высокопоставленных взяточников только, когда вам прикажут еще более высокие начальники? Может, вы мне объясните, когда наступит конец этому бардаку? А то мы люди темные — большую часть времени проводим на лесных кордонах и не ведаем того, что происходит у вас в столицах.

Анри нечего было ответить честному солдату с переднего края фронта, по лбу которого за долгую службу пролегли складки тяжелых забот, лицо прорезали морщины гнева, а скулы обтянуло горькой тоской утраты. Негодование этого человека было справедливым. Он имел на него право, ибо был обречен сложить голову за дело, которому преданно служил.

Вильмонт и рад был бы обнадежить пограничника, но не мог. Да и никто не смог бы что-то всерьез исправить в существующем положении вещей. Любым делом в империи заправлял громоздкий бюрократический аппарат, пронизанный коррупцией. Существовало даже мнение, что в России взятки нужны и полезны, ибо являются двигателем прогресса: хочешь, чтобы твое дело сдвинулось с мертвой точки, — подмажь кого нужно. Судя по всему, от беспорядков на границе кормились многие чиновники.

И самое трагичное, что большинству жителей империи не было никакого дела до убитых и искалеченных пограничников. Всех устраивало, что лавки и магазины полны дешевых импортных товаров, ввезенных нелегально.

* * *

В какой-то момент Вильмонта стал тяготить этот бесполезный разговор, и потому он даже обрадовался, когда к Кукушкину подошли его офицеры, и они все склонились над картой. Анри оказался на какое-то время предоставлен сам себе. Он сел рядом с ужинающими солдатами, с благодарностью принял предложение испробовать каши из котелка и взял краюху хлеба с кусочком чухонского масла. Каша обжигала рот, но медленнее от этого есть не хотелось. Пока одни солдаты ужинали, другие проверяли оружие. Анри же, с аппетитом уплетая перловку, смотрел туда, откуда должна была прийти опасность.

Отсюда ночное море выглядело немного взволнованной, мерно дышащей стихией без границ и четких очертаний. Если в небе над головой хоть какими-то ориентирами сверкали звезды, то на морских просторах не было заметно ни огонька. По-видимому, очень скоро из мрака появятся лодки, и начнется бой, в котором нельзя было попадать в плен к неприятелю.

Затем Вильмонт стал размышлять об интересующем его лоцмане. За последние дни и часы Анри многое узнал о местных контрабандистах и был почти уверен, что этот Густафсон связан с террористами. Революционеры часто заключали сделки с контрабандистами. Благодаря им заграничные подпольщики организовали тайный путь через шхеры. Анри не терпелось поскорее встретиться с продажным лоцманом и задать ему интересующие его вопросы.

Вскоре его позвали к подполковнику. Кукушкин встретил Вильмонта с озабоченным лицом.

— В пяти верстах отсюда есть еще одно очень удобное место для высадки, — показывая на карте, объяснил пограничник. — И хотя, по моим сведениям, ждать гостей надо здесь, мне все-таки будет спокойнее, если и этот участок мы тоже прикроем.

Кукушкин пояснил, что из своих офицеров послать ему некого, и спросил: не сможет ли капитан его выручить.

К радости подполковника, Вильмонт согласился, и Кукушкин начал его инструктировать:

— Придете на место, расположитесь шагах в пятидесяти от среза воды. Если вдруг появятся вражеские лодки, в бой не вступайте. Вышлите вестового и наблюдайте.

Через несколько минут Вильмонт уже знакомился с отданным ему в подчинение юным корнетом и осматривал свое новое «войско», состоящее всего из полдюжины солдат и вахмистра. Особенно авторитетно выглядел этот бородач вахмистр. Он был родом из черноморских казаков. Вместо регламентированной уставом солдатской шашки носил кавказскую, в богато украшенных ножнах, с надписью «за храбрость».

— С Богом! — напутствовал их подполковник.

Глава 8

Хотя указанное Кукушкиным на карте место находилось всего в пяти верстах, добираться до него пришлось весь остаток ночи. Местность изобиловала болотами и озерами. На пути отряду то и дело попадались небольшие речушки с довольно стремительным течением и невысокие скалистые горы, которые нельзя было обойти. Преодоление естественных преград отнимало не только массу времени, но и силы. Поэтому, когда маленький отряд, наконец, достиг своей цели, Вильмонт с трудом держался на ногах. Отданный же ему в подчинение юный корнет сразу в изнеможении опустился на землю и мгновенно заснул. Бородатый вахмистр заботливо накрыл мальчишку своей шинелью.

— Уморился с непривычки. Вы тоже ложитесь, вашбродие, — повернулся он к Анри и деликатно пояснил: — Всем скопом нет нужды караулить. Лучше по очереди. Назначьте караулы и сосните часок.

Так удачно получилось, что позицию для наблюдения за морем выбирать не требовалось, подходящее место в небольшой ложбинке за поваленной сосной «нашлось само». Наблюдательный пост фактически представлял собой естественный природный форт, прикрытый со стороны моря «бруствером» из толстого древесного ствола. С флангов же и с тыла защиту гарнизону обеспечивали здоровенные валуны, «растущие» прямо из земли. Небольшое углубление также позволяло укрыться от ветра.

Один из солдат предложил Вильмонту устроиться на его шинели, ибо земля еще была холодная, чтобы спать на ней. Такая забота нижних чинов о своем офицере была совершенно нетипична для живущей сословными предрассудками русской армии. Но видимо, будучи сам из простых мужиков, Кукушкин уважал солдата и того же требовал от своих офицеров. А подчиненные не видели в командирах «сатрапов».

Анри поблагодарил солдата и лег. Перед тем как заснуть, он велел разбудить себя через час, когда наступит его очередь дежурить.

* * *

Проснулся Анри оттого, что кто-то осторожно тряс его за плечо. Вильмонт открыл глаза и увидел перед собой бородатого вахмистра. Тревожно к чему-то прислушиваясь, он прошептал:

— Кажется, несет кого-то нелегкая… чтобы их морские черти по пути сожрали…

Со стороны моря слышался скрип уключин, плеск весел. Изредка оттуда доносились приглушенные голоса. Однако разглядеть приближающуюся к берегу лодку и сидящих в ней людей было невозможно из-за тумана. Промозглая серая мгла поглотила все вокруг.

Прибежал солдат, высланный бородачом к самой воде выяснить обстановку. Он доложил Вильмонту, что лодок, судя по всему, пять или шесть. Идут не таясь, похоже, уверены в своей силе.

— Плохо дело, — заключил бородач. Он уже прикрутил к ружью штык и теперь обстоятельно замазывал лицо грязью. Так поступали разведчики в лесу для максимальной маскировки.

При этих словах бородача сидящий рядом щуплый солдатик втянул голову в плечи.

— Не дрейфь, Архип! — потрепал его по плечу опытный ветеран.

Говорил он так тихо, что голос его сливался с шумом ветра и шорохом трав.

Вахмистр обратился к Вильмонту:

— Вашбродь, надо бы послать гонца к подполковнику.

Анри огляделся, решая, кого выбрать для такого поручения. На лицах солдат он увидел все оттенки эмоций, которые всегда наполняют окопы перед атакой, — решимость, сомнения, страх. Кто-то отводил глаза, стыдясь своего малодушия. А щупленький солдатик безмолвно умолял капитана отправить именно его, и тем спасти от неминуемой гибели. Бородач увидел этот взгляд, тяжело вздохнул и предложил:

— Отправьте Архипа, вашбродь. Он у нас ротный скороход. — И пояснил: — Свадьба у него через месяц.

— Хорошо, пусть идет.

Щуплый солдатик чуть не подпрыгнул от радости. Оружие и все лишнее он по совету бородатого оставил, чтобы бежать налегке. Во время коротких сборов виноватая улыбка не сходила с его рябого худого лица.

— Не сомневайтесь, братцы, я пулей долечу и вернусь с подмогой.

Когда счастливчик уходил, некоторые из остающихся смотрели ему вслед с плохо скрываемой завистью.

* * *

Отправив гонца к подполковнику, Анри решил, что теперь будет выполнять приказ Кукушкина не ввязываться в бой, а просто станет наблюдать за высадкой неприятельского десанта. Но опытный бородатый пограничник объяснил ему, что контрабандисты быстро разгрузятся и затеряются в тумане.

— Если на берегу их не задержим, то от преследования проку не будет. У бандитов свои секретные тропы имеются через болота.

Вахмистр предложил другой план: прикрываясь туманом, подобраться вплотную к высаживающимся на берег контрабандистам и внезапно ударить в штыки — ошеломить их решительным натиском и заставить сдаться.

— Только надо, чтобы они решили, что нас тут много.

Каждому из четырех оставшихся солдат было поручено играть роль отделенных и взводных командиров. Надежда была на то, что, слыша звучащие со всех сторон команды, неприятель решит, что туман скрывает не менее двух рот солдат и сложит оружие, прежде чем узнает правду. Вильмонт старался не думать о том, что будет, если это затея по какой-то причине не сработает.

* * *

Вскоре после того, как они покинули свой «форт», Анри потерял из виду своих товарищей. Какое-то время он слышал справа и слева шорох крадущихся шагов, сиплое настороженное дыхание. Но вскоре все заглушил шум прибойных волн. Вильмонт остался один в тумане. Анри взвел курок револьвера. А чтобы перебороть страх, стал считать шаги, пообещав себе, что ни за что на свете не сделает больше двадцати.

— Раз, два, три…

По спине между лопаток струился пот, во рту стало так сухо, что шершавый язык прилипал к небу и трудно было глотать.

— Пять, семь, восемь…

Под ногою предательски треснула ветка или прошлогодний желудь. Треск показался мужчине настолько оглушительным, что у него аж уши заложило. Сразу перехватило дыхание, и сердце замерло в груди.

— Одиннадцать, двенадцать, тринадцать.

Голоса людей впереди стали настолько громкими, что можно было разобрать отдельные слова и даже некоторые фразы. Но понять их смысл все равно было невозможно, ибо говорили на финском и еще, кажется, по-шведски. Одновременно нос уловил запах мокрой кожи, крепкого табака, металла и ружейной смазки. Для Вильмонта это был запах смерти. Запах людей, которые в любой момент готовы убивать таких, как он.

Из тумана навстречу жандарму вдруг выплыл согнувшийся человек с бочонком на горбу. Он был похож на шведа: русоволосый, плотный, широкоплечий, с крупными крошками табака, застрявшими в короткой бороде. Попыхивая маленькой глиняной трубочкой, краснолицый мужик шагал, насвистывая какой-то мотивчик. При виде идущего навстречу человека в фуражке пограничника «морской волк» остолбенел, превратившись в статую. Он так и замер — с бочонком на горбу, уставившись круглыми, полными ужаса глазами на Вильмонта, словно увидел перед собой привидение. Трубка вывалилась из его открытого от изумления рта. Вильмонт тоже остановился в нерешительности.

С трудом совладав с собой, «швед» неожиданно пожаловался по-русски:

— Хозяина интересует только прибыль. Я не виноват… Меня наняли. Не стреляйте, господин офицер! Прошу! Пожалейте моих троих детей.

Одновременно здоровяк подался всем телом назад, выпрямляясь и замахиваясь в явном намерении обрушить бочонок на голову пограничника. Это и решило его судьбу. Анри вскинул руку с револьвером и выстрелил. Вместо заготовленной команды: «Рота за мной!» из груди его вырвалось отчаянно-протяжное:

— Р-о-о-а-т-а м-н-о-ой!

Паля наугад из револьвера, Анри бросился вперед — навстречу неизвестности — мимо раскачивающегося из стороны в сторону «шведа», которого не свалили три револьверные пули. По пути Вильмонт споткнулся о груду выгруженных на берег ящиков, оттолкнул с дороги какого-то парня. Фуражка слетела с его головы. Охваченный сильнейшим волнением, он плохо соображал, что делает. Между тем со всех сторон захлопали винтовочные выстрелы и зазвучали такие же отрывистые, хлесткие команды:

— Второе отделение, слушай мою команду: обходи с фланга!

— Взвод, за Веру, Царя и Отечество — в атаку!

— Третье отделение — за мной!

Четверо пограничников палили так часто, что со стороны действительно могло показаться, будто по берегу на десятки метров растянулись цепи стрелков, ведущих по команде своих офицеров беглый огонь. Оставалось надеяться, что и контрабандисты в это поверили и мечутся возле своих лодок, мечтая о пощаде.

У такой тактики имелся лишь один весомый недостаток: можно было быстро сжечь патроны, но так и не достичь поставленной цели, оставшись с одними штыками против многочисленного и хорошо вооруженного неприятеля, который по какой-то причине не сложит сразу оружие.

* * *

Продолжая бежать вперед, Анри вскоре наткнулся на вытащенные на берег лодки. Вокруг них метались ошеломленные гребцы. У Анри все сжалось внутри: ему показалось, что врагов целая толпа.

В общей панике никто не обратил внимания на чужака. Вильмонт спрятал револьвер и смешался с контрабандистами. Стараясь не привлекать к себе внимания, профессиональный контрразведчик осматривался.

Из лодок еще не успели перетащить на песок большую часть товара. Они были заполнены мешками, ящиками и бочонками. Это были не обычные корабельные спасательные шлюпки или промысловые вельботы, а особые широкие баркасы, судя по их конструкции, специально предназначенные для перевозки с кораблей на берег больших грузов.

Визгливый толстяк в круглой широкополой шляпе на голове, напоминающий карикатурного святого отца, спешно раздавал оружие. На корме каждой лодки имелся ящик для разных морских инструментов, небольшого якоря и канатов. В нем же лежали завернутые в промасленную мешковину винтовки. Вильмонт тоже подошел к толстяку.

Вручая ему ружье, «святой отец» озадаченно вглядывался в незнакомое лицо, морщил лоб, пытаясь вспомнить: кто это такой и когда он успел нанять парня с таким запоминающимся волевым подбородком и сабельным шрамом на лице. Однако, несмотря на сомнение, он все-таки вручил Вильмонту отличный английский карабин и пачку патронов.

— Цельтесь лучше! — громко наставлял стрелков «святой отец». — Не забывайте, что за каждого убитого пограничника хозяин платит премию: за солдата пятнадцать рублей, за офицера пятьдесят.

Вильмонту эта сцена напомнила знаменитый эпизод, когда горстка британских солдат была окружена многотысячной армией диких зулусов. Дело было в 1879 году в Южной Африке в небольшом форте Роркс-Дрифт. Во время боя военный капеллан, раздавая сыплющим проклятия солдатам боеприпасы, тоже приговаривал: «Не богохульствуйте, дети мои, просто стреляйте в них! За каждого подстреленного язычника вам будет отпущен один грех. И да упокоятся их души с миром».

Вильмонту показалось, что большинство угодивших в засаду контрабандистов вовсе не горят желанием вступать в схватку. Они были уверены, что пограничников во много раз больше, а значит, сопротивление бесполезно. Скорее эти люди мечтали о бегстве. Вскоре одна лодка отошла от берега. Дюжина пар жилистых, матросских рук взялась за весла. Остроносое суденышко быстро набирало скорость под дружные удары гребцов, которых не надо было специально подгонять сидящему на корме рулевому. Для пущей скорости гребцы торопливо выбрасывали за борт превратившийся в обузу груз.

«Уйдут ведь!» — Вильмонт с негодованием провожал взглядом удаляющуюся лодку. Рядом жужжали пули своих стрелков.

В серой дымке вдруг возник темный человеческий силуэт, последовала вспышка выстрела, и один из находящихся поблизости от Вильмонта контрабандистов вскрикнул и повалился на песок. А убивший его солдат снова скрылся в тумане.

В ответ контрабандисты палили наугад. Одни из них кричали, что окружены и сопротивление бессмысленно. Поэтому лучше сдаться прямо сейчас, чтобы не делать безнадежной свою участь. Другие же изрыгали проклятия в адрес своих заклятых врагов и заявляли, что живыми не сдадутся. Однако и таких непримиримых точные выстрелы пограничников приводили в уныние.

Так что Анри был только рад летящим в его сторону пулям, будучи совершенно убежденным в том, что не может погибнуть от дружественного огня, который буквально выкашивал команды вельботов. Вот рядом с Вильмонтом, не проронив ни звука, повалился еще один, а за ним следующий, вскрикнув, крутанулся на месте и шлепнулся лицом в воду. Но тут шальная пуля звякнула обо что-то металлическое в ближайшей лодке всего в нескольких дюймах от живота Вильмонта.

И в это же мгновение огромный язык пламени высоко взметнулся над уже почти скрывшейся в тумане лодкой-беглянкой. Похоже, на ней находились бутылки со спиртом или порох, от которых экипаж не успел избавиться. Охваченные пламенем гребцы стали прыгать в воду. Но не всем удалось покинуть лодку: истошно вопил какой-то несчастный, обреченный сгореть заживо.

Все, включая Вильмонта, обратили взгляды на огромный костер. Охваченный пламенем, дрейфующий по воле волн горящий баркас напоминал погребальный корабль викингов.

— Пограничник! — истошно завопил один из контрабандистов и бросился на Анри с ножом. В последний момент Вильмонт сумел отбить ложем карабина направленный ему в грудь кинжал и нырнул в туман. И тут же чуть не напоролся на штык одного из своих солдат.

— Я свой! — едва успел крикнуть Вильмонт набегающему на него с перекошенным лицом пограничнику. А вокруг уже началась рукопашная. Дрались с ожесточением штыками, прикладами ружей, ножами, кулаками — всем, что оказывалось под рукою, даже веслами и камнями. Вдруг Анри почувствовал сильный удар в плечо и упал. Сбивший его с ног громила занес над капитаном приклад и злорадно рявкнул:

— Что тебе смерть…

Еще мгновение, и коренастый контрабандист размозжил бы Вильмонту череп, но вовремя подоспевший на выручку к командиру бородатый вахмистр шашкой снес громиле башку. Отрубленная голова упала прямо в руки Анри. С губ мертвеца с последним выдохом слетело окончание начатой им за секунду до гибели фразы:

— … то мне хлеб…

— Извини, но что упало, то пропало, — ответил своим афоризмом мертвой голове Анри и отшвырнул ее от себя.

* * *

И снова он оказался в самой гуще схватки. Однако закаленных в схватках, просоленных штормовыми ветрами и выдубленных суровыми финскими морозами приграничных старателей не так-то просто было принудить к капитуляции. Они выдержали первый натиск солдат, и сами начали теснить пограничников. Когда же первые лучи солнца рассеяли туман, контрабандисты увидели, что вместо многочисленного воинского отряда их атаковала жалкая горсточка наглецов. Бандитов охватила ярость и жажда мщения за пережитый страх и гибель товарищей.

* * *

После штыкового боя и вынужденного отступления на защищенную позицию пограничников осталось всего трое. У еще одного солдата ударом приклада были выбиты зубы и сломана челюсть. Бедняга не мог говорить, только мычал. Изо рта его непрерывно лилась кровь, и он был вынужден часто глотать ее, как красное вино. Вскоре выяснилось, что у этого солдата еще и серьезно травмирована голова. Вдруг, закатив глаза, он начал биться в судорогах. Потом затих и, не приходя в сознание, умер.

Вахмистр тоже получил в рукопашной серьезное ранение: из его распоротого тесаком бедра хлестал ярко-алый фонтан. Анри жгутом перевязал ногу вахмистра в паху, чтобы остановить кровотечение. Но бородач не унывал. Перепачканный своей и чужой кровью, он вытирал пучком травы шашку и тихо тянул старинную казачью песню.

Окруженные со всех сторон многократно превосходящим их численности неприятелем, осажденные оказались в своем «форте», как в западне. Надежды продержаться до подхода основного отряда практически не было. Вражеские стрелки были повсюду. Набираемые в основном из моряков промыслового флота, охотников-капканников, лесорубов и браконьеров, эти люди прекрасно умели воевать в лесу. Они прятались за каждым камнем, за каждым подходящим деревом и кустом. Высовываться за бруствер, чтобы отвечать на неприятельский огонь, становилось все опасней, ибо пули постоянно впивались в древесный ствол, с визгом рикошетили от камней. Правда, и товарищи Вильмонта не уступали неприятелю в меткости. Постепенно пространство вокруг «форта» заполняли мертвые тела. Вскоре враги уже не рисковали слишком близко приближаться к позициям уцелевших пограничников.

Особенно умело обращался со своим охотничьим ружьем бородатый вахмистр. На мундире его, рядом с солдатским Георгием на черно-оранжевой ленточке, был прикреплен серебряный знак в виде перекрещенных ружей, полученный за меткую стрельбу. Даже потеряв немало крови, вахмистр держал врагов в постоянном напряжении, устраивая им массовое кровопускание. Кожа на его замазанном грязью лице не поблескивала на солнце, что являлось отличным способом маскировки. Переползая с места на место, бородач всего на мгновение выглядывал из-за укрытия и сразу нажимал на спусковой крючок.

Каждый из трех находящихся в «форте» стрелков контролировал свой сектор обстрела. За спиной Вильмонта с короткими перерывами на перезарядку бил охотничий штуцер вахмистра. И вдруг он умолк. Анри тревожно оглянулся в опасении, что товарищ его убит или у него закончились патроны. Но причина оказалась не в этом. В суматохе боя Анри потерял из виду мальчишку-корнета. К своему стыду, он должен был признать, что даже забыл про него. Теперь выяснилось, что враги схватили корнета живым. Бандиты решили использовать пленника, чтобы принудить еще сопротивляющихся пограничников к сдаче. Восемь головорезов держали молодого человека за руки, плечи и даже за волосы. Понуро опустив голову, корнет ожидал решения своей участи. Казалось, бандиты сейчас же разорвут его, если услышат отказ. Уже знакомый Вильмонту «святой отец» в круглой шляпе, прячась за спинами своих людей, приставил револьвер к виску пленника.

— Эй вы! — прокричал главарь пограничникам, закрываясь рукой от слепящего ему в лицо солнца. — Выбирайтесь из своей норы! Иначе мальчишку ждет лютая смерть. Подумайте о его бедной мамочке. Старушка определенно свихнется с горя, узнав о гибели любимого сыночка. Но если вы сдадитесь, то так уж и быть — обещаю всех пощадить… Даю вам пять минут на размышления.

— Сейчас они его кромсать начнут, — процедил сквозь зубы находящийся рядом с Вильмонтом солдат и прицелился в корнета, чтобы даровать ему быструю смерть.

Но Вильмонт отвел в сторону ружейный ствол и прокричал в ответ:

— Отпустите юношу и бросьте оружие. И тогда я, капитан Вильмонт, обещаю упросить наверняка известного вам подполковника Кукушкина не расстреливать вас, а довести живыми до тюрьмы.

Анри видел, что бандиты о чем-то совещаются. Через пару минут главарь контрабандистов предложил:

— Если вас так волнует участь этого юноши, то обменяйте себя на него. Вы станете нашим заложником, господин капитан. А остальным мы позволим уйти.

Подавленно молчавший на протяжении всей этой перепалки корнет вдруг вскинул голову и с тоскливой обреченностью прокричал товарищам:

— Не верьте им! Сражайтесь, пока есть силы, отправьте на тот свет еще пару дюжин этих псов. А со мной все кончено. Я расплачиваюсь за собственную глупость. Передайте моей матушке…

Рассвирепевший главарь контрабандистов не дал ему договорить, застрелив несчастного. Вспыхнула ожесточенная перестрелка. Вахмистр, кусая губы, целился в отползающего главаря. Страстно желая отомстить, бородач забыл про осторожность. В это время Анри заметил подкрадывающегося к «форту» с тыла боевика. В одной руке тот держал что-то круглое, очень похожее на метательную бомбу. Вот он выглянул из-за дерева и размахнулся. Но Вильмонт оказался быстрее. Пораженный пулей в голову, бомбист мешком повалился на землю и был разорван в клочья своей же гранатой. И тут же раздался победный клич вахмистра, которому удалось расквитаться с убийцей корнета. Анри повернулся в его сторону и увидел, как на спине вахмистра между лопаток появилось облачко пыли, которое пуля выбила из его мундира. Свинцовый шарик навылет прошил грудную клетку бородача, задев легкое и сердце. Он умер на руках Вильмонта.

Теперь их осталось двое.

Перестрелка возобновилась. Прошел еще час. К берегу, дымя закопченной трубой, подошла двухмачтовая паровая шхуна. Это был контрабандистский корабль. С него были спущены шлюпки с подкреплением. Одновременно корабельные артиллеристы начали бомбардировать укрытие пограничников из пушки, установленной на носу корабля. Сотрясая воздух, тяжелый снаряд пролетел над самыми головами защитников «форта», и взорвался в лесу. Вражеские стрелки перестали стрелять, видимо, предоставив артиллеристам довершить дело. Следующее ядро упало с приличным недолетом, подняв при падении фонтан земли. Один шальной осколок размером с мужской кулак залетел в укрепление. Остывая, он шипел во влажной земле. Глядя на остроугольный кусок металла, товарищ Вильмонта воскликнул в бессильной ярости:

— Вот мерзавцы, что делают! Ведь это же наглость! Они нас в кровавое мясо, а мы их достать не можем.

Солдат отбросил бесполезный карабин и предложил господину офицеру поочередно застрелиться из его револьвера, чтобы, раненными, в бессознательном состоянии, не попасться в руки врага.

— Нет, подождем, пока в барабане останется только два патрона, — ответил Анри, вынимая и кладя револьвер на землю. — Впрочем, я готов драться даже кулаками. А пули для нас и у врага найдутся.

Солдат, ни к кому не обращаясь, крепко злобно выругался. Потом мрачно признался, что очень боится пыток.

Тут Вильмонт заметил выглянувшего из-за камня неприятельского стрелка и прицелился в него из винтовки. Но раньше, чем успел нажать на спуск, над ухом сухой веткой треснул револьверный выстрел. Воспользовавшись тем, что офицер отвернулся, солдат застрелился из его оружия.

Оставшись один, Анри тоже приготовился к смерти. Но тут на горизонте появился дымок. Через несколько минут там же возникла серая точка. С идущих к берегу шлюпок тоже ее заметили. Баркасы с подкреплением немедленно повернули обратно к шхуне. Находящиеся на берегу боевики тоже бросились к лодкам. В продолжающейся третий час драме наступил перелом. Радостное возбуждение, какое бывает лишь, когда приговоренному к смерти человеку неожиданно объявляют о помиловании, охватило Вильмонта. Его так и подрывало выскочить из своего укрытия и преследовать садящихся в лодки врагов, которые удирали, трусливо поджав хвосты. Но их и так ожидало справедливое возмездие: капитан контрабандистской шхуны приказал немедленно сниматься с якоря. Он уже рассмотрел в бинокль пограничный крейсер, спешащий отрезать его шхуну от нейтральных вод, и спешил выскочить из прибрежной трехмильной зоны, в которой пограничный крейсер мог применить свои пушки.

Дальнейшие события развивались очень стремительно: после непродолжительного по времени гула отдаленной артиллерийской канонады на горизонте поднялся в небо толстый столб черного дыма — это горела контрабандистская шхуна, которой не удалось уйти от погони. Затем на берег стали высаживаться матросы с приблизившегося к берегу пограничного броненосца. Затем в лесу, куда бежали не сумевшие попасть на шхуну контрабандисты, захлопали выстрелы. Уцелевшие преступники оказались между молотом и наковальней. Преследуемые подоспевшими бойцами Кукушкина, они выскочили из чащи и стали бросать оружие. Впрочем, этим еще повезло. Мичман с броненосца — высокий, статный красавец, с русыми бачками на энергичном лице, придерживался благородных правил в отношении побежденного противника. Видимо, хорошо зная мстительный нрав Кукушкина, мичман настоял, чтобы пленные были отправлены под конвоем его матросов на пограничный крейсер.

* * *

Анри обходил поле боя в поисках потерянной фуражки, которую надо было вернуть подполковнику. Стоило спасть напряжению боя, и у него сильно разболелось расшибленное прикладом плечо. Придерживая покалеченную руку, капитан уговаривал себя, что ему еще повезло. Вокруг него стонали тяжелораненые и хрипели умирающие.

К Вильмонту подошел Кукушкин.

— Слава богу, вы живы! — облегченно воскликнул он, удивленно оглядывая капитана с головы до ног. Анри вдруг заметил, что его ботинки и весь костюм в крови. Но подполковник, не боясь замараться, заключил Анри в объятия:

— А я уже и не чаял вас найти живым.

Анри поморщился от боли. Перед глазами у него все поплыло. Подполковник заметил это и предложил поговорить с мичманом, чтобы жандармского капитана отправили на крейсер, где имелся лазарет, но Вильмонт отказался. Прежде ему надо было узнать, где находится лоцман Густафсон. Вскоре выяснилось, что среди пленных его нет. Оказывается, встретив шхуну в море на лоцманском катере и проводив ее до места высадки, осторожный чиновник сразу вернулся в порт. А когда узнал, что экспедиция разгромлена и его разыскивает полиция, подался в бега. Лоцмана арестовали только через четыре дня на хуторе в тридцати верстах от Гельсингфорса. Люди железнодорожного жандарма штабс-ротмистра Кошечкина смогли проследить за невестой Густафсона, которая решила проведать жениха. Как ни старалась женщина соблюдать осторожность, филеры оказались ловчее и сумели обнаружить убежище разыскиваемого преступника.

* * *

Кошечкин решил устроить арестованному контрабандисту первый допрос сразу на месте его задержания. Пойманный чиновник выглядел не самым лучшим образом: щеки заросли щетиной, волосы были нечесаны, белье несвежее. У него был воспаленный, бегающий взгляд затравленного, смертельно уставшего зверя. Густафсон сидел на стуле, выставленном на середину комнаты. Отвечая на очередной вопрос, задержанный поворачивался к тому, кто его задал, всем телом вместе со стулом.

У каждого офицера — и у пограничника, и у Кошечкина, и у Вильмонта — в этом деле имелся собственный интерес, поэтому каждый заготовил свои вопросы для Густафсона. Вильмонт терпеливо дожидался, когда коллеги расспросят задержанного про контрабандистские дела. Казалось, что лоцман даже рад, что до него первыми добрались пограничники и жандармы, а не его деловые партнеры, которые могли его обвинить в провале. Особенно лоцман страшился своего будущего тестя — таможенного деятеля Сибелиуса. Поэтому Густафсон облегченно заулыбался, узнав, что тот находится в тюрьме. Создавалось впечатление, что лоцман достаточно откровенен в своих ответах, так как стремится смягчить свою участь сотрудничеством с властями.

* * *

Выяснив все, что их интересует, коллеги уступили арестованного Вильмонту. Но как Анри ни бился, ему не удалось узнать ничего нового. Густафсон клялся и божился, что никому не передавал служебных сведений о царской яхте. В какой-то момент Кошечкин отозвал коллегу-жандарма в сторонку и сказал, кивая на задержанного:

— Вы ничего из него более не выжмете. Я эту кроличью душонку насквозь вижу. Если бы он что-то знал, то уже рассказал бы. Похоже, мы напрасно грешили на него в этом деле.

* * *

Однако через два дня Кошечкин сообщил Вильмонту, что появились интересные новости. Анри немедленно поспешил в железнодорожную жандармерию, в которой после ареста содержался лоцман. На этот раз он нашел Густафсона отдохнувшим, порозовевшим и даже вальяжным. Вместо тюремной робы арестант был облачен в бархатный домашний сюртук, завязанный в талии небрежным узлом. Его сияющий белизной жилет, душистые волосы и очки в тонкой оправе свидетельствовали об удивительном для его положения благополучии. Густафсон сидел в удобном глубоком кресле и по ходу беседы покуривал сигару. Происходящее совсем не было похоже на допрос, скорее на разговор трех приятелей.

В награду за словоохотливость Кошечкин не отправил ценного свидетеля до суда в тюрьму, где, опасающиеся разоблачения, контрабандистские бароны могли с ним расправиться. Густафсон содержался под усиленной охраной в небольшой комнате без окон, временно превращенной в камеру. Хотя камерой данное помещение можно было назвать лишь условно. Оно было обставлено хорошей мебелью. Арестант получал из дома необходимые ему вещи. Кошечкин следил только за тем, чтобы в передачах не было предметов, с помощью которых узник в минуты душевного упадка мог бы покончить с собой. И чтобы оставшиеся на свободе дружки не подсыпали яду в доставляемую для узника из трактира еду.

Лоцман еще раз повторил для приехавшего жандармского капитана то, что прежде уже сообщил местным офицерам: оказывается, он слышал, что нападение с помощью мин на «Полярную звезду» организовало финское подполье. А поддерживают сепаратистов — снабжают деньгами и оружием — якобы шведы.

— Я даже знаю место в шхерах, где находится тайная база террористов. Они зовут ее «храмом».

Чтобы сразу отвести от себя возможные подозрения в причастности к банде националистов, Густафсон особо подчеркнул, что случайно узнал о существовании «храма».

Однако приехавший вместе с Вильмонтом подполковник Кукушкин скептически отнесся к новости:

— Небось цену себе набиваете, Густафсон. Вот и придумываете всякие басни. И название-то какое выдумали — «храм»! Признайтесь уж сразу, что решили нашими руками разорить конкурентов, у которых на этом острове склад спирта и прочего контрабандистского товара имеется?

Пограничник пояснил не искушенному в местных делах питерцу:

— Министерство финансов десятками шлет директивы, чтобы мы пресекли массовый завоз спирта финскими шхунами на острова Гохланд, Тюттершер и другие, где он складируется, а затем по льду или лодками небольшими партиями переправляется на материк. Финские власти смотрят на это сквозь пальцы. Таможенные крейсера часто не могут осуществлять преследование. Вот нам, пограничникам, и приходится на лодках обыскивать острова на предмет обнаружения нелегальных складов. Но кроме спирта и разного барахла там ничего другого не бывает.

— Нет, клянусь вам! Я говорю вам правду, — чуть ли не бил себя в грудь в искреннем порыве Густафсон.

— Мне обидно ваше недоверие. Особенно теперь, когда я рассказал вам все, как на исповеди.

* * *

После допроса офицеры перешли в кабинет Кошечкина. Было решено на следующий день, прямо с утра отправиться на указанный лоцманом остров и осмотреть тайный склад, если он, конечно, существует. Однако ночью на море разыгрался сильный шторм. И этой же ночью у Вильмонта началась лихорадка. За два дня, что минули с боя на берегу, он так и не нашел времени на то, чтобы показать ушибленную руку врачу, хотя боль в покалеченном суставе постоянно напоминала о себе. Чтобы при ходьбе плечо не слишком двигалось и не доставляло ему невыносимых мучений, Вильмонт носил руку подвешенной на платке. В итоге поврежденный неприятельским прикладом сустав распух и горел, словно в огне. Анри еле добрался до квартиры врача. Оказалось, что сустав выбит. Доктор сумел его вправить, но о том, чтобы пациенту куда-то ехать в ближайший день-два, не могло быть и речи.

Прошло еще двое суток, прежде чем опухоль на плече спала. Но за это время произошло событие, которое перечеркнуло надежду выйти в скором времени на след злоумышленников. На указанном лоцманом острове действительно было найдено кое-что интересное. Кукушкин по собственной инициативе решил устроить засаду и захватить хозяев «храма», когда они явятся на остров. И вскоре те пожаловали — в маленькой лодке к острову приплыли двое мужчин, совсем непохожих на финнов или шведских разведчиков. Они оказали ожесточенное сопротивление пограничникам, и оба были убиты в перестрелке.

Кошечкин рвал и метал, когда рассказывал об этом Вильмонту:

— Эти «кукушкинцы» совсем одичали в своих лесах. Вместо того чтобы взять гостей живьем, они обошлись с ними как с обычными контрабандистами. Тела так изуродованы, что опознание весьма затруднительно. Впрочем, могу утверждать это достаточно уверенно: мужички неместные. Одежда их куплена в Питере в магазине готового платья, в кармане одного из убитых найдено портмоне, в котором кроме рублей оказалось несколько французских банкнот и монет.

* * *

И вот Анри ступил на землю острова, о котором размышлял все последние дни. Его окружала суровая красота — скалы, ветер, крики чаек, запах нагретой солнцем хвои и моря. Сопровождающий жандармов лоцман, указывая им на торчащие из воды какие-то палки и рогатки, бодро рассказывал, что это разметка фарватера:

— Только она какая-то странная. Для обычных кораблей такая не используется.

Шли по берегу вдоль скал. На море стоял полный штиль. На водном зеркале важно и чинно сидели чайки. И только одна из них драчливо перелетала с места на место, задирая подруг. Всю дорогу Кошечкин и Кукушкин ругались. Жандарм упрекал приятеля-пограничника, что его люди поступили, как мясники, прикончив пожаловавших на остров гостей, вместо того чтобы хотя бы одного из них взять живым. Защищая честь мундира, пограничник тоже не скупился на резкие обвинения в адрес жандармерии.

Недалеко от воды среди нагромождения ледниковых валунов лежали отбеленные водой бревна плавуна. Для высаживающихся здесь людей это был отличный материал, из которого можно было быстро соорудить костер, чтобы обогреться или сварить уху.

Вдруг впереди Анри заметил какие-то постройки. Подошли поближе. Это и был загадочный «храм» — три сарая и навес летней кухни.

Первым делом прибывшие сыщики приступили к осмотру трупов убитых накануне мужчин. Тела находились в одном из сараев. Их лица будто специально были разбиты прикладами, чтобы сделать невозможным опознание. Это неприятно удивило Вильмонта.

В то время как полицейские подробно изучали тела погибших, снаружи раздался возглас одного из подчиненных Кошечкина.

— Смотрите, там мина!

Вильмонт вместе с коллегами отправился посмотреть на находку и увидел неподалеку на берегу уже знакомый ему круглый предмет диаметром около полутора метров. Он лежал среди камней и частично был завален плавником.

— Лучше не ходите, — посоветовал Вильмонту Кошечкин. — Сообщим морякам, они ею сами займутся.

Вильмонту и самому не хотелось приближаться к рогатой дуре, начиненной пудами динамита. Но ему не терпелось узнать, похожа ли вновь найденная мина на ту, что морские саперы обезвредили на «царском» фарватере. Однако оказалось, что это только муляж мины. Правда, понять это можно было только приблизившись к ней вплотную. Можно было предположить, что работавшие здесь умельцы использовали макет для каких-то испытаний, возможно на плавучесть, а потом бросили. Прибоем его выбросило на берег, и, видимо, давно, так как один бок проржавел насквозь и внутри пустого металлического шара плескалась вода.

Зловещая форма муляжа навела Анри на мысль подшутить над своими слишком серьезными спутниками.

— Вроде похожа на настоящую, — неуверенно прокричал Вильмонт напряженно следящим за каждым его движением спутникам. — Сейчас испытаем.

Анри поднял булыжник поувесистей и размахнулся, сделав вид, что собирается «врезать мине по рогам».

Наблюдателей как ветром сдуло. Вскоре их спины исчезли в глубине леса.

Потом Анри пришлось выслушать немало упреков в свой адрес от разгневанных его мальчишеской забавой коллег. Однако эта шутка разрядила обстановку. После нее рассорившиеся гельсингфорские друзья пошли на мировую. И пока шел осмотр базы, Кошечкин и Кукушкин как ни в чем не бывало обменивались друг с другом мнениями.

Один из здешних сараев служил мастерской, другой складом, третий жилым помещением. В механической мастерской жандармы обнаружили заготовки, из которых можно было собрать полностью готовые к работе три новые мины с якорями и минрепами.

На складе Анри наткнулся на ящик с детонаторами и другими механизмами с уже знакомым ему фирменным клеймом. Не было ни малейшего сомнения в том, что точно такой же электрический взрыватель шведского производства был извлечен из обезвреженной моряками якорной мины. Также в этом сарае был найден ящик с брикетами пироксилиновой взрывчатки, тоже шведского производства.

Таким образом, «шведская версия» получила некоторые подтверждения. Но того приятного волнения, которое бывает, когда ты приближаешься к разгадке очередной тайны, Анри не чувствовал. Само по себе то, что взрывчатка и детонаторы были изготовлены на территории сопредельного государства, не являлось прямым доказательством его участия в тайной войне против России. Оружие могло быть приобретено совершенно легально через подставные фирмы. И вскоре это подтвердилось. В ответ на свой запрос начальнику Финляндского жандармского управления полковнику Яковлеву, а также в Министерство иностранных дел Вильмонт получил справку, в которой говорилось, что в последнее время шведы стали активно помогать российской тайной полиции вылавливать следующих через их страну политических преступников.

Похоже, в маленькой северной стране осознали, что им гораздо выгоднее дружить и торговать с великим соседом, чем пытаться отвоевать давно утраченные территории.

* * *

Итак, со шведов подозрение можно было снять. Скорей всего и финские националисты тоже не были причастны к подготовке покушения на царскую яхту. Однако Вильмонта это нисколько не разочаровало. Напротив, он с самого начала считал шведско-финскую версию чересчур экзотичной и не мог себе представить «темпераментных» скандинавов в качестве главных подозреваемых. Если бы они даже и участвовали в заговоре, то лишь в качестве временных союзников одержимых террором русских революционеров. Вот кто мог с маниакальным упрямством преследовать венценосную жертву, проявляя для достижения поставленной цели изобретательность.

Анри чувствовал, что с этим островом связана еще какая-то неразгаданная тайна. В последующие дни по его просьбе тральщики тщательно обследовали район. В ходе морской разведки были вновь замечены никому не известные створные и навигационные знаки вблизи острова, а также фарватерная разметка. Кто их оставил, было неясно. Капитаны коммерческих судов обходили эти опасные воды стороной. А местным рыбакам подсказки были не нужны.

Командир военного катера, на котором Вильмонт изучал воды вокруг острова, заявил, что если бы ему понадобилась тайная база для разбойничьих набегов на Гельсингфорс, то лучшего места не найти, достаточно лишь найти хорошего лоцмана из местных.

Глава 9

— Посторонним сюда нельзя… — начал было околоточный полицейский, командовавший оцеплением, но, увидев предъявленный штатским господином жетон офицера Охранного отделения, почтительно посторонился.

В неглубоком овраге деловито работали чиновники из местного уголовного сыска. Один из них — в резиновых перчатках, похоже, был полицейским врачом, второй же имел петлицы судебного следователя. Они составляли протокол осмотра места происшествия, опрашивали свидетелей.

Флегматичный человек в черном костюме и в шляпе-котелке устанавливал на треноге фотоаппарат. Он действовал нарочито бесшумно, словно опасался потревожить покойника.

Анри знал погибшего. Это был адъютант Командующего Гельсингфорской базой Александр Гейден. Утром на его еще не остывшее тело случайно наткнулись мужики из близлежащего хутора, которые шли на берег залива порыбачить. Они сразу сообщили местному полицейскому уряднику.

Начальник железнодорожной жандармерии штабс-ротмистр Гаврила Афанасьевич Кошечкин, как обычно, узнал новость в числе первых и сразу послал своего человека известить о случившемся питерца. Узнав о смерти адъютанта, Вильмонт поспешил на место происшествия, благо оно располагалось всего в четырех верстах от городской окраины. Сам же Кошечкин собирался подъехать немного позже.

* * *

Погибший молоденький офицер лежал на боку, подвернув под себя правую ногу. Судя по трупному окоченению, которое при данной температуре должно было наступить через четыре — шесть часов, убийство произошло перед самым рассветом. На правом виске его чернело крохотное пулевое отверстие со следами копоти и частичками несгоревшего пороха по краям, что свидетельствовало о том, что выстрел был произведен с очень близкого расстояния. Таким образом, версия о самоубийстве Гейдена напрашивалась сама собой. Рядом с телом лежал маленький карманный револьвер.

Один из следователей вытащил из саквояжа раскладную линейку, развернул, помахал ею над трупом, словно волшебной палочкой, и занялся какими-то измерениями. В это время его коллега постоянно доставал часы, чтобы узнать время. Он старался как можно меньше ходить по высокой траве, чтобы не замарать начищенные до блеска туфли и безукоризненно отутюженные брюки. По дороге сюда Вильмонт случайно заметил на сиденье коляски, на которой приехали судейские, шикарный букет цветов. Нетрудно было догадаться, что у явно спешащего закончить здесь все дела следователя через несколько часов назначено свидание с дамой. С выражением нетерпеливой скуки на лице он сказал коллеге, кивая на покойника:

— М-да, по-моему, картина совершенно ясная. Полагаю, можно заканчивать здесь… Вот и один из приятелей погибшего показал, что вчера вечером в ресторане, когда мальчишку в последний раз видели живым, он шутливо приставлял этот револьвер к голове. Якобы готовясь к самоубийству в знак протеста против отставки своего прежнего шефа контр-адмирала Закселя.

— Выходит, не шутил, — мрачно констатировал чиновник с двумя звездами в петлицах и эмблемами судебного врача. Что-то высматривая в траве, он покосился на убитого, который по возрасту годился ему в сыновья, и вздохнул:

— А дружки его тоже хороши! Вместо того чтобы отнять у перепившего сосунка опасную игрушку, небось хохотали над его забавой.

Тут осматривающий труп доктор заметил что-то интересное и обратился к скучающему коллеге:

— Обратите внимание на края раны. Они неровной формы. Странно… Похоже, пуля вошла в голову под углом сверху вниз.

Предвкушающий удовольствие от будущего свидания с обольстительной французской модисткой, следователь с недовольным видом склонился к телу:

— Ну и что тут странного?

— А то! Попробуйте под таким же углом направить себе револьвер в висок, и вы вывихнете себе плечевой сустав, или вам придется сильно скособочиться, что, согласитесь, будет выглядеть неестественно. А вот если предположить, что в мальчишку стрелял кто-то другой. И что этот человек гораздо выше убитого, тогда все сразу встает на свои места.

«А он свой хлеб ест не зря», — отдал должное прозорливости доктора Вильмонт.

* * *

Анри подошел к двоим склонившимся над телом мужчинам и представился им:

— Рад составить знакомство. Судебный следователь шестнадцатого участка Николай Христофорович Веберг, — отрекомендовался торопящийся на свидание щеголь и протянул Вильмонту прохладную руку. При этом он бросил на своего коллегу быстрый предостерегающий взгляд, мол, не сболтни лишнего с этим чужаком. Впрочем, возможно, это только Вильмонту показалось.

— Полицейский врач, коллежский асессор Тайво Лехтинен, — назвал себя доктор и, извиняясь, продемонстрировал руки в окровавленных перчатках.

— Что скажете? — спросил Вильмонт, указывая взглядом на тело.

— Самоубийство, — будто о чем-то само собой разумеющемся заявил Веберг. — Наверняка застрелился от безнадежной любви.

Доктор в своей оценке был не столь категоричен:

— Пока трудно сказать. — Задумчиво глядя на мертвое тело, Лехтинен пожал покатыми, пухлыми плечами. — Сперва надо извлечь пулю… Окончательное заключение могу дать только после изучения трупа в анатомическом кабинете.

Следователь, бодрый мужчина с румянцем во всю щеку, снова щелкнул крышкой золотого хронометра и язвительно взглянул на доктора:

— Вот и в карты вы так же играете: заснуть же можно, пока вы на что-то решитесь!

— Festina lente[24], — торжественно изрек по-латыни врач.

— Снова вы со своей наукой! Обходились же как-то без нее еще десять лет назад. Никто несчастных покойников не кромсал, чтобы пули из них выковырять. А убийцы меж тем все равно на каторгу отправлялись. Только следствие тормозите.

— Лехтинен с легким укором ответил сослуживцу:

— А вы бы хоть изредка почитывали специальную литературу, Николай Христофорович. Глядишь, реже испытывали бы чувство столь безоблачной уверенности. Nemo sapiens nisi patiens[25]. Я вот третьего дня прочел в «Полицейском вестнике», что в этом году полицейский из Буэнос-Айреса Xуан Вучетич впервые изобличил преступника по отпечаткам пальцев. А мы до сих пор во многом дедовскими методами пользуемся. Я уже неоднократно указывал господину полицмейстеру на необходимость создания дактилоскопической картотеки. А воз и ныне там! А ведь дактилоскопический анализ вполне мог бы показать, что последним револьвер держал в руках вовсе не этот несчастный юноша.

— Да ладно вам наводить тень на плетень! — все с той же пренебрежительной интонацией отмахнулся следователь. — Совершенно ж ясное дело. И у нас тут не Аргентина!

Для Вильмонта осталось загадкой, что он хотел сказать этой своей последней фразой. В этот момент к Вебергу подошел молодой человек лет двадцати семи, тоже в форме коллежского регистратора. Это был эксперт. Он доложил, что работу свою закончил, и поинтересовался, нет ли у господина следователя новых распоряжений для него.

Веберг ответил ему ласково по-приятельски и одновременно покровительственно, как обладателю самого низшего чина:

— Нет, Андрюша, сейчас поедем, если только наш милый доктор не решит раскрыть очередное преступление века.

Следователь снял шинель и, не глядя, по-барски протянул ее эксперту:

— Подержи-ка, будь добр, а то солнце припекает.

Эксперт взял пальто и даже вроде как слегка поклонился начальнику. Анри неприятно поразило такое лакейство. Правда, считалось, что чин коллежского регистратора был введен лишь для того, чтобы избавить только поступивших на службу чиновников от постоянных унижений со стороны власть имущих. Один персонаж писателя Лескова так и говорил: «Чин, не бей меня в рыло ». Но все-таки человеку с образованием не подобало так унижаться. У Вильмонта было такое чувство, словно он против воли стал свидетелем какой-то непристойности, поэтому он едва кивнул в ответ на приветствие криминалиста и не подал ему руки.

