Александр Прозоров

ДУХИ РЕКИ

Повесть первая

Пыхтун

Это случилось летом. Случилось в чудесный жаркий летний день на берегу прекрасной реки Свирь.

Впрочем, в те далёкие, незапамятные времена, когда всё это произошло, Свирь ещё не носила своего привычного русского имени. Племя Мудрого Бобра, что жило на этих берегах, называло её просто Большая Река. По той причине, что не ведало иных столь широких и полноводных рек. Озеро, из которого Большая Река вытекала, люди племени звали Водами Рассвета, а то, в которое впадала — Водами Заката. Озера казались им бесконечными в своих размерах, границами обитаемого мира. Люди племени Мудрого Бобра даже думали, что всё живое — подобно Солнцу и Большой Реке — приходит в мир из-за Вод Рассвета, где пребывает до рождения, дабы потом уйти за Воды Заката, куда уходит всё, проведшее на земле отведённый судьбою срок.

Этого знания людям племени вполне хватало для понимания сути и смысла существования, а потому прочими мелочами они уже не заморачивались и не вели никакого счёта ни дням, ни неделям, ни месяцам, ни даже годам, что текли в их мире, а потому ныне совершенно невозможно точно определить дату, когда началась эта история. Может быть — девяносто тысяч лет назад. Может быть — всего семьдесят. А может даже — целых сто тысяч лет назад. Но совершенно точно — это случилось летом, в жаркий солнечный день, когда дети, скинув незамысловатую одёжку, с громкими криками и визгами плескались в воде, вздымая тучи искрящихся брызг.

Поначалу день тянулся обыденно и привычно. На краю широкого песчаного пляжа молодые женщины Серая Лань и Звонкая Иволга выполаскивали проквашенные для мягкости шкуры, заодно приглядывая за малышнёй. На взгорке, у края деревни, возле священной ивы, сидел на валуне одетый в замшевые штаны с подшитыми к ним сапожками, оленью безрукавку и накидку из лосиной шкуры плечистый Хромой Зубр, на время отложивший свои инструменты и не без зависти наблюдающий за весельем в прохладной реке.

Пожалуй, он и сам не прочь был забраться в воду, хоть ненадолго спрятаться от полуденного зноя — но сегодня он оставался в стойбище единственным мужчиной и не мог покинуть своего поста. Мало ли появится поблизости крупный зверь или волчья стая? Пускай отогнать хищников он и не способен — но зато сможет вовремя поднять тревогу, и женщины с детьми успеют скрыться в жилищах или уйти от опасности на отмель.

Тёмная тень, мелькнувшая в воде, заставила Хромого Зубра привстать — а вдруг из глубины поднялся Хозяин Вод? Сомы, получившие в племени такое уважительное прозвище, нередко вырастают размером вдвое больше взрослого воина и вполне могут утащить маленького ребёнка. Только зазевайся — и даже вскрика бедолаги услышать не успеешь!

Но нет — видение появилось и исчезло. Старый мастер углядел лишь, как на воде закачалась, высоко вздыбив мокрые ветки, могучая липа, плывущая со стороны Вод Рассвета.

Похоже, её обширная крона уходила довольно глубоко и цеплялась за дно, не давая дереву разогнаться по течению. Двигаясь рывками, оно добралось до какой-то ямы, проплыло три десятка шагов и снова застряло, дергаясь, словно в предсмертных судорогах.

— Вернутся завтра охотники, — сдёрнув с головы ремешок, пригладил длинные, с проседью, волосы Хромой Зубр, — обязательно искупаюсь. Или сегодня мальчишек ненадолго на страже оставить?

От дальней опушки как раз шли двое ребят, тяжело гружённых охапками хвороста. Старый мастер, даже не глядя в их сторону, отлично знал, кто это такие. Тот, что моложе, с большими, вечно красными ушами, с ожерельем из птичьих перьев и в тунике из оленьей кожи — Клёст, сын охотника из большой хижины Быстрого Оленя и круглолицей красавицы Звонкой Иволги. Он родился всего десять зим назад, но уже сейчас мало уступал силой иному взрослому. Второй носил тунику из волчьей шкуры, но это мало помогало мальчишке. Совсем маленьким ребёнок Ломаного Клыка и Чистой Капли получил прозвище Пыхтун — за привычку забавно и громко отдуваться во сне. Рос он слабым, с тонкими руками и узким лицом — совсем не удивительно при таком жалком имени. К счастью для бедолаги, мучиться со старым именем ему оставалось совсем недолго. Он стал почти взрослым, пережив уже двенадцатую зиму, и этой осенью должен пройти посвящение в мужчины.

— Может, хотя бы новое имя принесёт ему удачу? — вслух подумал Хромой Зубр, наблюдая, как мальчики сбрасывают свой груз на площадке возле общего очага. Несмотря на разницу в возрасте, оба принесли одинаковые охапки. — Трудно будет такому слабаку среди охотников. Столкнётся на дальней тропе с клыкастым Большим Котом или медведем — тут его век и закончится. Даже ожерелья, мыслю, собрать не успеет.

По обычаю племени, только сильный и смелый охотник, собравший ожерелье из зубов волка, медведя или иного сильного зверя, имел право построить собственный дом, выбрать и привести туда жену. Далеко не всем мужчинам удавалось исполнить в своей жизни это требование.

— Дядя Зубр, дядя Зубр! — избавившись от ноши, кинулись к старому мастеру мальчишки. — Дядя Зубр, можно мы искупаемся?!

Старый мастер поднялся, опёрся на копьё с тяжёлым каменным наконечником, глянул на припасы возле очага. Летом в хижинах было тепло, а потому племя Мудрого Бобра готовило пищу на общем огне. И для него требовалось много дров, сухих и жарких.

— Вы принесли слишком мало, — покачал головой Хромой Зубр. — Этого не хватит даже на вечер.

— Мы принесем ещё, дядя! — клятвенно ударил себя кулаком в грудь красноухий Клёст.

— Мы только чуток обмакнёмся, дядя Зубр, — взмолился Пыхтун. — Совсем чуть-чуть! И сразу побежим за новыми дровами.

— Очень жарко, дядя!

— Жарко!

— Бездельники, — укоризненно покачал головой старый мастер. — Что с вами сделаешь? Ладно… Но только недолго! И потом сразу в лес, за хворостом!

Издав радостный вопль, мальчишки побросали свои короткие дротики с костяными наконечниками прямо к его ногам и, на ходу стаскивая туники, помчались вниз по склону. Там, на реке, липа уже добралась почти до самого пляжа и большая часть детей переплыли к ней, со смехом лазая среди веток, то падая в воду, то забираясь снова на дерево, повыше, чтобы нырнуть с толстого сука.