Между тем доктор взял из вещей, найденных в одежде убитого, картонную коробочку и продемонстрировал ее коллеге.

— Ваш сарказм, Николай Христофорович, мне понятен, но как быть вот с этим?

— Ну, что еще вы там откопали? — с брезгливым видом поинтересовался следователь, который ни разу не притронулся к мертвецу и его вещам.

Доктор спокойным, ровным тоном ученого-практика пояснил:

— Снотворное. И изготовлено оно вчера. Вот видите, здесь, на коробочке, аптекарь указал число. Если человек покупает снотворное, то он как минимум планирует пережить ближайшую ночь.

— А может, он купил эти пилюли, чтобы покончить с собой, но потом передумал и в итоге застрелился, — тут же выдвинул версию следователь.

Доктор с сожалением взглянул на своего не слишком умного коллегу и обратился к Вильмонту, чье уважительное молчание ему импонировало:

— Скажите, если бы вы решили мирно заснуть навеки при помощи снотворного, могли бы в последний момент выбрать такой болезненный и малоэстетичный способ?

Анри взглянул на револьвер и с сомнением покачал головой. Это был «велодог» — небольшая изящная вещица, представляющая опасность лишь на очень близком расстоянии. «Велодог» был создан французской фирмой для защиты поклонников стремительно набирающих популярность в Европе велосипедных прогулок от нападений уличных собак. Отсюда и его название. Но если вначале к «велодогам» выпускались лишь неопасные для человеческой жизни патроны, заряженные перцем или соляной пылью, то со временем, желая привлечь новых покупателей, владелец фирмы Шарль Франсуа Галан стал рекламировать свой популярный револьвер и как эффективное средство самообороны от уличных хулиганов и грабителей. Его фирма быстро освоила выпуск новых боеприпасов. Используемые в этих револьверах патроны имели характерную удлиненную гильзу.

И тут вдруг Анри осенила внезапная догадка, от которой ему сразу стало жарко! Револьвер лежал с правой стороны от тела покойного. Но ведь Гейден сам признавался ему при последней их встрече, что является левшой и привык все делать, в том числе и стрелять, именно левой рукой. Пуля же пробила правую височную кость его черепа! Однако в том состоянии, в котором люди обычно сводят счеты с жизнью, они выполняют большую часть действий бессознательно, механически — так, как привыкли и как им удобней. Трудно представить себе самоубийцу, пытающегося убить себя каким-нибудь слишком сложным для себя способом.

Сделав это открытие, Вильмонт принялся еще более внимательно осматривать место преступления. Следов волочения на траве он не заметил. Скорее всего погибший по доброй воле оказался здесь. Правда, было непонятно, с какой целью Гейдена понесло среди ночи за город в такую глушь. Или же его как-то сумели заманить в это уединенное место? Следователь упомянул, что накануне погибший кутил в какой-то компании. Возможно, он был пьян и плохо понимал, куда его везут.

Непосредственно рядом с телом чужих следов тоже не было видно. Но тут Вильмонт заметил, как один из рядовых полицейских присел на корточки и что-то разглядывает на земле с озадаченным лицом. Когда Анри подошел, приметливый служака указал ему на четкий отпечаток каблука на краю дороги. Удивительно, как его еще не затоптали другие полицейские из оцепления! След был только один, и он был достаточно глубоко вдавлен в землю. Это указывало на то, что от места гибели Гейдена до дороги неизвестный человек шел по траве, а на обочине поставил вторую ногу в стремя, либо поднимался ею на подножку коляски, а отпечатавшаяся нога играла роль опорной. Каблук его сапога слегка подвернулся, и на земле четко запечатлелось колесико шпоры. Но ведь погибший моряк не носил шпор!

Анри готов был расцеловать скромного служаку. Но одновременно Вильмонта неприятно поразило, как спустя рукава работает большинство местных судейских чиновников, которые не удосужились тщательно обследовать всю прилегающую территорию.

В это время следователь Веберг сердито взглянул на разговорчивого городового и предостерегающе мотнул головой. Полицейский растерянно захлопал ресницами, переводя взгляд с мечущего в него молнии на расстоянии следователя на Вильмонта. Но Анри успокоил его, показав жетон жандарма.

Городовой сразу успокоился. Он отвел Вильмонта немного в сторону и показал ему едва заметную полоску, оставшуюся от колеса проехавшей здесь коляски. В свое время от своего начальника Арнольда Эристова Вильмонт много интересного узнал о науке чтения следов. Но оказалось, что молодой жандарм в подметки не годится простому городовому, который сумел определить, что коляска проехала здесь не далее как четыре часа назад. Примерно этим же временем городовой «датировал» и след сапога со шпорой. Свои выводы он основывал на следующих обстоятельствах: земля на проселочной дороге была мягкая и сухая, как пыль. При дующем нынче с моря ветре следы должны были исчезнуть через три-четыре часа. Свежо же было еще с вечера. Анри достал увеличительное стекло и принялся внимательно изучать след, который уже в значительной степени утратил четкость. Тем не менее еще можно было разобрать некоторые детали. В одном месте на полосе, оставленной широким ободом колеса, Вильмонт заметил характерную выбоинку листовидной, вогнутой в сторону оси формы. Необходимо было срочно сфотографировать обнаруженные улики, пока ветер окончательно не стер их.

Как только Анри отошел к фотографу, к городовому быстрой злой походкой направился следователь Веберг. Он начал хлестать ничего не понимающего стражника по щекам, сложенными перчатками. Вильмонт бросился на защиту честного служаки.

— Как вы смеете?! Если у него нет чина, так и в рыло, значит, можно?

— Инструкция полицейского требует, чтобы он сперва доложил своему начальнику или мне, — отводя глаза, раздраженно пояснил Веберг.

— А разве вам неизвестно, что все чины полиции и уголовного сыска обязаны по первому требованию оказывать максимальное содействие жандармам и чиновникам Охранного отделения Департамента полиции? Я начинаю думать, что вы умышленно пытаетесь что-то утаить от меня.

Следователь стушевался и стал уверять, что ничего такого он не имел в виду.

У Анри чесались руки самому отхлестать по щекам этого яйцеголового невежду. Но сейчас было не до него. Вместо этого Вильмонт потребовал, чтобы следователь немедленно извинился перед незаслуженно обиженным им городовым. Когда это было сделано, жандармский капитан обратился к Вебергу холодным официальным тоном:

— Распорядитесь, чтобы ваш фотограф крупно сфотографировал для меня вот тот след каблука и отпечаток колеса на дороге. После этого пусть ваш криминалист попробует загипсовать след каблука (хотя Анри предпочел бы, чтобы слепок сделал более опытный криминалист, но другого здесь не было).

* * *

Назад в город Вильмонт решил вернуться пешком. Он отпустил наемную коляску сразу, как приехал на место происшествия, а просить этого негодяя Веберга об одолжении Анри никогда не стал бы. Поэтому он не спеша двинулся в обратный путь. Вскоре его обогнал полицейский фургон, выкрашенный белой краской, в котором увозили на вскрытие тело несчастного Гейдена. Следом проехала коляска со следователями. Доктор на прощанье приложил руку к козырьку фуражки, а следователь демонстративно отвернулся в другую сторону.

Анри снова остался один на безлюдной дороге. Он с любопытством глазел по сторонам. Примерно через полторы версты Вильмонта догнала мужицкая телега, направляющаяся в город. Ее возничий предложил подвезти барина. Анри с удовольствием воспользовался приглашением любезного человека.

Вскоре из-за холмов показалось море. На песчаный берег набегала ласковая морская волна, на отмелях рыбачило несколько баркасов. С лодок на странного господина в мужицкой телеге с любопытством взирали тянущие невод бородатые морские старатели. И тут Анри случайно заметил возле самой обочины дороги в кустах крупный окурок. Он соскочил с телеги и аккуратно поднял его. Окурок еще не успел отсыреть. Значит, он был выброшен относительно недавно. И вряд ли пользующиеся этой дорогой местные жители могли позволить себе такие дорогие сигары. Вильмонт также не заметил, чтобы кто-нибудь из работающих на месте преступления криминалистов или следователей курил такие сигары. Хотя все же нельзя было исключить, что кто-то из недавних его собеседников решил побаловать себя по дороге в город настоящей «Гаваной». Это предстояло выяснить. На окурке осталась фирменная бандероль известной кубинской марки. Анри знал ее потому, что его командир Арнольд Эристов тоже любил сигары этой марки. Как бы там ни было, определенно можно было поздравить себя с очень внушительным уловом. Не часто на месте преступления удается обнаружить столько интересных и перспективных улик.

Глава 10

Вскоре трагическая история молодого адъютанта получила неожиданное продолжение. Обыск, проведенный в его квартире, дал поразительные результаты. Вначале полицейские обнаружили важные документы с грифом «секретно» и «совершенно секретно». Впрочем, нахождение дома у штабного работника секретных папок можно было объяснить его желанием закончить работу, не завершенную на службе. Однако последующие находки стали настоящим шоком для полицейских и военных моряков, ибо никто из знавших погибшего адъютанта не мог поверить в то, что такой милый и воспитанный молодой человек совсем не тот, за кого себя выдавал.

Наиболее серьезной находкой, бросающей тень подозрения на покойного, стала тщательно вычерченная карта военного порта с указанием стоянок крупных боевых кораблей, точным расположением батарей и военных фарватеров. Синим и красным карандашом на ней были сделаны пояснительные отметки, причем многие почему-то на немецком языке. Анри неплохо знал немецкий и сумел прочесть записи к пометкам. Это были предложения, а точнее, конкретный план атаки базы миноносцами. Можно было предположить, что составивший план для некоего заказчика штабной офицер не успел его зашифровать, либо шифровку и отправку сообщения тайному получателю должен был осуществить кто-то другой.

Были также найдены написанные тайнописью шпионские инструкции и отчеты. Они были составлены на русском и немецком языках на крохотных кусочках бумаги, которые могли быть легко спрятаны в папиросе или пачке табака, а также зашиты в одежде. Эти находки вызвали особую обеспокоенность военных властей.

Помимо прочего при обыске были обнаружены революционные прокламации. Но после предыдущих находок на них практически не обратили внимание. Хотя эта находка вполне укладывалась в общую прорисовывающуюся картину заговора, ведь некоторые иностранные разведки, наравне с традиционной резидентурой, активно использовали в своих интересах революционное подполье. Порой подрывные сети различной идеологической природы переплетались между собой, подобно щупальцам спрута.

Больше всех перепугался только начавший поправляться после инфаркта командующий эскадрой Заксель. Адмирал с ужасом ожидал обвинений в покровительстве адъютанту-шпиону, ведь все знали о его симпатиях к Германии и всему немецкому. Говорили, что, узнав, какую ядовитую змею он пригрел на груди, адмирал побелел как полотно и схватился за сердце. Спеша оправдаться, адмирал запретил хоронить подлого предателя Гейдена на воинском кладбище с подобающими его чину почестями.

* * *

Анри приехал на квартиру Гейдена, когда обыск уже подходил к концу. С утра он занимался поисками коляски, чье колесо могло оставить след рядом с местом, где был обнаружен труп адъютанта. Среди десятков обследованных сыщиком наемных экипажей ему пока не удалось найти нужный.

Потом Вильмонт знакомился с документами из рабочего стола погибшего. Но там ему тоже не попалось ничего интересного.

Но зато стоило Вильмонту зайти в квартиру, где шел обыск, как его сразу ждала удача. Среди разложенных на рабочем столе покойного бумаг Анри бросились в глаза несколько листков со столбцами цифр и странными «абракадабровыми» записями. В первое мгновение Анри даже остолбенел от неожиданности. Уж очень они напоминали те листочки, что он видел в блокноте арестованного художника. Пользуясь своей властью, жандармский капитан изъял эти странички и немедленно отправил со своим человеком на расшифровку в Петербург. Ему также удалось добиться разрешения начальства на проведение почерковедческой экспертизы найденных в квартире Гейдена карты и шпионских отчетов.

Здесь же Вильмонт встретил двух своих коллег из питерской охранки: штатских чиновников — коллежского секретаря Золотникова и титулярного советника Сапруянова. Они не испытывали особого желания делиться своей добычей с жандармом. Но ситуация складывалась таким образом, что высокое петербургское начальство назначило именно Вильмонта главным представителем охранки в Гельсингфорсе. Возможно, свою роль сыграло то обстоятельство, что он первым прибыл в город и начал расследование. Да и авторитет особого «летучего отряда», как эффективного подразделения по борьбе с вражеским шпионажем, был очень высок. Поэтому коллегам пришлось показать Вильмонту свои находки. Дело принимало новый неожиданный поворот! Выяснилось, что начальник здешней морской контрразведки капитан первого ранга Авинов поддерживал близкие внеслужебные отношения с погибшим Гейденом. При обыске в квартире адъютанта были обнаружены фотографии, на которых оба офицера были запечатлены в исторических декорациях Венеции, куда ездили на отдых вместе. Были также найдены квитанции из магазинов дорогой одежды за подписью Авинова.

В последующие дни жандармам удалось документально установить, что начальник морской контрразведки регулярно давал адъютанту командующего крупные денежные суммы, приглашал его в дорогие рестораны, оплачивал его счета. Нашлись свидетели, которые показали, что имевший небольшой чин адъютант жил на широкую ногу: великолепно одевался, у него часто появлялись дорогие вещи, которые он не смог бы купить на свое относительно небольшое жалованье.

Казалось, тайна разгадана. Теперь уже мало кто сомневался в том, что в Гельсингфорсе работала шпионская сеть из завербованных германской разведкой флотских офицеров. А руководителем ее скорей всего являлся человек, которому по роду своей деятельности было положено бороться с военной разведкой противника.

Трепет ужаса прошел по флоту. Все понимали, что предательство всего нескольких человек в случае войны могло обойтись флоту в десятки внезапно потопленных противником лучших боевых кораблей и в тысячи жизней. При самом же худшем развитии событий Петербург мог остаться без защиты перед лицом врага. Признаться, в те первые часы и дни и у Анри сжимало горло от ужаса.

Нельзя было исключить, что хорошо законспирированные агенты имелись также в Кронштадте и в других крупных базах Балтийского флота. В адмиралтействе и Генеральном штабе теперь уже никто не сомневался в том, что немцы замышляют осуществить разбойничий рейд своих миноносцев накануне или же непосредственно во время дружеского визита в Кронштадт французской военной эскадры. Ведь об этом грядущем событии с восторгом писали все русские и французские газеты, лишь подогревая раздражение германцев.

Одной из главных целей намеченной вероломной атаки вполне могла стать царская яхта. Хотя еще вчера ни один здравомыслящий политик в России не смог бы поверить в то, что угроза русскому императору может исходить не от каких-нибудь лишенных чести нигилистов с их самопальными бомбами, а от родственной Романовым династии Гогенцоллернов, представитель которой управлял Германией. Однако мир неумолимо менялся, становился жестче и прагматичнее. Уходила в небытие золотая эпоха рыцарства, когда войны не начинались без обмена ультиматумами.

Германия быстро крепла, наращивала мускулы. А сила всегда искушает не только людей, но и государства. Одержанные победы лишь укрепляли веру недавно объединенной «железом и кровью» Бисмарком в единый монолит нации в свое превосходство над другими европейскими народами. Обделенная колониями, милитаризированная Германия с завистью взирала на соседей и точила молодые когти. Ее народ и правительство охватил захватнический азарт. Богатая Франция с ее заморскими территориями виделась немцам их законной добычей. И это было бы так, если бы в ход недавней Франко-прусской войны не вмешалась Россия, которая стала спасительницей Франции.

Итак, всего через несколько месяцев должно было состояться эпохальное событие — заключение военно-политического союза между Россией и Францией. После своего недавнего сокрушительного поражения от Пруссии Франция очень нуждалась в таком мощном союзнике на континенте, как Россия.

В то же время, отправив канцлера Бисмарка в отставку, молодой германский император Вильгельм II поспешил отказаться от Союза трех императоров[26], в течение долгого времени закреплявшего дружественные отношения Германии и России. Амбициозный Вильгельм предпочитал видеть в качестве своего главного союзника Австро-Венгрию, наиболее опасного соперника России на Балканах. Таким образом, в Европе складывался новый баланс сил. Весной 1890 года, после того как Германия отказалась возобновить русско-германский договор, французские власти тут же искусно воспользовались сложной для России ситуацией. Чтобы завоевать расположение Александра III, французские власти 29 мая 1890 года арестовали в Париже большую группу (27 человек) русских политических эмигрантов. При этом французская полиция не погнушалась услугами провокатора.

Впечатленный столь дружественным жестом, Александр III — лидер авторитарной империи, согласился пойти на союз с демократической республикой. Европа пребывала в изумлении. Германия же вела себя как неверная жена, которая открыто ищет связи на стороне и в то же время ревниво следит, чтобы брошенный муж не подыскал ей замену. Когда о франко-русских переговорах узнали в Берлине, русскому послу ясно дали понять, что Германия не станет спокойно наблюдать за созданием не дружественного ей союза. И немцы не замедлили предпринять целый ряд враждебных шагов в отношении восточного соседа, в том числе пригрозили началом таможенной войны. В немецких газетах была развернута антироссийская кампания.

Впрочем, объективно говоря, Германии действительно было чего опасаться. В предварительной консультативной переписке между дипломатическими ведомствами России и Франции обсуждалось, что заключившие союз страны возьмут на себя обязательство немедленно оказать военную помощь своему союзнику, если он подвергнется нападению со стороны третьего государства.

Известие, что в июле в Кронштадт с визитом прибудет эскадра адмирала Авелана, должно было подтолкнуть немцев к решительным действиям. Так что версия о готовящейся атаке германских миноносцев никому из специалистов не казалась фантастической.

Правда, Вильмонта смущало, что обнаруженные при обыске в квартире адъютанта документы оказались либо незашифрованными, либо при их составлении использовался очень простой шифр, вроде того, коим были закодированы записи в блокноте арестованного художника. Трудно было поверить, что одна из сильнейших разведок мира при подготовке столь важной операции применяет непрофессиональные коды, крайне неустойчивые к расшифровке.

Однако на фоне замаячившего на горизонте призрака германской агрессии, кого из высокого начальства могли заинтересовать сомнения какого-то капитана контрразведки?! Тем более что угроза с каждым днем приобретала все более конкретные очертания: некоторые найденные в квартире адъютанта и расшифрованные сообщения прямо указывали на то, что обладающий, в силу своего служебного положения, доступом к самой секретной информации, помощник гельсингфорского адмирала мог регулярно докладывать своим хозяевам о местонахождении и передвижениях конкретных боевых кораблей и царской яхты. Например, одно присланное ему задание гласило: «Следи за крейсерами. Дай знать, когда они выйдут в Либаву». Именно из дивизии крейсеров выделялись главные силы для охраны «Полярной звезды» во время ее выходов в море!

Многие влиятельные силы в Петербурге и в Париже были заинтересованы в раздувании так кстати подвернувшейся им шпионской истории. Если это и была талантливая инсценировка, то очень своевременная. Образно выражаясь, сухие дрова давно ожидали, когда кто-нибудь поднесет к ним зажженную спичку. Стремительно идущая путем модернизации и богатеющая на этом пути, Франция постепенно превращалась в главного экономического донора дряхлеющей Российской империи. Французские финансисты очень ловко сыграли на ухудшении русско-германских отношений. Парижские банки быстро скупили русские ценные бумаги, выброшенные на фондовый рынок Германии.

В 1888 году на Парижской бирже были выпущены облигации первого русского займа на сумму в 500 миллионов франков. За ним последовали займы 1889, 1890 и нынешнего 1891 года — соответственно на суммы 700 миллионов, 1200 миллионов и 1450 миллионов франков. Французский капитал в короткое время стал главным кредитором России. И в военном отношении рассчитывающая на медовый месяц с великим северным союзником Франция стремилась оттеснить ее прежнюю «любовницу» Германию. И хотя на судоверфях Круппа по-прежнему ежегодно строилось по шесть новых броненосцев для России, французский «пушечный король» Шнейдер-Крезо уверенно оттеснял Круппа в борьбе за русские заказы.

Три года назад, в 1888-м, приехавший в Париж с неофициальным визитом брат Александра III Великий князь Владимир Александрович сумел разместить по французским военным заводам заказ на изготовление 500 тысяч винтовок для русской армии.

Французский капитал активно инвестировался в Российские акционерные предприятия. Благодаря французским деньгам Россия из страны бездорожья превращалась в крупнейшую железнодорожную державу. Около четверти всех французских инвестиций за пределами страны приходилось на Россию.

* * *

Вполне естественно, что крупные финансисты и с той и с другой стороны были кровно заинтересованы в укреплении сотрудничества своих стран и щедро оплачивали услуги своих лоббистов, в том числе в военном ведомстве и разведке. Подвернувшийся скандал с участием немцев накануне подписания русско-французского договора стал для них подарком. Поэтому, как ни пыталась полиция предотвратить утечку информации, касающейся дела погибшего адъютанта, это оказалось невозможно. Слишком много лиц было вовлечено в расследование, и слишком влиятельны были те, кто желал огласки, чтобы тайну удалось сохранить. Впрочем, если газеты какое-то время не решались нарушить цензурный запрет на публикации на данную тему (впрочем, газетчики соблюдали молчание недолго), то обыкновенным обывателям рот было не закрыть.

Вскоре по Гельсингфорсу поползли страшные слухи, что город наводнен немецкими шпионами. Что якобы здесь действовали германские агенты, которые выдавали себя за брадобреев. Обслуживая морских офицеров, цирюльники выведывали у них военные секреты. Среди домашней прислуги важных чинов тоже, мол, чуть ли не все поголовно предатели, которые в спокойной обстановке фотографировали и переписывали секретные документы, очень часто небрежно хранившиеся генералами и адмиралами.

Страшные истории про вездесущих тевтонских соглядатаев рассказывали не только на рынках и в кабаках, но и в интеллектуальных гостиных. Посетив в эти дни очередной творческий вечер на даче у Вельской, Анри узнал от встревоженной поэтессы, что буквально на днях все ее знакомые ожидают высадки немецкого десанта:

— Эти германцы настоящие варвары и, конечно, первым делом бросятся насиловать женщин, — мрачно убеждала Вельская контрразведчика, опешившего от такой информированности литераторши.

Лицо у Анны Константиновны при этом было очень серьезное, даже трагическое. Ее муж тоже был очень напуган и вторил супруге:

— Да, да, Аннушка, ты права! Они и мужчин не пощадят. Им будет все равно: военный перед ними или человек искусства. Надо срочно паковать чемоданы и бежать — в Москву или даже лучше в Казань к тетке. Да-с, пока еще не поздно… Их офицеры точно отдадут Гельсингфорс на разграбление своей солдатне. А потом может настать черед и Петербурга.

— Уверяю вас, вам нечего бояться! — попытался успокоить не на шутку взволнованную пару Вильмонт. — Гельсингфорс серьезно укреплен с моря, здесь стоит мощная эскадра. Так что нет повода куда-то бежать.

— Зачем вы говорите нам неправду! — Поэтесса с упреком взглянула на Вильмонта. — Все офицеры в городе об этом знают, только делают вид, что ничего страшного не происходит, чтобы не выглядеть малодушными и не сеять панику. Но со мной-то вы могли бы быть откровенным. Я полагала, что мы с вами друзья. А вы!

— Но с чего вы взяли, Анна Константиновна, что все так страшно?

— Вы хотите сказать, что не знаете о недавнем аресте немецкого шпиона?

Анри смолчал, не зная что ответить на прямо заданный вопрос.

— Ну вот видите! — негодующе ликовала дама. — Теперь только слепой и глухой не знает об этом. И все боятся… И я боюсь… Даже свои буддистские медитации забросила, ибо не могу отвлечься от тревожных мыслей. По вечерам дома жутко. Наши окна выходят на залив. Все кажется, что со стороны моря приближаются акульи силуэты черных канонерок. Даже свет боимся зажигать. Чтобы не сойти с ума, все время стараюсь быть на людях. Я даже слышала, что теперь некоторые русские девушки в Гельсингфорсе из патриотических чувств спешат отдаться первому встречному мужчине — не обращая внимания на его наружность и даже на то — офицер ли он или простой матрос. «Пусть моя девственность достанется своему русскому, а не завоевателю!» — говорят они. И в этом нет ничего грязного и пошлого. Напротив, когда-нибудь о прекрасных невинных девах, отдающихся из любви к отечеству, сложат саги.

— Но, помилуйте, Анна Константиновна! Право, не стоит драматизировать, — вступил в разговор присутствующий в гостиной Кошечкин, который очень боялся, что его богиня действительно сбежит и вернется обратно уже не скоро.

Вельская проигнорировала его реплику и чуть ли не с дрожью в голосе выдала очередную страшную новость:

— Я слышала, что город покрыт сетью шпионов и диверсантов. Что недавно владелец самого крупного фотоателье в городе бесследно исчез, прихватив с собой самые точные сведения об офицерском составе гарнизона. Говорят, на некоторых, увезенных им, фотографических карточках должны красоваться даже факсимиле незадачливых офицеров, очарованных деликатным обращением и мастерской работой господина Свиньина. Благодаря сотням агентов враг прекрасно осведомлен о каждом уголке Свеаборгской крепости и легко превратит ее в руины в течение нескольких минут, если его агенты прежде не поднимут над ее бастионами белый флаг…

* * *

Еще накануне, убеждая впечатлительную поэтессу, что поводов для бегства из города нет, Вильмонт и в самом деле не мог допустить, что в ближайшее время немцы решатся на открытую агрессию. Ведь одно дело таможенная война, враждебные дипломатические интриги, газетные провокации, даже диверсии (заславшая диверсантов страна в случае их разоблачения имела возможность от них отказаться, чтобы не доводить дело до крайности), и совсем другое дело боевая операция с использованием ударных кораблей под национальным флагом.

«Да, немецкие шпионы могли сыграть роковую для русского флота роль в случае будущей большой войны с Германией. Но серьезные вооруженные конфликты между крупнейшими европейскими державами не начинаются вдруг без объявления ультиматумов и обмена дипломатическими нотами» — так считал Вильмонт до тех пор, пока не узнал о полученных из Парижа документах. Это случилось на следующий день после разговора с поэтессой, и капитан сразу отправился к Вельской, чтобы помочь ей упаковать чемоданы и проводить даму на вокзал (ее мужу, к крайнему его расстройству, пришлось остаться в городе, ибо сразу несколько газет и журналов заказали Леониду Сергеевичу серию статей о разгорающемся шпионском скандале).

Итак, что заставило Анри вдруг поверить в реальность германской атаки на Гельсингфорс? Дело в том, что, как представитель контрразведки, Вильмонт имел возможность оперативно знакомиться со всей поступающей информацией, касающейся этого дела. И вот появилась информация, что работающий в Париже агент зарубежного отдела охранки Петр Рычковский передал русскому послу в Париже Моренгейму важные документы, подтверждающие, что немцы действительно замышляют нанести внезапный удар по базе Балтийского флота в Финляндии.

Этому Рычковскому очень доверяли в Петербурге. Он сумел неоднократно отличиться и приобрести значительное влияние в высших столичных сферах. Именно Рычковский в 1883 году организовал провокацию, благодаря которой была арестована большая группа проживающих в Париже и еще в нескольких крупных городах Франции политических эмигрантов из России. Все они (кроме трех женщин, с чисто французской галантностью оправданных) были приговорены к длительным тюремным срокам, а некоторые даже выданы русским властям. Впечатленный галантным жестом французов, Александр III впервые тогда благосклонно взглянул на проект франко-русского союза. Говорят, услышав про арест доселе недоступных для русской полиции заговорщиков, Александр III воскликнул: «Наконец-то во Франции есть правительство! Теперь с ними можно иметь дело». Видимо, тогда же государь обратил внимание на ловкого парижского резидента. Рычковский получил высокую награду. Александр III произвел его в полковничий чин по статской части[27]. А начальство назначило Рычковского руководителем французской резидентуры.

После того же, как в прошлом 1890 году Рычковский сумел через своих покровителей в Петербурге убедить царя в том, что он спас его от покушения, Александр III проникся большим доверием к этому аферисту. Для многих не осталось секретом, что предотвращенное покушение являлось инсценировкой. Будучи тесно связан с террористами, Рычковский сам доставил на конспиративную квартиру одной из обосновавшихся в Париже боевых групп изготовленные в подконтрольной ему же революционной лаборатории в Швейцарии самодельные бомбы. А перед тем как уйти, рассовал по укромным местам документы, из которых нагрянувшая вскоре французская полиция вывела, что бомбисты собирались убить не кого-нибудь, а самого собирающегося посетить Париж русского царя. Узнав эту новость, Александр III сразу поверил в реальность готовившегося покушения. Ведь во время последнего визита его отца Александра II в Париж в 1867 году в него дважды стрелял из револьвера польский революционер Антон Березовский, к счастью мимо.

Вскоре после этого Рычковского назначили начальником русской тайной полиции за границей с жалованьем 36 тысяч франков в год, не считая косвенных доходов, приносивших ему сумму, чуть ли не втрое большую. Кроме агентов в Париже и во всей Франции, Рычковскому были подчинены также агенты в Швейцарии, Италии, Германии, Англии и Швеции.

Между прочим, ловкий авантюрист имел у себя в штате лишь дюжину действующих платных агентов, тогда как жалованья из казны ему отпускалось на 25. Понятно, что деньги, начисленные на «мертвые души», шли лично Рычковскому.

Он был тесно связан с французскими спецслужбами. И не только с ними. Из Парижа в Петербург от подчиненных Рычковского регулярно поступали доносы, что их шеф состоит на содержании у крупных французских финансистов. Тем не менее это никак не отражалось на карьере баловня фортуны.

В 1889-м Рычковский потерял все свои деньги, вложенные в акции лопнувшей как мыльный пузырь «Всеобщей компании панамского межокеанского канала». Прогоревшего на финансовой пирамиде русского резидента взяли на содержание крупные французские олигархи, заинтересованные в инвестициях в Россию. Ловкий агент оказался для них настоящей находкой.

Из одной авантюры он тут же пускался в другую, повышая стоимость своих акций у многочисленных хозяев, покровителей и начальников. Роль Рычковского давно не сводилась к сбору разведывательных данных. Он пытался оказывать влияние на внешнюю политику России. За это богатейшие люди Франции платили ему миллионы. В России же ему прочили в недалеком будущем портфель товарища министра (заместителя министра) какого-нибудь солидного министерства или даже кресло в Государственном совете с жалованьем, превышающим сенаторское, и большими привилегиями.

Рычковский умел ладить с министрами, миллионерами и заурядными бандитами. Это был блестящий типаж эпохи новых авантюристов, пришедших на смену романтическим искателям приключений и богатства галантного XVIII века. Наследники Казановы и графа Калиостро в конце века XIX не придерживались законов рыцарства, в них не было ничего привлекательного и загадочного. Гибкий ум, помноженный на абсолютный цинизм, отсутствие какой-либо морали и умение при необходимости воспользоваться любыми инструментами ради достижения своих целей — от воровской отмычки до тончайшей лести и талантливой политической демагогии, делали их удивительно успешными в своих делах.

* * *

И вот этот ловкий «господин из Парижа» вновь сумел отличиться. Да еще в истории, которая вновь напрямую касалась государя. Как очень влиятельная персона, чьи доклады ложились на стол первым лицам империи, Рычковский часто действовал через послов и министров. В Париже его надежными контактами были министр иностранных дел Франции Рибо и шеф французской контрразведки «Сюрте Насьональ» Алоне. От «Сюрте» Рычковский сумел заполучить якобы похищенный из Германского адмиралтейства план подготовки рейда германских миноносцев в Гельсингфорс.

Причем, как особо подчеркнул Рычковский, документы были похищены из сейфа, совместно изготовленного на заказ двумя самыми серьезными немецкими фирмами — «Отто Гриль и К°» и электротехнической фирмой «Симменс-Шуккерт». Сейф был оборудован секретной электрической сигнализацией и считался абсолютно надежным. В случае любой попытки взломать его, включалась сирена и в течение трех минут здание адмиралтейства оцепливали солдаты из специального батальона охраны. Тем не менее документы были похищены. Но кто это сделал и при каких обстоятельствах, Рычковский не сообщал. Немцы, как ни странно, тоже вели себя невозмутимо, словно у них не похитили документ, который мог стать политической бомбой и даже привезти к крупномасштабной войне.

* * *

Впрочем, по мере разрастания скандала всплывали новые подробности. Выяснилось, что секретные документы якобы помог купить французской разведке один из богатейших людей Франции, принадлежащий к влиятельнейшему клану банкиров Ротшильдов, которые с начала XIX века являлись тайными дирижерами европейской политики. Пикантность ситуации придавал тот факт, что Ротшильды были тесно связаны деловыми интересами с германским стальным магнатом Круппом.

Это был тот самый Ротшильд, который в 1887 году сумел успешно припугнуть русское правительство, когда по ходу переговоров о заключении союзного русско-французского договора Петербург взял паузу, впечатленный воинственными угрозами из Берлина. Но очень быстро царскому правительству пришлось об этом пожалеть: парижский Ротшильд тут же отказал ему в очередном займе, вдруг вспомнив об участи своих единоверцев-евреев, притесняемых в Российской империи. Переговоры тут же возобновились.

Так что в этом деле за Рычковским снова стояли очень серьезные силы. И как это обычно бывало в операциях, которые он проворачивал, дело попахивало крупной международной провокацией.

Однако в Петербурге давно уже не получали серьезной информации о немцах и с благодарностью схватились за сведения, добытые французами. Эффективной работе русской внешней разведки откровенно мешало межведомственное соперничество. Недавно созданный при Генеральном штабе первый отдел, еще не успев стать серьезной силой, откровенно вступил в ожесточенное соперничество со специализированными жандармскими подразделениями. Взаимная борьба чрезвычайно мешала сбору и обработке информации. Повторялась обычная российская история.

Тем масштабней на фоне внутриведомственной грызни и отсутствия серьезных достижений выглядел успех Рычковского. Добытый им фактически в одиночку, документ являлся настоящей дипломатической бомбой, он мог самым роковым образом повлиять на судьбу Европы, да и всего мира. Переправленный в Петербург Рычковским немецкий план назывался «Викинг». В русском Генштабе сошлись во мнении, что он является естественным продуктом новой стратегии руководства Германского генерального штаба по ведению так называемой «профилактической» или превентивной войны. Согласно этой стратегии, Германия больше не должна придерживаться джентльменских правил, если всерьез затрагиваются ее национальные интересы: «Если вы видите, как ваш враг «точит штык о ступени вашего дома», нападите на него первым — еще до того, как он будет готов применить против вас оружие» — такова была суть новой идеологии высшего кайзеровского генералитета.

Из перехваченного плана следовало, что в Германском генеральном штабе и в адмиралтействе принято решение привести кайзеровский флот на Балтике в состояние повышенной боевой готовности. А в ночь с 20 на 21 июня немцы запланировали осуществить акцию устрашения, атаковав одновременно Гельсингфорс и Кронштадт с моря. Для ночного налета из базирующейся в Киле одиннадцатой флотилии были выделены 20 вымпелов, из которых четыре корабля являлись вспомогательными. Ударный кулак эскадры должны были составить шестнадцать новейших германских эскадренных миноносцев — «шнельботов»[28] типа «R», которые можно было приравнять к классу минных крейсеров-рейдеров. Они развивали впечатляющую скорость почти в 30 узлов и обладали качествами кораблей открытого моря, то есть были способны проводить операции за тысячи миль от родных берегов. Эти любимцы германских адмиралов имели достаточно мощную артиллерию. Но не пушки, а торпеды были главным оружием миноносцев. Изобретенные всего 25 лет назад «самодвижущиеся мины» превратились в одно из самых грозных видов морского оружия.

Активными сторонниками массированного применения миноносцев в германском адмиралтействе были теоретики так называемой «молодой школы», которые были уверены, что малые быстроходные суда, вооруженные современным торпедным оружием, позволят Германии при относительно небольших расходах быстро захватить господство на всех морях. Предполагалось, что в условиях открытого моря, атакуя одновременно с разных направлений вражеский флот, «эскадроны» миноносцев пустят ко дну любую эскадру, состоящую из тихоходных и неповоротливых броненосных кораблей.

При прорыве же на стоянку неприятельского флота эффект от атаки мог быть еще более впечатляющим. При определенной удаче миноносцы могли представлять угрозу даже для огромных линкоров.

А главное: миноносцев можно было строить во много раз больше, чем крейсеров и броненосцев. И обходились они казне несопоставимо дешевле, чем «возведение» баснословно дорогих «дредноутов».

Рассматриваемый на совещании неприятельский план был очень смелым и рискованным. Его можно было сравнить с лихим кавалерийским набегом. Миноносцы должны были ночью прокрасться в гавань военного порта Гельсингфорса, используя своих пособников из числа завербованных германской разведкой финских лоцманов. На выделенных для рейда судах имелись так называемые «двигатели подкрадывания», которые работали почти бесшумно. Для маскировки немцы собирать поднять на своих кораблях Андреевские флаги.

Читающие трофейные документы почтенные адмиралы временами выглядели просто растерянными. Привыкшие к тому, что даже варвары-турки неизменно придерживались правил ведения войны, старики были поражены коварными замыслами тевтонов. При этом руководство флотом вынуждено было признать, что если бы немцам удалось сохранить свои приготовления в секрете, то их молниеносный налет вполне мог оказаться удачным. Анри присутствовал на этом совещании и видел небольшую папку из настоящей крокодиловой кожи с выдавленным на ней готическим шрифтом коротким словом «Vicing».

В конце концов на совещании было принято решение обратиться к государю с предложением сформировать мощную эскадру и послать ее к берегам Германии. Обсуждался даже вопрос о том, чтобы запечатать минными постановками Финский залив. Но от этой идеи все-таки отказались, ибо это означало прекращение торгового судоходства, что было оправдано только в условиях полномасштабной войны.

Правда, вызванный в Российский МИД германский посол всячески пытался убедить, что его страна не замышляла ничего подобного и речь идет об искусной провокации. Из Берлина тоже потоком шли сообщения, в которых официальные власти Германии пытались убедить русское правительство, что оно совершает ошибку, поверив фальшивке.

Но Российская сторона не имела оснований не доверять французам и своему лучшему зарубежному резиденту. В воздухе отчетливо запахло порохом…

Глава 11

Как только начальник морской контрразведки Гельсингфорской базы капитан первого ранга Андрей Авинов оказался под подозрением, его собственные подчиненные и прибывшие в город жандармы позаботились о том, чтобы он не ускользнул. Вот только действовали они непростительно грубо. Конечно, Вильмонт вполне мог понять своих коллег, которые начали бешеные гонки, спеша первыми распутать весь шпионский клубок и заслужить награду. Однако непрофессионализм питерцев удручал его.

Еще более топорно действовали местные морские контрразведчики, которым было приказано следить за собственным шефом. Анри уже приходилось иметь дело с филерами-моряками, когда они вели за ним слежку в поезде, поэтому он прекрасно знал, насколько низок уровень их мастерства.

Куда бы Авинов ни направлялся, он повсюду встречал хорошо знакомые лица следовавших за ним собственных сотрудников. Затем случилось и вовсе необъяснимое. Один из шпиков, подойдя к Авинову, показал ему изъятую из квартиры покойного адъютанта фотографию, на которой Авинов и Гейден были запечатлены вместе, и вежливо спросил: «Не знает ли господин капитан первого ранга, что действительно стало с его знакомым?»

У Анри складывалось впечатление, что главного подозреваемого специально подталкивают к самоубийству. Вскоре его подозрения подтвердились: стало известно, что лично государь распорядился не доводить дело до ареста высокопоставленного предателя, чтобы на суде не всплыли факты, порочащие военных.

Как только решение на самом верху было принято, домой к живущему одиноко Авинову явились трое морских офицеров в полной парадной форме. Они положили перед ним револьвер. В ответ на обвинения визитеров Авинов стал оправдываться — уверять, что не виноват. Тогда один из пришедших посмотрел на него стальным взглядом и сказал, что если господин каперанг[29] не желает избежать бесчестия, то вскоре за ним придут жандармы. Они станут обращаться с арестованным как с самым грязным преступником. Все его родственники и друзья будут произносить его имя не иначе как с величайшим омерзением.

— Проклятый всеми, вы заживо сгниете на каторге, — пообещал один из офицеров Авинову.

— Я погиб! — по рассказам очевидцев, пролепетал загнанный в угол каперанг.

Офицеры дежурили в соседней комнате с десяти вечера до трех часов ночи. И лишь тогда изнутри раздался выстрел. На следующий день в утренних газетах появился скупой некролог в связи со скоропостижной кончиной заслуженного офицера. Начальство все еще предпринимало энергичные попытки скрыть масштабы предательства.

* * *

По мнению Вильмонта, позволить подозреваемому в столь серьезном преступлении покончить с собой, было весьма спорным решением. Ведь на следствии предполагаемый германский агент смог бы выдать своих кураторов и еще не разоблаченных сообщников.

И наконец, он мог бы пролить свет на некоторые обстоятельства смерти молодого адъютанта командующего. Хотя следствие о гибели Гейдена было почти завершено. Согласно принятой официальной версии, Авинов вначале при помощи подкупа сумел склонить молодого штабного офицера к сотрудничеству и регулярно получал от него секретную информацию. Затем, когда возникла угроза, что адъютант может проболтаться о своей предательской деятельности, расчетливый изменник хладнокровно его ликвидировал, попытавшись выдать смерть сообщника за самоубийство.

В целом Анри тоже картина преступления рисовалась именно такой. Правда, у Вильмонта оставались некоторые вопросы. Но он рассчитывал добыть решающие доказательства вины Авинова у него на квартире. В распоряжении жандармского капитана также имелись найденные на месте гибели адъютанта Гейдена улики, на которые он тоже очень рассчитывал. Правда, гипсовый слепок обнаруженного на месте преступления отпечатка каблука сапога со шпорой получился скверного качества. Как Вильмонт и опасался, начинающий криминалист оказался неопытен и совсем неискусен в своем ремесле. Если только слепок не был испорчен умышленно, к примеру, по просьбе судебного следователя, с которым у Вильмонта вышел конфликт. Однако делать было нечего — оставалось играть теми картами, что тебе сданы.

* * *

Когда Вильмонт пришел на квартиру к Авинову, там вовсю хозяйничали его коллеги из питерской охранки — коллежский секретарь Золотников и титулярный советник Сапруянов. Чины из местной полиции и морской контрразведки оказались в их присутствии на вторых ролях. Как можно было ожидать, питерцев совсем не порадовал визит конкурента из «летучего отряда», тем более что формально они находились у него в подчинении. По душе Вильмонта неприятно скребануло при виде недовольных лиц. Впрочем, давно пора уже было привыкнуть к нелепым нравам, царящим в собственном департаменте.

* * *

Тело застрелившегося Авинова уже забрали приехавшие из Самары родственники, чтобы похоронить на родине. А его слуге еще предстояло доказать, что он не знал о шпионской деятельности своего господина.

Покойный Авинов не пользовался услугами бесплатного денщика из матросов, хотя имел на это полное право. Между тем практически все офицеры имели дармовую прислугу из нижних чинов. Любой мальчишка, едва надев мичманские погоны, первым делом обзаводился собственной прислугой. Даже фельдфебели желали для себя подобной привилегии. И не только фельдфебели, но и каждый унтер и даже ефрейтор имели своих «камчедалов», то есть денщиков, которых им иметь не полагалось. «Камчедалы» чистили своим барям сапоги и одежду, носили им обед, ставили самовары, нянчились с фельдфебельскими детьми, были на побегушках.

Поэтому отсутствие у капитана первого ранга Авинова бесплатного слуги из солдат наводило на мысль, что покойный контрразведчик желал иметь подле себя не абы кого, а доверенного человека, на преданность которого он мог всецело положиться.

И кстати, внешность слуги показалась Вильмонту довольно подозрительной. Для своей профессии он выглядел чересчур элегантно, был молод и имел привлекательную, хотя и довольно слащавую женственную наружность. С лица его не сходила, словно приклеенная, кокетливая улыбочка.

Этого франтика определенно следовало тщательно проверить на причастность к делам хозяина. Только сделать это надлежало тонко. А пока Вильмонт вежливо обратился к нему с вопросом:

— Вы, несомненно, хорошо знаете гардероб своего покойного хозяина. Не носил ли он шпор?

— Да, у Андрея Васильевича имелась лошадь, и, конечно, он надевал шпоры, когда собирался совершить конную прогулку в окрестностях Гельсингфорса, — застенчиво ответил слуга.

Однако сапог Авинова в квартире не оказалось, ибо всю одежду умершего забрали его родственники. Таким образом, надежда Анри сличить сапоги подозреваемого в убийстве с гипсовым слепком и имеющимся у него фотографическим снимком пока не оправдалась. Тогда Вильмонт использовал свой второй козырь, снова обратившись к слуге морского контрразведчика с вопросом:

— А сигары он курил?

Слуга тут же принес коробку с кубинскими сигарами. К большой радости Вильмонта, они оказались той же марки, что и найденный им на дороге, ведущей от места преступления, окурок. Анри снова воспрянул духом после неудачи со следом.

Еще более его окрылил осмотр экипажа, которым пользовался для выездов Авинов. На правом заднем колесе его имелась выбоинка, как будто похожая на след экипажа, в котором мог приехать убийца. Сходилось и то, что Авинов был выше убитого им адъютанта, а значит, мог выстрелить ему в голову только под углом. Ведь именно об этом говорил на месте преступления полицейский врач Тайво Лехтинен. Так что все доказательства как будто складывались одно к одному.

А тут еще Кошечкин, желая порадовать Вильмонта, по секрету сообщил, что арестованный контрабандистский лоцман Густафсон тоже на допросах начал давать показания про немецких агентов, которые якобы предложили ему большие деньги, чтобы он дал им своих людей, которые могли бы провести вражеские миноносцы в порт. Правда, Анри не слишком доверял этим так вдруг своевременно появившимся показаниям. Он прекрасно знал, что, несмотря на технический прогресс и впечатляющие достижения криминалистической науки, кулак, как и в старые времена, оставался главным методом выбивания нужных доказательств.

Но даже и без признаний лоцмана Анри имел все основания гордиться собой. Ведь именно он, а не местные полицейские и коллеги из своего же департамента добыли самые ценные доказательства, благодаря которым почти не оставалось сомнения в том, что Авинов убил своего тайного сообщника. Спеша закрепить успех за своим отделом, Анри послал шифротелеграмму командиру «Летучего отряда» охранки Арнольду Эристову:

13 мая 1891 года

«Докладываю Вашему превосходительству, что мною тщательно расследованы все обстоятельства порученного мне дела. На основе собранных мною сведений я считаю необходимым сообщить, что обнаружившийся в последние дни в Гельсингфорсе «германский след» следует отныне считать основным. Проанализировав все документы и улики, я пришел к заключению, что если революционные террористы и причастны к подготовке покушения на «Полярную звезду», то лишь косвенно. Могу предположить, что революционное подполье могло заниматься сбором секретных сведений в Гельсингфорсе по заказу немецкой военной разведки в оплату за предоставленные им германцами убежище и различную помощь, в том числе финансовую и военно-техническую».

Глава 12

Приятно, когда все получается! Анри по праву чувствовал себя победителем. Составленный им для Главного военного прокурора отчет генерал публично похвалил, назвал «блестящей работой». Морской министр на совещании, посвященном разрешению создавшейся кризисной ситуации, тоже сослался на выводы жандармского капитана и заявил, что считает «нарисованную им картину германского заговора самой объективной».

Оставалось забрать официальное заключение судмедэксперта о причинах смерти адмиральского адъютанта Александра Гейдена, чтобы подшить его к делу. Анри долго плутал по старому парку на окраине города, прежде чем обнаружил неприметное одноэтажное кирпичное здание с выцветшей бледно-голубой вывеской сбоку от обшарпанной двери. В полутемных коридорах морга было прохладно. Здесь царила абсолютная тишина, лишь гулкий звук его собственных шагов нарушал ее. За очередной дверью Анри наткнулся на хмурого служителя, тот провел посетителя в анатомичку.

Сыщик застал полицейского врача Тайво Лехтинена за его обычной работой — судебный патологоанатом исследовал очередной труп. По ходу дела, переворачивая мертвеца и кромсая его скальпелем, судебный доктор оживленно обсуждал профессиональные детали с ассистирующим ему пожилым коллегой — бородатым, но очень бодрым стариканом на вид лет семидесяти с ясными молодыми глазами. Тот слушал годящегося ему в сыновья Лехтинена очень жадно, задавал вопросы и постоянно что-то записывал в маленький блокнотик. Они оба выглядели увлеченными студентами, удивляющимися новым открытиям с восторженной непосредственностью, больше свойственной молодости.

Труп, лежавший на прозекторском столе, был очень страшный, наполовину разложившийся. Его истлевший похоронный костюм горкой грязного тряпья лежал под хирургическим столом. В предбаннике кабинета Анри видел испачканный в земле гроб, который, видимо, недавно достали из могилы для проведения судебного исследования. Анри молча стоял у окна, пока эксперты возились с трупом. Ему было не по себе. От жуткого запаха трупного разложения, устоявшегося в морге, Анри слегка мутило. За годы работы в полиции Вильмонт так и не смог привыкнуть к отталкивающему виду смерти. Поэтому он вздохнул с облегчением, когда вскрытие было закончено, и эксперты отправились мыть руки.

Лехтинен простился со своим коллегой и пригласил Вильмонта к себе. В тесной комнатушке, громко именуемой хозяином «кабинетом», царил творческий хаос. Вплотную к замазанному белой краской окну был придвинут узкий стол, заваленный книгами, брошюрами и прочим бумажным хламом. Почти все остальное пространство комнаты занимали стеклянные шкафы с разными баночками, колбочками и медицинскими инструментами. Еще из мебели в комнате имелись два стула, один из которых был предложен посетителю.

Видно было, что доктор доволен своей работой, настроение у него было приподнятое. Он посмеивался, вспоминая, как его коллега следователь Веберг, чтобы успеть на свидание, пытался уверить всех, что молодой адмиральский адъютант пустил себе пулю в голову из-за любовной неудачи:

— У Николая Христофоровича всегда все просто. Действует он не слишком грамотно и не очень убедительно, но зато решительно и без сомнений. Порученные ему дела Веберг расследует со скоростью метеора и сваливает в архив точно в отведенный ему срок. И начальство его за это любит. А мы — эксперты со своими микроскопами и прочими научными методами — ему только мешаем.

Доктор внимательно посмотрел на Вильмонта и поинтересовался:

— Вы тоже станете на меня жаловаться, если я сообщу вам не слишком хорошую новость? Ведь, насколько я знаю, убийца уже найден. И не без вашего участия. Полагаю, что свои выводы вы сделали, опираясь в том числе на мое первоначальное заключение, что преступник должен быть более высокого роста, чем погибший.

— У вас появились сомнения на этот счет? — без особого оптимизма поинтересовался сыщик.

Читайте, — доктор протянул Вильмонту протокол.

Сыщик пробежался по нему глазами:

«Вскрытие показало, что смерть мужчины 21-го года наступила мгновенно — от сквозного ранения в правовисочную область головы. Наличие внедрившихся в кожу на виске порошинок и следы ожога у входного отверстия раны указывают на то, что выстрел был произведен в упор. Также было установлено, что в момент, предшествующий огнестрельному ранению, погибший получил сильный удар тупым предметом в затылочную область черепа (предположительно кастетом). Обнаруженная в задней части черепа трещина и обширная гематома мозгового вещества, учитывая характер рельефа местности на месте преступления и позу убитого, не может являться следствием падения данного мужчины».

Анри поднял удивленные глаза на патологоанатома, и тот еще раз описал, как, по его мнению, все произошло: вначале молодой человек был оглушен сильным ударом в затылок, а уже потом застрелен. Патологоанатом пояснил, что провел серию экспериментов и вычислений, которые подтвердили данный вывод. Таким образом, убийца мог быть любого роста. Ибо адъютант Гейден скорей всего лежал без сознания, когда в него выстрелили.

— Конечно, это не опровергает версию, что убийцей мог быть Авинов, — сразу оговорился Лехтинен. — Своим исследованием я лишь дал однозначный ответ на принципиальные вопросы: «Своя или чужая рука поднесла револьвер к виску этого молодого человека? И как развивались события в минуты совершения преступления?» Теперь я могу наглядно и бесповоротно доказать, что погибший не мог выстрелить в себя. Вы говорили, что он левша. Но я доказал, что и своей правой рукой он не смог бы застрелиться. Для того чтобы признать это, не хватает двух сантиметров. Такой вывод я сделал на основе своих баллистическо-анатомических вычислений, исходя из траектории движения пули. У себя в кабинете научно-судебной экспертизы я тщательно изучил под микроскопом пулю, извлеченную из головы убитого, а также отстрелял на имеющемся у меня специальном стенде собственной конструкции оставшиеся в барабане «велодога» патроны. Царапины от нарезов на пулях совпадают. Все свои выводы я оформил документально. Так что готов, если понадобится, с протоколами в руках отвечать за каждое свое слово перед судом.

Возникла пауза. Доктор и сыщик сидели друг напротив друга. Анри был погружен в собственные невеселые мысли. Врач внимательно с добродушным сочувствием смотрел на него.

— Ну-ну, не огорчайтесь! — Доктор ободряюще похлопал Анри по плечу. — Главное, чтобы в конечном итоге восторжествовала истина.

Но Вильмонт не был готов так просто отказаться от своей версии:

— Но вы же сами сказали, что вновь открывшееся обстоятельство не снимает подозрения с Авинова, — упрямо заявил он.

Доктор с симпатией взглянул на сыщика.

— Вы кажетесь мне не таким поспешным и решительным, как некоторые ваши коллеги. Я уверен, что своим пытливым умом вы разгадаете эту загадку. А я вам с удовольствием помогу. Есть у меня одна идейка. Вы, конечно, знаете, что издревле бытует мнение о том, что в глазах убитого отпечатывается облик его убийцы.

— Я всегда полагал, что это только миф.

— Это не совсем так. Знаете ли вы, что в 1879 году профессор Кюне из Гейдельбергского университета ввел в научный оборот термин «оптография».

Доктор принялся увлеченно рассказывать об опытах Кюне, который доказал на кроликах принципиальную возможность установления личности убийцы по его «отпечатку» на глазах убитого. В 1882 году ученый даже пытался провести опыт на человеческом глазе, изготовив оптограмму глаза преступника через десять минут после его казни. На оптограмме должен был запечатлеться образ палача, однако ничего, кроме ясно видимого светлого пятна, там видно не было. Кюне интерпретировал его как диск солнца, на которое смотрел преступник в последний миг своей жизни. Тем не менее пока попытки полиции применить данную методику на практике были не слишком успешными.

— Этого и следовало ожидать, — снисходительно улыбнулся Вильмонт. — Большая часть преступников давно бы уже сидела по тюрьмам, если бы полиция имела возможность снимать изображения убийц с сетчатки убитых ими людей или на худой конец брать показания у духов жертв. Хотя согласен, что идея действительно заманчивая. Но, к сожалению, ведущие криминалисты России объявили спиритизм и прочие шаманские учения антинаучными и отказались пользоваться ими в своей работе.

— А я верю в открытие Кюне, — невозмутимо заявил Лехтинен и сообщил:

— Убежден, что все неудачи происходили только потому, что не было разработано четкой технологии процесса снятия оптограмм. Все делалось на любительском уровне. Но я продолжаю экспериментировать в этой области. В городе об этом знают. Местные журналисты не раз писали о моих опытах.

Вильмонту стало неловко, что, возможно, не желая того, он обидел собеседника, уличив его в занятиях лженаукой. Чтобы сменить тему беседы, Анри поднялся со стула и подошел к единственной картине, украшающей кабинет. Это был портрет большеголового полнолицего мужчины в странной красной шляпе. Оглянувшись на хозяина кабинета, сыщик спросил:

— А это, извините, кто?

— Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенхайм, — немного напыщенно произнес доктор. — Впрочем, чаще его именуют просто Парацельсом.

— Я слышал про него. Кажется, это великий врач эпохи Средневековья. Верно?

Скрестив руки на груди, Лехтинен задумчиво вглядывался в изображенный на портрете лик. Голос его звучал тихо и протяжно:

— Не только врач, но и философ, естествоиспытатель. Кстати, многие свои открытия в медицине он сделал благодаря занятиям алхимией и астрологией, то есть лженауками.

Анри тоже с интересом стал рассматривать портрет. Пока он это делал, доктор сходил в соседнее помещение. Анри рассеянно принял протянутый ему стакан, поблагодарил, поднес к губам, решив, что это вода. Но тут, к своему ужасу, молодой мужчина обнаружил нечто шокирующее на дне стакана. У Анри даже перехватило дыхание.

— Что это?! — сдавленным голосом поинтересовался он у патологоанатома.

— Человеческий глаз, — невозмутимо ответил доктор.

— Чей?

— Погибшего адъютанта. Я извлек его глазное яблоко для исследования.

— Гм… То есть… Вы хотите сказать, что сумели получить отпечаток преступника с сетчатки убитого?

— Пока нет. Но я продолжаю экспериментировать. И в городе, как я уже сказал вам, знают о моих экспериментах благодаря газетчикам. Поэтому, если в разговоре с кем-нибудь из репортеров я намекну, что почти сумел «извлечь» из глаза убитого офицера портрет злодея, это немедленно станет сенсацией. Предположим, что преступник все еще в Гельсингфорсе и что он читает вечерние местные газеты или имеет в городе знакомых. Тогда ему станет известно о моем достижении, и он захочет убрать меня, как опасного свидетеля…

Доктор задорно сверкнул глазами и, забрав стакан с препаратом, протянул собеседнику другой — на этот раз с чаем.

— Давайте экспериментальным путем проверим состоятельность вашей версии: если на заброшенную нами наживку никто не клюнет, ничего не поделаешь — пятно подозрения так и останется на покойном Авинове. Если же… Впрочем, дождемся результата эксперимента, если вы, конечно, не против моего авантюрного плана.

Анри на всякий случай с опаской заглянул в рубиновую чайную глубину. Идея ему понравилась своей нестандартностью и смелостью. Вот только зачем он должен собственными руками копать могилу для версии, которая принесла ему лавры победителя?

— А почему вы так уверены, что ваш гипотетический убийца просто не сбежит из города, узнав, что у полиции вот-вот появится его портрет? Он что, маньяк? Я неплохо знаю преступный мир: не у многих его представителей хватит дерзости напасть на чиновника полиции, даже для того, чтобы надежно замести следы. Девять из десяти шансов, что подозреваемый в такой ситуации предпочтет удрать.

— Нет, — уверенно заявил Лехтинен. — Интересующий нас человек не сбежит. Я составил его психологический портрет и практически уверен, что эта персона чрезвычайно высокого мнения о собственной внешности, талантах и уме. Возможно, когда-то он занимал высокое общественное положение и до сих пор считает себя особенной личностью, стоящей над законами, созданными для управления серым большинством. Однако, при своем уме и расчетливости, он чрезвычайно вспыльчив. В минуты гнева или крайней опасности он легко пойдет на рискованный поступок.

Так как Вильмонт все еще продолжал раздумывать, загоревшийся своей идеей доктор продолжил его убеждать:

— Огромная сила — эти газеты. Господа журналисты если напишут о чем-то, это точно будет знать весь город. А для того чтобы наша ловушка сработала наверняка, попробуем разорвать в сознании этого человека привычное представление о собственной персоне и посмотрим, что будет. Для этого надо публично унизить его.

— Вы собираетесь заказать его карикатуру? — усмехнулся сыщик. — Или пропечатать в фельетоне?

Но доктор так был увлечен своей идеей, что продолжал с совершенно серьезным видом торопливо излагать свой план:

— В разговоре с журналистом я добавлю, что, по моему мнению, реальный преступник не слишком умный человек. А проще говоря, напыщенный индюк. Если японец, желающий оскорбить собеседника, должен выполнить целый ритуал действий, в результате которых он вероломно произнесет в адрес обидчика не двадцать приветствий, а только пятнадцать, то европейцу вполне будет достаточно только одного, но очень насыщенного эмоциями, бранного слова. «Напыщенный индюк» — полагаю именно то, что нам надо и что наверняка всерьез заденет его гипертрофированное самолюбие.

— Нет, не думаю, что это сработает, — засомневался Вильмонт. — Она ведь не скромная девушка, чтобы упасть в обморок от бранного словца.

— И напрасно вы так думаете, — в запале энтузиазма воскликнул доктор. — Как я уже сказал, я практически уверен, что наш предполагаемый убийца самовлюблен до крайности. Наверняка он чрезвычайно гордится тем, как ловко состряпал это преступление. Вы должны понять, что мы имеем дело не с обычным преступником, а с артистической натурой, которая при всей своей безжалостной расчетливости очень ранима и жаждет признания, пусть даже со стороны небольшой кучки своих соратников. Уверен, что если всерьез на какое-то время выбить нашего визави из состояния сладостного самолюбования, он захочет отомстить обидчику. Именно месть станет главным мотивом, который приведет его ко мне. И только уже потом желание замести следы.

В конце концов Анри согласился:

— Хорошо, давайте попробуем. Только во избежание утечки информации никому из своих коллег не рассказывайте о нашем плане. Теперь я отвечаю за вашу безопасность. Людей для организации засады мы возьмем из железнодорожной жандармерии. И давайте отложим операцию на несколько дней. Мне слишком дорога ваша жизнь, чтобы делать все на скорую руку.

* * *

На следующее утро по просьбе Вильмонта Лехтинен также помог ему провести экспертизу экипажа Авинова. Из-за нехватки в местной полиции опытных сотрудников доктору самому приходилось проводить экспертизы разного вида, поэтому он являлся универсальным специалистом. Они выехали в авиновской коляске на место преступления и несколько раз проехали по дороге в том месте, где капитан обнаружил следы колеса с выбоинкой на ободе. А потом сличили их с фотографиями, которые по просьбе Вильмонта сделал для него полицейский фотограф. Лехтинен долго изучал следы, то и дело сверял их со снимками, а потом уверенно заявил:

— Я, конечно, еще раз все как следует проверю. Но уже сейчас с большой долей уверенности могу сказать вам, что это, скорее всего, не тот экипаж, который вы ищете.

Глава 13

Они столкнулись случайно, на улице. Впрочем, Анри с удовольствием избежал бы встречи с мужем знакомой поэтессы. Тот хоть и знал теперь, кто такой на самом деле петербургский приятель его жены, и опасался говорить ему о своем патологическом влечении, тем не менее каждый раз, когда Анри бывал у них на даче, у Вельского при взгляде на статного офицера загорались глаза.

Но сегодня Николай Сергеевич выглядел грустным и потерянным. Лицо и костюм обычно элегантного господина были мятыми. От него сильно пахло спиртным.

— Добрый вечер, добрый вечер, — рассеянно поздоровался Вельский и вяло осведомился: — Отчего вы стали редко заходить к нам?

— Много работы, некогда, — ответил Вильмонт.

А-а… — понимающе, с оттенком презрения протянул Вельский. — Меня тоже журналы и газеты ангажировали по этому мерзкому делу. Варганю сенсационные репортажики о несостоявшемся нашествии германских варваров на святую Русь — по пятьдесят целковых за материал плюс командировочные…

Вельский произнес это с горечью. Подбритые брови журналиста вдруг дрогнули, по его бледному лицу прошла судорога.

— Эх, жаль Сашулю… Это я о Гейдене. Прекрасный молодой человек был. Чистая душа. Романтик. А его в шпионы зачислили. Нелепость какая-то.

— Разве вы были знакомы? — недоуменно спросил Вильмонт.

— Я?.. Как вам сказать…

Журналист запнулся, смущенно опустил очи долу, но ответил:

— Да, мы были знакомы. Даже можно сказать были близкими друзьями.

Анри опешил от такого поворота. Смутная догадка озарила его ум.

— Может быть, вы и Авинова знали? — наудачу спросил жандарм.

Вельского вдруг прорвало. Вся горечь и гнев, что накопились в его душе за эти дни, вырвались наружу и обрушились на одного из тех, кого он считал виновными в смерти близких ему людей.

— Да, да! — с перекошенным лицом, брызгая слюной в лицо собеседнику, стал кричать он. — Мы были любовниками! Мы обожали друг друга! Вам не дано понять, казенная вы душа, что такое настоящая свободная любовь. Сашуля был прелесть, чистое наивное дитя. Мы были так трогательно ласковы друг с другом. А потом приехал Авинов…

Вельский снова осекся и насупленно замолчал.

— Ну что же вы замолчали, Николай Сергеевич. Продолжайте. Приехал Авинов, и что? Может быть, он отбил у вас вашего друга?

— Вы поразительно догадливы. — Вельский с величественным презрением улыбнулся Анри. — Мне нечего скрывать и бояться. Я живу в мире, свободном от предрассудков толпы. И я буду добиваться, чтобы честные имена близких мне людей были восстановлены… Да, вначале Авинов познакомился со мной. Потом однажды я предложил ему знакомство с Сашей. Мы стали тремя мушкетерами. Чтобы как можно больше времени проводить с друзьями, я при любой возможности приезжал в Гельсингфорс, хотя раньше ненавидел нашу здешнюю дачу. Прежде поездки сильно утомляли меня, и я терял хорошие деньги, отказываясь от командировок. А тут стал жить на колесах, постоянно курсируя между Петербургом и Гельсингфорсом. Мне казалось, что я достиг полной гармонии, или, как выражается моя свихнувшаяся на восточных религиях женушка, — нирваны… К сожалению, счастливое времечко продлилось недолго. Вскоре Сашуля стал просить меня, чтобы я отпустил его к Авинову, который был значительно моложе меня. Я сгорал от ревности. Учинял скандалы, рыдал, молил Сашу не оставлять меня. Но все было бесполезно. Авинову удалось полностью подчинить его волю. Вы как мужчина должны понять мое состояние.

Журналист в подробностях стал рассказывать про роман своих бывших любовников. Юного Гейдена он называл «леди Гамильтон», а начальника морской контрразведки «адмиралом Нельсоном». Авинов очень боялся, что на службе узнают о его отношениях с другим мужчиной. Поэтому для свиданий они обычно уезжали из города. Авинов происходил из богатой семьи и арендовал хутор с прекрасным домом в пятидесяти верстах от Гельсингфорса. Там на лоне природы они резвились, не опасаясь, что их кто-то увидит. И не догадываясь, что отброшенный за ненадобностью «третий угол» разрушившегося любовного треугольника знает об их тихом убежище. По его собственному признанию, Вельский часами наблюдал в бинокль за чужими любовными оргиями, томясь от ревности и зависти.

— Мое сердце разрывалось от боли, когда я видел, как они целуют друг друга, смеются, любят, — кусая ногти, признался Вельский. — Но и не видеть этого я тоже не мог. Неутолимая страсть заставляла меня невидимкой находиться всегда поблизости. «Если не участвовать, то хотя бы наблюдать» — стало моим девизом. Мой репортерский опыт помогал мне успешно «подглядывать в замочную скважину».

Когда получалось, любовники уезжали из Гельсингфорса. В Петербурге, Стокгольме, Варшаве молодые люди регистрировались под вымышленными именами в лучших отелях. А свой «медовый месяц» провели в Венеции. И никто, кроме одержимого ревностью Вельского, не знал о тайной жизни двух блестящих морских офицеров. Для своего любовника Авинов приобретал дорогие вещи, оплачивал его счета, просто давал крупные суммы на расходы. В свободной Венеции Гейден, не стесняясь, носил на выхоленных пальцах перстни, заработанные худшим из видов разврата. Не обращая внимания на шокированных туристов из Европы, вырвавшиеся на свободу молодые люди целовались и трогали друг друга за интимные места у всех на глазах.

Однако Вельский готов был дать руку на отсечение, что никакой шпионской подоплеки в их отношениях не было.

Николай Сергеевич был уверен, что Авинов покончил с собой, чтобы сохранить в тайне, что он гомосексуалист.

— Он должен был чувствовать себя загнанным в угол в ту страшную ночь, — с чувством сострадания к умершему сопернику сопереживал ему Вельский. — Угроза разоблачения парализовала его волю к жизни. Когда я представил себе весь ужас ситуации, в которую попал Андрей, я простил его.

Журналист обрисовал картину гибели начальника морской контрразведки так, как он ее видел: узнав, что его обвиняют в измене Отечеству, офицер мог спасти себя, лишь признав, что является скрытым гомосексуалистом. Но это напугало его еще больше, чем подозрение в предательстве! «Изобличенных в противоестественном пороке мужеложства» по закону полагалось лишать прав дворянства и на пять лет ссылать в Сибирь. От них отказывались родные и друзья. Они становились фактически заживо похороненными, как запертые в специальные тюрьмы больные проказой или умалишенные.

Вот и выходило, что, возможно, Авинов застрелился, будучи невиновным, только потому, что не нашел в себе мужества признать, что предпочитает спать с мужчинами, а не с женщинами.

* * *

После вспышки эмоций Вельский снова сделался вялым и грустным, в речи его чувствовалась обреченность:

— В газетах теперь оживленно дискутируют: допустимо ли в наш просвещенный век с морально-этической точки зрения преследовать в уголовном порядке гомосексуалистов. Самые видные врачи, психиатры и общественные деятели призывают власть и общество отказаться от диких средневековых предрассудков, остановить современную «охоту на ведьм». Это позор — судить человека только за то, что он не в силах противиться собственной природе. Но пока идет дискуссия, судьба многих из тех, чья личная тайна перестает быть таковой, обычно складывается очень печально.

Прощаясь, Вельский тихо сказал Вильмонту:

— Моя последняя просьба: не передавайте никому о нашем разговоре. Пусть покойники сохранят хотя бы остатки чести, ради которой они пошли на смерть.

* * *

Новость о том, что оба погибших являлись любовниками, конечно, ошарашила жандарма. Однако, с его точки зрения, это вовсе не являлось доказательством того, что Авинов не мог быть причастен к убийству Гейдена и к подготовке атаки на царскую яхту. Напротив, взаимное плотское влечение могло лишь облегчить морскому контрразведчику вербовку штабного офицера, если по-прежнему придерживаться версии, что Авинов был немецким шпионом.

Сейчас Анри удивляло другое. Буквально на днях до него случайно дошел показавшийся ему вначале маловероятным слух, что будто бы при обыске на квартирах Гейдена и Авинова, помимо прочего, было обнаружено много гомосексуальной порнографии и тому подобных предметов. Сообщивший ему об этом человек утверждал, что все эти вещи были сразу изъяты полицией и не занесены в протокол.

Жандармскому капитану было, конечно, известно, что полиция ведет наблюдение за всеми лицами, занимающимися педерастией, которые попадают в поле ее зрения. На них заводятся досье. Слуга Авинова — теперь в этом уже не оставалось сомнений — конечно, не мог не знать о второй секретной жизни своего хозяина. Скорей всего Авинов хорошо платил ему за молчание. А возможно, тоже пользовал его в постели. Учитывая женственную внешность денщика, такое подозрение не выглядело чересчур надуманным. Покойный офицер нанял его в Петербурге и привез с собой. Арестованный слуга уже несколько дней находился в полиции, где его должны были усиленно допрашивать о его хозяине. Тем не менее жандармский офицер узнавал о том, что подозреваемые в серьезном государственном преступлении лица состояли в половой связи, не от полицейских чиновников, а от журналиста. Это бросало тень подозрения на местную полицию. Дело в том, что наличие у состоятельного человека такого скелета в шкафу, как склонность к мужеложству, открывало богатое поле для шантажа, безнаказанного вымогательства. Полицейские чиновники часто использовали такую информацию в корыстных целях, требуя с боящихся огласки лиц деньги за молчание.

К сожалению, даже коллеги Вильмонта из охранки нередко прибегали к подобным провокациям, объявляя извращенцами враждебных режиму общественных деятелей, чтобы дискредитировать их в глазах общества или чтобы заставить боящихся огласки людей стать доносчиками.

Так что, пытаясь скрыть наличие гомосексуальной связи между погибшими, гельсингфорские полицейские вполне могли заметать следы собственной коррумпированности. Теперь Вильмонт в этом почти не сомневался.

* * *

А вот в то, что этот самоуверенный любимец Фортуны Авинов мог покончить с собой из-за страха, что все узнают о его тайном грехе, Вильмонт верил с трудом. Да, не исключено, что он и платил деньги местным полицейским за молчание. Но стреляться из-за этого вряд ли бы стал. Не такого калибра фигура. Такие, как этот Авинов, были ограждены от крупных неприятностей своим высоким общественным положением и богатством.

Гомосексуализм в России с некоторых пор перестал считаться страшным преступлением, за которое виновного непременно подвергают публичной казни и ссылают на каторгу. И чем выше был социальный статус любителя запретной любви, чем большим богатством он обладал, тем уверенней себя чувствовал. Наблюдался разрыв между юридической теорией и судебной практикой. В тюрьмы по таким обвинениям сажали лишь тех, кто не мог откупиться и не был защищен высоким чином и связями. Анри не мог припомнить ни одного судебного процесса, жертвой которого стал бы какой-либо более или менее известный деятель.

Впрочем, один такой случай он вспомнил. Кажется, о нем писали в «Петербургском листке». По суду был признан виновным в мужеложстве дряхлый старик, 65 лет от роду, кажется, отставной генерал. Да и то в деле была замешана родня подсудимого, которая пыталась опротестовать завещание старика в пользу своего любовника. В конечном итоге генерала объявили слабоумным и невменяемым и определили в смирительный дом. Признание виновного сумасшедшим исключало уголовное преследование.

* * *

Даже презрительно-ироничные слухи действовали избирательно. Были персоны, которых дурная молва опасливо обходила стороной. Лишь очень немногие рисковали шутить в их адрес. Одним из таких «неподсудных» был 52-летний князь Владимир Мещерский, издатель газеты «Гражданин». Один из немногих, кто решился насмехаться над его пороком — знаменитый философ, богослов и поэт Владимир Соловьев назвал его «Содома князь и гражданин Гоморры». Впрочем, князь не только не скрывал своих наклонностей, но и открыто раздавал своим фаворитам высокие государственные должности. Влияние его при дворе было поистине безграничным. Одним из любовников князя, по слухам, являлся сам старший брат царя Николай, покончивший с собой из-за этой любви. Мещерский делал впечатляющую карьеру, являясь доверенным советником Александра III. И это несмотря на то, что он был замешан в скандальную историю, в которой участвовало до 200 лиц, в том числе гвардия и актеры Александринского театра.

О нынешнем министре иностранных дел графе Владимире Ламздорфе также многим в Петербурге доподлинно было известно, что он гомосексуалист. Говорили, что царь называет Ламздорфа «мадам», а его любовника Савицкого по протекции министра повышает в придворных чинах и награждает высокими орденами. Вильмонт своими глазами видел отчет секретного агента, который докладывал, как в одной развеселой компании Ламздорф хвастался тем, что он педераст и что, мол, подчиненные мужчины для него что девки. И что у себя в министерстве он чувствует себя словно в борделе. «“Полезно и приятно!” — говорил», — не без курьезности передавал слова высокопоставленного чиновника секретный агент.

Что уж говорить о чиновниках, если царь имел нескольких родственников с порочными наклонностями. «Главным гомосексуалистом империи», неофициально конечно, считался Великий князь Сергей Александрович. Он регулярно появлялся в театре и в других публичных местах с очередным любовником и даже основал в столице закрытый клуб для людей, близких ему духом и телом.

Позорному пороку предавались многие известные люди Петербурга: актеры, писатели, музыканты. Имена их были у всех на устах, ибо многие афишировали свой образ жизни. Скандалы, сопровождающие открытие за кем-нибудь таких похождений, тянулись непрерывно, но до суда грязные дела обычно не доходили.

Конечно, тем, кто состоял на военной службе, приходилось скрывать свое влечение. Время от времени случались отставки по данной причине. Иногда суд офицерской чести требовал, чтобы уличенный в гомосексуализме офицер покончил с собой. Однако за последние 10–15 лет строгость дворянских правил была утрачена. Хотя представителей офицерского корпуса продолжали пышно именовать носителями дворянской чести, на практике это было уже не так. Законы чести потеряли обязательность. Подавляющее большинство уличенных в недостойном поведении офицеров предпочитали просто уходить в отставку. Если они были богаты и образованны, то последующая судьба их, как правило, складывалась довольно удачно. Анри был известен эпизод, когда сразу 20 гвардейских офицеров были исключены со службы, что, впрочем, не помешало им впоследствии сделать успешную карьеру.

Так что ничего ужасного Авинова не ожидало, если бы он откровенно заявил явившимся к нему среди ночи офицерам, что состоял в любовной связи с погибшим адъютантом, а все прочие их обвинения, мол, являются оскорбительным бредом.

И совсем другое дело, если Авинов понял, что разоблачен как шпион и что не сможет оправдаться. Такое преступление во все времена каралось очень сурово, без оглядки на богатство и общественное положение преступника.

Тем не менее в связи с вновь открывшимися обстоятельствами Анри почувствовал необходимость еще раз основательно перетряхнуть имеющиеся в его распоряжении улики.

Глава 14

Похоже, это было не самое удачное время для владельца маленькой табачной лавки в центре Гельсингфорса. Магазинчик Дино Венцеля на улице Алексантеринкату рядом с Сенатской площадью считался одной из достопримечательностей города. Так было до недавнего времени. Когда Анри подходил к магазину, он видел, как двое рабочих снимают старую вывеску с его фасада и вешают новую «Табаки со всего света от купца второй гильдии Мамедова».

Грустно зазвенел колокольчик над входной дверью, однако никто не поспешил навстречу посетителю. Ожидая появления хозяина или его приказчиков, Анри с любопытством разглядывал восковую фигуру задумчивого джентльмена в безукоризненном костюме, курящего трубку вишневого дерева. Усатый красавец был изготовлен в натуральную величину с большим мастерством. Манекен вальяжно сидел в кресле, устремив задумчивый взгляд на дверь. В приглушенном подрагивающем свете газовой горелки светотень играла на его лице и фигуре, отчего создавалось впечатление движения. Поэтому издали в первую секунду его вполне можно было принять за живого человека. Да и вообще, присутствие этого «господина» вносило оживление в чинную обстановку облицованного дубом торгового зала, делая помещение похожим на кабинет респектабельного мужчины — истинного ценителя хороших табаков и прочих утонченных удовольствий.

— Прошу прощения, сэр, — шутливо обратился к «джентльмену» Вильмонт, усаживаясь в обтянутое дорогой кожей кресло напротив. — В отсутствии хозяев не будете ли вы так любезны проконсультировать меня?

Чопорный британец, как и следовало ожидать, не проронил ни звука, однако в остекленевшем взгляде его светло-голубых глаз явно наметилось что-то благосклонно-располагающее.

— А, понимаю, сэр, — догадался Анри. — Вы предлагаете мне прежде осмотреться самому. Что ж, благодарю вас!

Анри встал и прошелся вдоль выстроившихся в ряд высоких, деревянных шкафов красного дерева. Шкафы были старинные, украшенные резьбой. На каждом из их многочисленных выдвижных ящичков имелась бирка с названием определенного сорта табака. Все это богатство было свезено сюда в трюмах торговых кораблей с лучших плантаций мира.

Тут, наконец, к Вильмонту подошел хорошо одетый мужчина лет тридцати пяти, который представился помощником управляющего. Причем у Анри создалось впечатление, что он тайно наблюдал за ним, прежде чем подойти.

— Чем могу? — слегка наклонил голову управляющий, продемонстрировав идеально-прямой пробор. Вильмонт сообщил, что ему порекомендовали эту лавку как лучшую в городе:

— Однако меня удивила новая вывеска над вашим заведением. Что случилось?

Помощник управляющего печально ответил:

— К сожалению, репутация нашего магазина сильно пострадала от недавнего скандала. Нынче в городе в каждом немце видят шпиона. Кто-то пустил слух, что германская агентура готовит списки русских офицеров, а также сотрудничающих с властями финнов, подлежащих уничтожению при высадке германского десанта. Нам уже дважды били витрину. Прежние клиенты опасаются заходить к нам. Возможно, к этому вранью причастны наши конкуренты. Чтобы спасти фирму от разорения, хозяин был вынужден продать часть дела и разместить на вывеске имя своего нового компаньона.

— А в полицию вы обращались?

— Там предпочитают хранить нейтралитет.

Вильмонт достал жетон офицера Охранного отделения и пообещал заступиться за торговцев:

— Я договорюсь, чтобы на вашей улице, пока все не успокоится, постоянно дежурил городовой.

— О! Это очень любезно с вашей стороны! — оживился помощник управляющего. — Может быть, вы согласитесь подняться в кабинет хозяина. Уверен, ему будет приятно познакомиться с вами.

— Что ж, охотно. Только прежде помогите мне в одном деле.

Анри достал окурок, найденный им недалеко от места убийства адмиральского адъютанта Гейдена, и показал его старшему приказчику.

— У вас бывают в продаже такие кубинские сигары?

Едва втянув ноздрями частички запаха, исходящего от окурка, собеседник Вильмонта тут же брезгливо поморщился:

— Вообще-то у нас приличный магазин. Мы стараемся торговать только первоклассным товаром…

— Перестаньте, Вильно! — раздался за их спинами громкий трескучий голос. Анри обернулся и увидел направляющегося к ним худого энергичного старика, одетого по-домашнему. Протянув посетителю крепкую, как скрученный из стальной проволоки трос, руку, старик назидательно выговорил своему сотруднику:

— Полиции надо говорить только правду.

Затем, обратившись к посетителю, старик заявил:

— Если бы я знал, что доживу до того черного дня, когда магазин, носивший столько лет мое имя, станет торговать дешевой контрабандой, я предпочел бы переехать на кладбище на следующий же день после своего шестидесятилетнего юбилея.

Это был хозяин магазина Дино Венцель собственной персоной. С горечью он рассказывал печальную историю своей напрасно прожитой жизни:

— Тридцать два года с утра и до последнего посетителя я стоял за этим прилавком, по грошу зарабатывая репутацию. В семнадцать лет я покинул родительский дом и завербовался юнгой на торговый корабль, чтобы добраться до Южной Америки. В Аргентине я устроился на табачную фабрику и за три года прошел путь от мальчика на побегушках до закупщика табака для крупных фабрик. Если бы вы знали, какого труда мне стоило открыть собственную торговлю в родном городе! И все это только ради того, чтобы однажды появился проходимец, который пустил все по ветру. Моя мечта оставить своим детям налаженное дело погибла навсегда.

— Напрасно вы так говорите, — сказал Вильмонт, полагая, что старый торговец имеет в виду поразившие город антигерманские настроения, от которых пострадали такие, как он, — ни в чем не повинные люди, носящие немецкие фамилии. Жандармский капитан чувствовал, что и его доля вины есть в том, что произошло с этим стариком.

— Я уже обещал вашему управляющему, что сделаю должное внушение начальнику ближайшего полицейского участка. Репутация и безопасность вашей фирмы будут восстановлены.

— О какой репутации вы говорите! Дело всей моей жизни обгажено, — уныло махнул рукой старик. Он неприязненно покосился на окурок в руках жандарма. — Пойдемте со мной.

Они пришли на склад. Венцель стразу направился в дальний его угол. Кряхтя и бормоча ругательства себе под нос, он вытащил из-за груды добротных деревянных ящиков с фирменными и таможенными штампами несколько картонных коробок. Из них посыпались пачки небрежно связанных в дюжины «кубинских» сигар. Оскорбленный торговец не собирался выгораживать своего компаньона:

— К сожалению, я слишком поздно узнал, кто такой этот Мамедов! Прибыли ему, видите ли, оказалось мало, так он начал контрабандными подделками приторговывать через мой магазин. Благодаря этому проходимцу я из приличного коммерсанта превратился в преступника. Пусть меня тоже упекут в тюрьму, но я не собираюсь покрывать его грязные делишки.

Анри поднял с пола одну из подделок. На ней имелась точно такая же этикетка «Partagas», как и на найденном им в поле окурке. Тогда Анри достал одну из сигар, взятых им специально для сравнения в квартире застрелившегося начальника морской контрразведки Авинова.

— А что вы скажете насчет этой?

Старик долго рассматривал сигару, поднося к окну, нюхал, постукивал по ней пальцами и даже зачем-то пробовал языком, а затем сказал:

— Великолепный экземпляр! Такие я продаю своим лучшим клиентам.

Венцель подтвердил, что господин Авинов был его постоянным покупателем и брал только первосортный товар.

* * *

По дороге из табачной лавки Анри с издевкой над собой вспоминал, с каким удовольствием он нюхал окурок, когда выяснилось, что главный подозреваемый курил сигары такой же марки. Как восторгался он запахом «дорогой Гаваны», который казался ему ароматом удачи. А ведь, когда в своей прошлой жизни Вильмонт служил в гвардии, он тоже мог без труда — с первого взгляда, по первым молекулам запаха отличить истинную роскошь от дешевой подделки. Но уж больно хотелось ему думать, что этот богатенький самовлюбленный Авинов и есть убийца и главный заговорщик!

Как это ни ранило самолюбие Вильмонта, он должен был признать, что в этой истории показал себя полным профаном. Хотя всякому опытному сыщику хорошо известно то, что слишком хорошо пахнет, с точки зрения расследования обычно пахнет плохо. Один великий криминалист по этому поводу сказал так: «Наиболее правдоподобно выглядит документ, который подделан». Пора было признать, что тот, кто водил полицию за нос, до сих пор демонстрировал свое полное интеллектуальное превосходство над полицейскими следователями и сыщиками охранки. Наверное, наблюдая сейчас за тем, с каким энтузиазмом полиция и разведка распутывают первую, подброшенную им версию, этот тайный участник пьесы снисходительно посмеивался над глупым энтузиазмом «легавых».

* * *

Так совпало, что в этот же день доктор Лехтинен сообщил Вильмонту, что, используя свою собственную методику, сумел снять с рукоятки револьвера, из которого был застрелен Гейден, отпечатки пальцев. Судя по ним, последним револьвер держал в руках неизвестный следствию человек. Еще раньше Лехтинену удалось снять отпечатки покойного Авинова, когда его тело находилось в морге местного морского госпиталя. Лехтинен сличил опечатки главного подозреваемого с теми, что были найдены на револьвере, и сделал категоричный вывод: Авинов не нажимал на спусковой крючок «велодога».

* * *

Затем проведенная по просьбе Вильмонта петербургскими специалистами графологическая экспертиза найденных в квартире убитого адъютанта шпионских донесений однозначно показала, что ни один из представленных для исследования документов не был написан рукой покойного Гейдена. Даже пометки на подробной карте порта, из-за которых возник такой переполох, сделал не адъютант. Его предполагаемый сообщник и убийца Авинов тоже, судя по результатам официальной экспертизы, не имел отношения к рукописным шпионским инструкциям. Более того, Вильмонту удалось достоверно установить, что адъютант командующего вообще не владел немецким языком!

И хотя вновь открывшиеся факты ставили под сомнение все выводы полиции, никто из высоких чинов полиции и жандармерии не спешил отправлять дело на доследование. Вильмонт несколько раз просил об этом начальство, но ему отвечали, что все его новые доводы ничтожны и что он просто устал. Капитану рекомендовали взять отпуск и спокойно ожидать заслуженного им ордена.

— Ну зачем вы теперь поднимаете шум? — изумлялся поведению капитана один благожелатель. — Ваша фамилия тоже указана в докладе на имя государя, таким образом она наверняка появится и в наградных списках. Но этими своими новыми открытиями вы только навредите себе. Будьте благоразумны и не пытайтесь постоянно лезть на первые роли. Руководствуйтесь советом Талейрана[30], который говорил, что для того, чтобы сделать карьеру, следует одеваться во все серое, держаться в тени и не проявлять инициативы… без приказа начальства.

Вильмонту было известно, что императору уже доложили о происках коварных немцев. К берегам Германии из Кронштадта вскоре должна была выйти для демонстрации боевой мощи русская эскадра. По слухам, в нее собирались включить даже корабли из конвоя императорской яхты.

Министр иностранных дел России граф Ламздорф обратился в германский МИД за разъяснениями.

Одновременно Александр III в личном письме к своему родственнику Вилли (императору Вильгельму II) по-семейному посоветовал тому разобраться с дурнями из собственного адмиралтейства и Генерального штаба, которые стремятся столкнуть их державы в войне. Причем некоторые осведомленные лица утверждали, что будто бы Александр III иронично напомнил Вильгельму болезненный для того эпизод, произошедший во время недавнего визита кайзера в Россию. Состоявший по традиции шефом одного из полков русской кавалерии, а именно 13-го гусарского Нарвского полка, Вильгельм посетил подшефную часть. Объезжая строй гусар, германский император спросил одного из сопровождающих его офицеров, за что полку был пожалован почетный Георгиевский штандарт. Прозвучал четкий ответ: «За взятие Берлина, Ваше Величество». Кайзер смутился и произнес после некоторой паузы: «Это очень хорошо… Но все же лучше никогда больше этого не повторять…»

При дворе и в правительстве все сходились во мнении, что пруссаки решились бы напасть только при условии, если бы рассчитывали на полную внезапность. Но коль бравая русская разведка вовремя раскрыла их подлые планы, то и опасаться уже нечего. Отличившихся в срыве вражеского заговора офицеров и чиновников ожидали высокие награды из рук государя. А стоящие за провокацией финансовые тузы заранее подсчитывали многомиллионную прибыль. Всех устраивало, что найдено подходящее пугало, на которое можно списать все собственные страхи и ошибки. В России всегда предпочитали вместо долгих и упорных поисков истинных виновных и серьезных реформ находить козлов отпущения, объясняя, что это французы гадят или англичане, или жиды.

* * *

Правда, определенная реакция на критику Вильмонта в адрес местной полиции все же последовала: за невнимательное обследование места преступления следователь Веберг был наказан лишением премии. Трехмесячным вычетом из жалованья наказали и судебного доктора Тайво Лехтинена. Было также задержано его производство в следующий чин. Анри был шокирован, узнав, что наказанию подвергся действительно лучший криминалист местной полиции, и отправился к доктору с извинениями. Но полицейский врач успокоил Вильмонта, пояснив, что не держит на него обиды, так как понимает, что бюрократии все равно, кого пинать, лишь бы отчитаться наверх, что меры приняты. При этом доктор по-прежнему связывал большие надежды с экспериментом, который они вдвоем задумали:

— Вот увидите, как только нам удастся изобличить истинного преступника, все сразу встанет на свои места.

* * *

Между тем Анри все меньше верил в мифический германский заговор. Капитан был далеко не новичок в разведке и знал, кому может быть выгодно резкое ухудшение русско-германских отношений. Теперь ему предстояло доказать, что имела место закулисная интрига, целью которой, видимо, было направить следствие по ложному пути. В эти дни Анри отчаянно нуждался в мудром совете и очень обрадовался, когда получил телеграмму от Эристова, что командир выезжает к нему из Петербурга.

Однако неожиданно Эристов чуть ли не с порога объявил подчиненному, что он хоть тоже не слишком верит в исходящую от немцев угрозу, однако и не поддерживает намерения своего сотрудника в одиночку продолжать бессмысленную борьбу.

— Я имею приказ начальника Охранного отделения и товарища министра внутренних дел отозвать своих сотрудников из Гельсингфорса. Начальник штаба Отдельного корпуса жандармов тоже считает продолжение расследования бессмысленным. Дело, по всей видимости, доследуют наши коллеги из питерской охранки и военная прокуратура. Поэтому прошу вас вместе со мной вернуться в Петербург.

Анри никак не ожидал такой близорукости от своего учителя и удрученно молчал. Эристов тоже явно чувствовал себя не в своей тарелке. Вильмонту еще не приходилось видеть начальника таким неуверенным и смущенным. Избегая смотреть своему сотруднику в глаза, Арнольд Михайлович объяснял, почему капитану не стоит упорствовать:

— В ближайшее время я намерен подать в отставку. Мне очень хотелось бы, чтобы мое место заняли именно вы. Но если сейчас вы открыто пойдете против всех, — будете продолжать «бомбить» начальство своими рапортами с требованием провести доследование, — вас объявят агентом «германской» партии при дворе, которая нынче вчистую проигрывает «французской». Но если министров и царедворцев вскоре наверняка простят, то вас — вряд ли.

— Не понимаю вас, — недоуменно произнес Вильмонт. — Я только выполняю свой долг. И разве не вы всегда учили нас, что разведчик даже во имя великой цели не должен поступать как бесчестный шпион.

Эристов раздраженно замахал рукой:

— Бросьте, бросьте! Оставьте демагогию для молодых корнетов и барышень. А мы с вами по роду службы полжизни проводим в сточных канавах по грудь в дерьме и, как никто другие, знаем, что реальный мир сильно отличается от тех прописных истин, которым нас учили кадетами. Неужели вы еще не поняли, что наша работа закончилась и началась большая политика? Учитесь, мой друг, играть длинные шахматные партии. Своей гусарской прямотой вы теперь ничего не добьетесь, только навредите себе.

— Давайте начистоту, Арнольд Михайлович. Если я правильно вас понял, вы предлагаете мне подставить короля, чтобы самому выйти в ферзи?

— Прошу вас не забываться! — выпучив глаза, начал багроветь обычно всегда невозмутимый «буддист» Эристов.

Вильмонт объяснил:

— Но посудите сами: если я проявлю сейчас благоразумие, как вы настоятельно мне советуете, чтобы получить новый чин и орден, может случиться катастрофа. Ведь кто-то же сообщает противнику секретную информацию о «Полярной звезде».

— Не считайте себя богом сыска! — Эта фраза сопровождалась злым и холодным взглядом Эристова. — Не думайте, что только вы беспокоитесь за безопасность государя. Мне известно, куда тянутся ниточки заговора, и я отнюдь не бездействую.

Анри самому не верилось, что он мог сказать такие дерзости человеку, которого привык обожествлять.

На вокзале они простились очень холодно. Тридцатичетырехлетний мужчина с тяжелым сердцем проводил взглядом уходящий поезд. Как мог он обидеть учителя, давно ставшего ему близким человеком, фактически вторым отцом!

* * *

Ночью в дверь гостиничного номера, в котором проживал Анри, тихо постучали. Вильмонт открыл дверь и, к своему изумлению, увидел Эристова. Только теперь старый сыщик имел вид пришибленного, раскаивающегося пса, который приплелся к хозяину просить прощения.

Как-то боком проскользнув в номер, ветеран разведки первым делом попросил выпить. Плащ его был мокрый и испачканный в грязи. Анри с удивлением смотрел на без пяти минут пенсионера, которому, кажется, вздумалось вспомнить молодость, спрыгнув с мчащегося на полном ходу поезда.

— Что с вами произошло, Арнольд Михайлович?

Но Эристов словно не слышал заданного ему вопроса. Жадными глотками осушив бокал вина, он взволнованно зашептал. И шепот его был похож на крик:

— Заклинаю вас всем святым: не слушайте меня! Продолжайте бороться, как велит вам ваша совесть. Меня купили со всеми потрохами. То есть вначале обманули, а потом уж купили.

На лице ветерана появились обида и непонимание.

— И это меня! — стукнул он себя в грудь. — Старого, матерого льва, который обводил вокруг пальца королей и опытнейших разведчиков.

Эристов рассказал, что некоторое время назад люди, которым он полностью доверял, посоветовали ему вложить все свои сбережения в векселя Русско-американского коммерческого ссудного банка. А буквально на днях стало известно, что банк прогорел. Причиной крушения финансового гиганта стала афера Генриха Функеля германского железнодорожного «грюндера» (профессионального учредителя всякого рода акционерных компаний, от немецкого grunden — учреждать). Коммерческий ссудный банк умудрился предоставить этому коммерсанту кредит в 10 миллионов рублей, существенно превышавший… собственный капитал банка. В качестве залога при сделке фигурировали акции несуществующих железных дорог. Банкиры божились, что узнали об афере слишком поздно.

Под грузом непосильного бремени банк объявил о собственной несостоятельности, а претензии вкладчиков на сумму 12 миллионов рублей Министерство финансов отказалось принимать на себя, объявив, что не несет ответственность за действия частных банкиров. В одночасье Эристов потерял все, что долгие годы откладывал на старость.

— Сам-то я мог бы прожить и на скромную пенсию. Привык обходиться малым. Но представьте себе, собираюсь жениться. Захотелось иметь жену, детей. Но как я смогу их содержать, коль две трети моего жалованья будут забирать кредиторы. И главное, у женщины, которую я люблю, — чахотка в начальной стадии. Чтобы болезнь не прогрессировала, моя Любушка нуждается в хорошем заграничном лечении.

Эристов рассказал, что к нему обратились банкиры, которые пообещали вернуть ему все потерянные в лопнувшем банке деньги, если он уймет своего сотрудника, который мутит воду в Гельсингфорсе.

— Они боятся вас. Считают, что вы можете докопаться до истины. Им же просто необходим германский заговор с участием этого Авинова.

Оказалось, что другой — Имперский банк, которым владела семья погибшего начальника морской контрразведки Андрея Авинова, был близок к придворной прогерманской партии, в которую входили военный министр Ванновский и посол в Германии Павел Шувалов. Придворной опорой этой партии являлась жена царского брата Владимира Александровича Великая княгиня Мария Павловна (урожденная принцесса Мекленбург-Шверинская). Благодаря связям с этой камарильей через Имперский банк Авиновых правительством финансировалось несколько крупных военных проектов, в том числе постройка на верфях Круппа двух новейших броненосцев для русского флота. Конкуренты-банкиры, за которыми стояла набирающая силу на шпионском скандале «французская» партия, готовы были на все, чтобы прикончить придворный банк и перехватить сверхвыгодные казенные подряды. Они предложили Эристову сверх возвращенных ему из лопнувшего Ссудного банка утерянных вкладов еще 200 000, если он поможет им в этом деле. И дали понять, что влиятельный чиновник тайной полиции может повысить ставку.

— Что поделаешь, слаб человек! — каялся Эристов. — Даже такому аскету, как я, захотелось на склоне лет любви, нормальной семейной жизни. Не зря я вам говорил, что привязанности делают разведчика уязвимым. Своим примером я лишний раз подтвердил эту истину.