Хромой Зубр улыбнулся, глядя на их веселье. Хотелось бы и ему точно так же покувыркаться в общей кутерьме. Увы, не с его кривой ступнёй, невесть когда раздавленной между камнями, плавать через реку и лазать по скользким веткам. А дети пусть…

— Что это? — Старый охотник прикрыл глаза ладонью. Выше по течению, медленно извиваясь, под самой поверхностью двигалась чёрная широкая тень. Неужели Хозяин Вод? Похоже, длинные ветви липы разворошили какой-то омут и разозлили огромную рыбину.

— Проклятье, и вправду он! — охнул Зубр. — Точно он. Хозяин Вод! — закричал охотник уже в голос, указывая копьём в сторону опасности. — Хозяин Вод!!! Берегитесь! Скорее на берег!

— Сюда! Скорее! — услышав его предупреждение, замахали руками женщины. — На берег! Хозяин Вод вышел на охоту!

Малышня с радостным визгом — словно не спасалась от опасности, а услышала о новой игре, — посыпалась в воду, поплыла к пляжу. Липа качнулась, чуть подвсплыла, провернулась вокруг ствола, откатываясь к стремнине, и поползла вниз по течению. Хромой Зубр облегчённо перевёл дыхание… и вдруг увидел, как среди чёрных мокрых ветвей мелькнула детская рука. Дерево повернулось ещё чуть-чуть, и вслед за рукой стало видно лицо ребёнка.

— Помо… — попытался крикнуть несчастный, но на полуслове через рот прокатилась волна. Малыш не захлебнулся, начал отфыркиваться, но кричать уже не пытался.

К счастью, его услышали. Оба мальчишки, задержавшиеся было на пляже после предупреждения, кинулись вперёд. И тут Звонкая Иволга вдруг метнулась наперерез и схватила своего сына поперёк живота, едва не сбив Клеста с ног.

— Стой! Там опасно!

— Вот дурная! — сплюнул на взгорке Хромой Зубр. — Нечто не понимает, что Хозяин Вод такому большому ребёнку не страшен?

К счастью, хотя бы Пыхтуну никто не мешал — мальчишка стремительно преодолел водное пространство, отделяющее пляж от липы, ухватился за ближние ветки. Дерево закрутилось, окуная малыша в реку.

— Отпусти!!! — закричал старый мастер.

Но Пыхтун и сам сообразил, что делать.

Он не просто бросил ветку, но даже подтолкнул вверх сучок, оказавшийся поблизости. Дерево повернулось в другую сторону, вытягивая ребёнка наверх, и теперь Хромой Зубр узнал малышку.

Это была Снежана, семь зим назад родившаяся у Белой Лисы и Храброго Рыка как раз в день, когда выпал первый снег. Девочка с густыми русыми кудрями и большущими тёмными ресницами, словно крашенными черникой. Теперь она, широко открыв рот, изо всех сил пыталась отдышаться.

Пыхтун же проплыл вокруг кроны и схватился за ветки с другой стороны, мешая липе повернуться назад. Дерево, оказавшись почти на самой середине реки, всё быстрее и быстрее уносилось вниз по течению.

— Назад! Сюда! Возвращайтесь! — закричали с пляжа обеспокоенные женщины, дети побежали по берегу. Но что это могло изменить? У стойбища сейчас не было ни одной лодки — охотники ушли на них в облаву по Лосиной реке. Большая часть женщин и старшие дети собирали в Клюквенной долине молодую лозу…

Впрочем, хотя Хромой Зубр и беспокоился за уплывающих малышей, особого страха он не испытывал. Никто из них под ударами ветвей не утонул, плавали все дети племени Бобра отменно. Хозяин Вод, показавшись совсем ненадолго, пропал из глаз. Пыхтуну и девочке нужно всего лишь добраться от дерева к берегу и вернуться в селение. Непонятно только, почему Снежана упрямо вцепилась в липу и не хочет её отпускать. Испугалась, что ли? Но Пыхтун её успокоит. Он ведь уже совсем взрослый, ему почти полных двенадцать лет.

* * *

Пыхтун, с нетерпением ожидавший осени — времени своего посвящения в охотники, — постоянно помнил, что стал уже совсем взрослым мужчиной. И потому на берегу не колебался ни мгновения. Мужчина всегда должен защищать детей и женщин — о чём тут думать, коли кто-то зовёт на помощь? Паренёк кинулся в воду сразу, как только увидел руку среди веток, даже ещё до того, как услышал крик Снежаны. В несколько гребков он добрался до дерева и схватился за ближний сук — чем принёс больше вреда, чем пользы. Но тут же поправился, позволив девочке сделать большой глоток воздуха, а потом заплыл с другой стороны, потянул крону к себе и поднял голову малышки уже довольно высоко над водой. Подождал, пока Снежана отдышалась, спросил:

— Ты чего к берегу не плывёшь?

— Ногу что-то держит. Очень больно, Пыхтун, — всхлипнула она. — Так больно… Шевельнуть даже не получается. Наверно, она сломалась!

— Так посмотри! Тебе её видно?

— Нет… Она где-то там… — Девочка показала пальцем по другую сторону ствола.

— Подожди, я попробую сам посмотреть…

Пыхтун отпустил ветки, собираясь проплыть дальше, но крона качнулась, утаскивая Снежану под воду, и он опять торопливо вцепился в дерево. Оглянулся на стойбище — оно уже скрывалось за излучиной Большой Реки. Течение здесь было очень сильным и несло дерево быстрее, чем ходит по ровной гладкой тропе взрослый охотник. К тому же несло не просто вниз, а ещё и к противоположному берегу.

— Неужели никак не выдернуть? — переспросил он. — Так не бывает! Это всего лишь дерево, всего лишь ветки! Попробуй ещё!

Девочка крепче схватилась за ветки, напряглась… На её глаза навернулись слёзы:

— Ника-а-а-ак…

— Ну, тогда… — Пыхтун подумал, подобрался ближе к стволу и скомандовал: — Тогда дыхание задержи, я сам посмотрю.

Снежана послушно сделала глубокий вдох и замерла.

Паренёк перевалился через ствол, нажимая на ветки по ту сторону, липа провернулась, затягивая голову малышки под воду, зато с другой стороны на свет появилась её пятка, попавшая в развилку довольно толстого сука и зажатая там другой веткой. Пыхтун быстро откинулся назад, схватившись рукой за сук, вернул дерево в прежнее положение. Снежана фыркнула, отплёвывая воду, спросила:

— Увидел?

— Да. Кажется, на липе ветка за дно зацепилась и отогнулась. А потом выпрямилась и твою пятку к суку прижала.

— Так отломай её, отломай! — взмолилась девочка. — Я совсем уже ноги не чувствую!

— Подожди. Мне её отсюда не достать.

Пыхтун, прикинув, куда именно надо пробраться, разжал ладони, поднырнул под ближний сук, проплыл вдоль ствола, вцепился в нужную ветку, провёл рукой вдоль неё, но ноги не нащупал.

— Подожди. Боюсь ошибиться… — Он поглубже вдохнул, скользнул по мокрой палке в глубину и очень скоро обнаружил мягкие и тёплые пальцы Снежаны. Сейчас, когда голова девочки торчала над водой, её ступни уходили на удивление далёко вниз. Паренёк повернул назад, вынырнул: — Всё, получилось. Нашёл. Сейчас освобожу!

Он пару раз глубоко вздохнул, нырнул снова, вцепился руками в ветку, рванул… Но она не поддалась. Оказалась слишком тугой. Он дёрнул снова, сильнее. Однако толку не добился. Его тело от усилий болталось из стороны в сторону, а деревяшка даже не шевелилась. Мальчику было нужно найти более надёжную опору и… глотнуть воздуха.

Пыхтун всплыл, отвалился на ствол, пытаясь отдышаться. Оглянулся назад, вверх по реке. Селение уже скрылось за излучиной. И, похоже, довольно давно.

— Этак мы дотемна вернуться не успеем… — недовольно пробормотал он. — Унесёт за Чёрную реку. Там ещё и болото, обходить придётся.

— Что говоришь? — зашевелилась по ту сторону Снежана.

— Потерпи, сейчас освобожу… — Паренёк глубоко вдохнул и нырнул снова.

При всей кажущейся простоте, отогнуть ветку оказалось не просто. Сначала он пытался опереться ногами в сучки выше по стволу и нажать на деревяшку — но ступни раз за разом соскальзывали с мокрой опоры. Потом он решил зацепиться ногами выше по суку и оттянуть ветку к себе — но сук с развилкой оказался голым, как древко копья. Пыхтун стал подныривать под ствол и зажимать его ногами, чтобы руками толкнуть ветку. Здесь получалось держаться надёжно — но пока он нырял, выкручивался, закидывал ноги и нащупывал место ловушки, дыхания уже не хватало, и приходилось бросать всё, выныривать, а потом начинать сначала.

Липу же несло и несло по реке, и она миновала уже не только устье Чёрной реки, но и прозрачный на удивление Песочный ручей с его вкусной, даже сладкой водой.

— Мы утонем, да? — вдруг всхлипнула за стволом Снежана.

— Такого не может быть! — уверенно ответил Пыхтун, устало раскинувшись на ветках. — Мы ведь из рода Бобра, а бобры никогда не тонут. Просто я немного устал и быстро задыхаюсь. Сейчас чуток отдохну…

Как учил всех детей перед первым купанием великий шаман Чужой Голос, мальчик сделал один за другим три быстрых, очень глубоких вдоха, скользнул вперёд ногами вниз, обхватил ствол, крепко сжав его коленками, откинулся телом вниз и в сторону, почти сразу нащупал пятку Снежаны, зажавшую её ветку, вцепился обеими руками, со всех сил потянул на себя. Упругая деревяшка почти не поддалась, отогнулась всего чуть-чуть — но этого хватило, чтобы ступня девочки двинулась вверх, высвобождаясь из ловушки. Всё получилось так неожиданно быстро и просто, что Пыхтун поначалу даже не поверил в успех и удерживал ветку ещё некоторое время, пока опять не начал задыхаться. Только после этого он бросил липу и устремился вверх, хватанул полную грудь воздуха и тут же спросил:

— Снежана, ты где? Ну как, освободилась?

— Не зна-аю… — опять захныкала девочка. — Она всё равно болит… Я её не чувствую… Она не шевелится… Я утону-у…

— Племя Бобра не тонет! — упрямо повторил Пыхтун, хотя уже без прежней уверенности. Большая Река была широкой, а он слишком устал и нанырялся, чтобы переплыть её прямо сейчас, не отдохнув. Если же девочка и правда сломала ногу, то она не сможет одолеть реки вообще никак. Липа покачивалась на самой стремнине, и что до одного, что до другого берега было по четыре броска копья, не меньше.

— Пыхтун, Пыхтун, а ты сбегай за мамой, она возьмёт лодку, приплывёт сюда и заберёт меня назад, — наивно предложила Снежана.

— Пока я бегаю за помощью, тебя в Воды Заката унесёт, — ответил паренёк. — И не найдёт никто вовсе.

Цепляясь за ветки, он осторожно, стараясь опять не закрутить липу, выбрался на ствол, подал руку девочке, помог ей тоже подняться выше — чтобы в воде не застыла. Глянул сверху на освобождённую ногу. Та и правда покраснела и заметно распухла. Даже если не сломана — с такой далеко не уплывёшь. Оставалось только удерживать равновесие, смотреть на берега и ждать удачи.

Между тем, на их берегу сосновый бор сменился низким редким ольховником и ивняком, показывая, что дети проплывают мимо Дальней топи, названной так потому, что за неё никто никогда не ходил. Даже охотники. Обходить болото далеко, а удобных для охоты или собирательства мест, как считалось, ниже по течению с этой стороны больше нет. Похоже, так и было: макушки хвойных деревьев над чащей показывались редко. Всё больше шелестели берёзы и осины, способные расти прямо из воды и мха. Зато с другой стороны реки то и дело поднимались обрывы из плотного жёлтого песчаника, потрескивали, качаясь на ветру, толстенные тёмно-зелёные ели, едко пахнущие горячей смолой.

Пыхтун заметил, что именно к обрывам, усыпанным понизу крупными камнями и покатой галькой, их постепенно сносит с середины реки, и довольно улыбнулся:

— Повезло! Тут идти проще. Этим берегом посуху вернёмся, а у деревни переплывём. Песок и камни — это не через болото пробираться, это как по тропе натоптанной. Коли поспешить, то до темноты, может, всё же и успеем.

Увы, течение никуда не торопилось и откинуло их со стремнины только после следующей излучины. Ветки липы зацепились за дно — дерево мелко затряслось, словно от озноба, повернулось боком и закачалось, стоя на одном месте. Обтекая возникшее препятствие, весело зажурчала вода. Пыхтун разжал руки, поднырнул под ствол, позволил потоку пронести себя между двумя толстыми сучьями, торопливыми гребками направился к берегу и вскоре выпрямился на усыпанном камнями узком пляжике под высоким, в четыре роста, обрывом. Оглянулся на девочку — но Снежана, оказывается, всё ещё оставалась на липе, крепко держась за ветки.

— Плыви сюда! — махнул рукой Пыхтун. — Тут близко. От тебя в десяти шагах уже на ноги встать можно.