Потом удрученное лицо ветерана просветлело. Он заговорил об ученике, которым гордился:

— Если бы вы знали, как я сегодня проклинал себя, каким Иудой себя чувствовал, когда уговаривал вас изменить своему долгу. Но вы снова восхитили меня. С самого начала в этом деле не я, а вы являетесь моим учителем. Раз за разом вы напоминаете мне, что в канун войны истина имеет столь высокую цену, что ее необходимо окружить телохранителями лжи. Все вокруг увлеченно охотятся за призраками, и только вам раз за разом удается возвращаться на верный путь. Мне радостно думать, что я не ошибся в вас, когда предложил службу под своим началом. Поэтому вы напрасно так строго судите себя за допущенные просчеты. Мы все совершаем ошибки. Но лишь очень немногие находят в себе мужество признаться в них. Однако в главном вы совершенно правы…

Эристову были известны многие петербургские тайны. У Арнольда Михайловича везде имелись свои глаза и уши. Командир особого «летучего отряда» охранки годами планомерно вербовал осведомителей среди завсегдатаев ночлежек, трактирных половых, официантов и крупье элитарного английского клуба. Не афишируя этого, он владел несколькими крупными агентствами по найму домашней прислуги. Поэтому Эристов прекрасно знал, что делается и в дешевых номерах третьесортных постоялых дворов, и за воротами самых великолепных столичных особняков.

— Конечно, погибший Авинов был не из той породы людей, что стреляются из-за страха общественного осуждения, — был уверен старый разведчик. — Тем не менее он действительно попал в безвыходную ситуацию: у меня есть информация, что его отец мог потребовать, чтобы сын женился на дочери его старого делового партнера, и пригрозил лишить наследства в случае отказа. Но молодой человек твердо ответил отцу «нет». Это означало для него жизнь на одно офицерское жалованье. Однако, если бы тайный гомосексуализм высокопоставленного морского контрразведчика открылся, ему, вероятно, пришлось бы подать в отставку. Его любовник, по моим сведениям, постоянно требовал от покровителя дорогих подарков и денег. Не исключено, что Авинов испугался, что, избалованный, Гейден откажется разделить с ним изгнание и нищету.

Имелась у Арнольда Михайловича и другая версия случившегося. Авинов мог опасаться, что откроется, что он подворовывал деньги из банка своего отца и тратил их без счета на любовника. За это деспотичный папаша без колебаний лишил бы не чистого на руку сыночка наследства. В свое время банкир заставил сына пойти на военную службу и двигал его карьеру, чтобы оградить от разгульной жизни, о которой Авинов-младший всегда мечтал. Наверняка отец знал о тайных пороках сына. Эристов через своих людей в этом доме имел сведения, что между отцом и сыном могло быть заключено соглашение: Авинов-младший еще пять лет служит, потом выходит в отставку, и отец позволяет ему уехать в Европу — руководить одним из филиалов семейной фирмы. Но сыну-вору, конечно, не на что было рассчитывать. Он обманул отца и знал, что тот не простит ему этого.

Так что версий произошедшего было несколько. Но в чем Эристов не сомневался, так это в том, что Авинов покончил с собой не из-за своего полового порока. Да и на заговорщика этот избалованный гуляка не тянул. Новые факты, о которых сообщил Эристову Вильмонт, только укрепили Арнольда Михайловича в этом убеждении.

— Теперь я хочу сказать вам то, что действительно думаю, — как-то торжественно произнес Эристов. — Вы молодец, что не оставляете это дело, хотя ваше упрямство может грозить вам новыми служебными неприятностями. И я тоже решил показать кукиш этим денежным мешкам, которые хотели сделать из меня платного провокатора. Пусть сажают в долговую яму. Теперь я снова ваш верный товарищ. Обещаю впредь прикрывать вас от уже проявляющих сдержанное раздражение в ваш адрес наших «олимпийских богов». Боюсь, что еще один ваш поданный наверх рапорт с требованием провести доследование, и они начнут метать в вас молнии. Конечно, тяжеловато нам с вами придется. Даже государь теперь не стал бы вас слушать. Разве что, если вы предъявите всем истинного заговорщика, который прикончил этого безобидного мотылька Гейдена, его романтического приятеля из морской контрразведки и заварил всю кашу.

Глава 15

Вся надежда Вильмонта теперь была на придуманную полицейским доктором ловушку. Анри очень надеялся, что возможный убийца Гейдена уже прочел в вечерней газете сенсационную статью и клюнул на приманку. Шансы, что он поверит газетной «утке», были не так уж малы. Многие, в том числе преступники, верили, что в глазах погибшего человека запечатлевается образ его палача. В газетной полицейской хронике нередко появлялись леденящие кровь заметки о найденных трупах с изрезанными бритвой или выколотыми глазами. Профессиональные детективы тоже пытались взять на вооружение многообещающую методику. Особенно прославился такими изысканиями знаменитый на всю Россию начальник сыскной полиции Петербурга Иван Дмитриевич Путилин, который не скрывал от репортеров, что первым делом заглядывает в глаза убитых, надеясь разглядеть в них хотя бы примерные очертания злодея, и с интересом следит за всеми публикациями на тему оптографии.

Сенсацией петербургской фотографической выставки этого 1891 года стал аппарат некоего Фортеля. Сотрудничающий с полицией изобретатель-самоучка продемонстрировал снимок, сделанный им в Саратове по делу об убийстве семьи Белоусовых. По просьбе следователя фотограф провел определенные манипуляции с сетчаткой глаз убитых. И сумел получить образ убийцы. Да так четко, что предложенное им сыщикам изображение напоминало слегка смазанное фото. Правда, Фортель признался на докладе в Петербургском фотографическом обществе, что ретушировал негатив. Но ведь по нему нашли настоящего убийцу, который сознался во всем! Сторонники оптографии ликовали, а читающие газетные статьи преступники мотали на ус.

Будь Анри сейчас на месте того, кого он теперь ожидал, то вряд ли сумел бы сохранить спокойствие, прочитав заметку в сегодняшней вечерней газете. Правда, неизвестный Вильмонту преступник мог вообще не читать газет. Но тут как на любой охоте — не последнюю роль играло обыкновенное везение.

* * *

Сыщик занял позицию метрах в двадцати от входа в лабораторию судебной экспертизы за каменной стеной. В Гельсингфорсе во многих местах на поверхность выходили скальные породы, образовывая подобные естественные изгороди. Они остались здесь, должно быть, с доисторических времен, когда растаял великий ледник, покрывавший большую часть Северной Европы.

Проходили часы томительного ожидания. Анри очень беспокоило, что он в одиночку должен контролировать ситуацию — подмога в виде двух толковых полицейских, которых обещал прислать штабс-ротмистр Кошечкин, почему-то запаздывала. А ведь преступник, который мог появиться здесь в любую минуту, уже не раз доказал, что дьявольски хитер и ловок. Поэтому жандарм даже на мгновение опасался отвести взгляд от двери. К счастью, крепкие решетки на окнах исключали иной путь проникновения в здание.

Всю эту ночь доктору предстояло провести в лаборатории, играя роль живца. Чтобы не подвергать опасности старика-сторожа, Лехтинен отпустил его домой.

* * *

Внезапно что-то изменилось в природе: грянул гром, бабахнуло так, что Вильмонту показалось, что в непосредственной близи от него шарахнули из тяжелого орудия. Тут за спиной жандарма что-то щелкнуло. Анри тут же отпрыгнул в сторону. Только чудо спасло появившегося из кустов кота от пули. Опровергая мнение, будто бы у животных особенно развито предчувствие опасности, полосатый бродяга, вместо того чтобы поскорее убраться прочь, поспешил к чуть не пристрелившему его человеку. Урча и мяукая, кот стал тереться о ноги Вильмонта.

— На, получай, только отвяжись! — Анри развернул пакет со своим ужином и, присев на корточки, стал кормить нетерпеливо мяукающего попрошайку припасенными для себя бутербродами. — Лопай поскорей и катись отсюда, иначе я тебя все-таки пристрелю.

Вильмонт отвлекся от исполнения своих обязанностей всего на минуту или, может, на полторы. Но этого оказалось достаточно, чтобы случилась беда. Мельком взглянув на дверь в лабораторию, Анри похолодел от ужаса — она была слегка приоткрыта! Пока он возился с котом, злоумышленник бесшумно проскользнул в здание.

Мужчина бросился на выручку доктору, проклиная себя последними словами. Однако возле распахнутой двери Анри остановился. Внутри было темно и тихо, как в склепе. От ощущения притаившейся в глубине темного дверного проема опасности мурашки пробежали по спине сыщика. Капитан понимал, что опасно раньше времени обнаруживать себя. Однако ему в голову не пришло ничего лучшего, как попробовать хотя бы голосом спугнуть прокравшегося в здание злодея, и тем, возможно, спасти доктору жизнь. Поэтому Анри закричал:

— Эй, там! Нам известно, кто вы и зачем пришли сюда. Только карта ваша бита. Здание окружено. Сопротивление бессмысленно. Сдавайтесь! Если с нашим криминалистом что-нибудь случится, не рассчитывайте на пощаду. Лучше выходите немедленно с поднятыми руками, тогда мы не станем стрелять.

Как только голос полицейского-одиночки затих в дальних закоулках здания, снова наступила гробовая тишина. Как Анри ни напрягал слух, он не мог уловить ни единого шороха. Здравый смысл и весь его прошлый опыт подсказывали жандарму, что безрассудно в одиночку идти внутрь. Профессиональнее было перекрыть злодею единственный выход и дождаться снаружи обещанного подкрепления. Но ведь если там внутри сейчас истекает кровью благороднейший умнейший человек, не побоявшийся подвергнуть себя смертельному риску во имя установления истины, то эти минуты благоразумного промедления будут стоить ему жизни! Анри знал, что никогда не сможет простить себя, если выяснится, что Лехтинена можно было спасти. Нет, потерять уважение к себе страшнее смерти. Вильмонт несколько раз выстрелил из револьвера в воздух, чтобы привлечь сюда полицейских со всей округи. Все, теперь надо идти. Однако еще секунд десять Анри собирался с духом, прежде чем переступить порог и шагнуть в стены, в самой атмосфере которых витал дух смерти.

Несколько шагов от двери — и Анри потерял ощущение пространства. Глазам требовалось время, чтобы привыкнуть к абсолютной темноте. Многие окна были замазаны белой краской и совсем не пропускали света летней ночи. Видимо, это было сделано для того, чтобы любопытные мальчишки и прочие любители щекочущих нервы зрелищ не могли глазеть на трупы, которые привозили сюда на исследование. Подсветить себе зажигалкой одинокий охотник не решался, чтобы не стать превосходной мишенью для своего противника.

Продвигаясь на ощупь вдоль стены коридора, Анри пытался вспомнить расположение комнат, где ему приходилось бывать в прошлый визит сюда. Осторожно повернув за угол, жандарм вдруг увидел полоску света под дверью впереди. Что за помещение за ней находится, Вильмонт не знал.

Когда жандарм распахнул дверь, его взору предстала завораживающая картина: в синем свете операционной лампы несколько обнаженных людей (Вильмонт даже не сразу понял, что это покойники), с фарфоровой кожей и немигающими взглядами сидели в позах лотоса в круг на белом кафельном полу мертвецкой и как будто вели меж собой чинную картежную игру. В безжизненных руках покойники сжимали веера карт. Выражения их лиц, казалось, действительно отражали эмоции игры. Зловещие игроки напоминали фарфоровые китайские статуи. Анри остолбенел от фантастического зрелища. В этот момент боковым зрением он уловил движение слева от себя.

Тонкое лезвие хирургического скальпеля должно было проткнуть горло потерявшему бдительность полицейскому. Хрипя и захлебываясь собственной кровью, простофиля должен был мучительно умирать у ног своего победителя. Тот заранее упивался своим очередным трюком с «китайским театром» мертвецов, который придумал в считаные минуты в порыве творческой импровизации. Но неожиданно вышла осечка. Анри спасла мгновенная реакция и заложенные в мышечную память на занятиях по джиу-джитсу рефлексы. Мысленно капитан еще не успел понять, что происходит, но его натренированное тело само рефлекторно отклонилось назад. Кожей на горле Вильмонт почувствовал движение воздуха, рассеченного остро заточенной сталью.

Увернувшись, Вильмонт перехватил руку нападающего, лицо которого было скрыто маской. Жандарм попытался применить болевой прием, но из этого ничего не вышло, его противник не уступал полицейскому в ловкости. Однако в пылу схватки злоумышленник случайно сильно поранил скальпелем свою левую руку в районе плеча. Рыча от боли и придерживая покалеченную руку, бандит бросился вон из лаборатории. Анри дважды выстрелил ему вслед. Но рука от волнения была нетвердой, и пули ушли в стену.

* * *

Вильмонт бросился в погоню, но тут же вспомнил о докторе и вернулся. Не выяснив, что с ним, Анри не мог продолжать погоню.

Капитан стал обходить комнату за комнатой. Когда Вильмонт зашел в операционную, под подошвами его ботинок захрустели осколки разбитой газовой горелки. Подсвечивая себе зажигалкой, жандарм стал осматривать помещение. Все вокруг было перевернуто, на полу валялись вырванные из стола ящики, кипы листов. Похоже, преступник искал свой портрет, о котором прочел в сегодняшней газете. Анри сделал еще несколько напряженных шагов в глубь комнаты и вдруг увидел справа от себя выглядывающий из-за операционного стола носок ботинка. Доктор лежал на спине, под затылком его образовалась лужа крови. Вильмонт наклонился к Лехтинену. Похоже, таким же ударом сзади кастетом по голове преступник сперва оглушил несчастного адмиральского адъютанта Гейдена, а потом застрелил его, инсценировав самоубийство.

Анри сорвал с себя пиджак, свернул его валиком и, осторожно приподняв голову доктора, подложил ему под затылок. Сам сел рядом и взял доктора за руку.

— Не волнуйтесь, я подстрелил негодяя, так что далеко подранок не уйдет, — соврал Вильмонт, чтобы успокоить тяжелораненого. — Берегите силы. Вскоре все узнают, как ловко вы заманили этого хищника в западню. — Ага, слышите!

С улицы донеслись выстрелы и крики. На губах доктора появилась мучительная улыбка. Он удовлетворенно закрыл глаза. Постепенно звуки погони стали затихать вдали.

* * *

Через полчаса Анри выслушивал оправдания агентов Кошечкина, которые не только безнадежно опоздали на задержание, но и умудрились упустить опасного преступника, несмотря на помощь подоспевших городовых. За оградой парка того ожидала пролетка. Однако Анри почти равнодушно воспринял это известие. В груди у него все словно превратилось в кусок льда, такой же холодный, как рука скончавшегося несколько минут назад доктора.

Глава 16

После гибели Лехтинена прошла неделя. За это время Вильмонт буквально обшарил весь город в поисках его убийцы, но безуспешно. Теперь преступник (а скорее всего в городе работала хорошо законспирированная группа заговорщиков) знал, что полиция ведет на него охоту, и наверняка затаился. Велика была вероятность того, что террористы вообще на время покинут Гельсингфорс. В эти дни Анри получил служебную телеграмму от Эристова: «Прошу вас срочно выехать в Петербург».

Итак, пора было подводить неутешительные итоги своей работы в Финляндии: тех, кто на самом деле готовит покушение на «Полярную звезду», он до сих пор найти не сумел. Еще больнее было осознавать, что Лехтинен погиб во многом по его вине.

Правда, имелись и некоторые достижения. Царская яхта и ее пассажиры до сих пор были целы и невредимы. Возможно, в этом тоже была его заслуга. Ведь по докладной записке Вильмонта, с требованием усилить охрану порта и царской яхты, морским начальством были приняты меры.

Даже уволенный в отставку, контр-адмирал Заксель признал правоту жандармского капитана. Причем сделал это довольно оригинальным образом. Вчера Вильмонт неожиданно получил от него приглашение на обед.

С самого начала хозяин держался с приглашенным им гостем так, словно позвал его лишь затем, чтобы отдать некий неприятный долг. Обед приближался к концу и вид жаркого из дичи дал гостю понять, что скоро на столе появится десерт. Действительно, слуги расставили перед гостями вазочки с конфетами, фруктами, мороженым и пирожными.

Специальный лакей внес большое блюдо, накрытое сверху серебряной крышкой. Когда крышку подняли, все увидели, что под ней находится парадная адмиральская шляпа. Кажется, она была сварена в крутом кипятке и приправлена для съедобности сливочным кремом, мармеладом и дольками фруктов. Кокарда, металлические пуговицы и козырек были предварительно с фуражки срезаны.

— Я обещал вам съесть свою шляпу? — сердито обратился к Вильмонту адмирал. — Теперь я знаю, что царской яхте и в самом деле угрожала опасность. Так извольте! Мое обещание крепче самого прочного манильского каната.

Ловко орудуя десертным ножом, Авраамий Богданович принялся нарезать необычный десерт и небольшими кусочками отправлять себе в рот, тщательно прожевывая и запивая кофе. Находящиеся за столом рты пооткрывали от изумления. Когда первый шок прошел, все стали просить Закселя не губить себя. Но привыкший к порядку старый педант скорее готов был принять мученическую смерть от заворота кишок, нежели изменить данному слову — только дожевав последний кусочек и запив его, он поднялся из-за стола и, придерживая живот, поплелся из столовой. Хозяйка тут же послала за доктором, приказав прислуге готовить все необходимое для промывания кишечника.

* * *

Этот трагикомичный эпизод обернулся неожиданной встречей, которая разом изменила все. По дороге из адмиральского дома на оживленной улице Анри увидел молодую женщину, выходящую из лавки книготорговца. Много лет назад он считал ее своей женой, хотя они даже не успели обвенчаться. Их совместная жизнь продлилась меньше двух суток. Тем не менее никакая другая женщина так и не смогла потеснить ее в сердце Вильмонта.

Увидев ее, Вильмонт встал в коляске, потом резко сел. Сомнений не было, — да, это была она, Лиза!

С нею был высокий господин. Левая рука его была подвешена на черный платок. Фигурой и особенно своей перевязанной рукой он очень напоминал того типа в маске, который убил Лехтинена и сумел скрыться с места преступления в поджидавшей его пролетке. Небрежным жестом высокий выбросил в урну окурок сигары.

Лиза вдруг стала беспомощно озираться. Вильмонт поспешно отвернулся. Проклиная себя и свою профессию, в которой нет места обычным человеческим чувствам, он удалялся прочь, так ни разу и не оглянувшись.

В последний раз, когда они встречались, Лиза уже являлась активным участником революционного подполья. За прошедшие годы она, конечно, набралась опыта революционной борьбы. «Не надо самообмана, я и она — враги, — сказал себе Вильмонт. — Она ведь сама мне об этом сказала в нашу последнюю встречу. И я правильно поступил, что пока позволил им уйти. Опытные конспираторы сразу бы почувствовали за собой слежку. Гораздо важнее знать, что Лиза в городе».

* * *

— Послушайте, Машенька, напрасно вы отказываетесь. Разве вам не нужны деньги?

Анри мягко пытался убедить девушку, которую ему порекомендовали в местном художественном училище, как очень одаренную студентку, что он не предлагает ей ничего предосудительного.

— Люди, которых я прошу вас нарисовать, подозреваются в серьезных преступлениях.

— И все-таки, увы! — был Вильмонту ответ.

Анри выдержал долгую актерскую паузу, которую не знал чем заполнить. Его очень удивляла несговорчивость курсистки.

— Но хотя бы объясните, Машенька, чем я провинился перед вами. У меня такое ощущение, что еще немного, и я получу от вас оплеуху. Так и скажите, что вам просто не понравилась моя физиономия.

— Дело вовсе не в вас. — Покраснев, девушка с интересом взглянула на симпатичного офицера: — Просто я не хочу иметь ничего общего с тайной полицией. Тем более помогать ей. Обратитесь к кому-нибудь другому. Среди моих сокурсников многие нуждаются в заработке и наверняка обрадуются вашему предложению.

— Кто-нибудь другой мне не нужен.

— Мне все равно, — равнодушно пожала плечами девушка, собираясь уходить. Но тут глаза ее расширились от ужаса. Анри пришлось прибегнуть к запрещенному приему — показать несговорчивой студентке посмертную фотокарточку убитого в своей лаборатории несчастного доктора Лехтинена.

— Ой. Кажется, я знаю его, — пролепетала художница. — Он живет на нашей улице.

— Жил, — скорбно поправил ее сыщик. — Его убил человек, которого я ищу. А вы отказываетесь мне помочь найти преступника. Таковы, значит, ваши принципы?

Вильмонт не зря потратил на девчонку время. Она действительно обладала прекрасным воображением и точной рукой. По одним лишь словесным описаниям она создавала рисованный образ человека. За какие-то сорок минут сыщик получил 12 эскизных портретов интересующих его людей. И качество их не уступало фотографическим снимкам!

* * *

Еще через час Анри собрал своих филеров у себя в номере гостиницы «Мальмстем». Ставя задачу, капитан был лаконичен:

— Пусть каждый возьмет по два портрета интересующей меня дамы и ее кавалера. Тому, кто первым найдет эту женщину и ее спутника, я выплачу премию в 30 рублей.

Не сомневайтесь, господин капитан, — скаля лошадиные зубы, пообещал как обычно самоуверенный Чесноков. — Бабенка приметная — разыщем.

— Да и хахаль ее — мужчина видный, — рассуждал второй филер, рассматривая выданные ему рисунки, — такого за версту видать. Поспрошаем у местных. Гостиницы и частные пансионы обойдем.

— Спутник интересующей меня дамы курит вот такие сигары. — Анри продемонстрировал подчиненным окурок, за которым он специально возвращался к книжной лавке, из которой вышли Лиза и ее приятель.

Пока филеры внимательно осматривали окурок, Вильмонт с надеждой поглядывал на шарманщика. С безучастным видом тот сидел в сторонке и покуривал папиросу, которой его угостил Анри, пуская колечки дыма под потолок. Подставкой для протеза одноногому служила его неизменная спутница — шарманка. Обезьянка его тем временем исследовала ящики, в которых Вильмонт хранил чайные принадлежности.

— А ты что скажешь? — обратился к нему Анри.

Шарманщик ответил с ощущением собственного превосходства.

— Вижу, этот красавец и его подружка нужны вам позарез.

— Это ты верно подметил.

Шарманщик проницательно зыркнул на Вильмонта.

— Но в душе вы сомневаетесь в успехе, что бы ни говорили вам ваши лазутчики.

Анри промолчал, чтобы не обижать подчиненных.

Уличный бродяга решительно размял в пепельнице окурок папиросы и объявил свое условие:

— Вы заплатите мне сто рублей. Тогда я найду их вам за двенадцать часов.

— У меня сейчас нет таких денег. Давай сговоримся хотя бы на шестидесяти.

— Желаю удачи, господа хорошие. — Одноногий калека удивительно легко поднялся со стула, давая понять, что не намерен торговаться. Этот отставной моряк обладал буль-дожьей хваткой.

— Хорошо, — вынужден был согласиться капитан.

— Тогда попрошу тридцать рублей задатку, — весело подбоченился отставной моряк.

Это было уже слишком.

— Да что вы слушаете этого проходимца! — вмешался в разговор штатный филер охранного отделения Чесноков. — Знаю я таких хитрованцев[31]! А про двенадцать часов он поет, чтобы сбить вас с толку. Возьмет ваши деньги и поминай как звали.

— Обманет, как пить дать обманет! — соглашаясь с напарником, убежденно заявил второй филер, подозрительно оглядывая непонятно каким образом затесавшегося в их компанию проходимца. — Нельзя ему доверять. Наше дело на надежных людях держится.

— Хорошо, мне хватит и десяти часов, чтобы найти этих людей, — невозмутимо пообещал шарманщик Вильмонту. Затем обстоятельно пояснил, за что берет такие большие деньги:

— В этом городе мне известна каждая выбоина на мостовой. Меня же хорошо знают обитатели трущоб и приказчики богатых магазинов. Я знаю о таких лазейках, о которых даже ваш приятель штабс-ротмистр Кошечкин не подозревает. Можете мне поверить: я найду интересующих вас людей и помогу вам проследить за ними. К матросу-шарманщику в этом городе давно привыкли, мое появление ни у кого не вызовет подозрение. А ваши люди на здешних улицах, извините меня за прямоту, ваше благородие, что вши на кальсонах — сразу бросаются в глаза.

Уже через восемь часов шарманщик вновь предстал перед Вильмонтом. Он рассказал, что нашел интересующих господина офицера людей. Парочка снимала двухкомнатную квартиру на верхнем этаже трехэтажного доходного дома, который находился на улице, примыкающей к военному порту. Дом стоял на холме, так что из окон арендуемой этими людьми квартиры должен был открываться прекрасный вид на бухту и причалы, возле которых швартовались военные суда, в том числе из царского конвоя.

* * *

Наверняка Лиза и ее сожитель могли видеть, как в гавань торжественно входит под раскаты орудийного салюта и гром корабельных духовых оркестров «Полярная звезда». Многие мечтали увидеть торжественное зрелище выхода в море или возвращения особой эскадры, — разукрашенной разноцветными флагами, поднятыми на леерах на каждом судне от носа и до самой кормы через верхушки мачт. И конечно, полюбоваться стремительным бегом красавицы-яхты с развевающимися на флагштоках белыми косицами императорских брейд-вымпелов. Проблема заключалась в том, что точное время выхода «Полярной звезды» в море являлось государственным секретом. Все, что касалось корабля номер один российского флота, было окружено плотной завесой тайны.

Странно, что руководству военного порта и чиновникам, отвечающим за безопасность государя, до сих пор не пришло в голову, что террористы могут просто «подглядывать за царской яхтой через забор». Начальство не удосужилось даже переставить секретное судно подальше от любопытных глаз.

Видимо, никто не мог предположить, что террористы создадут базу в непосредственной близости от строго охраняемого военного объекта и будут в бинокль наблюдать за тем, как экипаж императорского парусника надраивает палубу, окатывая ее водой, подкрашивает надстройки, начищает до блеска медные части к очередному приезду царственного пассажира. Находясь на отдыхе в Финляндии, Александр III с семьей делил время между морскими прогулками и простой деревенской жизнью на своей любимой даче в Лангинкоски — пригороде Котки, находящейся в 120 верстах от Гельсингфорса. Иногда государь приезжал на яхту один или с кем-то из ближайших соратников, оставив семью в Котке. Так что террористы, возможно, одновременно с командой «Полярной звезды» узнавали об отъездах и возвращениях императора и некоторых подробностях его личной жизни.

Первым порывом обнаружившего опасность жандарма было немедленно оповестить всех о своем тревожном открытии, и в первую очередь начальника личной охраны государя генерала Черевина. Надо было как можно скорее добиться, чтобы яхту закрыли военным судном или переставили на старый причал, закрытый пакгаузами. Но после некоторого здравого размышления Вильмонт раздумал это делать. Неожиданное перемещение яхты наверняка будет истолковано постояльцами интересующего его дома как сигнал тревоги. Если же на яхте у них имеется человек, то он лишь подтвердит, что полиции стало все известно. Но где гарантия, что в городе действует только одна вражеская группа? Нет, не вырвав у кобры сразу оба ядовитых зуба, змеелов рискует головой. Поэтому надо выжидать и наблюдать. Теперь не было и речи о немедленном отъезде из города. Анри сообщил Эристову, что собирается задержаться дней на пять-шесть в Гельсингфорсе в связи с вновь открывшимися, крайне важными фактами. В ответной телеграмме Эристов дал ему еще неделю.

Первые несколько дней слежку за домом вел только шарманщик. Через местное отделение полиции капитан выяснил, что интересующая его квартира арендована супругами Уткиными, у которых есть также малолетний сын. Но почему-то Анри сразу подумал, что это может быть его сын. Вильмонту очень хотелось увидеть мальчика и убедиться в своей догадке. Однако теперь следовало быть особенно осторожным. Капитан даже матросу-бродяге запретил слишком близко приближаться к интересующему его дому. Но тут филер Чесноком проявил удивительную изобретательность, сумев устроиться чернорабочим к владельцу дома на холме. Анри и мечтать не мог, что скоро будет иметь свои глаза и уши в непосредственной близости от противника.

Именно в эти дни, когда контрразведке удалось наладить наблюдение за логовом террористов, в Гельсингфорс стали небольшими группами прибывать революционные боевики. Некоторые из них числились в агентурной картотеке Охранного отделения, и Анри, который держал в голове тысячи учетных карточек, смог по известным ему приметам установить их личность. У одного из вновь прибывших — поляка по кличке «Леший» с их прошлой встречи отсутствовали два верхних передних зуба. Этот Лешек Шиманский был тогда молод и глуп и при аресте бросился на Вильмонта с ножом, за что получил сильный встречный удар кулаком в лицо. Потом он сбежал с якутской каторги и, по донесениям информаторов, заслужил у товарищей репутацию очень решительного и неустрашимого фанатика. За свободу своей Родины Шиманский готов был без колебаний пойти на смерть.

Как-то в дом наведался одинокий господин, которому филеры дали кличку «миссионер». Анри поинтересовался у своих агентов: за что они дали незнакомцу такое необычное прозвище. Бывший студент Чесноков пояснил:

— Он шел на конспиративную квартиру, словно Христос на Тайную вечерю, где его ждут верные ученики и апостолы.

Фигурой и лицом он, неизвестный господин, был похож на простого мужика-крестьянина, но одет был с заграничным шиком. Так выглядели наезжающие из-за рубежа проповедники протестантских и новоевангелических церквей. Как правило, это были выходцы из низов общества, добившиеся материального благополучия благодаря таланту увлекать в свою веру сотни и тысячи последователей.

* * *

Таинственный «миссионер» пробыл в доме всего несколько часов. Затем на узких улочках старого города ему удалось оторваться от опытнейших филеров. Все указывало на то, что скрывшийся тип принадлежит к высшему руководству террористической организации. Видимо, он прибыл из Европы, чтобы лично проинспектировать ход подготовки к завершающей стадии операции. Визит «миссионера» встревожил Вильмонта.

Осторожничать в такой ситуации было опасно, и Анри пришлось организовать наблюдение за постояльцами дома, когда они выходили в город. Благодаря этому он выяснил, что недавно террористы приобрели у частного владельца небольшую шхуну. Более десяти лет небольшой кораблик катал туристов в прибрежных водах Гельсингфорса и к близлежащим островам. Его часто видели вблизи крепости и у входа в порт. Военные давно привыкли к безобидной посудине и не обращали на нее внимания. Террористы вполне могли использовать примелькавшийся и не вызывающий подозрения у охраны корабль в качестве брандера, набив его трюм динамитом и внезапно направив в порт или навстречу выходящему царскому конвою.

Но вскоре Анри ожидало еще более впечатляющее открытие. Однажды его ребята доставили к нему в гостиничный номер молодого парня. Тот плакал, размазывая слезы по веснушчатым щекам, и канючил, чтобы его отпустили, так как он ни в чем не виноват. И что если он опоздает на судно, быть ему битым.

— Мой хозяин умеет так ловко вышибать зубы, что ему бы работать дантистом. А без зубов я лишусь должности в кают-компании, ибо официантам положено иметь приятственную наружность.

Оказалось, паренек приехал в находящийся под наблюдением дом и стал спрашивать швейцара, чтобы через него передать конверт постояльцам, проживающим на верхнем этаже. Однако служителя на месте не оказалось. Перед самым приездом юноши его вызвал к себе для какого-то поручения домовладелец. Посетителю же явно было лень самому подниматься наверх, чтобы лично передать письмо супругам Уткиным. Бачки на его висках, воротник кителя в золотых позументах, галуны на обшлагах — все это позволило не разбирающемуся в морской форме филеру думать, что перед ним офицер. Чесноков почувствовал, что наступает решительный момент, и вызвался выполнить поручение «вашбродия».

Довольный юноша тут же укатил. Прочитав письмо, Чесноков понял, что оплошал, упустив парня. Он тут же выскочил на улицу и стал ловить извозчика. Но проезжающие мимо ямщики-лихачи только матерились на ополоумевшего работягу, который желает барином проехаться с шиком на дутых шинах. Тогда Чесноков забежал в переулок и, угрожая револьвером, остановил первую встретившуюся ему пролетку. Вытряхнув из нее перепуганного пассажира и кучера, филер сам вскочил на козлы. Нещадно погоняя лошадей, полицейский агент помчался в ту сторону, куда скрылся юный офицер, и вскоре догнал его.

— Как ты смеешь, хам! — брезгливо возмутился юнец, когда мужик в грязном свитере и замызганных штанах без прежней почтительности вытаскивал его за шиворот из коляски. Однако офицерского благородства в нем не оказалось и в помине. Услышав в свой адрес матерную тираду и получив для острастки кулаком по носу, юнец закрыл лицо руками и заканючил:

— За что-о-о?!

Чесноков тут же взял в оборот хныкающего хлюпка и выяснил, к своей немалой досаде, что перед ним вовсе не офицер, а личный вестовой и стюард командира царской яхты!!!

* * *

Прежде чем прочитать перехваченное письмо, Анри осмотрел его. Конверт и бумага тонко пахли хорошим парфюмом. Само сообщение было предельно лаконичным: «Через два часа, номер 12».

Вильмонт вежливо спросил у письмоносца: знает ли тот, что означает сия строчка. Парень простодушно ответил:

— Это время выхода яхты, и фарватер, по которому она пойдет.

Не без хвастовства официант, который фактически выполнял при своем господине роль вестового-лакея, добавил, что в курсе всех хозяйских дел:

— Известное дело, матросня — вся сплошь воры. А мне хозяин так доверяет, что не боится крупные денежные суммы оставлять на видном месте. Расторопнее и исполнительнее меня на судне никого нет. Когда господа офицеры собираются в кают-компании, хозяин назначает меня в помощь главному стюарду. И в праздники вся обслуга на мне. Во всякие торжественные дни у меня даже бывает в подчинении несколько вестовых. Но никто из них не может так хорошо услужить гостям, как я. Даже в царский салон меня три раза назначали!

Барин говорит: из меня большой толк будет и обещает после службы взять к себе в Петербургский дом. А его сам государь привечает. А вы мне морду бить!

— Может, тебя медалью наградить за то, что ты, крыса корабельная, своих товарищей под мины подводишь?! — не сдержавшись, вмешался недавний студент Чесноков, который никогда не мог с профессиональной отстраненностью относиться к чужой подлости.

— Напрасно сердитесь, — миролюбиво пояснил матрос. — Мое дело маленькое — отнеси, куда велено, и дождись ответа, если прикажут. При чем же тут я?! Если вы имеете претензии к моему хозяину, то с ним и разбирайтесь.

— Эх ты, чурбан! — Филер даже постучал кулаком по лбу официанта и произнес почти ласково:

— Вроде смотришь на тебя — как будто человек, а приглядишься — буфетный шкаф на ножках для хозяйского удобства.

Официант и в самом деле не блистал умом и совсем не тянул на шпиона. Он даже не понимал, что оказался причастен к серьезному государственному преступлению. Не задавая вопросов и умея держать язык за зубами, он привык делать то, что ему приказывали: вовремя пополнял содержимое буфета, сервировал стол, подогревал тарелку, если хозяин задерживался на капитанском мостике и запаздывал к обеду. Стоял за дверью, когда хозяин уединялся в своей каюте с одной из путешествующих на яхте фрейлин государыни, прибирался в каюте после рандеву, чистил господские сапоги…

Его хозяин так привык к преданной покорности раба, что относился к нему как к полезному, но бездушному механическому прибору: не таясь, срезал при денщике сургучные печати и надрывал пакет из толстой непроницаемой бумаги, в котором находился секретный приказ. Причем делал это сразу после получения, едва закрывалась дверь за доставившим депешу штабным курьером, хотя на конверте большими красными типографскими буквами было начертано: «Вскрыть только после выхода из базы!»

Получив секретный приказ о выходе из порта, капитан «Полярной звезды» тут же писал записку и посылал слугу в хорошо известный тому дом.

Налицо был обычный российский бардак, который делал бесполезными самые умные инструкции. При желании слуга мог бы и сам продать врагам любую информацию о царской яхте, ибо у его хозяина — капитана «Полярной звезды» была скверная манера сразу после получения приказа делать записи в судовом журнале и беспечно оставлять секретные документы на рабочем столе.

Анри стал думать, как ему поступить дальше. Он знал, что не сможет попасть на царскую яхту, не имея абсолютных доказательств вины ее капитана, коими, принимая во внимание, что речь идет о царском любимце, могли быть только его собственные чистосердечные признания. Значит, необходимо придумать, как выманить капитана «Полярной звезды» с яхты до того, как она выйдет из порта. Анри вспомнил о Кошечкине…

Глава 17

Капитан второго ранга Штукельберг Эдвард Александрович долго не мог поверить в то, что городская полиция, эти трусливые шавки, чье дело ловить карманников и приглядывать за продажными девками, посмели задержать личного вестового его — капитана царской яхты! «Наверное, дурак Петр по дороге пристал с комплиментами к какой-нибудь хорошенькой финке, да переборщил с ухаживаниями, — решил Штукельберг. — Но все равно, узнав, у кого он в услужении, эти болваны-городовые должны были сразу передать его мне для наказания».

Вначале Штукельберг хотел послать одного из своих офицеров разобраться, но в конце концов решил ехать сам, заранее предвкушая, как полицейские чиновники станут лебезить перед ним, когда он явится в их вонючую будку во всем блеске золотых эполет, при орденах.

Штукельберг был уверен, что решит дело за пять минут. Явившись в околоток, он с усталой самоуверенностью представился околоточному надзирателю и его заместителю, после чего потребовал выдать ему провинившегося вестового. Но полицейские чины вместо того, чтобы без промедления выполнить просьбу столь важной персоны, затеяли непонятную волокиту, предложив ему прежде ответить на их вопросы.

Штукельберг сорвался.

— Или через три минуты мой вестовой будет сидеть в коляске, что стоит у входа в вашу псарню, или я закажу изготовить из ваших полицейских жетонов ошейник для своего мопса! Советую поторопиться, если не желаете потерять работу и пенсию.

* * *

Анри не сразу вступил в разговор с кавторангом[32]. Он всегда предпочитал, когда была такая возможность, вначале присмотреться к противнику со стороны. Понаблюдать за тем, как подозреваемый ведет себя в критической ситуации. Чтобы выяснить его уязвимые места и «внезапно атаковать во фланг».

Накинув на себя шинельку и нахлобучив картуз городового низшего разряда, Вильмонт сидел в сторонке, словно дожидаясь приказаний своего начальства. Он видел, как уверенной походкой с улицы вошел любимец гельсингфорских дам, успешный карьерист и кавалергард во флотском мундире. Статный человеколев с пышной растительностью на благородном лице так и просился на парадный портрет, наглядно подтверждая то неписаное правило, что высокую должность можно получить если не за красивые глаза, то за красивые усы — в зависимости от вкусов начальства. То, что украшало нижнюю половину лица командира царской яхты иначе как произведением искусства нельзя было назвать: сросшиеся в единое целое усы и борода образовывали ожерелье для мужественного раздвоенного подбородка.

Неожиданно напоровшись на сопротивление своей воле, привыкший к безусловному подчинению сотен людей, Штукельберг взорвался, как врезавшаяся в препятствие самоходная мина. Со стороны это напоминало безжалостную бомбардировку с моря застигнутого врасплох прибрежного городка. Оскорбления сыпались на втянутые в плечи головы полицейских, как разрывные снаряды.

— Что за бардак! Это не полицейская часть, а публичный дом! — орал золотопогонный хам, и кончики его усов гневно дрожали. — Немедленно приведите сюда моего вестового или пеняйте на себя!

В конечном итоге у проинструктированных жандармами уличных стражей порядка не выдержали нервы, и они сдали грозному морскому начальнику его вестового. Везувий тут же потух. Остатки изливающегося из него недовольства обратились в сторону провинившегося слуги.

— Ну? — вопросительно-строго протянул Штукельберг и так посмотрел на вестового, что тот сразу весь съежился.

Денщик начал лепетать, что сам плохо понимает, за что его задержали, но хозяин жестко перебил паренька:

— Дураков и в алтаре бьют! Видать, забыл ты, братец, у кого служишь. Подвел ты меня… Ну пошли…

Последняя фраза прозвучала едва прикрытым приговором провинившемуся. Ссутулив плечи, денщик обреченно поплелся к выходу. Штукельберг, не прощаясь, направился за ним следом. Наступил подходящий момент для «фланговой атаки». Анри скинул с плеч заскорузлую шинельку, представ перед царским шкипером в полной жандармской форме. И шагнул наперерез кавторангу.

— Эдвард Александрович, прошу вас немного задержаться.

Штукельберг слегка склонил голову и удивленно глянул на неожиданное явление круглым голубиным глазом, однако не остановился.

— В мои планы не входит разговаривать с вами, — надменно произнес он.

Но тут хлопнула входная дверь, и старые половицы заскрипели под тяжестью двоих рослых атлетов. На этот раз жандармы Кошечкина не опоздали. Один из них, поигрывая тросточкой, встал у двери. Второй сунул руку в правый карман своего полупальто и шагнул навстречу Штукельбергу.

— Что это значит?! — краснея, начальственно рявкнул моряк.

Вильмонт вкрадчиво поинтересовался:

— А почему вы не спросили своего вестового: выполнил ли он ваше поручение?

— Вас это не касается!

Штукельберг попытался прорваться через преградивших ему путь мужчин. Он еще не верил, что чья-то рука посмеет коснуться его — царского любимца! Когда же это все-таки произошло, высокопоставленный офицер быстро сник. Правда, он еще пытался хорохориться: обещал сгноить на каторге подлецов, но уже без прежней уверенности.

Анри показал Штукельбергу изъятое у его вестового письмо.

— Это вы писали?

— Я же уже сказал вам, что общение с вами не входит в мои планы, — упрямо повторил моряк, еще трепыхаясь в железных объятиях лучших волкодавов штабс-ротмистра Кошечкина.

— Меня ждет государь. Вы за это ответите!

Еще недавно такой монументально мужественный, суровый красавец теперь вызывал скорее сочувствие: волосы на его голове растрепались, шов мундира на боку разъехался в напряженной борьбе с жандармами, и в образовавшейся прорехе белела сорочка. Съехавшие вместе с кителем куда-то вбок награды наводили на мысль, что сей господин блещет в жизни не умом, а своими звездами. Иначе он не стал бы в столь критический для себя момент в третий раз повторять как заведенный:

— Я же сказал: общение с вами, сударь, не входит в мои планы!

Снова посыпались угрозы, теперь персонально в адрес Вильмонта:

— Вы рубите дерево не по себе, господин жандарм. Советую вам немедленно прекратить этот бардак. А на ночь приставьте горчичник к затылку. Если же все-таки не одумаетесь, то я вам устрою службу на якутской каторге за триста верст от ближайшего городка. Одичаете там среди отбросов общества и эскимосов, будете меня помнить!

Анри не впервой было выслушивать подобное. Вознося человека на вершины успеха, судьба порой играет с ним злую шутку, приучая к мысли о собственной неуязвимости. Но однажды по душу каждого высокопоставленного изменника и вора являются жандармы и безжалостно сбрасывают его с золотого облака на грешную землю.

— А кровавый понос в Шлиссербургской крепости входит в ваши планы? — жестко поинтересовался Вильмонт. И еще добавил, но уже с недоумением: — Послушайте: неужели вы надеетесь оправдаться? Ведь в этом письме заключена ваша погибель. Вы выдали себя с головой.

В течение нескольких секунд оба офицера пристально смотрели друг другу в глаза, капитан «Полярной звезды» потрясенно оттого, что с ним разговаривают в столь оскорбительной манере, а Вильмонт скорее с любопытством.

До Штукельберга, кажется, наконец, стало доходить, в каком ужасном положении он оказался. Он попросил разрешения закурить. Вильмонт предложил ему свой портсигар и приказал крепко держащим моряка за руки оперативникам отпустить его.

Не сразу, после некоторых размышлений, но все же Штукельберг начал рассказывать историю своего падения. Несколько лет назад, когда он еще не получил под свое начало царскую яхту, его откомандировали в Париж. По указанию управляющего Морским министерством Главное управление кораблестроения и снабжений (ГУКиС) выдало ему на руки большую сумму на закупку у французской фирмы «Hotchkiss et Cie » партии усовершенствованных скорострельных 47-миллиметровых пушек «гочкиса».

Однако в Париже Штукельберг встретил своего старого питерского приятеля — Жоржа, с которым был очень дружен когда-то давно, еще будучи совсем юным гардемарином.

— Мы давно не виделись. Я годы проводил в дальних походах и не знал, что Жоржа изгнали из гвардии и отправили на каторгу за уголовное преступление, — сокрушался Штукельберг. — Я был уверен, что имею дело с прежним благородным завсегдатаем самых блестящих петербургских салонов. Он все еще оставался красавцем-мужчиной, на которого с восторгом были направлены взгляды окружающих женщин. Однако это была только оболочка, скрывающая гнилое нутро.

Рассказчик нервно курил, рука с сигаретой мелко дрожала. Вспоминая историю своего падения, он зарычал, потрясая кулаками:

— Вешалка для гвардейского мундира! Проклятая сводня! Вначале он подсунул мне свою сообщницу — красивое животное, которая наградила меня срамной болезнью. Вместе с этой похотливой стервой и ее дружком я отправился на пару деньков «проветриться» в Монте-Карло. Мы ехали по прекрасной железной дороге, пронзая заснеженные Альпы насквозь по недавно построенным туннелям. Для меня это было фантастическое путешествие в сказочную солнечную страну, где 360 дней в году гремят праздники и фестивали, где постоянно гастролируют знаменитости. Поверьте, я далеко не наивный мальчик, но атмосфера праздника, наслаждения и счастья захватывает вас, как только вы садитесь в красивый поезд. Даже обложка меню в вагоне-ресторане была украшена обворожительной дамочкой в весьма пикантном наряде, подчеркивающем ее женские прелести, и с лопаткой, которой крупье двигает по столу выигрыш. Всю дорогу и потом по приезде я слышал, как хорошо одетые господа громко обсуждают, как удачно они на днях сделали ставку в одном из монакских казино. В ресторанах такие «счастливчики» угощали шампанским всех присутствующих по случаю своего выигрыша. При этом меня ни разу напрямую не призывали посетить казино. Сам вид этих людей наводил меня на естественную мысль: «Вот обычные люди, совсем не напоминающие профессиональных игроков. Они такие же, как я. И выиграли! Так почему бы и мне не попробовать?!» Позднее я узнал, что владельцы игорных заведений специально содержат таких зазывал.

Человека, попавшего в Монте-Карло, всеми способами стараются хотя бы на одну ночь задержать в городе, где все дороги ведут в казино. Для этого умышленно искажаются расписания пароходов и поездов и даже подводятся стрелки уличных часов. По всей Европе продаются изданные на средства синдиката владельцев казино книги и брошюры с броскими завлекательными заголовками: «Три миллиона за семь франков», «Советы начинающим: как наверняка выиграть в рулетку».

Одним словом, в Монако искусители заманили меня в шикарную ловушку. Вначале мне дьявольски везло. Потом пошло хуже, но зато появилось азартное желание отыграться. Пока я безоглядно швырял на зеленое сукно карты и тысячи, бесстыдная куртизанка жарко нашептывала мне на ухо, что у нее панталончики промокли от возбуждения, так славно я понтирую, и подливала мне шампанского. Я был в таком дурмане, что мне казалось, что это сама Фортуна заигрывает со мной, испытывая меня, прежде чем отдаться. Помню, вокруг игорного стола столпилась публика, поднялся шум. Все восхищенно шептались, что «ле бояр рюсс», то есть я, сегодня определенно сорвет банк.

Я так увлекся, что и не заметил, как оказался «лежащим кверху килем». За несколько часов я проиграл все казенные деньги. Без малого полмиллиона франков! Жорж одолжил мне 12 000, чтобы я мог отыграться. Но я спустил и эти деньги до последнего су. Мне угрожал суд за растрату, я был в отчаянии! Но Жорж взялся все уладить. Каким-то образом ему удалось уладить дело с хозяином казино. Только потом я понял, что облапошившие меня разбойники были с ним в сговоре. Я подписал долговые бумаги. Одним словом, я запутался окончательно.

Спустя какое-то время Жорж нашел меня в Петербурге. Правда, теперь его звали по-другому. Я как раз только получил назначение на «Полярную звезду». Этот мерзкий мошенник сунул мне под нос подписанные мною долговые обязательства и потребовал оплатить их. Речь шла об огромной сумме. У меня никогда не было таких денег. Тогда он предложил сделку. Меня купили, как последнего негодяя.

— Что ему было нужно от вас?

Моряк одернул на себе китель, как будто поднимаясь на залитый кровью капитанский мостик в разгар неравного боя. Теперь это был не ловкий карьерист, а вспомнивший про свою честь офицер, поседевший на службе.

— Я понимаю. Присяга, долг обязывают меня говорить правду. Как бы тяжело это ни было.

Штукельберг рассказал, что взявший его за горло приятель разгульной молодости попросил в оплату долга в течение трех месяцев заранее сообщать о выходах царской яхты из порта и маршрутах ее следования.

— Жорж объяснил мне, что это необходимо ему для развлечения зарубежных компаньонов, которых он собирался пригласить на лето в Гельсингфорс. Он якобы вознамерился открыть крупное дело в Финляндии с участием французского и американского капиталов. А чтобы намеченные сделки продвигались без помех, требовалось ублажить иностранцев с русским размахом. Помимо организованных охотничьих потех и разгульных ресторанных оргий требовалось впечатлить гостей пышным зрелищем в византийском стиле, каким безусловно являлся торжественный выход из порта эскадры русского царя.

Жорж даже пригласил Штукельберга на экскурсионный кораблик «Одиссей», который он специально купил у местного хозяина, чтобы его гости могли наблюдать за всем с близкого расстояния.

— Клянусь! — глядя на жандарма искренними глазами и крестясь, уверял Штукельберг. — Я до самого последнего момента не подозревал, что речь идет об измене. А когда понял, было уже поздно.

— А когда вы это поняли?

— Когда Жорж стал требовать, чтобы я предупреждал его даже о ночных выходах. Какое уж там зрелище, когда мы выскальзывали из порта, словно вор из разграбленной лавки — безлунной ночью, встречаясь с конвоем уже в пути! А потом я узнал о появлении самодельных мин в фарватере. Впрочем, с самого начала мысли о сделке с этим чертом вызывали у меня приступы желудочных болей.

Анри попросил капитана «Полярной звезды» описать человека, который его шантажировал, а также его сообщницу из Монте-Карло. Больше всего Вильмонт страшился узнать, что роль презренной приманки, на которую поймали доверчивого моряка, играла его бывшая невеста — Лиза. Но к счастью, выяснилось, что речь шла совсем о другой женщине.

— Скажите, Эдвард Александрович, ваш приятель действительно так богат?

Командир «Полярной звезды» презрительно улыбнулся сквозь усы и бороду.

— Он только хочет казаться состоятельным джентльменом. На самом деле это продувшийся шаромыжник, у которого нет денег даже на дюжину приличных шелковых сорочек и хорошие сигары.

— Сигары?!

— Ну да! Он носит пристяжные манжеты и курит всякую дрянь с поддельными этикетками, воображая себя по старой памяти особой аристократических кровей. Только все это чистой воды позерство. Наследства он не получил, репутацию промотал, как и все остальное. Этот тип не оказался в сточной канаве, куда бросают дохлых собак и беспаспортных бродяг, только потому, что его взяли на содержание негодяи. Эти господа бунтуют русскую чернь, а сами заказывают смокинги у лучших парижских портных, являются завсегдатаями самых дорогих кабаре и, как настоящие буржуа и нувориши, раскатывают в тысячных экипажах со своими раскормленными и разряженными, словно куклы, содержанками.

— Откуда вам известно про этих господ?

— Как капитан придворной яхты я в курсе многого из того, что делается у нас и за границей. На борту моей «Полярной звезды» делается политика!

Тут Штукельберг, словно опомнившись, с горечью произнес:

— Впрочем, я немногим лучше этой политической проститутки Жоржика. Как ни горько мне в этом признаваться. С этого дня мне больше не переступить порог зала морского собрания. Жизнь моя кончена. Но поверите: я чувствую огромное облегчение, ибо избавился от груза, который давил меня почти год.

Штукельберг перекрестился и с большим достоинством произнес:

— Как офицер офицера прошу вас: позволить мне уйти с честью до суда.

Но Анри стал уговаривать кавторанга не делать этого. Вильмонт сказал ему, что суда, конечно, не избежать, но приговор может быть смягчен искренним раскаянием подсудимого.

Однако Штукельберг пребывал в полном унынии.

— Что за счастье, если каторжную тюрьму мне заменят только увольнением со службы. Позор страшнее всего! Мне пятьдесят три года. Все, к чему я стремился долгие годы, погублено, и ничего уже не исправишь. И некого винить. Только я один виноват в постигшей меня катастрофе. Но моя жена, дети — почему они должны страдать за мои грехи?! Если будет суд, пятно позора ляжет на них. А так все может остаться в тайне.

— Но разве не ваш долг устранить тот вред, который вы вольно или невольно нанесли короне и государству? Разве вы не чувствуете необходимость сделать все, чтобы государь и его семья не пострадали?

Подумав, Штукельберг вынужден был согласиться, что с его стороны действительно было бы крайним малодушием покончить с собой теперь — когда террористы еще не обезврежены. Обсудив с Вильмонтом создавшееся положение, капитан «Полярной звезды» написал новую записку для Жоржа: «Выход отложен. О новом времени сообщу», и отправил ее с вестовым в известный дом.

— А что вы скажете, если Жорж решит выяснить причину задержки? — спросил Вильмонт.

— Вряд ли он удивится, — ответил моряк. — Такое за последние месяцы уже случалось, и каждый раз причины были самые разные: то из службы порта докладывали о резком ухудшении погоды, то внезапно обнаруживались проблемы с судовой машиной, то кому-то из членов монаршей семьи вдруг начинало нездоровиться. Да и сам государь нередко в самый последний момент меняет свои планы.

* * *

На яхте все шло обычным порядком. В отсутствие командира экипаж заканчивал приготовления к отплытию. Пассажиры собрались в устроенном для них на корме яхты под натянутым тентом салоне. И никто здесь не догадывался, что за ними постоянно следят ненавидящие завистливые глаза.

— Вот жируют, суки! Одной вилки им мало, по десять приборов перед каждым наложено, мать их… А лакеи-то, длинноногие живчики! Словно муравьи по натоптанной дорожке, жратву этим кровососам беспрерывно таскают, — прильнув к окуляру подзорной трубы, стонал от восхищения и негодования молодой боевик, следя за тем, как нагруженные деликатесами, белоснежные стюарды снуют по палубе от ближайшей надстройки к корме, где разряженная публика лениво угощается под скрипичную игру румынского виртуоза.

Уже не первый час вынужденный безотрывно сидеть с подзорной трубой на табурете возле окна наблюдатель вынужден был лицезреть, как давно приговоренные к смерти господа преспокойненько жуют ананасы и розовую ветчину, в то время как у него с самого утра маковой росинки во рту не было.

— Эх, сейчас бы селедочки с лучком да колбаски, поджаренной в собственном соку! — отложив на время подзорную трубу, с мечтательной улыбкой потянулся усталым позвоночником дозорный, и тут же, вспомнив про политическую сознательность, домечтал:

— И хорошо бы скорее пустить на дно эту лохань со всей этой публикой, заставив скрипачей в обмен на спасение пиликать «Боже царя храни!». Вот это был бы праздник!

Бывший рабочий, а до этого деревенский огородник, этот простой солдат революции так бы и прожил свой век, мечтая лишь о жратве, выпивке и девках. Но судьба не обидела. Как-то по пьяному делу пырнул он ножом своего же фабричного мужичка и загремел за это в острог. А там сошелся с политическими. Они просветили деревенского лаптя насчет его дремучести, наполнили его жизнь высоким смыслом борьбы за освобождение всего трудового народа. На этой светлой столбовой дороге вчерашний полуграмотный рабочий превратился в былинного богатыря, которому доверено участвовать в уничтожении главного народного мучителя и кровопийцы — царя. Ради этой цели не страшно было и поголодать.

Наблюдатель снова взял подзорную трубу и тут же заинтересованно подался вперед, навалившись грудью на подоконник. К яхте приближался паровой катер. Вскоре он пришвартовался не к причалу, а сразу к борту «Полярной звезды», как обычно бывает в открытом море. Дозорный узнал в одном из прибывших на катере людей командира яхты, его спутники тоже не вызвали у него подозрений, ибо все они тоже, судя по форме, являлись морскими офицерами. Подождав, пока прибывшие скроются в носовой надстройке, наблюдатель вновь перевел бинокль на корму.

* * *

Рядом с «Полярной звездой», прикрывая ее со стороны моря своим огромным корпусом, стоял броненосец. Поблизости, приткнувшись к причальной стенке, были пришвартованы также еще два эсминца. Но они казались крошечными по сравнению с огромным линейным кораблем. Еще издали броненосец поразил Вильмонта своими размерами. И чем ближе он приближался к нему, тем больше восхищения вызывал огромный корабль у сухопутного офицера. Броненосец был весь черный, закован в тяжелую крупповскую броню, словно исполинский черный рыцарь. На броненосце имелись три толстые дымовые трубы, напоминающие башни, и масса надстроек. По мере приближения катера одна из двух закрепленных на баке бронированного корабля-стражника орудийная башня грозно начала поворачиваться в сторону подозрительного суденышка. Сигнальщик на носу катера тут же замахал флажками, передавая укрытому в башне расчету, что идут свои, не стреляйте! Однако прошло еще несколько минут, прежде чем в черепной коробке морского чудовища — на его бронированном мостике решили, что угрозы действительно нет, и дали отбой всем постам. Но все это время многочисленная артиллерия корабля, в том числе основа ее разрушительной мощи — восемь башенных орудий главного калибра продолжали угрожающе шевелиться. Впечатление было не самое приятное.

Однако толку от этой плавучей бронированной батареи было не больше, чем от неполного рыцарского доспеха. В Средневековье обедневшие рыцари старались хотя бы со стороны неприятеля выглядеть достойно. На последние деньги они покупали стальные нагрудники и передники, поножи — и все это в надежде, что дворянская мораль не позволит вражескому рыцарю ткнуть копьем их в открытый зад.

Анри был уверен, что революционеры кусают себе локти, наблюдая в бинокль, как по палубе своей личной яхты преспокойненько прогуливается император. Наверняка террористы попытаются купить где-нибудь дальнобойное орудие подходящего калибра, доставить его в город по частям, собрать у себя на квартирке и попытаться дотянуться до своего главного врага. Во всяком случае, и такой вариант нельзя было полностью исключить.

Обо всем об этом Вильмонт собирался сообщить лично государю во время аудиенции. Добиться этой встречи оказалось очень не просто, но новые важные сведения о заговорщиках, которые добыл Вильмонт, не могли не произвести впечатления на начальника охраны царя генерала Черевина, к которому Вильмонт обратился. Пожалуй, впервые на памяти Вильмонта серьезные решения принимались с такой быстротой. Его визит на царскую яхту был согласован с секретариатом государя меньше чем за два часа.

За несколько последних лет Вильмонт был первым офицером тайной полиции, которого допустили на палубу царской яхты вопреки установленному Александром III правилу: «На отдыхе никакой политики, никаких разговоров о террористах!» Но ситуация сложилась настолько опасная, что держать государя в неведении было бы преступлением. А чтобы не вызвать переполох в стане противника, Анри облачился для визита на «Полярную звезду» во флотскую форму, благо он приехал в Гельсингфорс под видом морского офицера.

Глава 18

Где обычно обретаются звезды, по тем или иным причинам сошедшие с орбиты славы и успеха? Ответ на этот вопрос Вильмонт нашел на грязном постоялом дворе, куда он приехал вместе со штабс-ротмистром Кошечкиным в поисках одной погасшей знаменитости. Когда-то участие Петра Долматовского в спектакле гарантировало ему аншлаг и прекрасные кассовые сборы. Каждое появление на сцене кипящего талантом могучего красавца с гордой осанкой и ястребиным взором имело бешеный успех. Его сильный оперный бас разносился над зрительным залом, как глас пророка, завораживая публику страстностью монологов. Долматовскому с одинаковой легкостью давались роли королей и нищих, любовников и злодеев. Лучшие антрепренеры осаждали талантливого самородка с самыми выгодными предложениями. На афишах его фамилию писали отдельно от других, занятых в постановке актеров обязательно крупными буквами. Критики писали о молодом актере, как о подающем большие надежды новом Щепкине[33].

Но не сбылось и не сложилось. Все это осталось в прошлом. Не сумев совладать с широтой собственной натуры, Долматовский очень быстро расплескал свой талант. В столицах его место давно заняли новые кумиры. Бывшая знаменитость теперь все больше колесила по маленьким провинциальным городкам, еврейским местечкам и казачьим станицам в составе третьесортных трупп, довольствуясь скромными гонорарами. Нередко случались с Долматовским конфузы, вроде того, что произошел с артистом неделю назад, когда он по причине запоя отстал от очередной труппы.

Однако, несмотря на полное жизненное фиаско, Долматовский продолжал чувствовать себя корифеем, этаким принцем крови в изгнании, который верит, что однажды с кучкой верных роялистов вернется в свое королевство, публика тут же перейдет на его сторону, и занявшим чужое место узурпаторам и самозванцам придется уступить ему трон. Именно в таком своеобразном таланте нуждались пожаловавшие по его душу жандармы. Когда они шли по гостиничному коридору, дверь одного из номеров впереди с грохотом распахнулась, и оттуда вылетел человек. Вслед ему несся грозный бас, напоминающий густой медвежий рык:

— Еще раз придешь требовать денег — зашибу!

Выкинутый из номера человек, судя по его внешности гостиничный коридорный, поднялся с пола, потер изведавший сапога зад и понуро захромал навстречу жандармам, расстроенно и недоуменно бормоча себе под нос:

— За что зашибу? Где это видано, чтобы шесть дней постоялец проживал в номерах, заказывал обеды и ужины и отказывался платить. А еще считает себя приличной особой, башибузук окаянный!

— Знаете что, — задумчиво останавливаясь, сказал Вильмонту Кошечкин, — я, пожалуй, не пойду к этому бешеному Гамлету. Да и вам не советую. Теперь на него надо смирительную рубашку надевать, а не договариваться с ним.

Вильмонт с недоумением посмотрел на бравого начальника железнодорожной жандармерии, который за долгую службу не раз доказывал свою храбрость, смело бросаясь на воровские ножи и бандитские стволы.

— Да вы не думайте, — смутился Кошечкин, нервно потирая свой толстый загривок. — По правде сказать, опасаюсь не совладать со своим характером. Я ведь на службе своей огрубел нравом: в гневе могу и скулу кулаком своротить. А тут как-никак свой брат актер, натура тонкая, художественная.

Старый жандарм покраснел и признался:

— Я в прошлом месяце на даче у Анны Константиновны Вельской тоже одну ролишку получил: Отелло играл в домашнем театре. Даже ваксой меня вымазали… Так что увольте… Я вас лучше здесь подожду. Если уж господин актер и на вас набросится, тогда зовите. Делать нечего, придется бить морду жрецу Мельпомены.

— Вы тоже от хозяина этого караван-сарая? — встретил Вильмонта подозрительным вопросом большой человек в халате, надетом прямо на голое тело.

Впрочем, когда Вильмонт вошел в номер, он вначале никого не увидел. Некоторое время заинтригованный Анри пытался понять, куда делся обладатель громоподобного голоса, пока не заметил дырочку в стоящей у стены ширме, а за ней человеческий глаз. Актер разглядывал нового посетителя, как обычно глазел на зрительный зал у себя в театре перед спектаклем — через отверстие в кулисе.

Увидев, что его обнаружили, Долматовский величественно появился из-за ширмы и угрожающе поцеловал свой правый кулак, словно рыцарь-крестоносец, благословляя меч перед тем, как обрушить его на головы неверных сарацин. Только мизинец его не был сжат в карающую длань — мешал длинный холеный ноготь, какие обычно носили великосветские франты.

Своей внешностью гостиничный буян производил впечатление дикой опасной силы. Он напомнил Вильмонту одного уланского корнета, с которым бывший гусар в молодости имел поединок на саблях. Хотя, конечно, сразу стало ясно, что перед Вильмонтом гораздо более сложное создание, чем грубый солдафон, с которым Вильмонт дрался на дуэли шестнадцать лет назад. Просто теперь, потакая своему скверному настроению и от безденежья, Долматовский увлеченно играл роль вздорного типа. Но как еще мог защититься актер, которому нечем было заплатить по счетам?

Еще в коридоре по пути сюда Анри предусмотрительно задержал гостиничного служку, которого Долматовский перед этим выкинул из своего номера, и сделал кое-какие распоряжения. Вскоре в дверь опасливо постучали, и на пороге появился битый актером слуга. Он нес аппетитно пахнущий обед.

Вильмонт незаметно для Долматовского сделал знак коридорному, и тот быстро направился к центру комнаты, опасливо косясь на изумленно следящего за ним постояльца. Слуга быстро убрал со стола грязную посуду. Вместо нее на ловко расстеленной свежей скатерти появилась маринованная селедочка, наваристый украинский борщ, жареная картошка с говяжьими котлетами, зернистая икорка в вазочке и другая закуска. На почетное место прислужник водрузил только что снятую со льда бутылку «зубровки». Получив от Вильмонта сверх оплаты щедрые чаевые, он ушел — на этот раз очень довольный.

Анри сделал приглашающий жест. Почти сутки не евший Долматовский сглотнул слюну, подошел к столу, завороженно оглядел расставленные на нем яства, пошатнулся, первым делом наполнил себе до краев стакан водки и жадными глотками осушил его. Закусил. Второй стакан он поднял уже неторопливым красивым жестом и посмотрел сияющими глазами на таинственного благодетеля.

— Приветствую вас, дорогой гость! В моем лице вы удружили искусству, которое не только блещет славой и богатством, но порой прозябает в нищете.

Он чокнулся с Вильмонтом и, грассируя, с ласковой улыбкой произнес:

— Ваше здоровье!

Актер быстро захмелел. Лицо его раскраснелось. Голос зазвучал приятным бархатным баритоном.

— И все-таки, мил человек, от кого вы — от директора гостиницы? Или, может, из полиции? Поверьте, я не виноват. Эти хамы сами обобрали меня до нитки.

Вспомнив каких-то своих недругов, Долматовский расправил плечи и, грозя в пространство кулаком с оттопыренным мизинцем, вдруг величественно гаркнул на полгостиницы:

— Ничтожные душонки! Узнает тот из вас, кто с черным умыслом в главе посмеет преступить порог сей кельи единенной, десницы праведной металл!

Затем с жаром и тоской:

— Ликуйте, смерды! Пред вами павший бог. Еще вчера ему вы жертвы приносили. Сегодня ж жадные персты торопитесь вложить в его святые раны, и золото одежд сорвать с того, кто был для вас кумир…

Вильмонт понял, что не ошибся в выборе, и перешел к делу:

— Хочу предложить вам роль.

Сосредоточенно насаживая на вилку кусочек котлеты, артист понимающе кивнул и мельком взглянул на гостя:

— Так вы антрепренер.

И тоном мэтра небрежно поинтересовался:

— Что за ролька?

Вильмонт оценивающе продолжал разглядывать актера. Высоченным ростом, фигурой, солидностью походки и манер, Долматовский вполне походил на того, кого должен был сыграть. А бороду можно и приклеить. Анри прекрасно умел накладывать грим и уже прикидывал, как с помощью лицевых накладок и пудры изменит это лицо в нужную сторону. С костюмом же сложностей вообще не возникнет, ибо персонажа, которого актеру предстояло играть, часто видели в солдатских сапогах с заправленными в них по-простецки штанами. В домашней обстановке он надевал русскую рубаху с вышитым на рукавах цветным узором.

— Что же вы молчите? — вопросительно взглянул на визитера актер. — Кого вы желаете, чтобы я вам сыграл?

— Царя.

Актер задумчиво прошелся по комнате, рассуждая сам с собой:

— Царь… Царь… Самодержец… богочеловек со смрадным дыханием… Порок и величие!.. Развратник на троне… А что! Это даже любопытно.

Долматовский сделал величественный жест рукой, нащупывая будущий образ. При этом взгляду Вильмонта открылась здоровенная дыра на халате под мышкой у будущего «самодержца земли русской».

Ах, pardon, — смутился актер, но лишь на секунду. Поселившаяся в голове Долматовского идея новой роли быстро овладевала всеми его помыслами. Прямо на глазах Вильмонта спившееся убожество превращалось в помазанника божьего на земле. Вот он уже заговорил от первого лица:

— С младых ногтей привык я к рабскому поклонению, и при этом вокруг ни одного по-настоящему близкого мне человека… На троне друзей не бывает… Вокруг плетутся паутины заговоров… Так… Так…

«Надо бы попридержать его воображение, — подумал Вильмонт, — а то он, чего доброго, в актерском запале вместо нашего государя какого-нибудь короля Лира, Калигулу или Генриха VIII сыграет». Капитан уже понял, что самым трудным будет заставить найденного им двойника не заниматься творческими импровизациями, а точно копировать флегматичный темперамент Александра III, которого с молодости считали увальнем и даже называли глыбой с глазами.

* * *

Через несколько дней в доме на холме получили новую записку от капитана «Полярной звезды», в которой Штукельберг сообщал, что император собирается в ближайшее время вернуться на яхту.

На следующее утро экипаж «Полярной звезды» в парадной белоснежной форме выстроился на палубе для встречи августейшего пассажира. «Государь» приехал один без семьи в сопровождении казачьего эскорта. При появлении его кортежа на пирсе флотский оркестр грянул торжественный марш гвардейского экипажа. «Царь» поднялся по трапу, выслушал доклад командира корабля и стал обходить строй матросов. Одного из них он даже облобызал за какое-то отличие. К счастью, следящий за всем происходящим в мощную цейсовскую оптику, тайный наблюдатель не заметил, как во время доклада «императору» капитан яхты и стоящие рядом офицеры с трудом сдержали улыбки. А произошло вот что: услышав в свой адрес «Ваше Императорское Величество» и совершенно разомлевший от оказанных ему почестей, актер блаженно закатил глаза и простонал: «Только бы подольше не просыпаться!»

Глава 19

К сожалению, в деятельности разведки недоразумения являются нормальным явлением, ошибки — неизбежны; информация редко бывает полной и точной, и часто намеренно искажается в интересах межведомственной борьбы. Взаимная борьба между разными подразделениями за благосклонность начальства наносит безопасности государства больше вреда, чем иностранный шпионаж и собственный терроризм вместе взятые. Вскоре Вильмонт в очередной раз в этом убедился.

Успех начатой им оперативной игры с окопавшимися в Гельсингфорсе революционерами, беспрецедентное содействие, которое оказал ему в этом деле сам государь, не могли не привести к резкому ухудшению и без того напряженных отношений между удачливым жандармским капитаном и все время догоняющими его в ходе расследования коллегами из питерской охранки.

Однажды Кошечкин навестил Вильмонта в его нумере в гостинице «Мальмстем»; за последнее время они успели сдружиться, и капитан был рад этому приятельству. Гаврила Афанасьевич с удовольствием был готов поддержать любой разговор, но всегда умел вовремя остановиться, чтобы не быть неделикатным. Анри даже казалось, что каким-то шестым чувством старый полицейский догадывается о его знакомстве с молодой женщиной-террористкой.

— Не помешаю? — деликатно спросил Кошечкин входя.

— Заходите, буду рад, — с искренней симпатией ответил Вильмонт, отрываясь от изучения карт гельсингфорского морского района.

Рассказав для порядка о последнем литературном вечере на даче у Вельской, Кошечкин перешел к главному. «Через третьих лиц» ему стало известно, что питерские коллеги Вильмонта добиваются у своего начальства, чтобы им поручили завершить операцию «Царская яхта».

— Они убеждают начальство, что вы опасный авантюрист, ради личного успеха готовый подвергнуть опасности монаршую семью и сотни военных моряков.

Теми же «окольными путями» до Кошечкина, который по всему городу имел свои глаза и уши, дошло, что на чердаке интересующего контрразведку дома, прямо над квартирой, где обосновались террористы, некие люди установили какую-то дьявольскую машину.

— А перед этим ко мне на военный склад прибыли из Питера несколько ящиков, — рассказывал железнодорожный жандарм. — Судя по сопроводительным документам, их выписали вы. Я своими глазами видел вашу подпись на сопроводительном листе. Но забрали ящики эти двое чиновников из питерской охранки. Мне не по нутру такие дела. И потом мы с вами жандармы.

В последнее время Анри не скрывал своего отношения к коллегам из питерской охранки. То, что прыткому жандарму из особого «летучего отряда» снова удалось их обставить, не давало покоя этим прохвостам Золотникову и Сапруянову. И они постоянно предпринимали попытки перехватить у него инициативу в расследовании особо важного дела. Филеры Вильмонта неоднократно докладывали ему, что «охранники» постоянно крутятся возле наблюдаемого дома и ставят под угрозу всю операцию своими непрофессиональными действиями.

Однажды Анри не выдержал. Заметив на улице вблизи логова террористов коллежского секретаря Золотникова, который для конспирации нацепил темные очки и из рыжего перекрасился в жгучего брюнета, Анри подошел к сослуживцу и раздраженно сказал:

— Вы ведь, кажется, тоже в гостинице проживаете. Неужели и голову свою для чистки ежедневно за дверь выставляете вместе с сапогами?

Золотников страшно обиделся. Но нельзя сказать, что этот инцидент как-то сильно повлиял на отношения между Вильмонтом и его коллегами-«охранниками». Ибо эти отношения никогда не были нормальными. Тем не менее до сих пор штатские чиновники опасались объявлять открытую войну жандарму.

* * *

— Похоже, эти дурни намереваются взять квартиру штурмом, — задумчиво протянул Анри. — Странно только, что мой человек в доме мне до сих пор не доложил.

— Он бы доложил, — вздохнул Кошечкин, — если бы не сидел в городской тюрьме, куда его под каким-то предлогом упекли ваши коллеги.

Анри был поражен не знающим никаких ограничений вероломством питерцев.

— Быстро же они подсуетились! — изумленно протянул он.

— Даже быстрее, чем вы думаете, — многозначительно взглянул на него успевший озвучить еще не все свои новости штабс-ротмистр.

— В одном из ящиков, которые пришли на мой железнодорожный склад, судя по маркировке, находились активные воспламенители. Подложишь тайно такую штуку в угольный бункер корабля, и через несколько часов произойдет самовозгорание топлива. Судно за считаные минуты превратится в пылающий скелет, а может и взорваться, прежде чем команда успеет пересесть в спасательные шлюпки. Хорошо, если эти сюрпризы предназначены для наблюдательного корабля террористов. А если рука диверсанта подложит их в нутро «Полярной звезды»?! Тогда ответственным за катастрофу царской яхты назначат лично вас. Вас обвинят, что вместо того, чтобы сразу уничтожить осиное гнездо, вы затеяли опасную игру с цареубийцами.

У Анри кулаки налились свинцовой тяжестью. Видя, как гневно загорелись глаза капитана, мудрый Кошечкин посоветовал:

— Как ваш друг и как человек значительно дольше вас живущий на свете, говорю вам: не спешите пороть горячку!

— Да я им просто самым простонародным способом набью морду. И пусть жалуются хоть министру, хоть самому государю.

— Они только и ждут, чтобы вы сорвались, дали волю чувству гнева, чтобы отстранить вас от дела. Вас за рукоприкладство выкинут в отставку, а им новые должности и ордена дадут в утешение. Не дурите! Оклеветанный и заклейменный, вы не сможете выполнить свой долг перед Отечеством. Прежде успокойтесь, напишите с холодной головой рапорт начальству о преступном самоуправстве этих господ. А потом уж действуйте, как велят вам доводы разума.

Писать кляузу не хотелось. Тошно и противно было заниматься такой мерзостью. Но тысячу раз был прав многоопытный Кошечкин: врага надо бить его же оружием. И Эристов наверняка посоветовал бы ему поступить так же.

* * *

Когда рапорт был готов, Кошечкин взялся со своим человеком доставить письмо в Петербург. Теперь пришло время разобраться с интриганами из собственного департамента. Одного из этих подлецов по фамилии Золотников жандармы вытащили тепленьким из постели. Конечно, интриган уверял, что ему ничего не известно про заказанное на армейских арсеналах от имени Вильмонта снаряжение. И про тайную переписку с Петербургом он, мол, тоже ничего не слышал. Зато прибывший из столицы чиновник очень негодовал по поводу грубого поведения жандармов.

Не обращая внимание на его причитания, агенты Кошечкина быстренько напялили на возмущающегося «охранника» одежду и чуть ли не на руках снесли его вниз к поджидающему экипажу. Жандармские унтер-офицеры запихнули сопротивляющегося господина в пролетку, а сами сели по бокам от него и подняли кожаный верх. Кошечкин и Вильмонт сели во вторую коляску. Кортеж помчался в сторону военного порта. Для своих оперативных нужд начальник железнодорожной жандармерии, пользующийся в городе гораздо большим авторитетом, чем даже сам полицмейстер, одалживал лошадей на конюшне пожарного депо. Так что две пролетки летели по городским улицам, словно на пожар. В дом, где находилась база террористов, полицейские зашли с черного хода. Поднялись на чердак, стараясь по дороге не производить даже малейшего шума.

Здесь их действительно ожидал сюрприз. На расчищенном от неиспользованных за зиму запасов угля пятачке стоял странный медный прибор, отдаленно напоминающий самовар, только с вращающейся рукояткой на боку, навроде той, что крутят шарманщики. Аппарат охранял какой-то тип, который при появлении чужаков достал револьвер.

Чиновник охранки вышел вперед. Часовой узнал его и убрал оружие.

— Что это такое? — озадаченно спросил Кошечкин, подходя к «самовару». Они разговаривали едва слышным шепотом, чтобы их не услышали в квартире внизу.

— Дьявольская шарманка или мясорубка доброго доктора Гатлинга, — со знанием дела мрачно пошутил Вильмонт, которому приходилось раньше видеть такие штуки. Теперь он знал, зачем коллегам понадобилось подделывать его подпись. Сами они достать новейшую картечницу не смогли бы, ибо чиновникам полиции, даже тайной, тяжелое вооружение не полагается. Но у армии оно есть. Жандармы же организационно и хозяйственно являются частью военного ведомства.

* * *

Они подошли вплотную к диковинной машине и принялись рассматривать ее. Массивная металлическая труба была вертикально установлена на специальном станке. Это было орудие новейшего типа. Оно отличалось фантастической скорострельностью, делая около четырехсот выстрелов в минуту. Фактически вращающий ручку канонир заменял собой целую роту пехотинцев с винтовками. После успешного применения англичанами картечниц в Африке против зулусов и при подавлении восстания в египетском Порт-Саиде их стали называть «колониальными» и «английскими». Но наиболее эффективно эти «мясорубки» зарекомендовали себя во время гражданской войны в Североамериканских Соединенных Штатах, превратив тысячи солдат южан в кровавый фарш.

* * *

Когда они вновь оказались на улице, Вильмонт неприязненно посмотрел на умника, додумавшегося применить столь варварское оружие в доме, в котором, помимо террористов, проживали десятки ни в чем не повинных людей.

— Я не хочу сейчас обсуждать, как вам удалось получить это орудие. По-видимому, с этим будет разбираться военная прокуратура. Но разве вам неизвестно, что в квартире под нами находится женщина и ребенок?

Золотников пожал плечами:

— Они все там одна банда. И потом картечница нужна нам на крайний случай, если при аресте террористы попытаются оказать ожесточенное сопротивление полиции.

Тупое существо в вицмундире произнесло это совершенно буднично, словно речь шла о каком-то обычном и даже полезном предприятии, вроде отвода земли под строительство или выделение средств на закупку лекарств для бесплатных земских больниц.

Анри не сдержался. К счастью, его занесенный для удара кулак успел перехватить Кошечкин. Но на Золотникова это подействовало. В побелевших от ярости глазах жандармского капитана он увидел свое незавидное будущее. В полицию этот тип пришел не по убеждению, а по воле случая. К сожалению, такое случалось, и не редко. Еще студентом он оказался втянутым в революционную среду, а потом предложил свои услуги тайной полиции. Скорей всего Золотников сделал это из-за денег и страха перед неприятными последствиями совершенной по молодости ошибки, такими, как тюрьма, высылка, ссылка, каторга. Некоторое время он служил осведомителем, сдавая своих товарищей. Потом в качестве эксперта по революционному подполью получил штатную должность старшего чиновника по поручениям в аппарате охранки. За заслуги был отмечен орденом Владимира и даже заслужил дворянство. Однако, несмотря на награды и благородное звание, обычно такие перевертыши не имели чести. За время службы осведомителями они смирялись с собственным ничтожеством, привыкали к высокомерию и презрительному отношению со стороны жандармских офицеров. Нередко профессиональные провокаторы использовали свое положение для личного обогащения или чтобы свести счеты с конкурентами.

Обычно таких сотрудников старались не привлекать к розыскной деятельности, по инструкции им нельзя было поручать работу с секретными агентами в стане революционеров из-за высокого риска нового предательства с их стороны. Ведь тот, кто уже однажды предал, легко может изменить снова.

Однако на практике в Департаменте полиции у каждого начальника имелся свой круг любимчиков, которых он всеми правдами и неправдами старался продвигать по служебной лестнице. А для этого фаворитам нужно было давать возможности отличиться. Именно так подобные иуды и бездари прорывались в чиновники по особо важным поручениям и даже начинали оттирать от расследования особо опасных государственных преступлений заслуженных жандармских офицеров.

Но даже на высоких должностях страх перед затянутым в тонкую тесную перчатку кулаком жандарма не покидал их. Еще больше они боялись мести со стороны бывших товарищей. Постоянный страх разъедал их души, в которых просто не оставалось моральных принципов и убеждений.

* * *

Свежий воздух на улице постепенно привел Вильмонта в себя. Теперь Анри знал, что ему делать, и удивлялся: «Как это я чуть не изувечил негодяя? Вот было бы глупо! Из-за какого-то мерзавца все дело мог отдать на откуп корыстным ничтожествам. Спасибо Кошечкину — вовремя он меня остановил. Нет, с такими негодяями надо действовать только хитростью и коварством». Анри была известна нехитрая механика души таких перебежчиков. Поэтому он сделал вид, что, подумав, вдруг изменил свое мнение о собеседнике.

— Простите, я сразу во всем не разобрался. Только поэтому позволил дать волю своему гневу, — сказал капитан изумленному Золотникову.

— Еще раз простите. Вы, несомненно, поступаете очень мужественно и дальновидно, решив устрашить наших врагов с помощью этой артиллерийской батареи на одном лафете. Пусть они знают, что на их террор мы ответим еще более кровавым террором. Все верно! Прикажите размазать по стенам всех, кто находится там внизу. И я первый стану рукоплескать вашей решительности! Несомненно, после такого поступка вас удостоят высших почестей и похоронят, как генерала.

— Постойте! — насторожился Золотников. — О каких похоронах вы говорите?

— Не скромничайте! Гельсингфорская бойня прославит вас на всю Россию. Вы станете знаменем для истинных патриотов и главной мишенью для подлых убийц. Но в вашей груди бьется бесстрашное сердце, если вы готовы положить свою жизнь на алтарь государственности. Позвольте, я пожму вашу руку!

* * *

Осознав, в какую опасную затею втравил его сослуживец, Золотников тут же сдал его. Он привез жандармов за город, где второй «охранник», титулярный советник Сапруянов, натаскивал специально выписанных им из Питера стрелков одесского филиала всемирно известного американского «детективного агентства Пинкертона».

Одесские «пинкертонцы» прибыли в столицу всего три дня назад. Они сопровождали почтовый вагон с банковскими ценностями. Анри впервые сталкивался с тем, чтобы Департамент полиции нанимал частников в качестве ударной силы. Но видимо, ставки в игре были очень высоки, если руководство охранки санкционировало такие вещи.

Для своей тренировки бойцы небольшой частной армии реквизировали водяную мельницу. Они вели себя как обычные бандиты. Что, впрочем, было совсем не удивительно, ибо, как позднее узнал Вильмонт, рекрутирование новых сотрудников из криминальной среды являлось обычной практикой знаменитой фирмы, которая сделала себе имя на Диком Западе, где черта между теми, кто сражался на стороне закона, и против него, часто была весьма условной. Среди тысяч переселенцев из Европы, пересекающих в поисках лучшей доли полные опасностей дикие леса и прерии, принадлежавшие индейским племенам, не все мечтали о тяжелой свободе вольных землепашцев. Немало было таких, кто быстро смекнул, что из всех ремесел лучше всего им удается стрельба. Так появились ганфайтеры — профессиональные стрелки, которые зарабатывали на жизнь спуском курка. В зависимости от обстоятельств ганфайтер мог стать бандитом, шерифом или работающим по разовым заказам наемным убийцей. А кое-кто умудрялся совмещать все эти амплуа. Из этой братии агентство Пинкертона и рекрутировало своих людей. И Россия, куда компания пришла около десяти лет назад, не стала исключением.

Анри прошел между сжавшимся от ужаса в комок хозяином мельницы, который плаксивым голосом без конца причитал:

— Господи, помоги! Только не сожгите меня! Умоляю вас! Только не сожгите!

Чтобы спасти свое недвижимое имущество от стихийного бедствия в образе чертовой дюжины головорезов и умаслить незваных гостей, мельник выделил для их учений своих работников.

Под присмотром двух своих командиров «пинкертонцы» тренировались брать штурмом здание. Трое из них, которым первым предстояло врываться в квартиру, где находились террористы, надели на себя тяжелые круглые шлемы с узкими прорезями для глаз и металлические нагрудники, напоминающие рыцарские доспехи, взяли в руки щиты. Все это снаряжение, похоже, было получено из далеких Североамериканских Соединенных Штатов, ибо щиты были украшены эмблемой знаменитой фирмы в виде открытого глаза и девизом: «Мы никогда не спим».

Что касается оружия, то пока боевики держали в руках деревянные «винчестеры» и «кольты». Но тут же поблизости — на огромном брезенте было разложено их боевое оружие, которое отличалось от того, что обычно применяли бандиты и полицейские в России и в Европе. Воспитанные американскими инструкторами, работники фирмы привыкали пользоваться тем, что доказало свою эффективность в бесчисленных «разборках» и грабежах на Диком Западе, — охотничьими обрезами крупного калибра, называемыми «ружьями шерифов», легкими и небольшими многозарядными винтовками, многоствольными пистолетами и револьверами.

Анри увидел револьвер «Миротворец» с распятием на рукояти. Длинный ствол его был «украшен» изображениями семи могильных крестов, должно быть, в память об убитых владельцем «кольта» бандитах. Здесь же лежали связанные в пучки динамитные шашки.

* * *

Кроме огромной кувалды и двух топоров на длинных ручках, вроде тех, с помощью которых лесорубы вялят огромные кедры, другого «холодного оружия» «пинкертонцы» не признавали. Да и эти штуки им нужны были не для боя, а только для того, чтобы взламывать двери в убежище преступников. Говорят, основатель фирмы Алан Пинкертон однажды назвал саблю «ненужным анахронизмом», пригодным только для жарки мяса над костром, а традиционную полицейскую дубинку — «полезной только для разговора с забастовщиками и при проведении допросов».

В стычках с бандитами «пинкертонцы» обычно не брали пленных. Это тоже было традицией компании, заложенной в суровые времена освоения Дикого Запада. Анри слышал, что за каждого убитого бандита компания выплачивает своим стрелкам премию, а за взятого в плен, — напротив, взимает штраф. Видимо, прочность этого правила объяснялась тем обстоятельством, что по закону некоторых американских штатов арестованных частными детективами преступников фирмачи обязаны были содержать в тюрьме за свой счет. В России, конечно, было не так, но одесситы старались чтить традиции своего работодателя.

* * *

Внезапно между «пинкертонцами» и работниками мельницы возникла потасовка. Выяснилось, что, войдя в раж, наемные гладиаторы отделали деревянными прикладами учебных «винчестеров» местного парня, а его брат в отместку хватил толстым дрыном по голове одного из обидчиков. Дело принимало самый серьезный оборот.

Пострадавший «пинкертонец» лежал на земле, сотрясаемый судорогами, глаза его закатились, а из носа и ушей текла кровь. Одесситы бросились к оружию. Несколькими выстрелами в воздух они разогнали деревенских, но того, кто покалечил их товарища, все же успели поймать. Парня привязали к мельничному колесу и запустили его. Колесо вращалось очень медленно, так что из воды бедняга появлялся почти утопленником. Едва он приходил в чувство, как снова почти на три минуты оказывался в воде.

Возмущенный Вильмонт потребовал, чтобы Сапруянов немедленно прекратил пытку:

— Неужели вам мало, что одному по вашей вине сегодня уже проломили череп, и он вот-вот помрет?! Не советую дожидаться, когда появится второй покойник. Не надейтесь, что на суде я стану выгораживать вас.

Сапруянов попытался вмешаться, но наемники его не послушались. Тогда Анри подошел к командиру «пинкертонцев», представился и потребовал:

— Вы должны немедленно прекратить это. И советую немедленно покинуть город.

Анри натолкнулся на самоуверенный, даже наглый взгляд бывалого мужчины. Лицо его было отмечено шрамами от ножа и залеченного сифилиса. Такого волчару переубедить в чем-то было почти невозможно. Переместив в угол рта маленькую сигарку, этот тип «прожевал» в ответ, скаля вставные зубы:

— Это не в наших правилах, «сэр», — оставлять безнаказанным зло. Этот мужик покалечил одного из моих парней и заплатит за это. И мы никогда не отказываемся от работы, если взяли аванс.

— Тогда я арестую вас.

— Попробуйте, — невозмутимо ответил «одесский ганфайтер» и пыхнул облачком табачного дыма в лицо Вильмонту. — Только вряд ли это у вас получится. Мы заключили официальный контракт с Петербургским департаментом полиции… Так что считайте, что мы обезвредили опасного террориста, если так вашей совести будет спокойнее.

Анри был в замешательстве от такой наглости, одессит это видел и чувствовал себя королем положения.

— Лучше полюбуйтесь на редкое зрелище, господин капитан, — насмешливо предложил он. — Может, возьмете на вооружение методы нашей фирмы. Правда, в Америке, где сидят наши боссы, любое изобретение стоит денег и охраняется законом о коммерческой тайне, но мы-то в России. Считайте это небольшим презентом от нашей фирмы. Жандармов мы уважаем.

«Пинкертонец» протянул Вильмонту раскрытый портсигар с дорогими американскими сигариллами и стал хлопать себя по карманам в поисках спичек. Взгляд Анри случайно упал на разложенный неподалеку штурмовой арсенал наемников. Чиркнула спичка и связка динамитных шашек с шипящим коротким бикфордовым шнуром оказалась у лица одессита. В первый момент «пинкертонец» отпрянул от неожиданности, но затем все-таки принял вызов и заставил себя прикурить от опасной зажигалки. Матерый мужик посмотрел на офицера с суровой насмешкой, мол, зря вы, господин хороший, затеяли эту игру, в которой неизбежно проиграете и выставите себя дураком.

Теперь настал черед Вильмонта.

— Значит, если я вас правильно понял, из города вы не уедете? — уточнил он, делая вид, что никак не может прикурить.

— Правильно, — кивнул жандарм.

Анри продолжал разыгрывать криворукого неумеху.

— Возьмите другую, — с легкой нервозностью предложил «пинкертонец» и вновь протянул Вильмонту раскрытый портсигар. — Позвольте, я помогу вам.

— О, благодарю вас!

Наконец Анри блаженно втянул в себя табачный дым, наслаждаясь вкусом карибских плантаций. И спросил:

— Говорят, в сигариллах традиционно присутствует больше ароматических добавок, чем в сигарах, поэтому дым у них более насыщен и вкусен?

— Вы забыли… — деликатно указывая пальцем на по-прежнему тлеющую в левой руке офицера бомбу, напомнил ему «пинкертонец».

— Да-да, — рассеянно кивнул Вильмонт и ехидно поинтересовался: — Я слышал в Америке такие «малышки» курят те, кто не заработал на настоящие большие сигары.

— Не знаю, я там не был. Это подарок управляющего. — Голос «пинкертонца» зазвучал быстрее. Его глаза напряженно следили за бегущим по бикфордову шнуру огоньком. Вокруг двоих сумасшедших, затеявших дикую игру со смертью, не осталось ни одной живой души. Собеседник Вильмонта тоже попытался было улизнуть, но Анри поймал его за локоть:

— Ну куда же вы! Не лишайте меня приятного общества.

Под щетинистой кожей наемника нервно передернулись острые скулы, он нервно облизал пересохшие губы и сообщил:

— У нас с вами осталось пятнадцать секунд…

— Ну, правильно, — согласился Вильмонт, нарочито растягивая слова, — большими и длинными сигарами у заокеанских Рокфеллеров и Морганов принято поощрять начальников покрупнее, а маленькими… Ну да не отчаивайтесь, вы и так уже почти янки. Скоро ваши боссы разглядят в вас настоящего самца и разрешат иметь штуку подлиннее.

— Да пропади она пропадом — эта Америка! — не выдержав, воскликнул «пинкертонец». — Хорошо, мы уедем из города. Только прошу: поскорее загасите этот дьявольский фейерверк!

Анри тут же попытался потушить динамитную шашку. Но у него это не вышло. Запальный огонек уже почти подобрался к капсюльному детонатору. Анри похолодел от ужаса. Он изо всех сил зашвырнул бомбу подальше и упал на землю. Над головой оглушительно хлопнуло, по спине прошла горячая волна. Если бы динамит был заключен в металлическую оболочку, то участникам опасной забавы вряд ли удалось бы избежать тяжелых осколочных ранений. А так «пинкертонец» отделался всего лишь легкой контузией и небольшим ожогом шеи. А Вильмонт временно оглох.

* * *

Обратно в гостиницу Анри возвращался в трамвайчике конки. Кондуктор не сразу подошел к нему. А потом стал что-то требовать. Вильмонт не сразу понял, чего от него хотят, так как кроме звона в ушах почти не различал слов. Тогда кондуктор принес из будки ямщика огромный гроссбух, в котором были расписаны все права и обязанности пассажиров и полномочия трамвайной обслуги. Выяснилось, что согласно постановлению магистрата за пользование городской собственностью можно было расплачиваться только финскими марками.

До сих пор Анри спокойно обходился рублями и был удивлен таким известием.

— У меня нет с собой марок. Может быть, вы обменяете мне несколько рублей.

— Сожалею, господин, но нам это запрещено делать, — на самое ухо пояснил глуховатому пассажиру кондуктор. — Но не беспокойтесь. На следующей остановке находится банковская контора. Вагон вас подождет.

Такая смесь утонченного национализма и европейской вежливости обезоруживала. Если бы Вильмонту грубо заявили, что за рубли ездить в трамвае нельзя, жандармский офицер, как представитель имперской власти, напомнил бы финнам, что по закону их марка ходит в Герцогстве Финляндском наравне с рублем. А так — не хотелось выглядеть хамом-завоевателем. Пришлось выйти. Конечно, Вильмонт не захотел, чтобы трамвай его ждал. Не хватало еще на глазах нескольких десятков пассажиров растягивать свой позор, признавая тем самым, что ты со своими рублями в их городе не ко двору. И это происходило во второй по величине после Кронштадта базе Балтийского флота! «Прав наш государь, издающий законы для Финляндии без согласия ее сейма, — со злостью говорил себе Вильмонт. — Предыдущее либеральное правление и породило эти хищные цветы сепаратизма. Излишний либерализм и предоставление чрезмерной автономии национальным провинциям неизбежно ведет к распаду государственности».

Однако, немного успокоившись, Анри был вынужден все же признать, что принуждение к совместному проживанию других народов лишь силою штыков не более морально, чем действие в России запрета на разводы, когда сотни тысяч женщин не могут легально получить законную свободу от опостылевших им мужей. Любой негодяй, развратник, пьяница имеет полное право пожизненно держать подле себя на правах личного имущества женщину, если их отношения скреплены церковным браком.

Впрочем, офицеру, тем более жандарму, не подобало слишком долго размышлять на столь крамольные темы. Его дело нехитрое — служить интересам своего народа и государства, согласно принесенной царю и Отечеству присяге.

* * *

Погруженный в свои мысли, Анри как-то забыл про свою глухоту и что улица полна опасностей. Он не слышал шума приближающейся к нему сзади повозки и криков ее возничего. В последний момент к мужчине подбежал какой-то мальчишка и настойчиво потянул его за руку. Ничего не понимая, Анри все же сделал несколько шагов за пареньком, и тут же сбоку налетела пара лошадей. Они встали на дыбы. Это сопровождалось конским ржанием, звоном металлической упряжи и грохотом кованых колес по выложенной булыжником мостовой. Натянувший поводья кучер стоял на передке фургона во весь рост и что-то сердито кричал разине. Но до Анри его гневный голос, как и прочие шумы, доходил сильно приглушенным, словно через толстую стену.

Вокруг немедленно стала собираться толпа. Но обошлось без вмешательства полиции. Анри извинился перед владельцем повозки и дал ему несколько серебряных монет. Инцидент был улажен.

Теперь Вильмонт хотел как-то отблагодарить мальчугана, который, возможно, спас ему жизнь. Лицо паренька сразу показалось мужчине очень знакомым, даже каким-то родным. Теперь Вильмонт узнал его и поразился совпадению. Это был сын Лизы — женщины-террористки из дома на холме. Когда-то они были очень близки. И когда Анри только увидел ее здесь в Гельсингфорсе, он поймал себя на том, что прежнее чувство к этой женщине никуда не делось из его души. После смерти отца Вильмонта Лиза осталась единственным родным ему человеком в этом мире, какая бы пропасть ни разделяла их теперь. Наблюдая издалека за ее сыном, Вильмонт чувствовал, что их связывает нечто гораздо больше, чем он полагал раньше. Правда, до сих пор Анри все не решался поверить в свою догадку до конца. Но теперь, глядя на мальчика, Анри словно видел себя в его возрасте. Мальчику было на вид лет двенадцать. Мальчуган что-то спрашивал у него. Анри объяснил, что временно потерял слух. Тогда мальчишка достал из кармана блокнот, карандашик и написал ему: «Давайте общаться записками. Я так часто делаю, когда меня наказывают».

Анри согласно кивнул, взял блокнот и написал: «И часто это происходит?»

Мальчишка немного сник и написал:

«Да. Сегодня меня тоже наказали. Родители весь день разговаривают между собой по-немецки, зная, что я их не понимаю, а мне дозволено общаться с ними только записками».

«За что же тебя наказали?»

«Я без спроса взял у родителей деньги, чтобы купить собаку. Но отчим заставил вернуть песика обратно в магазин. Теперь весь день я могу разговаривать с родителями только записками. Так у нас заведено».

В руках мальчишка держал симпатичного щенка таксы.

«Тебе нужен друг?»