— Она не слушается… — опять захныкала та. — Болит… Совсем болит. Как кусил кто-то! Сильно кусил!

Паренёк вошёл чуть глубже, оценил глазами расстояние от своих коленей до рук девочки. Прикусил губы. Ему почти исполнилось двенадцать лет. Он был уже совсем взрослым мужчиной, настоящим охотником. Он должен был спасать детей и защищать женщин, не зная страха и не щадя своих сил. Но всё же Пыхтун понимал, что проплыть эти злосчастные десять шагов с девочкой на руках ему явно не под силу.

— Снежана, ты по веткам, по веткам попробуй ближе подобраться! Тут совсем недалеко. Ляжешь на спину, толкнёшься, а я встречу, поддержу за затылок.

Девочка не ответила. Она вся замерла, даже дышать перестала, рот слегка приоткрылся, а глаза распахнулись так широко, что стали почти круглыми. Одновременно Пыхтун услышал над головой нежное довольное урчание и даже не оборачиваясь понял: это смерть.

Саблезубый тигр, живший в здешнем лесу не первый десяток лет, давным-давно никого не боялся. Уже истёрлись в его памяти времена, когда приходилось насмерть драться с волками за пахнущую парной кровью добычу, улепётывать от разозлённых медведей или далеко стороной обходить могучих лосей. Ныне он сам мало уступал размером взрослому лосю, волка мог убить одним ударом когтистой лапы, а клыки его насквозь пробивали голову самым большим из живущих в округе медведей. Теперь уже его, хозяина леса, далеко стороной обходили все здешние обитатели. А кто не успевал — быстро находил себе уютный уголок в его желудке. Саблезубый не боялся никого и ничего. Но всё же не очень любил получать царапины от защищающих детёнышей медведиц или удары рогами от вставших в оборонительных круг быков или лосей. Раздобыть вкусный обед без тычков и ран ему нравилось куда больше и, заметив с высоты обрыва двух молоденьких голокожих зверьков, он даже заурчал от предвкушения удовольствия. Тёпленькие, с нежным мясом и хрупкими косточками, не имеющие ни клыков, ни когтей, малыши так и просились к нему в ещё пустой сегодня живот.

Ласково урча, саблезубый прыгнул вниз, готовясь вонзить клыки в белую влажную спину Пыхтуна — но тот, нутром почуяв опасность, рванулся вперёд, двумя широкими шагами запрыгнул в воду по пояс и тут же нырнул, стараясь удерживаться у дна и отплыть на одном коротком вдохе как можно дальше.

Впустую расплескав воду, саблезубый возмущенно мявкнул, щёлкнул пастью, покрутил головой. Но добыча исчезла бесследно, как и не было. Хищник сердито хлопнул лапой по прибрежному песку, фыркнул и решительно пошёл в реку, чтобы уж вовсе не остаться голодным. Второй зверёк был здесь, совсем рядом, в двух прыжках… Вот только прыгать по воде, увы, невозможно. Только плыть.

Пыхтун вынырнул только тогда, когда грудь стало обжигать от нехватки воздуха. Он всплыл уже среди кроны, совсем рядом со Снежаной, наконец-то оглянулся… и от ужаса его бросило в жар: от берега к ним плыл самый страшный из всех обитателей леса. Злобный, сильный, ненасытный. Паренёк, конечно, помнил слова шамана о том, что потомкам Мудрого Бобра на воде не страшен ни один зверь. Но одно дело — слушать это возле жаркого костра в полуночный час поклонения великому предку, и совсем другое — встретить на реке зверя, одна голова которого размером превышала его грудь, а клыки мало уступали длиной его рукам. Да ещё совсем, совсем рядом.

— Пошёл!

Сорвавшись от страха на визг, Пыхтун плеснул в сторону саблезубого водой, стараясь попасть в нос и уши, однако зверь не испугался, только рыкнул зло и коротко и приподнял морду чуть выше.

Впрочем, высовывающиеся из его пасти клыки всё равно уходили глубоко в воду. И вполне могли вонзиться жертве куда-то в живот.

От этой мысли пареньку захотелось оказаться как можно выше — и он полез на торчащие над поверхностью сучья. Высоко забраться не получилось — под весом тела липа провернулась, опуская его обратно вниз, а заодно — хлестнула саблезубого ветвями по морде, даже слегка его притопив.

Большому Коту это не понравилось. Он вынырнул, торопливо отплыл, описал широкий полукруг, попытался снова приблизиться к добыче — но на этот раз Пыхтун уже вполне сознательно полез на сучья, и Снежана, на время забыв о больной ноге, поступила точно так же. Ветки, поднимая брызги, весомо хлестнули по воде, и саблезубый предпочёл отвернуть к берегу. Дерево же, совершив пол-оборота, сползло с отмели и опять закачалось, разгоняясь вниз по течению и медленно отплывая к стремнине, к самой середине реки.

— Что, поймал?! — радостно закричал Пыхтун, крепко держась за короткий сучок у самого его основания. — Съел, да? Съел?! Ходи теперь голодным, драная кошка!

— Не поймал, не поймал! — весело вторила ему Снежана. — Не достанешь!

— В воде дети Бобра сильнее всех! — выкрикнул паренёк и стал осторожно, стараясь не перевернуть липу, выбираться на ствол. Постоянно барахтаться в воде было неправильно. Кожа размокает и пухнет, простудиться недолго.

— Глупый кот! — добавила девочка и тоже попыталась подняться на ствол.

Саблезубый тигр, внимательно выслушав их речи, хорошенько встряхнулся, разбрызгивая в стороны целые фонтаны брызг, принюхался и неспешно потрусил по берегу вслед за плывущим деревом. Он тоже считал, что охота как-то не задалась. И намеревался вскоре поправить ситуацию. Ведь рано или поздно дерево опять должно прибить к суше, а маленьким зверькам неминуемо придётся сойти на землю. Голод не позволит им сидеть на мокром стволе вечно. А если нет — он возьмёт их прямо на дереве.

Главное — чтобы река была помельче и он мог твёрдо стоять на дне всеми четырьмя лапами. Пусть дерево снова прибьёт к какому-то из берегов — и уж второй раз он не упустит своего шанса.

У Пыхтуна, быстро разгадавшего планы повелителя лесов, настроение сразу ухудшилось. Он перестал выкрикивать обманутому врагу обидные слова, откинулся на сук за спиной и закрыл глаза:

— Духи воды отвернулись от нас, Снежана. Мы зря стараемся. Нам уже никогда не удастся вернуться назад, — прошептал он. Но девочка услышала, дотянулась рукой до его плеча:

— Как ты можешь так говорить, Пыхтун? Духи защитили нас от зверя, они помешали мне утонуть, помогли тебе освободить мою ногу! Духи любят нас, Пыхтун! Они не позволят этому зверю нас сожрать!

— Ты же видишь, он топает за нами! Нам теперь не уйти с липы. Никак. Если выбраться на его берег, он нас сожрёт. А на другой — так переплывёт, догонит и слопает. Он в воде, может, и неуклюжий, но плавать умеет, так просто не отпустит.

— Он отстанет, Пыхтун. Обязательно отстанет! — уверенно ответила девочка. — Если духи нас от него спасли, то, значит берегут. Не отдадут ему в лапы, сколько бы следом ни шёл. Мы ведь на дереве плывём, нам не трудно. А он ногами идёт. Устанет и бросит.

— Да не оставят нас духи воды своей милостью, — с надеждой кивнул Пыхтун. — Мы из рода Мудрого Бобра, мы братья духам воды. Они нам помогут.

Осторожно, дабы не перевернуть дерево, он сдвинулся, сел удобнее, подтянул ноги, вынув их из воды почти до колен, и глянул на берег. Зверь продолжал мерно трусить по песчаной полоске берега. Оставалось только одно: ждать.

Противостояние длилось долго. Очень долго. Почти до самых сумерек. Раза три липу почти прибивало течением к опасному берегу — но Пыхтун и Снежана, наваливаясь на ветки, заставляли её крутиться, отплывать обратно на стремнину, а затем снова забирались на ствол. Хищник тоже несколько раз скрывался из виду. Но дети недолго радовались победе. Рано или поздно ветви на берегу раздвигались, и они снова ощущали на себе голодный взгляд злобного преследователя.

Когда начало темнеть, тигр скрылся уже надолго. Но Пыхтуна это ничуть не обрадовало. Он был почти взрослым и отлично понимал: ночью, в непроглядном мраке, в незнакомом месте, без оружия он и маленькая девочка не имеют никаких шансов дожить до рассвета. Волки, рыси, росомахи — кто-нибудь, но обязательно встретится на их пути или возьмёт их след. Да и медведь, коли попадётся, не откажется от лёгкой добычи. Про то, что Большой Кот наверняка будет одним из первых охотников, не стоило и поминать. В ночном лесу много клыкастых голодных тварей, способных охотиться только на слух и запах. От них даже взрослому охотнику с копьём и топором отбиться непросто. Иные и погибают. А уж им двоим лучше и не соваться…

Снежана не думала ничего. Натерпевшись за день, она ухитрилась задремать в неудобной позе между двумя ветками, свесив ноги в воду, а левой рукой продолжая крепко держаться за ближний сук. Липа между тем плыла почти посередине реки, плавно покачиваясь, словно убаюкивала своих седоков.

Где-то слева в темноте послышался протяжный вой, лишний раз напомнивший об опасностях ночных переходов. Справа между стволами что-то засветилось. То ли пробился свет низких звёзд, то ли засияли светлячки, то ли глаза выдали тигра, дожидающегося в засаде первой оплошности совсем близкой добычи.

Пыхтун подтянул ноги, полностью вынимая их из воды, пристроил, как мог, ступни на шершавом стволе, просунул руку в развилку ветки над головой, чтобы случайно не соскользнуть, и тоже прикрыл глаза.

Он проснулся от упавшего на лицо яркого луча света, открыл глаза и понял… что это конец. Он находился в Водах Заката. Находился там, куда попадают все окончившие свой жизненный путь люди. И не только они.

Между тем вода вокруг казалась точно такой, как и в обычном мире, точно так же голубело небо, грело поднявшееся над горизонтом летнее солнце, и точно так же, как вчера, покачивалась под ним большущая ветвистая липа.

И точно так же, как в мире живых, ему страшно хотелось есть.

Пыхтун оглянулся. Позади, на расстоянии вытянутой руки, продолжала сонно посапывать Снежана. Они попали в Воды Заката вместе.

Это хорошо. Значит, здесь будет не так одиноко.

Солнце поднималось выше и выше, согревая его продрогшее тело. Но вместе с рассветом оживали и духи воздуха, которые всё проворнее носились над поверхностью реки, покрывая её сперва мелкой рябью, затем крупной, потом волнами, всё быстрее и быстрее растущими в высоту.

— Где мы, Пыхтун?! — испуганно закричала проснувшаяся девочка. — Что это?

— Мы в Водах Заката, — мрачно ответил паренёк, мысленно умоляя мёртвое дерево не переворачиваться под ударами разгулявшейся стихии.

— А где берег?

Снежана была ещё слишком маленькой и ни разу не ходила кланяться великому предку их племени, Мудрому Бобру. А потому не знала, что у Вод Заката не может быть берегов. Ибо Воды Заката — предел всему. Шаман Чужой Голос рассказывал о том, как устроен мир, именно во время торжества поклонения. И только тем, кто способен понять древнее знание. Снежана в число достойных ещё не входила.

Пыхтун не стал ничего говорить девочке, чтобы не пугать понапрасну. Он лишь удивился тому, что совершенно не заметил, как ушёл из жизни. Может быть, они утонули во сне? Или тигр всё-таки сожрал их обоих, и всё, что происходило дальше, было лишь посмертным путешествием сюда, в вечность?

Он мог бы размышлять о своей печальной участи довольно долго — но высокая волна, приподняв липу, вдруг открыла его взору тёмную полоску впереди. Тёмно-тёмно-зелёную черту на краю чистого голубого неба.

— Берег!!! — закричал он, изо всех сил вытягивая шею. — Снежана, там берег! Духи любят нас, Снежана! Они несут нас прямо туда! Мы живы, Снежана! Мы живы! В Водах Заката не бывает берегов, Снежана. Если это берег, значит мы всё ещё живы.

— Очень кушать хочется, Пыхтун, — не поняла его сложных умозаключений маленькая спутница. — Ты не видишь, мы близко от дома?

На такой вопрос крепко вцепившийся в ветки паренёк даже отвечать не стал. Ему было страшно представить, как далеко успела унести их Большая Река и волны Вод Заката за прошедшее время. Это глупой малолетке казалось, что дом всегда рядом. А он был уже взрослым, этой осенью закончится его двенадцатое лето. И понимал, сколь велик на деле окружающий мир.

Духи воздуха очень старались, дуя на дерево, кидая его волнами, подталкивая в нужном направлении всеми своими силами, — но прошло ещё больше половины дня, прежде чем очередная волна швырнула липу прямо на плотную коричневую стену камыша.

— Вперёд плыви! — крикнул Пыхтун, бросая ветки и ныряя между стеблями. Потомок Мудрого Бобра отлично знал, что дальние стебли камыша растут на глубинах, скрывающих его с головой, и ногам тут опоры не найти. Если волны кинут дерево, столь долго бывшее их спасением, им же на головы — утопят моментально.