Мальчик не ответил, но по его лицу мужчина догадался, что попал в самую точку.

Они вместе зашли в магазин, в котором продавались разные домашние животные и корма для них. Мальчик стал объяснять хозяину, что хочет вернуть собаку. В это время Вильмонт с любопытством рассматривал разноцветных рыбок в огромных аквариумах, экзотических птиц в клетках, хомячков и морских свинок, для которых продавались специальные домики.

Вскоре мальчик снова подошел к нему. Паренек был просто убит тем, что пришлось сдать обратно питомца, о котором он, по-видимому, очень долго мечтал. Они вышли на улицу.

Мужчина попытался утешить подростка в новой записке:

«Не отчаивайся, дружище! Попробуй как-то договориться со своими родителями. Например, можешь пообещать им, что полгода станешь приносить из гимназии только отличные оценки. Скорей всего это подействует. Наверняка их рассердил не щенок, а то, что ты взял для его покупки деньги без спросу».

«Это бесполезно! — тут же прочитал Анри. — Мы постоянно переезжаем из города в город, и родители говорят, что поэтому мы не можем иметь собак и кошек».

Анри вдруг осенило. Знаком он попросил мальчика подождать его, а сам вернулся обратно в магазин. Обратно Вильмонт вышел с симпатичной черепашкой в руках.

«Она родилась в пустыне и поэтому очень неприхотлива. Ты можешь кормить ее травой, овощами, даже хлебом. Она не будет обузой в ваших путешествиях».

Мальчик засиял от счастья:

«А как ее зовут?»

Вильмонт задумался, потом написал:

«Предлагаю назвать ее Шахерезада. А кстати, как зовут тебя?»

«Сережа. А вас?»

У Анри перехватило дыхание. Теперь он точно знал, что перед ним его сын, ведь Лиза назвала его именем, которое Анри носил в своей прежней жизни.

«Уверен, что твоя мать очень любит тебя, — тут же написал мужчина. — И если ты не против, я напишу ей записку, чтобы она позволила тебе оставить Шахерезаду».

Мальчик с благодарностью посмотрел на взрослого.

Анри написал записку и показал ее Сереже.

«А почему в конце вы что-то приписали по-немецки?» — спросил у него в новой своей записке мальчик.

«На всякий случай. Ты же сам говоришь, что твои родители предпочитают этот язык сегодня. Может, он смягчит их сердца».

Анри купил у уличной цветочницы самый шикарный букет и вложил в него записку.

Обрадованный, Сережа побежал домой. Анри с нежностью глядел ему вслед. Никогда еще он так не умолял Бога об одолжении: «Только бы родителям этого мальчишки удалось покинуть город». А ведь еще совсем недавно Вельмонт мечтал поймать убийцу несчастного доктора Лехтинена. Ведь он даже был лишен возможности проститься с этим замечательным человеком. За похоронами доктора Вильмонт наблюдал издали, изображая посетителя чужой могилы. Ах, как он хотел увидеть выражение беспомощности на лице убийцы, когда его закуют в кандалы, как особо опасного арестанта! Но прошло немного времени, и Вильмонт сам помогал преступнику скрыться. В нескольких строчках на немецком, которые жандармский капитан приписал в конце записки, говорилось:

«В городе опасно. Немедленно уезжай! Если можешь, никому не сообщай о моем письме. Береги нашего сына.

Твой Серж».

* * *

На следующий день вся полиция Гельсингфорса стояла на ушах. Начальство искало виновных, ответственных за то, что двоим террористам, которые, по всей видимости, являлись руководителями местной агентурной сети, удалось скрыться.

А произошло вот что. После обеда Лиза и ее муж с сыном взошли на палубу купленного террористами для своих нужд прогулочного пароходика «Одиссей» и вышли в море. Филеры на двух лодках последовали за ними под видом рыбаков. Однако на своих скромных шаландах агенты быстро отстали. Им оставалось только наблюдать издали, как возле маленького островка особо важные государственные преступники пересели на шведский корабль «Боре-1», следующий в Стокгольм.

Пока филеры добирались до берега, пока ставили в известность начальство, пока были оповещены пограничные и таможенные власти, «Боре-1» вышел из финских территориальных вод. Правда, по дипломатической линии охранке довольно быстро удалось добиться от шведов согласия на арест сбежавших преступников. Встречать пароход на пристань Шеппсбрунна прибыл сам стокгольмский фискал (прокурор) Стендаль с усатыми шведскими жандармами в металлических касках. Но оказалось, что семья Уткиных за несколько часов до прибытия в порт назначения пересела в море на вельбот, доставляющий в рыбачьи деревушки почту. Все дальнейшие меры к задержанию преступников не принесли успеха. Следы ловких революционеров затерялись в шведских лесах.

Вначале в руководстве охранки решили, что исчезновение ключевых лиц гельсингфорского подполья означает провал всей операции. Но дальнейшее наблюдение за домом у порта показало, что оставшиеся террористы ведут себя так, словно ничего особенного не произошло. В город продолжали поодиночке и парами прибывать новые боевики, которых полиция опознавала по розыскным карточкам. Для Вильмонта это означало, что Лиза как-то смогла убедить своего партнера, что в городе им оставаться дальше опасно, не выдав при этом того, кто предупредил ее об опасности.

Глава 20

Банковские инкассаторы были обречены. Судьба этих людей и перевозимых ими денег решилась за несколько месяцев до рокового рейса. Это произошло в уютном отеле неподалеку от Ниццы, где «Коллегией четырех» — группой руководителей революционной партии — было принято решение поручить предводителю кавказских боевиков добыть необходимую сумму для организации покушения «нового типа». Прежние методы борьбы перестали работать, ибо охранка научилась успешно противостоять традиционным нападениям с ручными бомбами и пистолетами. Между тем для воплощения в жизнь грандиозных планов требовалось как минимум 100000 рублей. Огромная сумма! В партийной кассе таких денег не было, у сочувствующих революционерам меценатов — тоже. Оставалось экспроприировать их у буржуев.

Но неожиданно предательски зароптали свои же соратники, которые стали говорить, что нельзя прибегать к кроваво-бандитским методам, которые только оттолкнут от революции часть либеральной интеллигенции. Однако партийные вожди считали, что в интересах дела можно и нужно прибегать к партизанским боевым действиям. «Революция — дело тяжелое и кровавое, — заявил один из принимающих решение товарищей. — В беленьких перчатках, чистенькими руками ее не сделаешь… Да и партия — не пансион для благородных девиц… Иной мерзавец может быть для нас именно тем и полезен, что он мерзавец…»

В итоге приказ идейным налетчикам был отдан втайне от собственной партии. Остальное было делом техники.

* * *

За несколько недель до «экса» на Кавказ из Финляндии тайно прибыл транспорт с оружием и взрывчаткой. Затем поодиночке стали съезжаться исполнители. Их было пятеро. Командир пятерки целыми днями мотался в наемной пролетке по городу, размещая людей на постоялых дворах, проводя с ними индивидуальный инструктаж, выдавая оружие и самодельные бомбы, еще раз проверяя маршруты отхода.

Командир группы не сомневался в своих подчиненных. Это были отборные абреки[34]. Каждый из них имел за плечами боевой опыт, владел всеми видами оружия, знал анатомию, чтобы действовать револьвером и ножом наверняка, умел управлять лошадьми, паровозом; многие пришли в политический террор из уголовного мира.

Ответственный за проведение акции полевой командир по кличке «Мурад» появился в городе, когда все уже было подготовлено его верным заместителем и другом. Накануне решительного дня соратники всю ночь просидели в винном погребке. Молодые романтики революции не боялись, что бессонница и хмель скажутся на твердости руки и глазомере. Их пьянило не столько вино, сколько мысли о настоящем деле, которое состоится завтра.

Хотя возможных маршрутов движения конвоя с деньгами предусматривалось несколько, налетчики точно знали, где устраивать засаду. Информатор в местном отделении Госбанка вовремя сообщил грабителям нужные сведения. Блиндированная — обшитая металлическими листами банковская карета в сопровождении конного казачьего конвоя и восьми агентов охранки выехала с вокзала и через 26 минут оказалась на площади перед зданием штаба Кавказского военного округа. Резво несли кони тяжелую карету. Впереди путь ей расчищали нагайками и диким свистом несколько донцов-удальцов. При виде мчащихся во весь опор станичников встречные извозчики шарахались в переулки, на обочинах собирались толпы зевак. По бокам кареты катили велосипедисты охранки.

На площади — в пестрой, жизнерадостной толпе часто ослепительно сверкали на щедром южном солнце кокарды офицерских фуражек и золотая чешуя погон. Здесь располагался штаб округа. Поэтому стражники эскорта не насторожились, когда путь банковскому кортежу внезапно загородила коляска с армейским капитаном, благородной внешностью напоминающим грузинского князя. Никто из случайных свидетелей так и не смог потом внятно сообщить полицейским дознавателям, откуда она вывернула на площадь. Бдительные чины охранки тоже весьма флегматично среагировали на внезапно возникшее препятствие: «Подумаешь, происшествие: пьяненький извозчик не заметил, что выехал наперерез казенному транспорту! Для любого кавказского города — обычное дело. К тому же чего можно опасаться в таком месте — под самыми воротами Главного штаба».

Один из конвойных казаков нехотя направил коня к офицерской коляске. Сам капитан тоже с крайне недовольным видом выпрыгнул из экипажа и, нервно сдернув с руки лайковую перчатку, замахнулся на нерадивого кучера. Это был условный знак притаившимся вокруг боевикам. По команде «офицера» будто из-под земли выросли два десятка прекрасно вооруженных головорезов. В казаков и велосипедистов полетели пироксилиновые бомбы. Взрыв, второй, третий. Площадь быстро затянуло едким сизым дымом, из которого доносился беглый треск выстрелов, деловитая перекличка бандитов, вопли раненых и конское ржание…

Многие налетчики вели стрельбу одновременно с двух рук. Убит и кучер, и лошади банковского фургона. Обезображенное тело сидящего рядом с кучером банковского охранника взрывом выбросило на мостовую, и его топчут копытами лишившиеся ездоков, обезумевшие от боли казачьи лошади.

Но под пули и шальные осколки попадали не только банковские служащие и солдаты конвоя, но и множество случайных прохожих.

* * *

Один из боевиков, согласно обговоренному плану, прикрепил динамитную шашку к двери бронированной кареты. Хлопнул новый несильный взрыв, и в банковском фургоне появилась дыра, в которую тут же заскочили двое грабителей. Перед ними находился окровавленный человек с обезумевшим взглядом. Это кассир Курдюмов — отец большого семейства. Несколькими выстрелами в лицо один из бандитов добил тяжелораненого и вырвал из его судорожно сжатых рук мешок с наличностью…

* * *

Через двадцать минут на место закончившегося боя прибыл сам городской полицмейстер. Площадь выглядела как после жестокого побоища: ударной волной выбиты стекла близлежащих домов и магазинов, на месте вырванной взрывом брусчатки еще дымятся воронки, стены в пулевых отметинах, вокруг в лужах крови трупы людей и лошадей.

Помимо погибших инкассаторов и конвойных солдат, жертвами нападения стали десятки случайных людей. Добыча же удачливых грабителей составила четверть миллиона рублей, предназначенных для выплаты жалованья тысячам государственных служащих губернии.

Глава 21

По приезде в Петербург Анри узнал, что Эристов задумал смелую контрразведывательную операцию по внедрению в центральные структуры партии революционеров-террористов своего сотрудника. Этим сотрудником, по замыслу Арнольда Михайловича, должен был стать Вильмонт.

Впрочем, обо всем по порядку. Полторы недели назад в Департамент полиции добровольно явился некто Кирилл Крестовский по кличке «Крестоносец». Полиция давно разыскивала его. Благодаря сообщениям провокаторов и перлюстрации подозрительных писем в так называемых «черных кабинетах» охранки, которые имелись на всех крупных почтамтах, полиции давно было известно об этом эмиссаре зарубежного революционного центра. В Петербурге, Москве, Минске и других городах он сколачивал боевые группы, формировал передвижные библиотеки, снабжающие рабочих подрывной литературой, организовывал небольшие типографии — одним словом, занимался организаторской работой. Такие деятели находились в зоне особого внимания политической контрразведки, ибо стоило им где-то появиться, как вскоре там, словно метастазы раковой опухоли, возникали десятки очагов антиправительственной активности, начинали греметь взрывы, проходить хорошо спланированные антиправительственные демонстрации, вспыхивать (отнюдь не стихийно) забастовки, участники которых выдвигали не только экономические, но и политические требования.

Достаточно долго несколько сыщиков «летучего отряда» шли по следам Крестовского, но взять его не могли. Николай Федорович для одних, Брендоков и Кауфман для других, всегда снабженный несколькими подложными паспортами, опытный конспиратор всегда ловко ускользал от сыщиков. Эристов сердился. Однажды Арнольд Михайлович даже призвал к себе одного из опростоволосившихся сотрудников и, указав ему на стоявшую на письменном столе фотографию Крестовского, предупредил, что эта карточка будет украшать его стол до тех пор, пока «Крестоносец» не будет арестован…

* * *

И вдруг неуловимый преступник решил добровольно сдаться Эристову. Что же заставило совершить столь странный поступок профессионального революционера с семнадцатилетним стажем подпольной работы, убежденного террориста и противника монархии?

Как ни странно, личные мотивы. В реальной жизни революционеры редко бывали похожи на Рахметова — героя романа Чернышевского «Что делать?», который сознательно отказался от семьи, от доставшегося ему в наследство богатства, — от любых привязанностей ради служения великой цели.

На практике вожди революции были обычными людьми, которым не было чуждо ничто земное. Крестовский пошел на сделку с охранкой не потому, что разочаровался в идее, а чтобы спасти младшего брата. Хотя другие люди были для него только пушечным мясом. Этот жестокий, умный, хитрый человек, с железной волей, обладал исключительной способностью овладевать той неопытной, легко увлекающейся молодежью, которая, попадая в революционный круговорот, сталкивалась с ним. Его гипнотизирующий взгляд и вкрадчивая убедительная речь покоряли собеседников и делали из них его горячих поклонников и последователей. Человек, над которым начинал работать «Крестоносец», подчинялся ему всецело и делался беспрекословным исполнителем его приказов. Особенно ему поклонялись девицы. В Киеве был целый кружок таких восторженных революционерок, из которых вышло несколько террористок-смертниц.

Если же попавший в лапы этого паука юноша или девушка пытались вырваться, спастись из почти затянувшего их в свои безжалостные жернова молоха террора, у них это почти никогда не получалось. Крестовский умел запутывать новичков липкими сетями конспирации, заставлял их совершать преступные деяния, чтобы, скомпрометированные перед законом, повязанные совместно пролитой кровью с подельниками из боевых пятерок, они не имели пути назад.

Но этот же безжалостный командир, без малейших душевных колебаний посылавший на смерть десятки молодых людей, нежно любил своего младшего брата. Этот молодой человек недавно закончил Военно-инженерную академию и служил в Кронверкском артиллерийском арсенале Петербурга. Никакого отношения к террору он не имел. Но вот в головах парижских политэмигрантов созрел некий дьявольский план, для реализации которого им срочно понадобились знания блестящего военного инженера. Собравшись в небольшом парижском кафе, те же четверо партийных боссов, что приняли решение совершить налет на банковский фургон, договорились доверить молодому офицеру привезти во Францию деньги, добытые в ходе кровавого кавказского экса. Однако Кирилл Крестовский не собирался жертвовать самым дорогим ему человеком. Он решил спасти брата и заодно отомстить тварям из ЦК, которые так отблагодарили его за все, что он сделал для их партии и революции.

* * *

На встрече с прибывшим в Петербург с Кавказа главарем банковских грабителей Крестовский представил ему жандармского капитана как своего брата.

Эристов решил доверить эту роль Вильмонту не только потому, что считал его своим преемником на должности командира особого «летучего отряда» охранки. На то имелись и другие причины: во-первых, еще в военном училище Вильмонт имел высокие баллы по курсу артиллерии и при зачислении на службу в тайную полицию проявил себя весьма способным в освоении минно-взрывного дела.

Во-вторых, Вильмонт по типажу наиболее из всех офицеров отряда походил на брата известного в революционных кругах террориста, то есть имел примерно тот же тип внешности.

А главное, были все основания полагать, что кровавые деньги, добытые идейными грабителями на юге России, нужны сидящим в Париже организаторам террора, чтобы завершить давно запланированную ими акцию в Финляндии. Так что по справедливости отправиться в тыл к неприятелю и постараться поставить точку в этом запутанном деле должен был именно Вильмонт.

* * *

Перед встречей с кавказцем Вильмонт в течение четырех дней усиленно занимался с лучшими преподавателями военно-инженерной академии, чтобы справиться с уготованной ему ролью. Так как не было известно, зачем именно террористам понадобился военный инженер, Анри постарался в отпущенный ему короткий срок пройти как можно более полный курс наук.

* * *

С кавказцем проблем не возникло. Кличка у него была «Мурад». Головорез смотрел на знаменитого среди борцов с режимом «Крестоносца» как на бога и все больше молчал и слушал. Кавказец, хоть лицом и статью вполне мог сойти за грузинского князя или крупного бакинского нефтепромышленника, за которых поочередно себя выдавал, на деле поддержать разговор с людьми интеллигентными и образованными не мог.

Награбленные тысячи «Мурад» зашил между двойных шкурок бурдюка с вином. Остальную сумму приехавшая с главарем грабителей женщина прятала в шляпной коробке. Кавказец буквально растаял от счастья, когда Крестовский, наблюдая, как смуглый главарь туземных головорезов потрошит бурдюк с вином, похвалил его за находчивость.

Довольный «Мурад», смеясь, сообщил, что добытые его отрядом деньги он привез для партии, а вино в подарок питерским товарищам. Потом подруга кавказца помогла Вильмонту вшить часть денег в жилет. Оставшиеся пачки пятисотрублевок они упрятали в двойное дно двух чемоданов.

Впрочем, особой нужды в таких мерах конспирации не было. Дело в том, что, по легенде, Крестовский через подкупленного чиновника из Министерства иностранных дел достал «своему брату» дипломатический паспорт. Согласно документам, Вильмонт ехал во Францию как чиновник, получивший назначение в посольство России в Париже. Как дипломат он мог не опасаться досмотра при пересечении границ.

Глава 22

В Париже Вильмонт прежде всего должен был представиться заведующему заграничной агентурой Департамента полиции Петру Рычковскому. Этот деятель имел широкие связи среди русской политической эмиграции во Франции. С ним также активно сотрудничала французская служба безопасности «Сюрте». Префект парижской полиции Люпен был личным другом Рычковского. Поддержка самого искусного из резидентов охранки, работающих во всех десяти столицах Европы, должна была гарантировать, что прибывшего под чужой легендой во Францию жандармского капитана не возьмет в оборот французская контрразведка. Если же Вильмонту будет грозить разоблачение со стороны революционеров, Рычковский конечно же своевременно узнает об этом из верных источников и сможет обеспечить прикрытие коллеге. Так предполагалось, но вышло все совсем иначе…

* * *

Они должны были встретиться в бистро неподалеку от площади Бастилии. Запрятанный в самом низу узкого переулка, скромный трактир был идеальным местом для конспиративного свидания. Однако Анри напрасно прождал резидента. Рычковский так и не появился. Это немного встревожило Вильмонта. В самое ближайшее время ему предстояло свидание с представителем террористической организации, которому Анри должен передать деньги. Что последует за этим, Вильмонт не знал и очень рассчитывал на содействие хорошо осведомленного Рычковского. Но с другой стороны, Анри было не привыкать полагаться только на себя.

Не дождавшись резидента, Вильмонт вернулся в гостиницу и проспал три часа. Проснувшись, вышел на балкон полюбоваться вечерним Парижем. Улица была залита мягким светом газовых фонарей. Брусчатка мостовой была мокрой, похоже, пока он спал, прошел дождь. Дышалось легко. Перед ним лежал романтичный Париж — город истинной свободы и любви. На углу целовалась влюбленная парочка. Проходящие мимо гостиницы два веселых солдата в синих мундирах и красных штанах, как со старым знакомым, поздоровались с вышедшим на улицу хозяином отеля, а тот вынес бутылку вина с рюмками, чтобы угостить служивых. Похоже, что люди здесь общались, любили, смеялись по велению души, без оглядки на мундир и толщину кошелька собеседника.

Где-то недалеко пробили башенные часы, отсчитав четыре удара. Их бой протяжно плыл и вибрировал в мокром воздухе. За спиной Вильмонта в дверь номера постучали. Гостиничный слуга принес письмо. Оно было от Рычковского. Резидент извинялся за то, что не смог прийти на встречу, и любезно приглашал питерского коллегу к себе на квартиру. Встреча должна была состояться через два часа. Ехать предстояло в Латинский квартал. Анри решил выйти заранее, чтобы успеть поужинать в каком-нибудь бистро, а потом уже взять фиакр.

Мужчина оделся и вышел на улицу. Лопались в жаровне уличного торговца жареные каштаны, распространяя аппетитный аромат. Вильмонту он напомнил о детстве, когда в родительском имении он с деревенскими мальчишками пек картошку в костре. Мимо проголодавшегося Вильмонта простучал по мостовой фургон с очень натурально нарисованным на борту, огромным, румяным багетом. Запахло горячим, свежевыпеченным хлебом. На углу улицы гостеприимно горели окна бистро. Анри направился туда.

— Не угостит ли мсье старика рюмочкой абсента? — донеслось до Вильмонта. Голос показался ему знакомым. Анри оглянулся и узнал в опустившемся типе своего командира Арнольда Михайловича Эристова. Тот выглядел заправским уличным попрошайкой. Натурально опухшее лицо бледно-серого цвета, многодневная щетина на дряблых щеках, красные веки и мутный взгляд, севший голос — можно было подумать, что шеф и впрямь находился в длительном запое и как минимум неделю ночевал под мостом с местными бездомными клошарами. В наглой позе, весь изворачиваясь, попрошайка протягивал к прохожему руку в рваной перчатке, из которой торчали грязные пальцы с обгрызенными ногтями.

— Неужели у мсье не найдется десяти су на помощь ближнему?! — громко, с издевательской гримасой на заросшем щетиной лице поинтересовался уличный шантажист.

Лицо молодого мужчины само собой расплылось в счастливой улыбке. Он обрадовался внезапному появлению командира в этом чужом для него городе, как потерявшийся мальчишка при виде отца, и совсем не стыдился своей простодушной реакции.

«Забулдыга» зыркнул по сторонам цепким взглядом из-под насупленных бровей и вполголоса проворчал:

— Если мсье будет продолжать таращиться на меня влюбленными очами, кое-кто может решить, что мы с вами знакомы. А ведь это не так?

Спохватившись, Анри состроил недовольную мину. Запустив руку в карман, он словно искал монетку, чтобы отделаться от навязчивого попрошайки.

Эристов быстро зашептал:

— Не ходите на встречу с Рычковским. Он задумал провокацию с вашим участием. Вы должны срочно сменить гостиницу. Встретимся завтра в два. Запоминайте адрес…

Анри дал «нищему» монетку, и тот исчез за гремящей дверью, на которой была изображена бутылка и рюмка. А Вильмонт направился вниз по улице. Он шел не оглядываясь. Однако если бы за ним был «хвост», опытный контрразведчик наверняка бы почувствовал слежку, ибо стал теперь вдвое бдительней.

Удалившись от места встречи с Эристовым на приличное расстояние, Анри наткнулся на парапет Сены. Поблизости находился стихийный книжный рынок. Анри стал обходить лотки букинистов, разглядывать книги, разложенные тут же на тротуаре — на старых газетах и чемоданах, но мысли его были заняты совсем другим. Спустя два часа Вильмонт вернулся с прогулки, сразу расплатился с хозяином гостиницы и попросил его вызвать фиакр.

* * *

Верный своим привычкам, Эристов назначил встречу в квартале красных фонарей, примыкающем к площади Пигаль. Этот район пользовался репутацией пристанища разврата. Среди проституток, клошаров, сутенеров, наркоманов и пьяниц полицейские шпики обычно выдавали себя нервозностью.

При входе в кафе вертлявый юноша с обилием косметики на лице продавал порнографические открытки. Анри толкнул дверь. От порога ступеньки уходили вниз. Оттуда, словно из преисподней, доносился женский смех, развязные крики. Вильмонт остановился и исподволь оглядел улицу. От противоположной стены тут же отделилась фигура. Какой-то парень в красной кепке поспешил наискосок через улицу к новому посетителю. Он решил, что хорошо одетый мужчина ищет необычных удовольствий. И старательно вихлял бедрами на ходу, привлекая к себе внимание. Призывно облизывая губы и играя накрашенными глазами, смазливый парень стал предлагать себя на ночь.

Анри сердито буркнул в ответ, что не ищет ничего такого, и стал спускаться в «преисподнюю», но прилипчивый тип не отставал:

— Если мсье желает, он может встретиться с мальчиками. Тут неподалеку имеется уютная меблированная квартирка.

Вильмонта передернуло, когда он ощутил прикосновение мерзкого сутенера. И он не сдержался. Резко развернувшись, Анри грубо отшвырнул от себя прилипалу, да так, что парень пробкой вылетел обратно на улицу и упал. Однако он и не думал возмущаться. Просто встал, отряхнулся и направился к своей исходной наблюдательной позиции. Видимо, привык.

* * *

Войдя в небольшую залу, Анри сразу увидел Эристова. Тот сидел с газетой перед чашкой выпитого кофе. На этот раз он был одет с небрежной элегантностью истинного парижанина. Рядом с ним за соседним столиком жирный латиноамериканец с вьющимися смолянисто-черными волосами, громко пыхтя, ощупывал прелести сидящей у него на коленях проститутки.

За другим столиком работал молодой художник. Кусочек угля в его трепетной руке стремительно летал по большому листу плотной бумаги. Служившая художнику моделью безгрудая костлявая девушка сидела напротив него совершенно нагишом, только в золоченых туфлях и огромной широкополой шляпе, которая закрывала ей лицо. Однако никого не смущал ее вид. Мимо как ни в чем не бывало сновали официанты, другие мужчины равнодушными глазами проскальзывали по голой красотке.

Анри повесил шляпу на напольную вешалку и направился к Эристову. Пол под его ногами, как в цирке, был усыпан опилками. Анри сел напротив командира.

— Вы опоздали почти на семь минут, — откладывая газету в сторону, щелкнул крышкой «брегета» Арнольд Михайлович и с интересом взглянул на своего сотрудника. — Раньше вы себе такого не позволяли.

— Что поделаешь, Париж! — многозначительно пояснил Вильмонт. — Местный воздух и дисциплина — вещи несовместимые.

На самом деле по дороге сюда он решил, подобно зайцу, запутывающему следы, сделать несколько дополнительных обманных петель по окрестным переулкам, чтобы наверняка убедиться в отсутствии «хвоста».

* * *

Обстановка в заведении была самая спартанская: несколько столиков, венские стулья, барная стойка, напольные вешалки — вот собственно и все. Зато любой человек здесь был как на ладони. Сунься сюда представитель породы ищеек, местные завсегдатаи быстренько поняли бы, кто он таков есть, и скорей всего попортили бы полицейскому шкуру.

Однако на нового посетителя почти никто не обратил внимания. Только меланхолично натирающий бокалы хозяин кафе из-за барной стойки оценивающе осмотрел Вильмонта. За его спиной находилась меловая доска со списком блюд, которая заменяла здесь меню. На расстоянии вытянутой руки хозяин имел кассовый аппарат, устройство для разлива пива и батарею разнокалиберных бутылок разной выпивки.

Хозяин подозвал одного из своих официантов, и вот уже человек в белом долгополом переднике, одетом поверх черных брюк и черного жилета с галстуком-бабочкой, устремился к Вильмонту, ловко лавируя между тесно стоящими столиками. Анри заказал у него тоже черный кофе и пирожное.

* * *

Из-за того что захмелевшие люди за соседними столиками разговаривали очень громко, а также из-за недавно перенесенной контузии, Анри приходилось напрягать слух, чтобы услышать Эристова:

— Я получил достоверные сведения о намерении этого авантюриста Рычковского совершить самую грандиозную и самую подлую аферу в своей карьере, — начал Арнольд Михайлович. — Но я не зря долгие годы скрупулезно подбирал агентуру. Верный человек предупредил меня.

Чтобы их не подслушали, Эристов говорил на тюркском, который Вильмонт также освоил за время службы в разведке. Арнольд Михайлович стал рассказывать, что, оказывается, охранка вовремя получила информацию о готовящемся налете на банковскую карету, однако не помешала грабителям. Зато были переписаны номера серий банкнот.

— Уж не знаю, чья это была изначально идея — с помощью иностранной полиции задержать главарей террористов, когда они начнут менять меченые деньги, — самого Рычковского или начальника Петербургской охранки генерала Мясоедова. Но в итоге эти господа решили, что неплохо было бы еще придумать грандиозный заговор с участием изменников из собственного департамента. Во всяком случае, Рычковский с ноября информирует панически боящегося покушений государя о выявленной им среди офицеров тайной полиции крайне опасной группы заговорщиков. На роль же предводителей заговора они с Мясоедовым назначили вас и меня.

Эристов откинулся на спинку стула, наблюдая за реакцией подчиненного. В это время гарсон принес на круглом подносе заказ.

— Кажется, вы не особенно ладите с генералом Мясоедовым? — поинтересовался Эристов.

— Да, он считает меня наглецом и выскочкой, — не без гордости признался Вильмонт.

Эристов усмехнулся и иронично пожурил подчиненного:

— Вот вам не ладить с начальством! Подлизали бы ему седалище в мое отсутствие, глядишь, господин генерал и помиловал бы.

— Вряд ли, — в том же ироничном стиле не согласился Вильмонт. — У меня сложилось впечатление, что он враждует прежде всего с вами, Арнольд Михайлович. Так что нам — вашим людям — на пощаду рассчитывать не приходится. Любопытно только знать, какую они мне уготовили судьбу.

Эристов охотно ответил:

— По моим сведениям, Рычковский хотел заманить вас в ловушку. Вас должны были убить на квартире видного деятеля революционной эмиграции, который недавно заявил одному французскому газетчику, что главной целью каждого серьезного революционера является не пустая болтовня на партийных сборищах и даже не пропагандистская работа в России, а убийство царя. Интервью этого господина наделало здесь много шума, ибо он максимально откровенно заявил, что все иные методы борьбы малоэффективны. Мол, только когда будет убит Александр III, в России произойдет могучее выступление народа. Царизм рухнет сам собой, помещичья земля перейдет крестьянам, и на обломках самодержавия возникнет государство свободы, равенства и братства. Он также заявил, что ищет деньги на снаряжение своей личной боевой дружины, которая будет укомплектована не фанатиками-дилетантами, а специально нанятыми им, опытными ветеранами Французского иностранного легиона, которые получат самое современное вооружение. И как только деньги будут, он готов хоть завтра выступить со своим отрядом в Петербург — убивать тирана. Государь уже получил от своего любимца Рычковского экземпляр газеты с этим интервью. А теперь представьте, какой могла бы быть реакция императора, если б он узнал, что его парижский фаворит совместно с руководством петербургской охранки спас его от нового покушения и помог вскрыть заговор. Да еще где! В святая святых! В элитном подразделении политической контрразведки, в «Летучем жандармском отряде», в задачу которого как раз входит охрана монаршей семьи. Как тут не вспомнить несчастных императоров прошлого столетия, которых свергали собственные гвардейцы из дворцовой охраны! Не зря же кто-то недавно запустил слух, что охранка давно бы уже переловила жалкую кучку террористов, если бы действительно этого хотела…

— А этот Рычковский деятель с размахом, — согласился Вильмонт. — Я бы и сам поверил в измену при таких уликах.

Эристов тоже, как профессионал, не мог не отдать должное криминальному мастерству парижского резидента:

— Он король провокаций! Умен, изворотлив и начисто лишен совести. Я видел некоторые его доклады в Петербург. Обладая весьма бойким пером журналиста и воображением талантливого драматурга, он очень красочно описывал проведенные им операции. И теперь, судя по моим данным, он все задумал просто гениально. Официально вы и этот революционный Мюнхгаузен, который должен был заплатить головой за свою болтовню с газетчиками, должны были быть убиты при попытке оказать вооруженное сопротивление полицейским. Префект парижской полиции созовет журналистов и покажет им ваши трупы, а также тела погибших вместе с вами, нескольких активных боевиков, сбежавших из России после громких покушений. Их трупы туда подбросят специально. На сленге контрразведки подобные мертвецы с нужной биографией именуются «консервами».

Глава полиции объявит, что его людям совместно с местным бюро русской политической полиции удалось ликвидировать крайне опасных нигилистов, которые готовили покушение на русского императора. И это, мол, случилось именно теперь, перед самым подписанием между двумя странами исторического договора! Решающим же доказательством существования заговора станут два чемодана с похищенными из банка деньгами. Вы ведь должны были явиться туда с деньгами?

— Нет, Рычковский не просил меня об этом,

— Не суть важно, — пожал плечами Эристов. — Рычковскому известно было, в какой гостинице вы остановились по приезде в Париж. Его людям, имеющим жетоны полицейских, ничего не стоило забрать ваши чемоданы из номера и доставить их на место операции… А дальше полиции останется лишь проследить кровавый след денег. Все задумано на уровне гениальной шахматной партии. Недаром финансовые тузы из Союза промышленников Франции, заинтересованные в поиске новых рынков сбыта для французских товаров и новых сферах для приложения капиталов, выбрали Рычковского своим агентом влияния на нашего императора и сделали его миллионером.

У него есть только одна большая слабость — он без ума от крохотных парижанок и по информации моих агентов тратит на любовниц огромные деньги, поэтому постоянно нуждается в средствах.

— Что же мне теперь делать? — спросил Вильмонт.

— Продолжать операцию. Вскоре на вас должен выйти руководитель военно-технического комитета революционной партии, который заберет у вас деньги. И раз революционерам нужен был военный инженер, то надеюсь, что они посвятят вас в свои планы.

На прощание Эристов пообещал, что постарается в ближайшие часы выяснить у своего агента дальнейшие намерения террористов и тогда вновь назначит Вильмонту встречу.

Глава 23

Эристов шел на встречу с самым ценным своим агентом по кличке «Трой». В последнем своем сообщении секретный сотрудник сообщил куратору, что ему известно о планах террористов.

«Уважаемый Арнольд Михайлович! Спешу доложить вам, — писал он, — что в руководстве ЦК партии, в котором я нынче состою, все ходят теперь с такими лицами, словно со дня на день ожидают очень радостных известий. Прежние разногласия, вызванные бонапартистским решением отдельных вождей пойти на банковское ограбление, временно забыты. Хочу особо подчеркнуть, что между радикальными сторонниками партизанской войны и еще недавно непримиримыми по отношению к ним «идеалистами», твердившими, что «революция должна делаться чистыми руками», заключено временное перемирие. Похоже, все признают важность цели, на которую будут потрачены добытые на Кавказе деньги. Цель эта настолько заворожила всех, что даже предотвратила наметившийся внутрипартийный раскол. Что это за цель, надеюсь узнать на ближайшем закрытом пленуме ЦК ».

Затем была встреча, на которой «Трой» сообщил жандармскому куратору, что большая часть добытых в ходе экса денег должна пойти на закупку какого-то военного снаряжения. Также некоторую сумму члены ЦК постановили потратить на собственное содержание. Жизнь в Европе дорожала, и руководители партии посчитали, что они заслужили право на комфорт и возможность поправить подорванное в царских тюрьмах и на каторге здоровье в лучших швейцарских санаториях. Когда же один из собравшихся предложил также финансово поддержать рядовых однопартийцев, ночующих под мостами вместе с парижскими бездомными и умирающих от голода, а также их бедствующие в эмиграции семьи, ему жестко ответили, что партия не «Армия спасения», а боевой отряд революции. Поэтому заботу необходимо проявлять в первую очередь о нужных для дела людях и командирах.

Эристов сразу смекнул, что если хоть один из этих обожающих комфорт жирных котов попадется с фальшивой пятисотрублевой, сроки операции в Гельсингфорсе наверняка будут перенесены. Вероятно также, что круг информированных о ее ходе лиц в целях строжайшей конспирации будет сужен до минимума. Допустить этого было нельзя. Обеспечить безопасность государя было теперь даже важнее, чем добиться выдачи нескольких опасных эмигрантов. Тем более что Эристов не скрывал, что считает стратегически ошибочным стремление начальства любыми способами обезглавить главную революционную партию и тем развалить ее. Ведь именно нынешние вожди этой партии — постоянно грызущиеся между собой за власть и за контроль над партийной кассой, представляли теперь главную угрозу для своей организации. Если их убрать, то на смену обуржуазившимся любителям комфортной заграничной жизни придет новое поколение молодых лидеров — злых и фанатичных, которое с презрением относится к нынешним бюрократам из своего ЦК.

И даже если допустить, что арест нескольких известных деятелей станет концом для возглавляемой ими партии, это вовсе не приведет к исчезновению заразы. На месте одной разваленной партии возникнет десяток новых опасных побегов, которые быстро наберут силу. В итоге контролировать революционно-террористическое подполье станет во много раз сложнее. Сколько таких тайных революционно-заговорщицких обществ и кружков типа «Черного передела» и «Народной расправы» уже находится в зародыше, и только авторитет и монополия на террор самой влиятельной партии не дают им прорасти!

Так что, по глубокому убеждению Эристова, эта затея с мечеными деньгами являлась преступной ошибкой. И необходимо было как можно скорее ее исправить. Сделать это можно было только заменив купюры, номера которых уже разосланы во все полицейские комиссариаты мира. После долгих размышлений Эристов чуть ли не впервые за свою карьеру принял непростое решение пойти против собственного ведомства и предупредил «Троя», что добытые в ходе кавказского экса деньги — это приманка, на которую полиция собирается ловить его соратников по ЦК. Но он пообещал агенту быстро добыть нужную сумму. «Трой» же заверил куратора, что сумеет придумать повод, чтобы лично встретиться с курьером, и незаметно для него подменит чемоданы с наличностью, тем более что этот человек неопытен в делах конспирации и обмануть его наверняка не составит особого труда.

* * *

Новая встреча жандарма и его тайного сотрудника должна была состояться в цирке. Хотя Эристова удивил столь необычный выбор. Расположенный в центре Парижа известный цирк совсем не подходил для секретных разговоров с глазу на глаз. «Зачем ему понадобилось тащить меня туда?» — пытался понять мотивы агента профессиональный разведчик. Конечно же «Трой» знал о его увлечении французской борьбой. И представил все так, будто просто желает сделать приятное куратору из тайной полиции. Но ведь он был далеко не новичок в своем деле и должен был понимать, что в открытом амфитеатре цирка на глазах у сотен зрителей трудно будет сохранить их рандеву в тайне. Конечно, немногие в стане врага знают профессионального контрразведчика в лицо. И все-таки риск провала был неоправданно высок.

Это было тем более подозрительно, что в их прошлые встречи агент всегда проявлял большую щепетильность в выборе мест для встреч, соглашаясь прийти на конспиративную квартиру, в специально снятый гостиничный номер или в отдельный кабинет ресторана.

Поэтому столь странное приглашение слишком напоминало западню.

А ведь случаи предательства со стороны секретных сотрудников не были редкостью. У завербованных охранкой, активных членов антиправительственных организаций иногда происходило своеобразное раздвоение личности. Да, с одной стороны, человек предавал своих близких друзей. Но с другой, видя жандармского офицера лишь изредка, а большую часть времени проводя среди товарищей по революционному подполью, активно участвуя во всех делах своей партии, такой «крот» мог по-прежнему осознавать себя борцом с режимом. Желание вернуть свою проданную душу или же искупить вину перед соратниками могло сделать его опасным. Если офицер политической контрразведки вовремя не замечал душевных шатаний своего подопечного и не принимал мер, для него все могло закончиться катастрофой. Именно так был предательски убит собственным агентом на киевской конспиративной квартире подполковник Судейкин. По такой же причине погибли ротмистр Грешен в Нижнем Новгороде, полковник Карлов в Берлине. Да всех и не перечислишь. Офицеры, занимающиеся агентурной работой, знали эту опасность, но тем не менее сознательно шли на риск в интересах дела.

Эристов стал подозревать «Троя» в нечестной игре несколько месяцев назад. Похоже, именно «Трой» стоял за организацией нескольких недавних терактов. Правда, о некоторых покушениях агент предупреждал охранку, попутно выторговывая себе повышения жалованья и премиальные. Зато о других умалчивал, так как от их успеха, видимо, зависело укрепление его положения в руководстве партии и авторитет в революционных кругах. Но доказать этого жандарм не мог…

Впрочем, пока они оба нуждались друг в друге. Проанализировав ситуацию, Эристов пришел к выводу, что не в интересах «Троя» избавляться от него. По крайней мере в обозримом будущем. Чрезвычайно властный, не терпящий чужого мнения «Трой» рвался к власти и деньгам. Он мечтал прочно занять место на самом Олимпе своей партии и со временем возглавить ее. Однако, несмотря на популярность в революционной среде, у него пока хватало идейных противников и завистников. Тайная же полиция помогала беспринципному политикану делать карьеру, снабжала деньгами и документами, позволяла выскальзывать при облавах. Постепенно все его конкуренты оказывались на виселице или на каторге.

Нет, этот расчетливый субъект конечно же понимал всю выгоду тайного союза с охранкой. Он явно целил в кого-то другого, но пока тайный смысл его комбинации жандарм понять не мог.

И все же, отправляясь на новую встречу с информатором, Эристов решил на всякий случай подстраховаться и взял с собой двух своих сотрудников. Они должны были занять места среди зрителей неподалеку от шефа и в любой момент быть готовыми прийти ему на помощь.

* * *

Еще на вокзале, только приехав в Париж, Эристов увидел первую афишу грандиозного спортивного праздника. В Петербурге он старался не пропускать ни одного чемпионата. Многие звезды борьбы и даже сам директор знаменитого цирка Чинизелли были его друзьями. Но время заграничной командировки было до предела насыщено важными делами. Какие уж тут развлечения! Замечая в последующие дни расклеенные на стенах домов и рекламных тумбах яркие афиши с изображением сцепившихся в напряженной схватке мускулистых гигантов, Эристов напоминал себе, что вряд ли сумеет выкроить свободный вечер. Уж больно много нынче работы. Но зависть к тем, кто попадет на представление, все равно подспудно глодала его.

И вот в его кармане лежит билет, согласно которому он займет место возле самой арены! И это притом, что места в партере давно распроданы. Похоже, «Трой» имел хорошие связи среди парижских театральных спекулянтов.

Всего через час с небольшим начнется спортивный спектакль, во время которого они обсудят с агентом дело, ради которого Эристов приехал в Париж.

* * *

«Трой» тоже ради их встречи пересек границу, приехав из Англии, где налаживал работу новой типографии. Своим он сказал, что отправляется на швейцарский курорт подлечить нервы. Соратники по революционной эмиграции давно рекомендовали ему недорогой пансион в Альпах. Из партийной кассы мученику царских тюрем была выделена круглая сумма. Примерно неделю опытный конспиратор провел в санатории, ежедневно посылая соратникам открытки с горными видами и подробными отчетами о своих встречах с местными докторами и назначенных процедурах. И только подтвердив свою легенду, он выехал в Париж.

* * *

До начала представления оставалось минут пятнадцать. Место, которое предстояло занять Эристову, располагалось перед самым барьером, отделяющим цирковую арену от зрительного зала. Близость к борцовскому ристалищу не могла не греть душу заядлому любителю спорта.

Однако за спиной у жандарма располагался еще один барьер, который как бы отделял привилегированный ряд — места в котором стоили в несколько раз дороже обычного партера, — от остальной публики. Этот сюрприз был из разряда неприятных. Барьер был достаточно высок и зрительно скрывал сидящего Эристова от его телохранителей. У Арнольда Михайловича вновь появились неприятные мысли, что агент затеял с ним какую-то опасную игру.

Однако что-то еще предпринять для собственной безопасности старый разведчик не успел, так как появился «Трой». Агент стал рассказывать жандарму, каких огромных денег ему стоило перекупить эти «аристократические» места у слуги какого-то маркиза. И все для того, чтобы сделать приятное своему благодетелю и другу.

— Поверьте, Арнольд Михайлович, я никогда не забываю, чем обязан вам.

Своей подкупающей искренностью «Трой» умел так воздействовать на собеседника, что даже многоопытному контрразведчику, знающему цену словам, порой становилось стыдно за свои подозрения. У «Троя» было лицо прямодушного человека, который привык говорить все, что думает. У тех, кто слушал этого прирожденного проповедника, обычно возникала душевная потребность верить ему. Трудно было сопротивляться обаянию этой необыкновенной личности. «А ведь он совсем недурной человек, — говорил себе Эристов, — и, кажется, искренне желает добра своему Отечеству».

* * *

Между тем начался парад участников турнира. Под гром оркестра на арену стали выходить титаны. Уже в самом их появлении чувствовалось что-то грубое, жестокое, дикарское. Почти у каждого через плечо лента, на ней сверкают медали за выигранные крупные международные турниры.

Глазом знатока Арнольд Михайлович оценивал борцов — огромные, тяжелые, с крупными мышцами, накачанными гирями, они все производили впечатление истинных профессионалов. Здесь не было обладателей больших животов и порядочных лысин, как на бутафорских «чемпионатах мира», когда импресарио заранее назначали победителей, а борцы между собой оговаривали, кто и как должен проиграть.

Многих атлетов Эристов знал по прошлым выступлениям. Но были и незнакомые ему борцы, лица которых были скрыты под масками. Они выступали под пышными псевдонимами. Это была обычная практика таких спортивных спектаклей, чтобы создать интригу. Под маской мог скрываться большой мастер, а мог и заурядный середнячок.

Зрителей набилось в цирк как «селедок в бочку». Громкими овациями они приветствовали красиво сложенного парижанина с благородным лицом римского патриция. Вслед за ним на арену неспешной походкой вышел могучий богатырь в поддевке. На плечах он нес необычно большой бочонок. Эристов радостно зааплодировал земляку и громко закричал: «Давай, Ваня!» Это был бывший саратовский грузчик и молотобоец. Уже второй сезон в России волжанин являлся «звездой» номер один. Недавно он вернулся из американского турне, в ходе которого встречался с лучшими американскими борцами и не потерпел ни одного поражения. В газетах писали, что на гастролях он ежедневно получал десятки писем от американок. Они всячески добивались с ним свидания. Благодаря тесному общению с поклонницами к концу поездки силач вполне сносно объяснялся по-английски.

Перед началом поединков в первой части программы атлеты должны были продемонстрировать свою силу. Это была непременная часть таких шоу. Кто-то жонглировал огромными гирями, кто-то гнул железную балку. На чернокожего Геркулеса положили доски и по ним униформисты прокатили незапряженный экипаж с десятью пассажирами. На груди другого силача ассистенты кузнечными молотами разбили огромный валун. Третий сажал на стол двенадцать человек, подлезал под него и поднимал на своей спине вместе с людьми. Эристова такими номерами было не удивить, но «Трой» не скрывал восхищения:

— Вот эта силища! Никогда не думал, что борцы все такие монстры.

Тогда Эристов рассказал ему забавную историю, которую ему поведал один приятель из цирковых. Несколько лет назад питерская публика увлеклась сочинениями французского писателя по фамилии Блоншар. Главным действующим персонажем одного из самых удачных детективных произведений автора был японский самурай, который волею случая попал в современную Европу. В результате у питерцев вошло в моду все японское.

Цирковые импресарио быстро смекнули, что на популярном литературном образе можно неплохо заработать и бросились искать подходящего человека с характерной внешностью выходца из загадочной Страны восходящего солнца. Однако выяснилось, что во всем городе нет ни одного подходящего японца.

В это время некий азиат открыл в Петербурге чайную торговлю, да быстро прогорел. Один из организаторов борцовских чемпионатов пришел к нему в критический для него момент, когда неудачливого купца собирались тащить в долговую яму.

— Как вас зовут? — спросил китайца импресарио.

— Борис Иванович Жандорфу.

— Вы китаец?

— Да.

— Согласны стать японцем за тридцать рублей в месяц?

— Охотно.

— Тогда быть вам теперь уже не Жандорфу, а Кацукума Саракики. Согласны?

— Согласен.

В течение двух недель новичка пытались учить некоторым приемам. Однако выяснилось, что новоиспеченный «самурай» совершенно не способен к борьбе. В схватках с ним главной задачей противника было удерживать «японца» на ногах, чтобы он нечаянно не свалился раньше времени. Одно радовало нашедшего его импресарио — чисто внешне новичок смотрелся великолепно. Его огромный живот, кривые ноги, неподвижное восточное лицо не могли не произвести на публику впечатления. И тогда было решено сделать из Саракики «чудовищного грифера». Хозяин шоу сказал ему: «Ты должен так появиться на арене, чтобы у чувствительной части публики кровь застыла в жилах от ужаса. За остальное не беспокойся. Со своими противниками ты будешь бороться всего несколько минут. Хватай соперника под мышки или за поясницу, чуть поднимай и сразу бросай на помост. Да не бойся! Соперники сами постараются упасть на обе лопатки.

Весь следующий сезон прошел под знаком Саракики. Он быстро обрел славу непобедимого борца, и, кажется, даже сам поверил в свою несокрушимую мощь, ибо когда Эристов однажды увидел его в ресторане, бывший мелкий купец держался с величием Чингисхана.