Однако Снежана вдруг истошно завыла, а две волны, одна за другой, прокатились через её голову. Да ещё сучья качающейся липы опасно замелькали от девочки то с одной, то с другой стороны. Думать было некогда — паренёк метнулся назад, чудом проскользнув между ветвями к самому стволу, вдоль него пробрался к девочке, бросился вперёд, толчком в плечо переворачивая Снежану на спину, задержал дыхание, схватил её ладонями под затылок, поднимая над собой и, отчаянно работая ногами, спиной вперёд поплыл в камыши. Густо растущие стебли упирались, наклонялись, ломались, больно царапая спину. Но они же и поддерживали, не давая провалиться под весом девочки в глубину. Волны опять превратились в союзниц. Они то приподнимали детей, позволяя пробраться чуть дальше, то проседали, кладя их на подушку из ломаных камышей и даря несколько мгновений, чтобы глотнуть воздуха.

Пробиваться таким образом через камыши пришлось очень долго. Пыхтуну показалось — целую вечность. Однако ступни в конце концов ощутили дно, и он смог уже более-менее спокойно пробираться дальше, раздвигая, а не ломая камыши. Снежану же приходилось по-прежнему тянуть за собой, удерживая её лицо над поверхностью воды. Последние усилия — камышовая стена наконец поредела, вода теперь едва доходила до колен.

Он подхватил девочку под мышки, пятясь протащил через последние стебли и через пляж из окатанных камней до травы, уронил на землю и сам обессиленно упал рядом.

— Всё, больше не могу!

— Моя нога, Пыхтун, — продолжала сквозь слёзы хныкать Снежана. — Она совсем… как деревянная…

Паренёк, чуть отдышавшись, сел, опустил глаза — и сразу понял, что ночное пребывание в холодной воде и без того больной конечности не пошло ей на пользу. Ниже колена голень опухла так, что стала вдвое толще бедра, приобрела мёртвенно-белый цвет, пальцы же и ступня совершенно исчезли под бесформенным наплывом. Пыхтун осторожно коснулся больного места пальцем, потом нажал сильнее.

— Ничего не чувствую! — ещё громче заплакала девочка. — Пыхтун, я хочу домой, к маме!!! Пыхтун, пошли домой!

— Как пойдёшь с такой-то ногой? — кашлянул он. — Ты же на неё и встать не сможешь.

— Ма-ама… — продолжала плакать Снежана. — К маме хочу! Пыхтун, позови ма-аму!

— Да не плачь же ты! — недовольно буркнул Пыхтун. — Нас скоро найдут!

Он был совершенно уверен в том, что племя Мудрого Бобра не бросит их на произвол судьбы. Ведь сила рода в том, что все, от мала до велика, держатся вместе и всегда помогают друг другу. Сильные вступаются за слабых, слабые помогают сильным добиваться победы. Для общего блага важен вклад каждого, даже самого маленького и слабенького члена племени. Только так можно одолеть опасности большого мира: не стать добычей хищников, не умереть от голода, пережить зимние морозы или летние ненастья. Племя не может бросить без помощи кого-то из своих. Это будет нарушением заветов Мудрого Бобра, о которых шаман не раз рассказывал во время обряда почитания предка.

Пыхтун не знал, что охотники племени, успешно загнавшие в верховьях реки гигантского лося, как раз сейчас разделывают добычу и обжаривают её на кострах, чтобы в сохранности доставить в селение. И раньше завтрашнего дня отправляться в путь не собираются.

Детей пытались найти только женщины, что вчера в конце дня вернулись с болота. Но и они смогли дойти по берегу лишь до Дальней топи. Дальше пешим пути просто не было.

— Хорошо хоть не болит, — утешил девочку Пыхтун, выпрямляясь во весь рост.

С небольшого лужка, окружённого куцыми берёзами и ивами, Воды Заката разглядеть не получалось: озеро полностью загораживали высокие камыши. Зато здесь не дул ветер, а солнце с чистого голубого неба припекало так, что быстро развеяло воспоминания о долгом пребывании в воде. Даже захотелось снова искупаться. Пыхтун заметил слева крупный валун, величаво возвышающийся среди камушков размером чуть больше человеческой головы, отправился к нему, забрался наверх, выпрямился.

Теперь он возвышался над коричневыми кисточками и легко мог увидеть воду до самого горизонта. Но куда важнее сейчас было разглядеть берег.

Оценив обстановку, паренёк спрыгнул вниз, вернулся к Снежане:

— Слева зелень светлая. Берёзы, ольха и ивы, насколько глаз хватает. А вот справа тёмные пятна над лесом видны. Ели растут. Значит, возвышенность. Туда надо идти. Там должно быть сухо. А здесь, в сырости к вечеру холодно будет и комары заедят. Да и вообще… В сыром месте жить трудно.

— Кушать хочется, Пыхтун, — пожаловалась Снежана, перестав, наконец, шмыгать носом. — Нас найдут, Пыхтун? Мы не пропадём?

— Чего тебе бояться? — удивлённо пожал плечами паренёк. — Ведь я с тобой. Я уже взрослый охотник, мне двенадцать лет. Когда рядом мужчина, женщине бояться нечего.

— Тогда пойдём? — Девочка поднялась, ойкнула, тут же свалилась набок и привычно захныкала: — Не слу-ушается-а-а…

— Не плачь, сейчас я всё сделаю…

Пыхтун оценил высоту ближних берёзок, выбрал ту, что немногим превышала его ростом, потянул к себе, рывком повис на ней всем своим телом. Стволик толщиной всего в два пальца лопнул с громким щелчком.

Осталось несколькими рывками порвать кору, и шелестящая крона легла рядом со Снежаной:

— Забирайся.

Девочка перекатилась на ветки, крепко вцепилась в них руками. Пыхтун взялся за комель и потянул спутницу за собой.

— Мы домой, да? — вполне даже весело уточнила Снежана.

— Нет, к елям. Там холмики, там сухо. На болоте оставаться нельзя. От сырости заболеть можем. И вообще… Неуютно.

— Почему не домой? — возмутилась она. — Я хочу домой!

— Далеко. Нам не дойти.

— Почему?!

— Ты сама вспомни, — остановился Пыхтун. — Нас вчера чуть не весь день несло, ночью несло, и ещё полдня. Течение у Большой Реки такое, что взрослого охотника обогнать может. День, да ночь, да ещё половина. Кабы тропа ровная да удобная назад к селению вела, так и то три дня пришлось бы шагать. А без тропы, через лес, нехоженым путём… — Паренёк запнулся. В его уме примерный срок возвращения выходил где-то дней в тридцать, но… Увы, племя Мудрого Бобра ещё не успело придумать определения для столь большого числа, и потому Пыхтун смог оценить время только так: — Много дней придётся идти. Очень много. С этим же, — он кивнул на сломанную берёзу, на которой удобно примостилась спутница, — с волокушей и вовсе не пробраться. Ждать надобно, пока найдут. Посему сухое, удобное место выбрать потребно, да терпением запастись. Охотники нас найдут.

Он снова взялся за ствол и поволок берёзу по влажному каменистому пляжу, тянущемуся между травяной кромкой и камышовыми зарослями.

Время от времени особенно крупные волны выкатывались до самой травы и смачивали камни, но это было даже хорошо. По влажному волокуша скользила лучше.

— Говорил, к елям нужно, на сухое место, — недовольно хлюпнув носом, укорила его девочка. — А сам по берегу и воде идёшь.

— А вдруг там рысь, медведь или волки окажутся? — оглянулся на неё Пыхтун. — А у меня ни копья, ни дротика, даже ножа с собой нет.

Хотя, какое там оружие? Сейчас он не имел вообще ничего! Ни обуви, ни одежды, ни простенького шила или хотя бы верёвки подвязать волосы! Голые руки, босые ноги и больной ребёнок за спиной. Тут не то что волки — обычная осока, и та путнику кровь пустить может!

— Подожди, — забеспокоилась девочка. — Так ведь звери и сюда прийти могут! Воды попить или на запах. Они нас загрызут, да?

И Снежана опять хлюпнула носом, готовясь зареветь.

— Здесь не страшно, здесь вода рядом, — с натугой ответил Пыхтун, перетягивая волокушу через поваленную полусгнившую лесину. — В любой миг на глубину уйти можно. Мы ведь из племени Бобра, забыла? У реки или озера нам никто на свете не страшен. Звери лесные — они воды боятся, не любят. Шерсть у них в воде мокнет, уши и нос для неё открыты, в пасть она к ним заливается. У нас же шерсти нет, нам бояться нечего. Мы хоть по шею войти на глубину можем и твёрдо ногами на дне стоять, и нос у нас такой, что в него волны не захлёстывают. Волк же, рысь, росомаха или даже медведь такого не умеют, они уже на малой глубине лапами барахтаются, плывут как могут. Коли кто подберётся — руку протяни да топи его без опаски. Ни клыков, ни когтей зверь плывущий использовать не способен… — Паренёк и не заметил, с какого мгновения перестал говорить сам и начал повторять слова шамана племени, услышанные во время поклонения предку. — Не страшен никто детям Мудрого Бобра в воде, любой враг в дитятю беспомощного превращается. Ну, а коли слишком длинноногий враг попадётся — так всегда нырнуть можно и пропасть. На такое чудо и вовсе только люди да братья-бобры способны. Посему при опасности людям к воде поближе следует держаться. Особенно слабым детям и женщинам. В общем, ближе к берегу нам нужно удобное место искать. В лес далеко не забираться.

Чахлый березняк вскоре сменился не менее чахлого вида болотцем, из которого в сторону озера сочилась через камни бурая склизкая вода. Местами эти потоки соединялись в мелкие ручейки, один из которых выше по течению густо зарос рогозом. Пыхтун, оставив девочку на камнях, ринулся в заросли, выдёргивая как можно ниже молодые стебли, очищая у основания белые листья, а аппетитную коричневую сердцевину, пахнущую прелой листвой и чуть сладковатую на вкус, жадно пихая в рот. Немного насытившись, он надёргал изрядную охапку, отнёс Снежане, вернулся, глубоко проваливаясь в мох, и вскоре полностью разорил уютный уголок.

Разумеется, паренёк знал, что корневища рогоза больше и сытнее — но выкапывать их голыми руками удовольствие сомнительное. Больше намучаешься, чем наешься.

К тому же, эти коренья хороши печёными — а готовить их было пока не на чем. Посему, подкрепившись, Пыхтун вернулся к своей простенькой волокуше и двинулся дальше.

Болото сменилось густым, тёмным и сырым ольховником, потом ненадолго в стороны раскинулся ивняк. Здесь берег стал посуше, чуть вдалеке можно было разглядеть могучие липы и тополя, на болоте растущие не очень охотно. Там, под густыми кронами, наверняка было уютно и спокойно. Много ароматной зелёной травы, часть которой наверняка годится в пишу, но… Но лиственные леса даже на холмах всё равно всегда сырые, земля под травой не высыхает в самый сильный зной. Не лучшее место для ночного сна. А о ночлеге уже давно пора подумать.

Большая часть дня позади, искать убежище в сумерках будет поздно.

— Ели совсем близко, я их вижу, — приободрил девочку Пыхтун. — Скоро дойдём.

Ещё немного усилий — и паренёк сделал неприятное открытие: берег повернул к северу.

Это означало, что поросший соснами и елями вожделенный взгорок, к которому он так долго стремился, стоит не у воды, а сильно в стороне, за густыми зарослями берёзы и ольхи.

— Да, оттуда к воде не добежать, — разочарованно пробормотал Пыхтун. — Подожди здесь, я пройду дальше. Может, другое место замечу. Не такое опасное.

Отпустив волокушу, паренёк быстрым шагом отправился дальше по берегу, но вскоре наткнулся на широкую протоку. Громко хлопая крыльями и недовольно клекоча, шарахнулись в стороны птицы, метнулась от ног на глубину стайка мальков. То ли это разлилась впадающая в Воды Заката неведомая река, то ли Воды сами образовали залив, давший приют изрядному количеству уток, чаек и гусей — поди отсюда угадай! Но то, что с волокушей водную преграду не одолеть — Пыхтун понял сразу.

— Зато рогоза столько наросло, на всё племя хватит, — пробормотал он, поворачивая назад. — Несколько дней прожить можно.

— Ты вернулся?! — приподнявшись, махнула рукой Снежана. — А я хотела к камышам подойти, и не получилось. Не слушается нога совсем, хоть плачь.

К счастью, несмотря на угрозу, теперь она совершенно не хныкала.

— Ни одной звериной тропы не видел, — ответил ей Пыхтун. — Думаю, крупные хищники сюда давно не хаживали. Попробуем на холм подняться. С него и лодку увидеть можно, когда искать нас начнут, и комаров вечером сдувать будет, и не отсыреем ночью. Давай, ложись. Поворачиваем…

Сказать это было куда легче, чем осуществить. Девственная роща понизу оказалась густо переплетена тонкими, но крепкими стеблями лютиков, перекрыта зарослями иван-чая и крапивы. Причём не только молодыми жгучими растениями, но и пожухлыми остатками прошлогодней травы, и позапрошлогодней. Уже давно мёртвой — но от того не менее прочной. Здесь торчали пеньки старых, когда-то сломавшихся толстых деревьев и прутья молодой поросли, и царапучие стволы ольховника, что высох в тени, не успев дорасти до солнца.