Но, конечно, к истинному спорту такие истории никакого отношения не имели. Однако «Трой» сделал из этого рассказа неожиданный вывод:

— Выходит, в спорте, как и везде в жизни — выгодней всего казаться кем-то, чем на самом деле являться им.

Эристов задумался над словами агента. Что он имел в виду? Но «Трой» сам пояснил свою мысль:

— Все кроме вас считают меня революционером, и только вы один знаете, кто я на самом деле. И это ставит меня в более выгодное положение по сравнению с моими соратниками по партии, и даже, прошу прощения, по сравнению с вашими коллегами из охранки, которые не имеют таких возможностей, какие имею я.

Видимо, агент заметил промелькнувшую во взгляде жандарма насмешку, потому что в нем заговорило чувство оскорбленного внутреннего достоинства.

— Деньги для меня не главное. Хотя я не богат. Наследства я не получил, большого приданого тоже. Но я убежден, что смогу сделать для государства больше, чем дюжина жандармов. И вы вскоре в этом убедитесь.

Эристов рассказал «Трою», что чемоданы с «чистыми» деньгами находятся в камере хранения на железнодорожном вокзале Аустерлиц.

— Вот номерок, по которому вы сможете получить чемоданы. А теперь расскажите о деталях готовящегося покушения.

Тут Эристов заметил, что к ним приближается один из борцов. Верхняя часть его лица была скрыта маской. Вращая огромную штангу с чугунными шарами на концах, громила тяжелой поступью двигался вдоль барьера. Казалось, помост арены прогибается и стонет под его весом. Гигант играл на публику. Но что-то в его поведении насторожило разведчика.

Вот борец поравнялся с ними, и Эристов заметил, как изменилось выражение его светлых глаз в прорезях маски. Первое, что сделал жандарм, это столкнул с кресла на пол человека, за жизнь которого отвечал. Затем Эристов вскочил сам и выхватил свой «кольт». Но револьвер тут же отлетел под соседние кресла, довольно ловко выбитый ударом ноги борца. Высокий, широкоплечий гигант осклабился в торжествующей улыбке. Он уже взгромоздился на бордюр и, поигрывая чудовищной мускулатурой, нависал над пожилым сыщиком, как готовая обрушиться скала. Круглые бугры под его мокрой от пота кожей переливались, словно толстые кольца удава. Но вот губы человекомонстра плотно сжались в твердую решительную дугу. Теперь все в его облике выражало беспощадную готовность одним ударом многопудовой штанги расплющить голову старика.

Проклятый бордюр за спиной отрезал Эристову путь к отступлению. На помощь телохранителей тоже рассчитывать не приходилось, ибо нападение произошло слишком внезапно. Но Эристов не собирался отдавать свою жизнь без ожесточенной борьбы и только ждал, когда на него обрушится страшный удар, чтобы увернуться и контратаковать. И тут в лицо сыщику ударил яркий свет прожектора, мгновенно ослепив его. Но одновременно словно кто-то шепнул на ухо Эристову: «Пригнись!» Он тут же присел, втянув голову в плечи, и почувствовал своим темечком колебания воздуха от пролетевшего вблизи его головы смертоносного ядра штанги.

Выиграв несколько секунд, старый жандарм получил шанс на спасение. Краем глаза Арнольд Михайлович видел, как спешат к нему по проходу между рядами его люди. Правда, и промахнувшийся убийца торопился исправить свою оплошность. Он, как муравья, смахнул с дороги вскочившего со своего места пухлого молодого человека в смокинге, отшвырнул в сторону визжащую даму и, приблизившись к Эристову, вновь изогнулся в опаснейшем замахе. Правда, теперь громила был лишен важного преимущества внезапности. К тому же его жертва уже не была прижата спиной к барьеру. Эристов даже мог бы попробовать спастись бегством, припустив вдоль арены — по узкому проходу между первым рядом кресел и барьером, отделяющим манеж от зрительного зала. Наверное, он так бы и поступил. Тем более что в свои годы сохранил достаточно резвости, чтобы потягаться в беге с перегруженным мышцами тяжеловесом.

Но жалкий, беспомощный вид агента не позволил Эристову бросить его. «Трой» уже поднялся с пола, но, похоже, совсем растерялся и даже не помышлял о сопротивлении убийце. Он с ужасом взирал на чудовище в маске и одновременно с мольбой на жандарма.

— Беги, спасайся! — крикнул подопечному Эристов, а сам шагнул навстречу громиле. «Трой» прошмыгнул мимо жандарма, и тут же Эристов получил сзади предательский толчок в спину. Со стороны никто не понял, что произошло. Чудом увернувшийся от свихнувшегося прямо на арене борца пожилой господин вдруг потерял равновесие и буквально подставил седую голову под многопудовый снаряд. Раздались запоздалые выстрелы. В зале началась страшная паника. Сумасшедший атлет был застрелен на арене, когда пытался скрыться за кулисами. Второй русский, который пришел в цирк вместе с погибшим, затерялся в толпе.

* * *

Анри узнал о страшной смерти Эристова от представителя террористической организации, с которым встретился после нескольких дней ожидания. Этот человек назвался Маратом. Он сам нашел Вильмонта в гостинице, сообщив, что его товарищи следили за ним со дня его приезда в Париж. Такое объяснение выглядело малоубедительным, но не признаваться же было Вильмонту в том, что он кадровый разведчик и потому регулярно предпринимал разные «штуки», чтобы избавиться от возможного «хвоста»! Анри оставалось лишь гадать, как на самом деле этот тип узнал о его секретном убежище.

Вглядываясь в простое, располагающее лицо «миссионера», Вильмонт вдруг узнал его. Ну да! Не было сомнений — именно его жандармский капитан не так давно видел в Гельсингфорсе. Именно этот тип приезжал на несколько дней инспектировать группу террористов, свивших гнездо в доме рядом с портом. Это могло означать, что Вильмонту удалось приблизиться к одному из главных организаторов готовящегося покушения на царя. Сохраняя внешнее спокойствие, в душе капитан ликовал. «Как ни старались вы держаться в тени, поручая опасную организационную работу пешкам, — мысленно говорил собеседнику Вильмонт, делая вид, что уважительно слушает «якобинца», — но и до ферзей дошла очередь!»

Однако уже через минуту приподнятое настроение Вильмонта сменилось глубокой печалью. Это произошло, когда Марат сообщил «радостную» новость: что по решению ЦК их партии, в городе несколько часов назад был казнен высокопоставленный жандармский офицер.

— Эта сволочь приехала в Париж, чтобы встретиться здесь со своим доносчиком, — рассказывал Марат. — Провокатор тоже находился в цирке в момент ликвидации, но, к сожалению, негодяю удалось спастись и скрыться неузнанным. Ну ничего, мы и до него доберемся!

Марат вытащил из кармана пиджака сложенную газету и показал курьеру:

— Что с вами?

Глядя на фотоснимок окровавленного командира и учителя, Анри побледнел.

— Не выношу крови, — нашелся Вильмонт.

— Вы же кадровый военный? — Заподозрив что-то, революционер впился взглядом в лицо Вильмонта.

— Я инженер. А мертвецов боюсь с детства.

Марат еще некоторое время не спускал с новичка пронзительных глаз. Затем сообщил, что как руководитель операции и глава военно-технического комитета партии он пришел забрать доставленные курьером деньги.

— Вот ваш билет до Копенгагена и командировочные. Остановитесь в маленьком отеле на окраине Копенгагена и ждите дальнейших распоряжений.

* * *

Для Анри это было одно из самых мрачных путешествий в жизни. У него было такое ощущение, будто он виноват в гибели командира. С таким поганым чувством на душе Вильмонт прибыл в Данию. День шел за днем, но им никто не интересовался. Анри решил, что революционеры, конечно, уже узнали, что за опасную посылочку он им доставил, и поняли, кто он такой есть. Этого и следовало ожидать. От ощущения собственной никчемности Вильмонт пустился во все тяжкие: сперва заказывал выпивку в номер; затем отправился по злачным местам. Предстояло безрадостное возвращение домой и, видимо, отставка. То, что он самая подходящая кандидатура, на которую начальство повесит провал операции и смерть Эристова, Вильмонт не сомневался. Так какая ему разница, обвинят его в должностном преступлении или в том, что он пьяный, как скотина, шлялся по датским борделям и позорил честь мундира.

Вскоре наступил неизбежный момент, когда промотавшего все свои деньги постояльца выселили из гостиницы. Чтобы заработать на билет домой, Вильмонту пришлось применить навыки фокусника и жонглера. В очередной раз Анри вспомнил добром Эристова, который постоянно учил его чему-то новому, повторяя, что хороший разведчик должен владеть тридцатью ремеслами, чтобы выжить в любой ситуации.

* * *

Исполнив очередной номер, Анри присел на газон перекусить. Внезапно в лежащую рядом шляпу для пожертвований упала со звоном горсть монет. Анри поднял глаза на щедрого почитателя его таланта и увидел Марата.

Еще мучающийся похмельем Вильмонт решил, что революционер приехал, чтобы лично объявить ему о вынесенном трибуналом его партии смертном приговоре. И чуть не воскликнул в негодовании: «Да откуда мне было знать, что деньги меченые?!»

К счастью, у Анри все же хватило ума попридержать свой язык, ибо революционер ни в чем его не винил.

— Мы все стали жертвами подлой провокации, подстроенной охранкой, — с негодованием рассказывал Марат в кафе, куда они переместились с улицы.

— Сразу несколько вождей партии были арестованы французской полицией при обмене банкнот. Теперь их ждет депортация в Россию. Мне случайно повезло не попасть в западню, меня предупредили… Французские и швейцарские обыватели перепуганы насмерть. Только и разговоров теперь о русских экспроприаторах. Об этом с ужасом говорят за столиками бистро и в пансионах для «божих одуванчиков».

Марат гневно сверкнул глазами и заговорил с пафосом опытного оратора, знающего, как вдохнуть веру в тех, кто готов ее потерять или еще даже не успел обрести. При этом он почти не повышал голоса, но речь его полилась как расплавленный металл, каждая черточка лица будто заострилась, стала более выразительной. Из человека заурядной внешности этот человек в мгновение ока преобразился в пламенного трибуна революции:

— Но нам это только на руку! Пусть нас боятся! Мы посеяли страх, который скоро почувствуют все наши враги. Пусть они не надеются, что спутали нам карты. Мы отомстим! Страшно отомстим! Ни одна жертва не сойдет царским псам с рук. И вам предстоит участвовать в этом святом деле. Это большая честь.

Анри согласно кивнул. Марат сразу удовлетворенно успокоился и заговорил спокойно и деловито. Он сообщил Вильмонту, что ему удалось достать необходимую для оплаты «машины» сумму взамен «грязных» денег. Теперь Анри предстояло везти эти деньги дальше в Норвегию. Именно оттуда, по словам Марата, должен был начаться священный «крестовый поход» на логово коронованного зверя.

* * *

«Трой» мог торжествовать. Он добился того, к чему давно стремился: одним махом избавился от опеки жандармского куратора и устранил конкурентов из ЦК. Видных вождей партии арестовали, как обыкновенных жуликов, или, как выражаются полицейские и воры, «на кармане», когда они меняли краденые 500-рублевые купюры серии, разыскиваемой полицией. Теперь он — «Трой», Марат, Андрей (как у каждого профессионального революционера и провокатора, у этого оборотня было много прозвищ и кличек) неминуемо должен стать первым человеком в партии. А задуманный им грандиозный теракт против царя сделает его авторитет непререкаемым. Ах, как же красиво он все обкрутил! «Трою» даже было жаль, что о его гениальной комбинации никто не узнает.

Эристов так и умер, не догадываясь, что самый ценный его агент давно его предал и продал. «Трой» сам вошел в контакт с руководителем зарубежной агентуры Петром Рычковским, когда понял, что одного жандарма легче всего убрать руками другого жандарма. Не зря «Трой» в последнем разговоре с Эристовым заявил, что куда важнее казаться, нежели быть кем-то на самом деле. А уж он-то всегда умел прикинуться надежным, верным, особо ценным. Так что даже такие мудрецы и ловкачи, как Эристов и Рычковский, ему доверяли. В итоге «Трою» удалось сыграть свою беспроигрышную партию на противоречиях между разными подразделениями охранки. Жадному до денег и женщин интригану Рычковскому тоже недолго осталось наслаждаться всеми удовольствиями Парижа. Ведь теперь «Трой» был намерен полностью стереть следы своего многолетнего сотрудничества с охранкой.

Одного «Трой» не знал — Эристов не сообщил ему, что курьер, который везет деньги под видом военного инженера и брата известного в партии человека, на самом деле является жандармским капитаном. Душа убиенного серийным предателем старого солдата могла обрести покой, наблюдая с того света, как сумевший обмануть почти всех Иуда доверяется Вильмонту.

Глава 24

Прибыв в столицу Норвегии Осло, Вильмонт нашел в указанной ему Маратом гостинице письмо с приказом, не останавливаясь здесь, ехать дальше — в город Берген.

Поездка к западному побережью через горные перевалы длиною почти 500 верст[35] заняла несколько дней. Железную дорогу по этому маршруту только собирались строить. А пока путешественникам приходилось добираться в наемном дилижансе, верхом и даже пешком, карабкаясь по горным тропам. В горах было холодно, и Вильмонт вряд ли одолел бы весь путь, если бы к письму не прилагался комплект теплой одежды и пачка местных крон. Впрочем, как ни странно, деньги не играли особой роли в этих суровых краях. Постоялые дворы, где можно было бы погреться у камина и перекусить, встречались редко, крестьянские хутора тоже. Жители же небольших поселений предпочитали натуральный обмен и готовы были обменять свои продукты на необходимые им припасы. Примерно через двести верст пути цивилизация закончилась, и путники словно вернулись в эру викингов. Хорошо еще, что им удалось найти надежного проводника.

Спутниками Вильмонта были немцы — юноша и девушка. Они только поженились и решили провести свадебное путешествие в этих первобытных местах.

После впечатляющей победы немцев под Седаном[36] Германию захлестнул культ молодости и силы. Целое поколение немцев решило выглядеть моложе и мужественнее и выбрало своими идеалами античные образцы, в противовес своим отцам и дедам, которые не стеснялись своей солидности и жизненной умудренности. Из моды вышли бороды. Сначала их перестали носить молодые, затем их примеру последовали и господа среднего возраста.

Если представители прежних поколений немцев вальяжно проводили отпуска в собственной Баварии, на французской Ривьере или в уютной Швейцарии, то нынешние юнцы предпочитали устраивать проверку своему характеру и мышцам среди заснеженных круч Кавказа и в непроходимых чащах Скандинавии. У себя на родине тысячи и тысячи мужчин и женщин регулярно посещали бассейны и дворцы спорта, участвовали в спортивных состязаниях по всему свету.

Во время своего путешествия по Европе Анри безошибочно мог угадать в толпе на фоне толстых загривков, отвислых животов и впалых ребер немцев — подтянутых, загорелых, энергичных. Спутники Вильмонта также являлись совершенно типичными представителями этого поколения. Даже одеты эти двое были как заправские альпийские горные стрелки. Они носили специальные ботинки, в которых можно было безопасно взбираться по мокрым скалистым склонам, бриджи и толстые свитера. Свои рюкзаки они надевали не лишь бы как, а бодро приказывая себе выступать в поход. И даже когда им приходилось нелегко — ведь каждый из путников нес на себе запас продуктов на всю дорогу, палатку и прочее совершенно необходимое в этих диких местах снаряжение, — они старались сохранять бодрый вид. По пути немцы звонко горланили старинные солдатские марши, и вообще, кажется, обожали все, что имеет отношение к армии и войне. Анри смотрел на своих молодых попутчиков с симпатией и одновременно с тревогой. С одной стороны, они были милыми ребятами, всегда готовыми поделиться продуктами и парой шерстяных носков, что в здешних горах и чащобах было эквивалентно золоту.

Но с другой стороны, в них чувствовался переизбыток сил и молодой агрессии. Той самой агрессии, которую хозяева бойцовских собак специально культивируют у щенков.

Анри видел перед собой типичных представителей могучей генерации новых немцев, наполненных гордой уверенностью, что их стране по праву принадлежит мир. Обделенная при дележе колоний, Германия накопила достаточно молодых сил и готова была занести свою хищную лапу над соседними странами. И с детства впитавшим миф об особой «миссии» своей страны молодым ее гражданам не терпелось взять в руки оружие. Анри думал о своем подрастающем сыне, которому предстоит жить в мире, где каждый готов поживиться за счет другого.

Впрочем, суровые красоты норвежской природы и трудности, которые им постоянно приходилось преодолевать, отвлекали Вильмонта от невеселых мыслей. Им пришлось испытать на себе почти все прелести норвежской непогоды. Так что когда горный перевал остался позади, сил любоваться окружающими пейзажами уже не осталось.

* * *

И вот на третий день пути в горном ущелье, голодный и уставший, Анри совершенно неожиданно для себя столкнулся… с Лизой и ее «мужем». После того как его бывшая невеста благополучно покинула Гельсингфорс, предупредивший ее Вильмонт был уверен, что в следующий раз увидит ее уже не скоро. Лизу их встреча по понятным причинам поразила еще больше. Она даже выронила посох от неожиданности, но не нагнулась, чтобы поднять его. Они стояли на противоположных берегах бурной горной реки и изумленно смотрели друг на друга. Ее спутник принялся махать Анри рукой и что-то кричать. Но из-за страшного грохота, производимого мощным потоком, Анри не мог разобрать его слов.

Проводник повел Вильмонта и немцев к тому месту, где, по его словам, находился подвесной мост. Лиза и ее спутник тоже двинулись вдоль берега параллельно им. Глядя на женщину, которая воплощала для него любовь и страсть, самые заветные мечты о счастье и горечь от невозможности его достижения, Анри испытывал странное чувство, будто их разделяет не просто река, а пограничный водораздел между двумя противоположными мирами. Словно между ними встал какой-нибудь мифический Стикс, по которому Харон в своей лодке перевозит умерших людей из мира живых в царство мертвых Аид.

Странная бредовая мысль взволновала Анри: «Если все-таки случится чудо и нам удастся коснуться друг друга, пусть это будет означать, что и судьбы наши, так долго блуждавшие по отдельности, снова соединятся».

Они встретились почти на середине моста. Лиза по-мужски протянула Вильмонту руку и назвалась незнакомым ему именем. Голос ее едва заметно дрогнул. Загадавший желание Анри с волнением взял ее ладонь и заглянул ей в глаза.

Но тут спутник Лизы — высокий мужчина в годах — тоже протянул Вильмонту руку для пожатия. Кисть у него была сухая и сильная. Офицерская выправка и моложавый вид скрадывали годы этого прекрасно сложенного господина. Если бы не седина, не морщины и не выцветшие от времени глаза, невозможно было бы понять, сколько ему лет. Такие мужчины даже от старости умирают молодыми.

Пожимая его правую руку, Вильмонта так и подмывало поинтересоваться: зажила ли его левая рука? После их стычки в лаборатории несчастного доктора Лехтинена, слева в районе плеча у этого господина должна была остаться отметина от хирургического скальпеля.

Мужчина представился Рудольфом. Анри в свою очередь назвал имя, которым прикрывался в этой экспедиции. Он был уверен, что этот Рудольф и есть эмиссар партии, который координировал деятельность заговорщиков в Гельсингфорсе. Следовательно, и здесь, в Норвегии, он тоже должен играть у террористов первую скрипку. Но оказалось, что именно Лиза занимает в своей партии высокую должность заместителя руководителя военно-технического комитета. Даже кличка у нее была соответствующая — «Немезида». То есть богиня мщения.

* * *

Через несколько часов они всей компанией вместе с проводником и немцами добрались до первой после Осло комфортабельной гостиницы. Здесь путники наполнили желудки традиционным норвежским завтраком — пятью видами селедки в разных маринадах, макрелью, маринованными огурчиками и норвежским топленым сыром. Через два часа Анри простился с немецкой парой — те двинулись в Берген.

* * *

Лиза тоже отправила Рудольфа с каким-то поручением в Берген. Наконец бывшим возлюбленным представилась возможность после стольких лет разлуки поговорить с глазу на глаз. Поначалу они обращались друг к другу «на вы»:

— Вы должны срочно уехать, — сразу потребовала Лиза. — Завтра в шесть вечера из Бергена уходит пассажирский пароход до Амстердама. Билеты можно купить в офисе пароходной компании.

— Я не за этим добирался сюда через дикие горы, чтобы вот так сбежать.

— Вы не понимаете, во что ввязываетесь. Вы просто погибнете, если не уедете.

Анри почувствовал забытое ощущение прежней близости с этой женщиной и заговорил раскованней:

— Спасибо за то, что ты так стараешься меня спасти. Хотя, помнится, в нашу последнюю встречу ты испытывала ко мне только ненависть.

— Я просто возвращаю долг, — смущенно ответила Лиза. — Ведь ты же предупредил нас в Гельсингфорсе.

— А может, ты делаешь это ради нашего сына? Все-таки я его отец.

— Это не твой сын.

Анри усмехнулся и нежно провел рукой по волосам женщины.

— Ты так и не научилась врать… Немезида. Хотя за двенадцать лет такой жизни могла бы.

Лиза почти умоляюще произнесла:

— Уезжай, прошу тебя! Если ты не сделаешь этого, мне придется рассказать товарищам, кто ты на самом деле. Ведь ты пришел за их жизнями.

— Я пришел спасти тех, против кого вы замыслили зло.

— Послушай, — горячо заговорила Лиза, — неужели ты не видишь, что происходит кругом? Оглянись! Кого ты защищаешь? Только слепой может не замечать чудовищной несправедливости, которую в России порождает власть. Все прогнило с самой головы. Как можно служить этому ничтожеству на троне, который задушил робкие ростки демократии и упорно строит полицейское государство, превращая Россию в душную тюрьму. Разве не он ограничил свободу печати и местное самоуправление? Разве не Александр III утвердил положение, согласно которому любой житель империи, заподозренный в политическом преступлении, может быть арестован без санкции прокурора и предан военному суду? Разве не с его позволения полиция закрывает земские больницы, разгоняет городские думы, закрывает газеты и университеты, отдавая талантливых студентов в солдаты? Почему ты молчишь? Ответь мне: разве может порядочный человек служить такому государю?

Так как Анри не спешил с ответом, Лиза продолжала страстный монолог:

— Если присяга не позволяет тебе поступить по совести, то хотя бы не мешай тем, кто имеет достаточно гражданского мужества бороться с этой преступной властью, — уйди в отставку!

Анри не узнавал подругу:

— Ты стала настоящим политиком! Только вера твоя держится на утопических представлениях о неком идеальном обществе. Хорошо, ты обвиняешь меня в слепоте и солдафонской ограниченности. Но раз у нас вышел откровенный разговор, изволь — я тоже прямо скажу тебе: «Родная, ты носишь розовые очки. Оглянись на тех, кто тебя окружает! За последние двенадцать лет я тоже достаточно хорошо изучил революционную среду, в которой ты теперь обитаешь. Негодяев там отнюдь не меньше, чем среди царских чиновников. Ты говоришь, что наш царь недалекий ретроград, гонитель свобод. Хорошо, я отчасти соглашусь с тобой. Однако прежнее либеральное правление привело к вседозволенности и породило волну террора. Император был вынужден начать наводить порядок, прибегая в том числе к достаточно жестким и непопулярным среди интеллигенции методам. Но именно вы — воинствующие либералы и революционеры — сами вынудили его к этому.

В народе же нынешнего правителя России именуют «царем-миротворцем», за то, что ведению войн он предпочитает дипломатию. При нем Россия сделала гигантский промышленный рывок. Процветает коммерция… Я тоже за парламентаризм и демократию. Но я против революции, ибо любая революция порождает анархию, гильотины и таких чудовищ, как Робеспьер и Дантон. Я не хочу, чтобы на смену просвещенной монархии в моем отечестве пришла диктатура беспринципных негодяев. Без царя не может быть России. В этом я убежден. И я буду защищать моего государя, как гаранта целостности и величия моей державы.

— Тупоголовый солдафон! — презрительно фыркнула Лиза.

По выражению холодной неприязненности в ее лице Анри понял, что напрасно тешил себя бесплодными надеждами, когда на берегу реки мечтал о том, что можно склеить из случайно найденных заплесневелых осколков давно разбитую любовь. Перед ним была совершенно чужая ему женщина с исковерканной душой, которая только внешне напоминала ту романтическую светлую девушку из его юности.

— Если я тупоголовый солдафон, то ты остроумная преступница, — сухо ввернул «комплимент» Анри. — Мне доподлинно известно, что ты замешана в нескольких громких убийствах и террористических актах. На твоих руках кровь. За это в России тебя давно ждет заслуженная виселица. Но так как твоя судьба и судьба моего сына мне небезразличны, я предлагаю тебе сделку. Не знаю, что у тебя с этим Рудольфом. Не думаю, что он подходящий муж для тебя. Впрочем, меня это не касается. Но ты должна отдать мне сына. Его необходимо вырвать из той ядовитой среды, в которой ты вращаешься, пока не стало слишком поздно. За это я помогу тебе начать новую жизнь где-нибудь в Аргентине с новым паспортом. Подумай над моим предложением.

* * *

Из Бергена Анри, Лиза и Рудольф отправились в наемной кибитке по узкой дороге, ведущей по побережью. Почти всю дорогу Лиза задумчиво молчала. Зато ее «муж» постоянно балагурил, рассказывал анекдоты и смешные случаи из собственной богатой биографии. Трудно было поверить, что этот артистичный весельчак хладнокровно инсценировал самоубийство адмиральского адъютанта Гейдена и смертельно ранил доктора Лехтинена. Анри приходилось выдавливать из себя улыбки в ответ на его остроты, но про себя он представлял, как сидящий напротив шутник переменился в лице и побледнел, если бы вдруг увидел дуло направленного ему между глаз револьвера и услышал лаконичное: «Вы арестованы!» Однако это была только игра воображения, ведь у Вильмонта снова были связаны руки в отношении этого негодяя. Оставалось признать, что этому Рудольфу чертовски везло.

* * *

На одном из каменистых пустынных пляжей их ожидала парусная лодка. Перед отплытием Рудольф с хозяином лодки отправились в расположенную поблизости рыбачью деревушку — пообедать в тамошнем трактире. Анри же отказался, сообщив, что вполне готов довольствоваться взятым с собой в дорогу молоком и краюхой хлеба. В последний момент Лиза тоже заявила, что хочет остаться на берегу. Как только ее постоянный спутник скрылся из виду, она порывисто повернулась к Вильмонту и задала, видно, мучивший ее всю дорогу вопрос:

— Значит, ты презираешь меня?

Не давая мужчине ответить, Лиза страстно продолжала:

— Презирать — это легче всего. Ты ведь не знаешь, каково девчонке практически в один момент потерять всех близких людей и остаться совершенно одной в чужом враждебном городе, да еще с ребенком под сердцем.

— Ту девчонку мне искренне жаль, — сказал Вильмонт. — Поверь, я все делал, чтобы найти тебя тогда.

Это была давняя история. На службу в тайную полицию Анри попал очень необычно. Кстати, тогда у него были другие имя и фамилия. Так вот, чтобы стать жандармом, ему пришлось… умереть для всех, кто его знал. Нет, физически его, конечно, не расстреляли, но официально он был объявлен казненным — таково было условие взявшего его в свой особый отряд Арнольда Эристова. При этом Эристов пообещал молодому человеку, что тайно известит его невесту обо всем. И до сих пор Вильмонт не сомневался в том, что Эристов сдержал бы свое обещание, если бы только успел. Но, по словам Арнольда Михайловича, Лиза бесследно исчезла из своей квартиры еще до его прихода. И вот теперь выяснялось, что, оказывается, Эристов обманул его.

— Примерно через год после твоей «смерти», — с горечью рассказывала Лиза, — меня в первый раз арестовали за политическую деятельность. Я тогда была начинающей подпольщицей. Со мной разговаривал большой жандармский начальник. Он убеждал меня стать его глазами и ушами в нашей партии. Тогда я была очень наивна и пыталась объяснить следователю, что не могу предавать близких мне людей, что это непорядочно. Наши встречи не были обычными допросами. Следователь не давил на меня, не требовал и не запугивал, а убеждал по-отцовски. Он приносил на допросы конфеты, и мы пили чай. Вскоре я прониклась к нему таким доверием, что рассказала свою жизнь и про то, как потеряла жениха, которого казнили за преступление, которого он не совершал. Услышав мой рассказ, мой исповедник ласково взглянул на меня и сообщил, что ты жив и служишь Отечеству. А смерть твоя, по его словам, была только инсценировкой, необходимой для дела. «Теперь ты видишь, девочка, — ласково говорил он мне, — на чьей стороне тебе следует быть. «Но почему он тогда же не нашел меня!» — воскликнула я, и слезы брызнули из моих глаз. «Он не мог, ибо все еще находился в тюрьме, — пояснил жандарм. — Он доверил это мне. Я же рассудил по-своему… Не знаю, поймешь ли ты меня, но у твоего жениха такая служба, что любые личные привязанности, семья сделают его слишком зависимым, а значит, уязвимым для врага».

Лиза чуть не кричала от боли, старая рана в ее душе снова кровоточила:

— Понимаешь?! Он так и сказал мне, что я тебе не нужна! Что я обуза, камень, кандалы для тебя! Правда, при этом он добавил, чтобы я не теряла надежду, ибо «настоящая любовь, как хорошее вино, со временем становится только дороже». «Наступит счастливый день, — внушал он мне, — когда вы встретитесь. Твой Сергей конечно же будет счастлив узнать, что у него есть сын-тезка. Но чтобы это произошло скорее, ты должна теперь помочь нам».

Анри был потрясен, узнав, что Эристов, которого он считал вторым отцом, так обошелся с ним. Впрочем, это действительно было на него похоже. Арнольд Михайлович старался брать на службу неженатых сотрудников и не раз повторял, что разведчику надо быть одному и привязываться ни к кому нельзя.

— Теперь у меня такое чувство, что это я — своим согласием поступить в жандармы — сделал из тебя революционерку, — с сожалением проговорил Арни.

— Но ты ведь действительно не знал всей правды, — смягчаясь, утешила его Лиза. — Твой начальник обманул тебя. Видимо, он сделал это из благих побуждений, чтобы ты мог сделать карьеру. Надеюсь, тебе это удалось, и принесенная жертва того стоила?

Анри только усмехнулся в ответ:

— Гусары типа меня выходят в отставку с полным набором орденов и шрамов, имея на старость скромный пенсион поручика.

— Сочувствую.

— Право, не стоит. Ведь я люблю свое дело и знаю, ради чего служу… Зато ты, как вижу, сделала карьеру в своей партии.

— Я тоже прежде всего служу идее…

Они замолчали. Порох накопившихся эмоций, кажется, прогорел.

— Расскажи мне о сыне, — вдруг попросил подругу Вильмонт.

— А что бы тебе хотелось узнать о нем?

— Какой он…. Я хочу знать о нем все.

Лиза задумалась. При мысли о сыне лицо ее расцвело.

— Я очень люблю его. Смерть друзей, большие и малые радости, — все это скользит по моему сознанию, как капли дождя по стеклу, давно не внося в мою жизнь сколь-нибудь сильных чувств. И только все, что касается Сереженьки, по-прежнему волнует меня. Я боюсь за него. Поэтому я обещаю подумать над твоим предложением.

Едва она закончила эту фразу, как со стороны деревни показались хозяин лодки и Рудольф. Они несли какие-то ящики и о чем-то оживленно разговаривали между собой.

* * *

Лодка скользила по ровной и блестящей, как зеркало, морской глади. Они плыли по живописному фьорду. Погода была теплая и солнечная. Анри был уверен, что они плывут на какой-то необитаемый остров, где у революционеров имеется примерно такая же секретная база, как та, которую он видел в финских шхерах. Возможно, там, наконец, ему покажут таинственную боевую машину, с помощью которой кучка нигилистов задумала изменить естественный ход российской истории.

Рудольф постоянно поднимал к глазам бинокль. Анри любовался отвесными скалами с ослепительно сверкающими на солнце шапками снега и с низвергающимися с круч водопадами; вглядывался в таинственную глубину. По словам рыбака, несмотря на то, что фьорд был совсем небольшим по ширине, глубина здесь местами достигала 500 саженей[37].

Внезапно словно тень прошла прямо под лодкой. При виде таинственного морского чудовища в толще воды Анри охватил страх. Что это было? Китовая акула, касатка или еще неизвестный науке монстр? Сидящая на корме Лиза вдруг испуганно вскрикнула. Вода позади рыбачьей шаланды — саженях в тридцати[38] — вдруг «закипела», и из морской пучины возник мостик подводной лодки. На его вершине откинулась крышка люка, и оттуда появилась круглая, как бильярдный шар, морщинистая голова. Странный подводник в больших очках некоторое время вглядывался в пространство перед собой, прежде чем помахал находящимся в шаланде товарищам. Рыбачья лодка описала широкий круг по фьорду и направилась в сторону субмарины.

— Скорее! Нельзя, чтобы нас заметили! — крикнул шкиперу рыбачьей посудины стоящий на носу подлодки худой и длинный матрос в кожаной одежде. На голове его была черная фуражка без кокарды. Всего из люка один за другим появились трое подводников.

Рыбак убрал парус. Анри вместе с Рудольфом сели на весла. По мере приближения к «стальной акуле» они стали грести потише. Анри прочел надпись на его рубке: «Народоволец». Рудольф перекинул долговязому подводнику причальный канат. Вскоре рыбачья лодка стояла борт в борт с грозным стальным карликом. Подлодка была совсем небольшой — саженей шесть[39] в длину и примерно полтора-два[40] в ширину. Она имела форму суженного на концах цилиндра и со стороны больше всего напоминала паровой котел. В средней ее части возвышалась башня с рулевыми плавниками и несколькими щелевидными иллюминаторами с плоскими толстыми стеклами. Рядом с рубкой имелась труба, как у паровоза, для отвода дыма из парового двигателя.

Пока из рыбачьей шаланды в чрево лодки переносили доставленные с берега ящики, Анри простился с Лизой.

— Желаю успеха, — сказала она ему. Затем подумав, добавила: — Берегите себя!

Рядом находились моряки, поэтому Анри ответил беззаботным тоном:

— Спасибо, что встретили и доставили. Не волнуйтесь, теперь все будет хорошо.

Один из подводников хлопнул новичка по плечу.

— Погружаемся!

Из-за поворота фьорда появилось какое-то судно.

Анри взялся за поручни лестницы, ведущей на вершину ходового мостика. Перед тем как исчезнуть в колодце башни, Вильмонт успел бросить прощальный взгляд на садящуюся в рыбацкую шаланду Лизу. Мужчине было грустно, как всегда бывает при расставании с близким человеком. Захотелось махнуть рукой Лизе на прощание. Но идущий следом матрос довольно грубо пихнул Вильмонта в плечо, чтобы он не задерживался в люке.

Анри начал спуск в отсек подлодки. Подняв в какой-то момент голову, он увидел над собой круглое отверстие люка и сквозь него голубое небо. В этот момент идущий последним моряк закрыл за собой крышку и начал закручивать запоры. У Анри было такое ощущение, что это закрывают крышку гроба и заколачивают ее гвоздями. «Господи, неужели я это делаю!» — запоздало ужаснулся Вильмонт. Он услышал плеск забортной воды и почувствовал, как железная консервная банка, в которую он залез по собственной воле, накренилась и стала проваливаться в подводную бездну. У никогда прежде не бывавшего на борту «потаенных судов» разведчика было такое чувство, будто они медленно опускаются в подводную могилу.

Глава 25

Согнувшись в три погибели внутри корпуса из клепаных стальных листов, каждый член экипажа был занят своим делом. Было видно, что управление подводной лодкой — дело весьма непростое. Вряд ли такая служба могла кому-то показаться медом. Само нахождение здесь уже можно было считать подвигом. Это был настоящий ад. Только такие фанатики, как эти революционеры, могли по доброй воле залезть в эту чугунную адскую бочку.

Дышалось внутри подлодки с трудом. Времени, которое субмарина находилась на поверхности с открытым люком, оказалось недостаточно, чтобы проветрить ее нутро. Поначалу Анри даже показалось, что нормальный человек просто не способен жить и работать в такой жуткой атмосфере, перенасыщенной сильными запахами смазочных масел, ароматами камбуза и гальюна, несвежего нательного белья и испарениями давно не знавших бани человеческих тел. Вскоре у новичка действительно закружилась голова и стали слезиться глаза. Анри даже пришлось ухватиться за какую-то трубу, чтобы не упасть. В это время он находился в центральном посту подводного корабля, прямо за сутулой спиной командира. Это был совершенно лысый, неряшливого вида мужчина лет 50, совсем невзрачной наружности, с руками старого мастерового. Одет он был в мешковатые штаны, вместо брючного ремня подтяжки, поверх клетчатой рубашки надет свитер-безрукавка. Одежда капитана явно нуждалась в хорошей стирке. Впрочем, все его тут называли «Господином Механиком».

Сгорбившись и нервно подрагивая узкими, костистыми плечами, механик повис на ручках перископа, ведя наблюдение через его окуляры. Оказывается, они нырнули вовсе не так глубоко, как показалось Вильмонту, и шли теперь под самой поверхностью, выставив из воды выдвижную оптическую трубу. Командир постоянно рассказывал (а точнее, орал из-за сильного шума) обо всем, что происходит наверху, двум другим обитателям клепаной железной бочки и по мере необходимости отдавал приказы.

— Нет, эта лохань не похожа на патрульный крейсер. Не-ет, видать, рано нам еще пускать пузыри. Но на всякий случай, пока нас не заметили, перекладываем руль вправо.

Командир постоянно сыпал специфическими морскими терминами и ругательствами. Хотя из всех троих членов экипажа только долговязый, которого здесь звали боцманом, внешностью напоминал профессионального моряка.

* * *

Когда примерно через час лодка снова всплыла на поверхность и легла в дрейф, чтобы как следует провентилировать внутренние помещения, командир, наконец, занялся новым членом экипажа.

— Так вы и есть долгожданный «мастер Урбан»[41], — подслеповато щурясь из-за толстых стекол очков, прошамкал кэп беззубым ртом.

«Механик» стал задавать Вильмонту профессиональные вопросы. Отвечая на них, Анри мысленно благодарил Бога за то, что Всевышний подарил ему несколько дней, проведенных с лучшими преподавателями Военно-инженерной академии. Если бы не полученные от них знания, его ожидало почти неминуемое разоблачение. А так все складывалось очень даже неплохо.

Разговаривая с новичком, механик удовлетворенно кивал и набивал ноздри нюхательным табаком. А потом с удовольствием чихал. В результате на его носу, на торчащих из ноздрей волосах, усах, лице и одежде оставались остатки коричневого порошка. Выглядело это крайне неприятно. К своей внешности странный пират относился наплевательски. От него плохо пахло, как, впрочем, и от других обитателей закопченной подлодки.

В конечном итоге механик остался доволен новым членом экипажа. Шутливо и торжественно объявил:

— Что ж, я принимаю вас в свою команду и жалую званием «лейтенант-инженера» первой подводной лодки революции. Отправляйтесь на нос: хольте и лелейте наших стройных русалок. Вы теперь в ответе за этих «девочек».

На носу лодки перед специальными трубами для их выстреливания на железных стеллажах хранились две самодвижущиеся мины. Они были необычно больших размеров и занимали очень много места. Одну «звали» «Жаклин», то есть «обгоняющая всех»; вторую «Марина», что, по мнению подводников, означало «являющаяся из морской пучины». То, что террористам удалось каким-то образом заполучить это самое современное военно-морское оружие, создавало очень серьезную угрозу для царской яхты. Стальные пластины, которыми был обшит корпус «Полярной звезды», могли защитить от мин старого образца, которые требовалось ввинчивать в деревянный борт атакуемого корабля с помощью специального бура. Но от торпед они спасти, конечно, не могли. Поэтому нельзя было допустить, чтобы мины вышли из подлодки. Анри решил, что если получит приказ выполнить торпедную атаку, то попытается перестрелять экипаж. Правда, если в это время лодка будет находиться в подводном положении, то шансов спастись у него будет немного. Ведь он совсем не был знаком с управлением таким кораблем…

Первую ночь на подлодке Анри провел, лежа на набитых взрывчаткой стальных сигарах, подстелив под себя какую-то хламиду. Это была мучительная ночь: жарко, трудно дышать. Казалось, что невозможно привыкнуть к страшному грохоту, который сопровождал движения корабля.

К тому же оказалось, что он плохо переносит продолжительную качку. Впрочем, все на борту, включая командира, страдали от «морской болезни». Единственный, кому была нипочем данная хворь, был долговязый.

Принимать пищу новому члену экипажа тоже приходилось верхом на минах, ибо места для четырех человек в перегруженном разными машинами, ящиками и мешками, тесном пространстве субмарины едва хватало. Большую часть плавания до Гельсингфорса Вильмонту предстояло провести на крохотном пятачке на носу лодки, став к концу плавания таким же грязным и пахучим, как и все на борту. Пресную воду здесь экономили и использовали в основном только для питья.

Вообще, условия жизни на корабле были ужасными. Питались моряки однообразно — солониной, сухарями. На завтрак обычно полагалась похлебка из вареных бобов и какой-нибудь крупы. Качество продуктов, мягко говоря, оставляло желать лучшего. Похоже, для достаточных запасов хорошей провизии и фруктов на борту не нашлось места. А то, что имелось, хранилось далеко не лучшим образом. Жар от разогретых паровых котлов создавал настоящее пекло.

Если лодка долго шла в подводном положении, а также в шторм, когда ходовой мостик захлестывали волны, через резиновый уплотнитель верхнего люка начинала просачиваться вода. Свободных рук, чтобы постоянно откачивать ее при помощи помп, не хватало. Поэтому под ногами постоянно хлюпала коричневая жижа из воды, смешанной с машинным маслом. Все внутренние поверхности большую часть времени были влажными от конденсата. Из-за этого не только тлела одежда и появлялись гнойники на коже, но и продукты быстро отсыревали и плесневели, в некоторых кишели черви. Пресная вода, которую держали в большой деревянной бочке, тоже быстро становилась затхлой и приобретала цвет грушевого дерева со множеством червей и долгоносиков.

Однако подводники как будто не теряли бодрости духа. У Вильмонта было такое чувство, что нормальную пищу и элементарный комфорт им заменяло совместное исполнение «Марсельезы» и прочих революционных песен, которые они периодически начинали хором орать для поднятия боевого духа. Дело в том, что при движении внутри субмарины все грохотало, поэтому разговаривать здесь можно было только криком или жестами.

В такие минуты Анри чувствовал себя среди опасных сумасшедших — трое психов и он с ними, сидючи внутри погруженной в морскую стихию железной бочки, дружно драли глотки. История мореплавания точно еще не знала подобного коллективного умопомешательства. Хотя чего только не бывает в этом мире. В Париже Вильмонт читал в газетах, что во время состоявшегося первого дружеского визита французской эскадры в Кронштадт Александр III лично приветствовал французских моряков. Стоя на палубе французского броненосца, русский император уважительно выслушал исполнение французского государственного гимна — революционной «Марсельезы», за исполнение которой в России уже сто лет по закону полагалась каторга.

* * *

Однако, будучи для людей «камерой пыток», в боевом отношении лодка являлась достаточно совершенной боевой машиной. Как «судовой инженер», вскоре Вильмонт узнал, что находится на одной из самых хорошо оснащенных субмарин мира. Построенная на маленькой норвежской верфи по украденным или купленным революционерами у фирмы знаменитого американского изобретателя Джона Холланда чертежам, подлодка являлась настоящей шкатулкой уникальных технологий. При крошечных размерах корабля поражало, как все это «ценное железо» вообще здесь уместилось! Но факт есть факт: на борту «Народовольца» присутствовали машины и устройства, которые еще не были даже опробованы на кораблях флотов ведущих морских держав!

Например, здесь имелся шноркель со специальными мехами, типа кузнечных, для нагнетания воздуха. По-немецки эта штука называлась — Schnorchel. Что можно перевести, как «дыхательная труба». Это изобретение в теории позволяло экипажу, даже находясь под водой, получать с поверхности свежий воздух для вентиляции отсеков. Правда, судя по совершенно жуткой атмосфере внутри корабля, пока шноркель не оправдывал связанных с ним надежд. Однако по ходу плавания экипаж продолжал экспериментировать с ним.

В целом же сконцентрированная на лодке передовая механика, несмотря на ее ненадежность, делала эту субмарину потенциально очень опасной. Но главной ее силой был, конечно, экипаж. Обманом пробравшийся на корабль жандарм должен был признать, что попал в компанию отчаянных смельчаков. Ведь только совсем не дорожащий жизнью человек мог по доброй воле выйти в море на этой «боевой консервной банке».

* * *

Большую часть суток моряки посвящали различным работам, ибо даже на таком маленьком корабле всегда имелось много неотложных дел. Каждому члену экипажа приходилось брать на себя много смежных служебных обязанностей. Зато когда после тяжелейшего дня ты, наконец, получал законные несколько часов отдыха — это было подлинное блаженство. Свободные от вахты имели право выпить немного спирта. Принимая во внимание ужасные бытовые условия, тяжелейший физический труд и питание, спирт был единственным спасением от дизентерии и хандры. Спирт развязывал языки, сразу начинались задушевные разговоры, к которым, в силу скученности всех в единственном отсеке корабля, непременно присоединялся и тот, кто нес дежурство.

Проводя сутки напролет со своими спутниками, будучи посвященным в их житейские обстоятельства и планы, Вильмонт видел, что это отнюдь не какие-то патологические выродки или законченные преступники. В своей жизни они скорей всего ни разу не взяли чужого и были любящими мужьями, братьями и отцами. Им тоже были свойственны сострадание и альтруизм, как и большинству нормальных людей. По отдельности каждый из них был порядочным и в общем хорошим человеком, искренне желающим добра своему Отечеству. Но вместе они представляли собой опасную разрушительную силу. Революционный фанатизм ожесточил их сердца.

Согласно планам подводников, «Полярная звезда» должна была быть уничтожена вместе со всем своим экипажем и пассажирами. Только так, по замыслу террористов, можно было гарантированно решить главную задачу — убийство государя. Это порождало фантастически бесчеловечный парадокс — для убийства только одного человека нужно было «надежно» прикончить весь экипаж большого пассажирского корабля. Ведь команда тонущего судна непременно станет делать все возможное, чтобы в первую очередь спасти царя и его близких. В аварийной ситуации, если у экипажа яхты останется в запасе хотя бы несколько минут, моряки первым делом наденут спасательный пояс и посадят в шлюпку именно того, кто был главной мишенью для «народовольцев».

Но тогда вся задуманная террористами операция теряла всякий смысл. Поэтому масса боевого заряда каждой из находящихся на борту торпед превышала десять пудов[42]. Таким количеством взрывчатки можно было вывести из строя большой военный корабль, а уж небронированную яхту — просто разнести в щепки. Таким образом, экипаж «Полярной звезды» должен был просто испариться в адском пламени чудовищного взрыва. У спутников Анри это называлось «торжеством высшей социальной необходимости». От этого словосочетания «пахло» библиотеками и научными диспутами. Но именно такие убийцы, в интеллигентских пенсне, наиболее опасны для общества. В этом Вильмонт уже не раз имел возможность убедиться на собственном опыте. Ведь если обыкновенный душегубец, к которому обыватели испытывают наибольшее отвращение, за свою жизнь способен убить от силы пятерых, то идейные господа — эти кумиры либеральной интеллигенции — ради своих теорий с легкостью жертвовали тысячами жизней.

Так что Анри заранее не испытывал угрызений совести, когда думал о том, что в скором времени ему, вероятно, придется перестрелять новых знакомых. Но пока он честно пытался играть роль их искреннего единомышленника.

Все разговоры на борту так или иначе вертелись вокруг политики. И если даже начинали говорить о какой-нибудь житейской пустячине, все равно, спустя какое-то время, обсуждение обязательно скатывалось на политику.

Двое членов экипажа, боцман и штурман, были типичными идеалистами, верящими в возможность одним смелым и решительным штурмом построить на земле общество всеобщей справедливости — подобие царствия небесного. «Механик» же считал, что подобная бредовая идея пригодна только для написания фантастических романов. Ему доставляло какое-то садистское удовольствие глумиться над романтическими убеждениями соратников. Каждый раз он метко бил их хлесткими аргументами, очень аргументированно и убедительно доказывая, что люди, как неотъемлемая часть животного мира, руководствуются в своих поступках в гораздо большей степени инстинктами, чем «голым интеллектом».

— Лучше бы почитал сочинения старика Дарвина, — говорил командир долговязому боцману, взявшему с собой в поход толстый том «Капитала» Маркса. — Тогда, может, понял бы наконец всю тщетность попыток вывести новый вид социального человека. Homo sapiens используют свой разум в основном для удовлетворения потребности хорошо пожрать, получить сексуальное удовлетворение и добиться власти над себе подобными. Одним словом, мы слишком ленивые, эгоистичные и жадные существа, чтобы без принуждения следовать коммунистическим принципам общежития.

Однажды обиженный «штурман» возмущенно бросил командиру:

— Если ты не веришь в нашу идею, то зачем тогда рискуешь ради нее своей башкой?

— А интересно, — зевнул капитан.

— Что тебе интересно?!

— Эту машину интересно было с норвегами мастерить. На морскую охоту тоже интересно идти. Люди на китов охотятся, на слонов, носорогов и прочих крупных животных. А мы — на самого царя! Это же увлекательно и почетно. И потом страсть как хочется увидеть в перископ, как царская яхта разлетится вдребезги от нашей торпеды.

* * *

Однако вскоре механик слег с обострением язвенной болезни. Это было немудрено при совершенно жутких условиях жизни на корабле и постоянном нервном напряжении, в котором каждый пребывал в этом «стальном гробу». Третий член экипажа, именуемый штурманом, видимо, знакомый с азами медицины, пытался его лечить. Но видно было, что командиру с каждым днем становится все хуже. Вряд ли ему суждено было вновь ступить на земную твердь. Тем не менее капитан продолжал руководить лодкой. Не вставая со своего ложа, он обсуждал со «штурманом» маршрут движения, водя пальцем по развернутой перед ним карте.

* * *

На пятый день пути в открытом море подлодка встретилась со шхуной снабжения, чтобы пополнить запасы угля, продовольствия и пресной воды. Это произошло вдали от берега. Разведчик постарался запомнить приметы корабля, зная, что такие суда-призраки наверняка часто меняют названия.

Подышав около часа свежим морским воздухом, Анри едва не задохнулся от вони и смрада, выходящего из рубочного люка. Возвращаться туда очень не хотелось. Даже подаренные капитаном шхуны, тонкие, немецкие сигареты не могли перебить ужасный запах многодневного гниения в стальном корпусе.

Однако выбора у Вильмонта не было. Ведь он давно твердо и бесповоротно решил для себя, что пройдет весь путь с лодкой до конца, чего бы это ему ни стоило, и предотвратит покушение…

* * *

Произошло то, чего Вильмонт больше всего опасался, террористы действовали смело, решительно и были за это вознаграждены. Лодка проскользнула в порт следом за возвращающимся из моря крейсером — в раскрытые всего на несколько минут боновые заграждения[43]. А ведь, казалось бы, нет для корабля более безопасного места, чем собственная база. Защищенный рейд, мощные береговые батареи, служба охраны водного района, бдительные службы разведки и наблюдения — вроде есть все необходимое для спокойной стоянки. Но для решительного убийцы все это оказалось не помехой. Враг действовал подобно убийце, который, улучив момент, забрался в дом, чтобы прикончить его хозяина, мирно спящего в собственной постели.

Даже последняя надежда государя — агент, перешедший на сторону противника для выполнения особой миссии на борту вражеской подлодки, не смог воспрепятствовать покушению. Когда Вильмонт проснулся, было уже поздно — торпед на месте не оказалось! «Как я мог их прошляпить?! — ужаснулся Вильмонт. — И почему меня не разбудили?!» Случившемуся не было объяснений, ведь именно он отвечал на лодке за мины!

Между тем весь экипаж «Народовольца» собрался вокруг перископа, словно радостные гости вокруг новогодней елки. Там царила праздничная атмосфера. Командир позволил каждому по очереди взглянуть в окуляры. Позвали и Вильмонта.

— Иди скорей сюда, инженер! Полюбуйся на это.

Анри понуро подошел и заглянул в стекла оптической трубы. Из-за коротких ночей это было не лучшее время для проведения подобной операции — слишком светло, перископ подводной лодки должен был быть прекрасно виден. Тем не менее террористов это не остановило. Не слишком волнуясь о том, что станет с ними, когда охрана порта опомнится, они наслаждались моментом. Пенистые следы протянулись уже почти к самому борту трехмачтовой красавицы, силуэт которой был знаком жандармскому капитану до мельчайших подробностей. Чувство безысходности, осознание того, что уже ничего нельзя изменить охватило Вильмонта. Он отдал бы теперь все, даже собственную жизнь, лишь бы вернуть события всего на три минуты назад. Но нет! Его ослепила яркая вспышка. Сила взрыва была такой, что, даже находясь под водой внутри стального корпуса, Вильмонт услышал грохот ломающихся переборок и треск падающих мачт. Ударная волна от взрыва «Полярной звезды» обрушилась на подлодку. Вильмонта отшвырнуло от перископа и припечатало спиной в стенку. На мгновение он потерял сознание, а когда вновь открыл глаза, увидел склонившегося над собой «боцмана».

— Сильно же вас об стенку ударило!

Анри поднялся и стал растерянно озираться. Не сразу до него дошло, что только что виденные им роковые события только привиделись ему во сне. Его и вправду отшвырнуло с того места, где он спал, к стенке, но только не взрывной, а штормовой волной, которая только что обрушилась на их небольшой кораблик. Словно гора спала с плеч Вильмонта. Он даже улыбнулся, потирая ноющий затылок. Боцман, глядя на него, покачал головой:

— Не понимаю, чему вы радуетесь. У нас из-за этого шторма такие проблемы, что неизвестно переживем ли мы его.

Субмарину швыряло из стороны в сторону. На полу плескалась вода. Под ударами штормового моря верхний люк дал сильную течь. Также вода стала поступать через поднятый в испытательных целях незадолго до того, как погода резко ухудшилась, шноркель. Вода вызвала опасный дифферент на борт. Ее пытались выкачивать с помощью помпы, но это помогало мало.

Еще одним источником сильной течи стали внешние крышки торпедных аппаратов. А за все, что касалось торпед, Вильмонт отвечал персонально.

Перед стеллажом с минами стоял на коленях «штурман». Бедняга был зеленого цвета. Его рвало. Анри самого сильно мутило. Но теперь не время было обращать внимание на такие вещи.

Вместе с боцманом Вильмонт облачился в штормовую одежду, состоящую из свитера грубой вязки, толстых водонепроницаемых штанов, сапог с особыми, не скользящими по скользкой палубе подошвами и длинного двубортного плаща ниже колен, пошитого из того же материала, что и брюки.

Когда откинулась крышка входного люка и Анри выглянул наружу, его первым желанием было немедленно вернуться обратно под защиту стальных стен. Вильмонту еще не приходилось видеть таких громадных и страшных волн. И ему предстояла прогулка среди этих чудищ по узкой полоске палубы! Стоило упасть за борт, и волны в какие-то секунды отнесут тебя за сотни метров от корабля… Однако пути назад не было.

Анри вылез из люка и спустился с вершины мостика на палубу. Идущий следом долговязый матрос — боцман обвязал его вокруг талии канатом и привязал к специальному крюку на рубке. Это была единственная страховка на тот случай, если Вильмонта смоет за борт. Над ними, словно наклоненное ураганом дерево, нависала труба шноркеля. В любой момент она могла рухнуть. Тем не менее, коротко посовещавшись, ремонтники решили прежде всего отправиться на нос и осмотреть внешние крышки торпедных аппаратов. А затем, уже на обратном пути, заняться шноркелем и подгонкой протекающего входного люка.

Пока шли, балансируя на качающейся палубе, их дважды накрыло волной. И лишь чудом смельчакам удалось удержаться. Каждый помогал товарищу. На время Анри забыл, кто он, зачем на этом корабле, и всецело доверился напарнику. «Боцман» тоже мог в нем не сомневаться. Так они и двигались, словно двое слепых, поддерживая друг друга. Находясь лицом к ветру, Анри испытывал мучительную пытку: капли дождя с большой скоростью били ему в лицо, словно картечь. Каждая попавшая в глаз водяная пуля на какое-то время ослепляла. Анри попытался идти спиной вперед, но это оказалось очень неудобно. В конце концов, пришлось снова подставить лицо под стегающие брызги и терпеть.

За то время, что ушло на ремонт торпедных крышек, на Анри и его напарника еще обрушилось несколько волн. Но они были ничто по сравнению с чудовищем, подкравшимся со стороны рубки. Вначале Анри услышал характерный низкий гул приближающейся волны. Однако его напарник продолжал возиться с люком, ни о чем не подозревая. Потом за спиной боцмана возникла водяная гора.

— Берегись! — заорал ему Вильмонт и одной рукой схватил товарища за ремень. Второй же «мертвой хваткой» вцепился в небольшой поручень на палубе. В следующее мгновение на него как будто с оглушительным воем налетел поезд. Анри не мог дышать, так как фактически находился под водой. Его ноги оторвались от палубы и свободно болтались, он слышал только ужасающий рев и громкое шипение. Но при этом четко осознавал, что стоит разжать сжимающие поручень пальцы и ему конец. При этом под тяжестью висящего на нем тела «боцмана» его левое плечо готово было вылететь из суставной сумки, как на дыбе. Когда волна схлынула, спасенный Вильмонтом моряк с совершенно безумными глазами попытался промычать ему слова признательности.

Однако, несмотря на выпавшее на их долю ужасное испытание, напарники не сразу вернулись к рубке, а только после того, как закончили ремонт. Вернувшись, наконец, к надстройке, мужчины отвязались. Под защитой рубки они сразу почувствовали себя намного уверенней, чем на открытой палубе. Оставалось снять трубу шноркеля, затем подняться на башню и осмотреть крышку входного люка. По необходимости отрегулировать на ней запоры, подправить петли или, возможно даже, заменить резиновый водонепроницаемый уплотнитель. И все — можно возвращаться в пусть сырой и плохо пахнущий, зато безопасный отсек, где их ждал горячий чай с галетами.

Анри взялся рукой за поручень. И вдруг у него за спиной раздался какой-то треск. Он обернулся и увидел заваливающуюся на них тяжелую трубу шноркеля. Вскрикнув, Анри инстинктивно отпустил руку от ограждения, чтобы закрыть голову. Внезапно откуда-то сбоку на палубу с ревом ворвалась очередная волна и сбила его с ног. Он оказался во власти бушующего моря…

Глава 26

Говорят, что за секунду до смерти человек успевает вспомнить всю свою предыдущую жизнь. Теперь Анри знал на собственном опыте, что это истинная правда. За какие-то мгновения перед его мысленным взором промелькнули детство в родительском имении, учеба в кавалерийском училище, служба в гусарском полку, встреча с Лизой и сыном.

— Хватай, конец! — вдруг услышал Анри. — Обвязывайся вокруг пояса.

Он увидел боцмана. Видимо, тому удалось в последний момент увернуться от падающего шноркеля. Теперь «боцман» снова сильно рисковал, но все равно старался подобраться к самому краю палубы, чтобы точно бросить барахтающемуся в воде товарищу спасательный канат. Однако подхватившие Вильмонта волны быстро отнесли его на десятки метров от корабля. Вскоре за огромными серыми волнами Анри потерял из виду черный островок рубки подводной лодки. Он остался один посреди бушующего моря.

Неизвестно, сколько часов продолжалась его отчаянная борьба за жизнь, но в какой-то момент, когда Анри оказался на вершине огромной волны, ему показалось, что он видит вдали полоску берега. Вряд ли у него хватило бы сил доплыть до него, но волны сами несли его к земле. Вначале Анри охватило возбуждение от счастливого спасения. Но потом Вильмонт понял, что рано торжествовать. Его несло на скалы. Острые камни торчали из моря, словно гигантские клыки. Они вспарывали накатывающие на берег волны, поднимая огромные буруны. Что толку радоваться тому, что ты не утонул, если тебя вот-вот размажет о прибрежный гранит!

От первого же удара у Анри затрещали ребра. Его закружило между рифами, бросая на них. Все попытки зацепиться за мокрые камни оказывались тщетными. Очередная уходящая волна тащила человека за собой, чтобы затем снова швырнуть на острые камни. Эта борьба вконец измотала Вильмонта. Он ярко мысленно увидел, как его окровавленное тело вынесет на песчаный пляж уже бездыханным. Но тут произошло чудо. Со стороны моря нахлынула просто гигантская волна. Она подхватила ослабевшего пловца и перебросила его за рифы. У чудом спасшегося счастливчика едва хватило сил выбраться из прибоя, прежде чем он потерял сознание.

* * *

Очнулся Вильмонт в больничной палате. Сильная боль пронзала голову в такт сердцебиениям. Анри провел рукой там, где особенно болело, и почувствовал под пальцами на бритом черепе что-то напоминающее швы. Над ним склонилось заботливое лицо золотоволосой девушки. Она улыбнулась пришедшему в чувство больному и что-то сказала, похоже, по-немецки. Сиделка вышла за дверь, а вместо нее зашел господин с совершенно славянской физиономией. Его строгий темно-синий костюм был пошит по моде десятилетней давности, но не казался смешным, а только придавал его владельцу консервативную солидность. Как и медсестру, его тоже очень обрадовало, что человек, ради которого он так долго трясся в экипаже, наконец открыл глаза.

— Вы десять дней находились в горячке, — участливо пояснил он.

— Как десять дней! — ужаснулся Вильмонт, сразу вспомнив о подводной лодке. Она должна была теперь находиться где-то в Балтийском море, возможно, на подходе к Гельсингфорсу.

— Мне надо срочно послать сообщение в Петербург.

— Я для этого и приехал.

Анри внимательно оглядел посетителя.

— А вы кто?

Незнакомец ответил Вильмонту очень обстоятельно:

— Вас нашли жители прибрежной деревни. Местный констебль решил, что вы спаслись с какого-то погибшего судна. Однако никаких документов при вас не оказалось. Вас поместили в ближайшую больницу. К счастью, кто-то из персонала догадался, что вы бредите по-русски. Тогда полиция поставила в известность нас.

— Так вы из посольства? — с облегчением догадался разведчик.

— Да. Моя фамилия Солоницын. Я третий секретарь русского посольства в Копенгагене.

Анри предпочел бы сейчас говорить с военным атташе, но дело было срочным. Поэтому он выпалил:

— Вы должны срочно сообщить руководству Департамента полиции, морского и военного министерств, что в самое ближайшее время в Гельсингфорсе будет осуществлена попытка прорыва подводного корабля в охраняемую гавань. Цель террористов — царская яхта.

Лицо дипломата стало озабоченным.

— Вам это доподлинно известно?

— Я капитан отдельного корпуса жандармов Анри Вильмонт. И я выполнял секретное задание на этой лодке. Вы должны передать сообщение самым скорым способом. От вас теперь зависит жизнь государя, его семьи и еще сотен людей.

— Право, не стоит так волноваться. Если эти злодеи и в самом деле задумали такую мерзость, так они просчитались. Это точно.

Дипломат вытащил из портфеля газету, развернул ее и прочел раненому вслух: «Ожидается, что «Полярная звезда» с Александром III, императрицей Марией Федоровной и цесаревичем Николаем Александровичем прибудет в Копенгаген через три дня ».

— Не волнуйтесь. Даже если нигилисты поймут, что ошиблись, им потребуется время, чтобы вернуться. К тому же царскую яхту охраняет внушительная эскадра. Датский король Кристиан IX выделил для встречи российского императора два лучших броненосца своего флота, не считая дюжины кораблей меньших классов.

Дипломат с удовольствием рассказывал жандарму-герою, как не без его участия готовился этот визит:

— Военно-морской атташе нашего посольства договорился с дворцовой службой нашего государя и датским адмиралтейством, что при приближении «Полярной звезды» к Копенгагену броненосцы российской эскадры немного отстанут, а вырвавшуюся вперед яхту под орудийный салют возьмут под охрану датские броненосцы. Для датчан это особенно радостная встреча, ибо на борту яхты находится выбравшаяся навестить родню представительница их королевского дома (императрицу Марию Федоровну в девичестве звали датской принцессой Догмар). Представляете: развод гвардейского караула в открытом море! Это будет выглядеть очень эффектно. Датские газеты уже вторую неделю на все лады смакуют это небывалое зрелище.

Однако Вильмонт не разделял благодушного настроя дипломата.

— Где это должно произойти? — мрачно спросил он.

— Примерно в тридцати морских милях от порта — ничего не понимая, немного растерянно ответил дипломат.

— Ваш морской атташе абсолютный болван! — в сердцах воскликнул Вильмонт. — Среди припасов, которые террористы принимали в открытом море с судна снабжения, я видел кипу свежих газет. Так что они наверняка в курсе ваших приготовлений. У них тоже заготовлен для «Полярной звезды» салют, начиненный десятью пудами новейшей взрывчатки.

Глава 27

После многих часов крейсирования в районе ожидания один из наблюдателей на мостике «Народовольца», наконец, заметил показавшиеся на горизонте верхушки мачт. По такому случаю мучающийся язвой механик покинул свое ложе и с помощью боцмана поднялся на мостик. Вскоре подводники хищно разглядывали очертания долгожданной добычи, передавая друг другу бинокль. Приближающийся парусник точно соответствовал тем приметам, которые террористы знали. Правда, самой яхты никто раньше не видел. Но зато у подводников имелась газетная вырезка с ее фотографией и несколько зарисовок, специально сделанных для них художником Бурлаком-Заволжским. Нет, сомнений быть не могло, прямо к ним в руки шла под всеми парусами «Полярная звезда»!

В охватившем их охотничьем азарте механик и штурман не обратили внимания на некоторые сомнения, высказанные единственным профессиональным моряком в их компании. Боцман все же разглядел некоторые отличия в конструкции идущего к месту засады корабля от оригинала:

— Корпус царской яхты должен быть темно-синего цвета. А эта как уголь черная, и к тому же она не имеет по борту массивного золотого каната. Послушайте меня: здесь явно что-то не так.

Однако его не стали слушать. Механик и штурман торжествовали, ведь им представлялся редчайший шанс атаковать одно из самых охраняемых судов в мире именно в тот момент, когда оно осталось без охраны. Над горизонтом только показались черные дымы кораблей сопровождающей эскадры, а до цели уже было рукой подать. Датчан же еще даже не было видно.

Командир с ходу принял решение не погружаться, а идти на сближение с «Полярной звездой» в надводном положении. Это было намного быстрее. Да и чего им прятаться, если перед ними всего лишь прогулочная яхта! Правда, у нее на палубе имелась пара пушек. Но, как писали газеты, их обычно использовали для салюта. По сведениям террористов, на борту царской яхты даже не держали боевых снарядов, ибо «Полярная звезда» всегда находилась под защитой военных кораблей и не была предназначена для морского боя.

* * *

Итак, командир решил на всех порах подойти к яхте на дистанцию гарантированного торпедирования. Он рассчитал, что после потопления «Полярной звезды» у него останется достаточно времени, чтобы спокойно погрузиться и уйти от преследования миноносцев. Главное наверняка уничтожить яхту, а из надводного положения это сделать вернее.

Небольшая волна не сильно сказывалась на скорости. Ветер, наполняющий паруса яхты, тоже был на стороне террористов, ибо беспечные царские моряки вместо того, чтобы выжать все из ветра и своей машины для бегства от субмарины, на всех парусах и на всех парах летели навстречу своей гибели. Подводники весело издевались над ротозеями:

— Наверное, царь презентовал на мостик ящик шампанского по случаю скорого прихода в порт, и они там все упились, — похахатывая, предположил штурман.

Капитану шутка понравилась, и он расхохотался. Он пребывал просто в прекрасном расположении духа и даже временно забыл про свою язву. Тем более что вечно сомневающегося зануды-боцмана уже не было на мостике. Капитан отправил его к торпедным аппаратам — ожидать приказа на залп. Правда, перед тем как скрыться в люке, боцман все же напомнил командиру, что он раньше служил в торговом флоте:

— Поверь моему опыту, здесь что-то не так. Они подали какой-то сигнал на эскадру. Я бы на твоем месте все-таки не рисковал и выпустил по ним торпеды из безопасного подводного положения.

— Ты хочешь, чтобы я отказал себе в удовольствии во всех подробностях полюбоваться на атаку века, которая изменит ход истории?! — как на ненормального посмотрел на него механик. — Я не такой идиот. Нам нечего бояться. Мы расстреляем эту подлую власть не из подворотни, а глядя ей прямо в глаза! Мы не пираты и не убийцы, мы исполнители святой Народной воли!

Почти беспомощная яхта действительно выглядела идеальной мишенью. И даже когда на ее борту завыли аварийные сирены и забегали матросы, подводники не почувствовали беспокойства:

— Пускай суетятся! — небрежно прокомментировал происходящее на яхте командир.

— Поздно проснулись, братишки! Теперь им уже не увернуться от свидания с нашими «девочками».

В этот момент жертву и охотника разделяло столь небольшое расстояние, что командиру «Народовольца» уже не было нужды подносить к глазам бинокль, чтобы различать лица приговоренных его партией к смерти людей. В этот момент субмарина находилась под небольшим углом к яхте, и механик жадно вглядывался в пространство под натянутым тентом на ее корме. Там должен был располагаться открытый салон, где, по сведениям террористов, венценосные пассажиры и их гости обычно проводили время в хорошую погоду. Но сейчас под тентом никого не было видно, и это немного разочаровало механика:

— Черт побери! Едва завидев нас, они попрятались в трюм! Ну что ж, пусть умирают так…

Но раньше, чем командир субмарины успел скомандовать «Пли!», матросы на палубе парусника стали снимать брезент с установленных вдоль бортов дополнительных пушек и торпедных аппаратов. Под шкурой жертвенного ягненка скрывался волк! У командира судна-ловушки оказались достаточно крепкие нервы. Перед ним стояла сложная задача — точно определить момент, когда требовалось отбросить маскировку. Чем ближе враг, тем выше была опасность получить в борт торпеду, но одновременно возрастали шансы причинить неприятелю как можно больший ущерб первым же залпом. Два дня команда парусника-двойника прямо в море напряженно готовилась к этой встрече: устанавливала дополнительную артиллерию, принимала с кораблей эскадры запас снарядов. Матросы крепили на палубе стены фальшивых надстроек. Эти «декорации» устанавливались на специальных шарнирах, позволяющих быстро сложить их перед началом боя. Даже спасательные шлюпки разрезали пополам так, чтобы половинки могли быть быстро убраны, — под ними тоже были спрятаны орудийные стволы и тубы торпедных аппаратов. На однотрубном корабле появилась вторая ложная дымовая труба, зато теперь своими очертаниями он очень походил на «Полярную звезду».

Экипаж, состоящий из военных моряков, должен был иметь нарочито неряшливый вид. Поэтому капитан судна-ловушки строжайше запретил появляться на палубе тем матросам и офицерам, на которых не хватило комплектов гражданской одежды, до того, как прозвучат первые залпы.

Вот только перекрасить корпус судна из черного в темно-синий военные моряки не успели из-за отсутствия на судне снабжения достаточного количества краски. Из-за этого капитан до последнего момента опасался, что революционные корсары заметят обман и уйдут, не приняв боя. Однако все сработало. На «Народовольца» обрушился град снарядов. Правда, от двух выпущенных в сторону подводной лодки торпед ее экипажу удалось увернуться, но не меньшую опасность для крохотного экипажа представляли рвущиеся поблизости снаряды, начиненные крупной шрапнелью. Почти двадцать минут крошечная лодка находилась под обстрелом. В это время члены ее экипажа глушили котлы, задраивали паровую трубу. И все это под яростным артиллерийским обстрелом. В конце концов, резко накренившись на корму и подняв над морской поверхностью нос, лодка «провалилась» под воду. На судне-ловушке точно не знали: утонула ли лодка от полученных боевых повреждений, или же это было экстренное погружение и корабль террористов все еще не побежден. Поэтому с борта парусника в воду полетели первые глубинные бомбы.

Затем на место боя подоспел целый дивизион эсминцев под Андреевскими флагами. Они стали носиться над местом погружения субмарины и вокруг него, сбрасывая уже десятки глубинных бомб. Примерно через тридцать — сорок минут после исчезновения лодки с поверхности экипажи эсминцев услышали эхо особенно сильного подводного взрыва, который отличался от срабатывания глубинной бомбы. Вскоре после этого на поверхности появились большие пузыри воздуха и масляные пятна. Потом стали всплывать обломки уничтоженного корабля, личные вещи погибших подводников, разный судовой инвентарь. С ближайшего миноносца была спущена шлюпка, которая выловила из воды и доставила на морской охотник некоторые предметы. Командир миноносца и столпившиеся вокруг него подчиненные с любопытством разглядывали останки уничтоженного ими вражеского судна, среди которых оказались: обложка книги какого-то Маркса, пачка нюхательного табаку, ботинок кого-то из членов экипажа…

В течение нескольких последующих дней датчане производили в этом месте глубоководное траление. Им удалось обнаружить на глубине 45 метров несколько крупных предметов. На поднятых кошках трала остались следы шаровой краски и сурика, это указывало на то, что предметы скорей всего являются обломками корабля…

* * *

Через две недели пребывания в больнице лечащий Вильмонта доктор объявил ему, что денька через два пациент может быть выписан. Так как у Вильмонта не было ни приличной одежды, ни денег, он попросил помощи у продолжающего навещать его посольского чиновника Солоницына. Тот охотно согласился и даже привез однажды с собой старичка-портного, который снял с клиента мерку. С загадочным видом Солоницын пообещал Вильмонту привезти костюм, как раз к его выписке. Каково же было удивление Анри, когда в назначенный день чиновник привез не обычный дорожный костюм, а прекрасно пошитый парадный жандармский мундир.

— Это еще зачем? — удивленно нахмурился Анри. — Мне не с руки путешествовать на пассажирском пароходе таким гоголем. К тому же вы ошиблись: я имею чин капитана, а это подполковничьи погоны.

— Никакой ошибки, — невозмутимо ответил дипломат. Но уже в следующую секунду маска абсолютного спокойствия слетела с его лица. — Одевайтесь же скорей! Вас хочет видеть государь!

* * *

Солоницын привез Вильмонта к красивому белому особняку на берегу моря, вход в который совместно охраняли русские матросы гвардейского флотского экипажа и датские королевские гвардейцы в высоких медвежьих шапках.

Государь принял посетителей на открытой веранде и после чаепития пригласил Вильмонта вдвоем прогуляться по берегу. Они шли вдвоем без охраны. Монарх великой державы не скупился на слова благодарности в адрес офицера, которому он и его семья были обязаны жизнью, и обещал по возвращении в Петербург подумать о достойной его награде. Заметив вдруг промелькнувшее по лицу собеседника выражение боли, Александр III участливо спросил:

— Раны болят? Что же вы не долечились, голубчик. Я прикажу своему лейб-медику немедленно осмотреть вас.

— Нет нужды государь, я здоров. — Вильмонт смущенно запнулся. Затем смущенно признался, что ему страшно жмут ноги новые сапоги. Вначале император нахмурился, а потом от души рассмеялся. Поставив свою ногу рядом с ногой собеседника, он заявил, что у них, судя по всему, одинаковый размер ноги.

— Только мои к вашей форме не подойдут. — На императоре были простые солдатские сапоги из кирзовой кожи, которые он носил, по-простому заправляя в штаны. Поэтому царь предложил Вильмонту вернуться в дом. Там Александр III попросил своего камердинера принести его офицерские сапоги.

Эта история попала в газеты и стала широко известна. С легкой руки какого-то острого на перо немецкого журналиста к Вильмонту с той поры приклеилось прозвище «Подполковник Сапогов», на которое он ничуть не обижался, а даже гордился им, отвечая на насмешки знакомых:

— Раньше цари жаловали отличившимся подданным собольи шубы да украшенные драгоценными каменьями шапки. А мне первому за службу наградой стали сапоги. И я им рад не меньше, чем ордену. Если смогу, то и сыну своему передам столь почетную фамилию. Полагаю, она принесет ему удачу.

Эпилог

Лиза и ее постоянный спутник Рудольф направлялись в пролетке к зданию Департамента полиции. Им предстояло очень опасное дело. По дороге они оказались на хорошо знакомой Лизе улице. Она не была здесь очень давно, поэтому на нее нахлынули воспоминания:

— Здесь когда-то находился «Салон Мэри», знаменитый на весь Петербург бордель, — указывая своему спутнику на один из домов, ностальгически усмехнулась молодая женщина.

Поигрывая в пальцах тростью, Рудольф игриво признался:

— Как-же-с, этот адресок мне хорошо известен.

— А я здесь родилась.

Лиза призналась в этом без стеснения или бравады. Много чего пройдя в своей жизни, она давно перестала стыдиться своего прошлого.

— Хм. — Рудольф удивленно взглянул на спутницу: — Неужели?

— Да, — подтвердила Лиза. — И раз ты бывал здесь, то должен был знать мою приемную мать.

— А кто была твоя мать?

— Хозяйка салона, госпожа Мэри. Она стала мне матерью после того, как моя настоящая мать наложила на себя руки.

Вращающаяся в ладони веселого повесы трость вдруг замерла на полуобороте. Рудольф изменился в лице.

— Господи Боже! — пролепетал он, бледнея. — Уж не Софьи ли Дмитриевны ты дочь?

— Как! Ты знал и мою настоящую мать! — заинтригованно воскликнула женщина и всем телом повернулась к соседу. Однако ей не удалось более вытащить из друга ни слова. Всю оставшуюся дорогу Рудольф подавленно молчал.

* * *

На набережной Фонтанки возле дома 16 их встретил товарищ Андрей. В доме, куда они направлялись, располагался знаменитый на всю Россию Департамент полиции. Для любого революционера не было опасней места. Но Андрей вел себя как настоящий харизматичный лидер, не ведающий страха и сомнений. После недавнего ареста почти всех вождей партии при попытке обмена добытых в ходе кавказского экса денег он возглавил партию. Однако это не помешало Андрею приехать из-за границы, чтобы лично руководить налетом на секретную картотеку охранки.

— Скоро мы узнаем имена всех провокаторов, разлагающих нашу партию изнутри, — пообещал он товарищам.

Андрей несколько лет готовился к этой беспрецедентной в истории русского революционного движения акции. Ему удалось подобрать ключик к жандармскому штабс-капитану, служившему в особо секретном отделе охранки, — в ее святая святых. Это была так называемая «Книга живота» тайной полиции — практически сакральное для каждого жандарма и «охранника» место, где хранились личные дела особо ценных секретных агентов. Допуск сюда имели лишь особо проверенные сотрудники. Все служащие секретного отдела, вплоть до переписчиков и уборщиц, были надежными людьми и умели молчать.

Но были в этом здании две небольшие комнатки без окон, куда даже самым проверенным и надежным вход был заказан. В одной из этих комнат стоял огромный крупповский сейф, в котором хранились личные дела нескольких самых ценных агентов. Заходить сюда имели право только три жандармских офицера с безупречной репутацией.

Андрей потратил несколько лет на то, чтобы выяснить имена этих трех хранителей интересующего его сокровища. Из них он выбрал одного и долго изучал пристрастия и слабости нужного человека. А потом устроил знакомство офицера с красавицей-полячкой, которую специально привез в Петербург. Блестящей избалованной особе с манерами светской львицы не составило большого труда вскружить голову прежде не знавшему таких шикарных женщин честному служаке. Она ввела ухажера в круг людей и познакомила его с удовольствиями, каких он не знал прежде. Когда жандарм по уши влюбился в прекрасную полячку и уже не мог представить своей жизни без нее, капризная содержанка стала тянуть из любовника дорогие подарки и деньги. Требуемые ею вещи становились все более дорогими, а суммы — внушительными. Естественно, штабс-капитанского жалованья не могло хватить на удовлетворение запросов избалованной дамочки, но чтобы не быть брошенным, офицер стал одалживать деньги. Он увязал в долгах, как в болоте. Андрей появился на сцене в самый критический для несчастного любовника момент, когда, находясь на грани отчаяния, тот готов был застрелиться. Андрей предложил бедняге свою помощь. Так жандарм оказался на крючке у организатора старой как мир ловушки, именуемой в разведке простым словосочетанием «поймать на женщину»…

* * *

Андрей встретил Лизу и Рудольфа в жандармской форме. На улице перед зданием Департамента полиции, во дворе стояли городовые. Но троица беспрепятственно преодолела все кордоны. «Лжежандарм» показывал полицейским свой жетон, и те брали под козырек.

Здание, в которое они вошли, больше напоминало частный особняк, чем государственное учреждение. Мебель — белая с позолотой. На выложенной мрамором лестнице стояли кадки с растениями, привезенными из экзотических стран. В их ветвях щелкали канарейки.

В фойе их встретил швейцар. Андрей первым отдал ему фуражку. Он даже пошутил, что старику давно пора просить прибавки жалованья:

— Пока все обедают в буфете, вы один остаетесь на страже здания государственной безопасности со всеми его бесценными картотеками, библиотекой и прочими богатствами.

Старику было лестно услышать в свой адрес такой комплимент от господина офицера. И он почтительно поклонился ему.

Впервые оказавшись в логове неприятеля, Лиза немного растерялась. Со стен на нее смотрели величественные портреты императоров, принадлежавшие кисти известных мастеров. Рядом возле центральной лестницы на мраморной доске золотом были высечены фамилии сотрудников, погибших при исполнении служебного долга.

Вдруг за спиной Лизы хлопнула дверь. Она напряглась, приготовившись к тому, что сейчас их разоблачат. С улицы в здание важно вошел в сопровождении адъютанта генерал. Негромким голосом он что-то обсуждал со своим помощником. Проходя мимо Лизы, занятые серьезным разговором офицеры даже не взглянули на хорошенькую барышню. Лифт совершенно бесшумно понес их куда-то наверх. Лиза почему-то была уверена, что эти двое жандармов сейчас займутся подготовкой какой-нибудь омерзительной провокации против ее товарищей. Она прислушивалась к шуму поднимающейся кабинки, стараясь понять, на каком этаже она остановится — на втором или на третьем? Может, и им тоже следует подняться на лифте туда, чтобы заодно сорвать планы подлецов в голубых мундирах?

Однако, в отличие от Лизы, Андрей точно знал, куда надо идти. Оказалось, что интересующая их комната располагается почти у самого входа в здание на первом этаже. Так что им не нужно было никуда подниматься. В таком расположении особо секретного хранилища чувствовался тонкий психологический расчет. Ведь попади в здание чужой человек — не знакомый с расположением здешних отделов, он наверняка рассудит, как и Лиза, что самые ценные документы должны храниться в дальних закоулках здания, чтобы до них труднее было добраться.

Впрочем, при любом раскладе постороннему человеку не удалось бы добраться до самых секретных папок. И только благодаря измене местного сотрудника злоумышленники уверенно продвигались к своей цели.

Сотрудники, которые могли бы им помешать в иное время, либо находились теперь в буфете, либо крепко спали, прямо на своих рабочих местах. Примерно за час до визита революционеров предатель подмешал в самовар, из которого коллеги собрались пить чай, сильную дозу снотворного. Он же снабдил Андрея комплектами ключей и комбинациями шифров. Так что бронированные двери и секретные английские замки оказались бесполезными.

* * *

И вот они в заветной комнате! Точнее, комнат было две. В первой находились канцелярия и общий секретный архив, а во второй стоял сейф с особо секретными делами.

Кто только не мечтал заглянуть в хранящиеся здесь папки! Но даже не всякое высокопоставленное лицо получало возможность ознакомиться с их содержимым, узнать тайны, скрываемые за семью печатями. Лиза и Рудольф даже поначалу благоговейно замерли, оказавшись в секретном хранилище.

Андрей же оставался спокоен и деловит. Велев товарищам заняться изучением учетных карточек на секретных сотрудников, хранящихся в архивных деревянных ящиках, сам он направился в соседнюю комнату прямиком к сейфу.

Все продумавшему до мелочей организатору акции оставалось лишь набрать секретную комбинацию и открыть тяжелую дверь. Если в соседней комнате хранились десятки тысяч учетных карточек и личных дел, то в сейфе находилось всего пять папочек. Но для охранки это были подлинные бриллианты.

Андрей впервые за время налета улыбнулся только тогда, когда взял в руки дело, которое символизировало для него все лучшее, что есть в этом мире, — власть, почитание толпы, деньги, самых шикарных женщин! Все! Теперь он по-настоящему свободен! Осталось сжечь папку, и провокатор «Трой» исчезнет навсегда, история его предательства обратится в пепел. Никто из соратников никогда не узнает, что их неподкупный вождь стал тем, кто он сейчас есть лишь благодаря помощи охранки, платя предательством за ее покровительство.

Но прежде надо сжечь проклятые листы. И немедленно! Папка буквально обжигала «Трою» руки. Однако в самый неподходящий момент, когда предатель готовился предать огню компрометирующие его документы, в комнату легкой, почти бесшумной походкой вошла Лиза. Андрей быстро закрыл папку. Однако соратница успела увидеть фотографию на желтом учетном листе из плотного картона над таблицей отпечатков пальцев. Лиза остолбенела. Она отказывалась верить своим глазам. С самого первого дня их знакомства Андрей стал для нее кумиром, символом искренности и честности. Казалось, небеса разверзлись над ее головой и мир перевернулся. Этому могло быть только одно объяснение.

— Не бойтесь меня! — Она подняла руку, показывая, что лишь на секунду усомнилась в нем. — Я ваш искренний друг, и вы можете мне полностью доверять. Они ведь сфабриковали это дело, чтобы опорочить вас в глазах товарищей? Только они просчитались! Никто не поверит в эту гнусную стряпню. Дайте это дело мне и ни о чем не беспокойтесь. На партийном суде я выступлю в вашу защиту.

Андрей-«Трой» сделал вид, что согласился, и даже проникновенно поблагодарил Лизу за доверие. Затем он позвал из соседней комнаты Рудольфа, чтобы и ему рассказать об обнаруженной в сейфе фальшивке. Но когда Рудольф вошел, Андрей жестко напомнил ему:

— Надеюсь, ты не забыл, о чем мы с тобой договорились? Я выполню свое обещание, и ты станешь моей правой рукой в партии. Но прежде докажи свою преданность — убей ее сам.

Затем, снова повернувшись к Лизе, Андрей-«Трой» произнес с сожалением:

— Нелепо все вышло. Но вы сами подписали себе смертный приговор. Кто вас просил заходить!

Казалось, этот человек действительно сожалеет о том, что приходится так поступать с преданной ему соратницей, которая на его глазах из юной, во многом еще наивной девочки превратилась в настоящую, полезную для партии революционерку.

— Мне очень жаль, — повторил Андрей снова, словно стесняясь своего решения. — Но если кто-то увидит эту папку, мне не оправдаться. Помните Старовского, моего школьного приятеля. Он единственный заподозрил, что я агент охранки. Тогда мне пришлось обвинить его самого в многочисленных провалах. Конечно, все поверили мне, а не ему. Все в партии знают, что я всегда был беспощаден к провокаторам. Я назначил казнь своего друга детства в Варшаве, у него на дому, где Старовский проживал вместе с родителями. Все происходило на глазах его матери и отца, униатского священника. Отец и старуха мать повисли на руках убийц, которые действовали ножами, чтобы не поднимать шума…

«Трой» поморщился и выразительно посмотрел на Лизу:

— Вам не надо было становиться у меня на пути.

По знаку «Троя» Рудольф стащил с рук перчатки, в которых работал, чтобы не оставлять отпечатков, и шагнул к Лизе. По выражению его глаз женщина поняла, что верный спутник ее революционных скитаний намерен задушить ее. Лиза не пыталась сопротивляться. Она только закрыла глаза и тут же вздрогнула от выстрелов.

Открыв глаза, Лиза увидела согнувшегося в три погибели Андрея. На его покрасневшем от натуги лице застыла маска изумленного непонимания. Хитрый лис, сумевший обмануть всех, он получил три пули в живот от человека, которого сам же завербовал и в преданности которого не сомневался.

Лиза тоже не понимала, что произошло. Не обращая больше внимания на ползающего по полу провокатора, который громко кряхтел и жалобно просил скорее доставить его в больницу, Рудольф с нежностью смотрел на молодую женщину.

— Ты очень похожа на свою мать, какой я знал ее много лет назад. Именно я являюсь главным виновником ее гибели. Она знала меня как Жоржа и любила. В юности я был чертовски красив и безмерно глуп. Я похитил ее у мужа, а потом бросил на произвол судьбы. Мне трудно в этом признаваться тебе. Но когда несколько часов назад я узнал, что ты моя дочь, то понял, что пришло время расплаты. За каждую совершенную подлость когда-нибудь приходится расплачиваться. Зато теперь мне стало наконец понятно, почему я всегда чувствовал к тебе такую привязанность, доченька!

В это время где-то за стеной послышались тревожные голоса и топот сапог. Прозвучавшие в здании выстрелы подняли со своих мест сотни людей, как по тревоге. Рудольф схватил Лизу за руку и потянул за собой.

— Скорее уходим отсюда! У нас очень мало времени.

— А как же картотека?

Лиза с досадой оглядела полки с их бесценным содержимым и вырвала свою руку. Со спокойной решимостью фанатика она объявила отцу:

— Нет, мы остаемся. Больше такого случая нам не представится. Надо скорее забаррикадировать дверь. Ты будешь отстреливаться, а я постараюсь успеть просмотреть как можно больше карточек. Потом из тюрьмы мы, может быть, сможем передать на волю имена провокаторов.

— Дуреха, разве ты не понимаешь, что они не выпустят нас живыми из этих стен!

Рудольф силой вытащил Лизу из архива и поволок к ожидающей их коляске. В это время за спинами беглецов получивший смертельное ранение «Трой» плакал и кричал ворвавшимся жандармам, что его силой принудили участвовать в налете и что он особо ценный секретный сотрудник охранного отделения. Трой даже показал жандармам свою учетную карточку, благодаря чему не был застрелен на месте, а прожил в страшных мучениях еще двенадцать часов.

* * *

Пользуясь всеобщей сумятицей, Рудольфу и Лизе удалось выбраться из здания. По дороге Рудольф сбил ударом кулака какого-то человека в штатском, попытавшегося преградить им путь. Потом он начал стрелять. В них тоже стреляли. Больше всего Лиза и Рудольф опасались, что третий участник налета бросит их. Тогда у них не останется ни единого шанса спастись. Но оказавшись во дворе, отец и дочь возликовали: за воротами их все еще ожидала легкая пролетка, в которую был впряжен высокий вороной жеребец удивительной красоты и мощи.

— Беги к коляске, я задержу их! — Рудольф слегка подтолкнул дочь в спину, а сам повернулся к дверям особняка, из которых один за другим выскакивали вооруженные преследователи. Лиза побежала. Каждую секунду она ждала удара от попавшей ей в тело пули. Справа от нее шагах в тридцати за деревом прятался человек в шапке городового, иногда он выглядывал и стрелял в нее из револьвера. Лиза была уверена, что с такого расстояния промахнуться невозможно, но пули свистели рядом, не задевая ее. К своему удивлению, молодая женщина невредимой добралась до пролетки и сразу оглянулась. Отец бежал следом. Ей показалось, что и он тоже каким-то чудом пока избежал ранений.

— Подожди! — попросила Лиза готового сорваться с места в карьер ямщика. Он был героическим парнем, не бросившим товарищей, несмотря на поднявшийся в здании переполох с пальбой. Но даже его отвага была не беспредельной. Шальной пулей с головы боевика сбило картуз, еще одна свистнула у самого его уха. Возничий нервно ерзал на передке коляски, оглядываясь на бегущих к ним со всех сторон городовых и жандармов.

— Еще секундочку! — теперь уже не просила, а молила товарища Лиза. Но нервы возничего не выдержали, и он хлестнул жеребца. Лиза видела, как обреченно остановился отец, провожая взглядом уносящуюся пролетку. Он даже улыбнулся и махнул ей рукой. А потом упал.

Пролетку с двумя налетчиками пытались преследовать конные жандармы. На одной из прилегающих к зданию Департамента полиции улиц размещалась принадлежащая этому ведомству конюшня со своими извозчиками-филерами и верховыми лошадьми. Однако ни одна лошадь в Петербурге не могла догнать коляску, в которую был впряжен знаменитый призовой скакун «Варвар», которого террористы уже использовали для нескольких покушений и побегов.

* * *

В последний раз Анри видел Лизу через год после описанных событий. Она сама нашла его. Едва встретившись, они направились к нотариусу. Лиза, не глядя, подписала все необходимые бумаги для передачи права опекунства над их сыном его настоящему отцу. Когда же Вильмонт предложил ей выполнить свою часть сделки и обеспечить ее паспортом на новое имя, чтобы она могла начать новую жизнь где-нибудь в Южной Америке, Лиза ответила твердым отказом:

— Мне поздно менять жизнь! Без борьбы все для меня потеряет смысл. Но я понимаю, что силы неравны: настоящая революция удел будущих поколений борцов, а мы обречены погибнуть на каторгах и виселицах. Поэтому я и решила доверить сына тебе. Но ты должен обещать мне, что вырастишь из него прежде всего порядочного человека, не кроя его по своему подобию. Пускай, став взрослее, он сам решит, какую дорогу ему выбрать.

— Обещаю! Ты сможешь им гордиться, — ответил Вильмонт.

Примечания

1

Маневровый паровоз.

2

«Закрой поддувало» или «закрой сифон». — Имеется в виду действие паровозной бригады по прекращению искусственной тяги, обеспечивающей доступ воздуха в топку паровоза. За счёт этого уменьшается интенсивность горения топлива в топке.

3

Контрпар — работа паровой машины в противоположном движению локомотива направлении. Например: «Машинист дал контрпар и затормозил поезд».

4

Более 40 метров.

5

50 пудов — 819 килограммов.

6

Охранка, или Охранное отделение — политическая полиция в Российской империи.

7

Отца Шекспира звали Джоном. Это имя примерно также распространено в Англии, как и в России имя Иван. Это обстоятельство и обыгрывает художник.

8

«Товарищество передвижных художественных выставок» — объединение российских художников, творчески противопоставляющее себя представителям официального академизма с его оторванными от реальной жизни в своём стремлении к идеализации истории, природы, окружающей действительности канонами. В своей деятельности передвижники вдохновлялись многими идеями народничества. Живопись передвижников реалистична. Часто в своих работах мастера живо откликались на социальную проблематику своего времени.

9

Ляпинцы — прозвище бедных студентов Московского училища живописи и ваяния, проживавших в специально устроенном для них владельцами большого каменного дома братьями Ляпиными, бесплатном общежитии — «Ляпинке». Фактически «ляпинец» во второй половине XIX века стало синонимом понятия «голь перекатная» и одновременно бунтарь из студентов. В данном случае полицейский вкладывает в эти слова злую иронию по отношению к оскорбившему его художнику, который хоть и разбогател, но так и остался в душе голодранцем и опасным для общества смутьяном.

10

Цугундер — тюрьма, каторга, застенок.

11

Филёр (или шпик) — агент наружного наблюдения.

12

Юсупов сад — чуть усадьбы Григория Юсупова, пожалованной ему Петром I. Одно из романтичных мест Петербурга XIX века.

13

Двадцать копеек серебром.

14

Брандер — судно, нагруженное горючими и взрывчатыми веществами, предназначенное для таранной атаки и уничтожения особо важных, обычно флагманских кораблей противника.

15

В конце XIX века так назывались торпеды.

16

Александр III был многодетным отцом.

17

После присоединения Финляндии к Российской империи в 1809 году Великое княжество Финляндское пользовалось определённой экстерриториальностью. Формально была определена русско-финская граница. Хотя её пересечение не было чем-то необычным и часто сводилось к формальной процедуре проверки паспортов таможенными и полицейскими чиновниками, а многие петербуржцы имели дачи в Финляндии.

18

Кондуктор — воинское звание в русском военно-морском флоте, присваивается унтер-офицерам.

19

Около 250 килограммов.

20

Отец и сыновья Нобели, или, как их называли, «русские шведы», внесли огромный вклад в развитие русской артиллерии, морских мин и прочих видов вооружений.

21

Весной 1890 года накануне дружеского визита французской эскадры в Кронштадт и подписания договора о франко-русском военном союзе депутат и будущий морской министр Жан\'Луи де Ланессан подверг внимательному изучению состояние русского флота. По его мнению, из кораблей, достойных упоминания, на Балтийском флоте был только один старый броненосец «Петр Великий», и еще три меньших броненосца находились в стадии достройки. На Чёрном море дела обстояли не лучше. В связи с этим депутат сделал вывод, что сколь-нибудь значительной помощи французскому флоту в случае войны с Германией или Англией русский флот оказать не сможет.

22

Супруга Наполеона III, императора Франции.

23

Более 80 тонн.

24

Спеши медленно.

25

Никто не мудр, если не терпелив.

26

Секретный австро-русско-германский договор, известный как «Союз трёх императоров», был подписан в 1881 году по инициативе германского канцлера Бисмарка, но оказался недолговечным.

27

То есть Рычковский получил гражданский чин коллежского советника, соответствующий армейскому полковнику.

28

В переводе с немецкого буквально «быстрая лодка».

29

Каперанг — капитан первого ранга.

30

Французский политик и дипломат, занимавший пост министра иностранных дел при трёх режимах — Директории, при Наполеоне, а после его свержения, при короле Луи-Филиппе.

31

Хитрец, прощелыга, мошенник.

32

Кавторанг — капитан второго ранга.

33

Щепкин — великий русский актёр.

34

По-кавказски — горец-партизан.

35

Более 500 километров.

36

Речь идёт о Франко-прусской войне 1870-х годов.

37

Немногим более километра.

38

30 саженей — 64 метра.

39

Примерно двенадцать метров.

40

Примерно два–четыре метра.

41

Мастер-оружейник Урбан — знаменитый венгерский наёмник, большой знаток всего, что могло стрелять и взрываться посредством пороха. Командовал всей артиллерией, в том числе исполинскими осадными орудиями, в армии султана Мехмеда II — правителя Османской империи, чьи войска в мае 1453 года взяли штурмом Константинополь.

42

Более 160 килограммов.

43

Боновые заграждения — плавучие заграждения против подводных лодок и брандеров противника.

Content

Антон Кротков
Загадка о морском пейзаже

Вступление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Эпилог

Примечания