Всё вместе это живое и пересохшее буйство представляло собой препятствие, через которое нужно прорубаться, а не идти — но прорубаться было нечем, и Пыхтун проламывался вперёд шаг за шагом, рвя, ломая, опрокидывая преграды своим собственным телом.

Хорошо было только одно: тяжёлая волокуша окончательно затирала его путь, оставляя за собой широкий ровный след. Готовую тропу, по которой можно быстро убежать к Водам Заката и спрятаться там от возможных врагов.

Когда заросли наконец кончились, Пыхтун упал на спину в густой ковёр незрелой черники и долго, долго отдыхал, закрыв глаза и тяжело дыша. Он выдохся настолько, что окажись сейчас рядом росомаха или пара волков — не стал бы даже сопротивляться, встретив избавление от мук с улыбкой облегчения. Но лесные хищники упустили свой шанс: отлежавшись, Пыхтун поднялся на ноги и зашагал вверх по склону между редкими соснами. В одном месте ковырнул пальцем толстый мягкий слой опавшей хвои. По коричневым иголкам поструился песок.

— Понятно, — задумчиво, как отец, кивнул он. — На песке, кроме сосен, никогда ничего не растёт. А там, где ели, наверняка ямка с землёй.

Пыхтун оглянулся на Воды Заката, скривился в усмешке. Отсюда, с холма, полоска ольховника казалась совсем узенькой. Трудно поверить, что прорываться через неё пришлось так долго. Дальше, за коричневой лентой камыша, раскинулась в бесконечность голубая гладь озера…

Наверное, это было красиво — но у Пыхтуна было слишком много хлопот, чтобы тратить время на любование пейзажем. Он выбрал на склоне холма ровное место, расчистил его до песка, спустился за Снежаной, после чего по уже готовой тропе помчался к озеру и по берегу к заливу, где почти до сумерек старательно дёргал рогоз, собрав такую охапку, что еле помещалась в руках. С ней вернулся к девочке.

А когда та управилась с угощением — уже наступили сумерки, и маленькие путешественники, крепко прижавшись друг к другу, погрузились в тревожный сон.

Сокровище

Духи леса оказались милостивы — ночью покой детей никто не потревожил. Но разбудило их, увы, не солнце, а острые приступы голода. Травка, даже такая вкусная, как рогоз — не самая сытная еда для молодых потомков Мудрого Бобра. Пыхтун, поднявшись, первым делом осмотрел ногу своей спутницы — но голень не то что не исцелилась, но, кажется, распухла ещё больше.

— Ладно, лежи, — разочарованно махнул он рукой. — Схожу за едой.

Паренёк сбежал с холма, знакомым путём прошёл к берегу, повернул налево, любуясь сверкающими на солнце камнями.

Чёрные и серые, красные и полосатые, с искрящимися слюдяными вкраплениями и коричневые с белой полупрозрачной поволокой… Пыхтун замер, приглядываясь. Опустился на колени и вывернул из земли довольно крупный кусок кремня, отшлифованный волнами до зеркального блеска. Сглотнул от восторга, старательно пристроил его между обычными камнями, вывернул из-под ног другой булыжник, выпрямился, поднял его над находкой и бросил вниз.

Послышался громкий треск, брызнули осколки, камень раскололся надвое — но главным было не это. Главное — сразу несколько крупных кусков отлетели в стороны от хрупкого кремня. Пыхтун опустился на колени, собрал все, которые заметил, внимательно рассмотрел. Отложил в сторону почти круглый, с острыми краями кусок, отколовшийся от края. Другой, продолговатый, но узкий, сунул под ногу, несколько мелких треугольных осколков сгрёб в кучку, отодвинул. Снова взялся за круглый осколок, покрутил перед глазами, положил на небольшой камень, выпирающий из пляжа, нащупал другой, размером с кулак, примерился и стукнул в самый центр. По кремню в стороны зазмеились трещины, он распался на четыре осколка разной формы.

Пыхтун разочарованно вздохнул: хотел сделать один удобный нож, а получилось четыре неуклюжих скребка. Далеко ему ещё до мастерства Хромого Зубра. Тот первый попавшийся камень с берега подбирает и прямо у всех на глазах любой инструмент, что просят, делает. Хочешь — наконечник для копья, хочешь — нож для разделки туши. Хочешь — серп, хочешь — скребок. Ну да Хромой Зубр своим делом с незапамятных времён занимается, с тех пор, как ногу покалечил. А случилась эта беда ещё до рождения Пыхтуна. Было время научиться. Мальчику же остается только надеяться на удачу да выбирать из осколков те, что пригодиться могут.

Паренёк снова взялся за тяжёлый камень, поднял над головой и со всего размаха опустил на всё ещё довольно крупный, обколотый только с края, кремень. Собрал то, что отвалилось, опять шарахнул по кремню с высоты и вновь сел разбирать получившиеся осколки. После некоторого раздумья отложил к самому первому, длинному тонкому обломку ещё два продолговатых, потом долго крутил перед глазами увесистый кусок с тремя торчащими в стороны острыми гранями. Подобрал голыш и аккуратными мелкими постукиваниями сбил две из граней, примерил получившийся инструмент к руке. Кремень лежал в ладони плотно, кожу не резал. От большого пальца вниз, выпирая на три пальца дальше ногтей, шла слегка изогнутая острая кромка.

Оглядевшись, Пыхтун подошёл к берёзке, наклонился и несколько раз ударил снизу вверх под самый комель. Острый камень с удивительной лёгкостью входил в дерево, прорубая и кору, и древесные волокна, оставляя не рваные лохмотья, а гладкий ровный срез. Два десятка ударов — и деревце в три пальца толщиной упало на бок. Паренёк прошёл вдоль ствола, с лёгкостью срезая ветки, ещё несколькими ударами отсёк макушку, вернулся с добытой палкой на пляж, положил «топор», взял скребок и быстрыми мелкими движениями заточил верхнюю, более тонкую часть. Выпрямился, опёршись на палку. Сверкающее влажной белизной остриё возвышалось над головой на высоту вытянутой руки. Пыхтун резко отпрыгнул, перехватив палку двумя руками, кольнул ею воображаемого зверя, отступил, кольнул снова, крутанулся, ударил тупым концом, уколол, выпрямился. Потрогал пальцем самый кончик острия — и расплылся в широкой довольной улыбке.

Теперь у него было копьё! Пусть не самое лучшее: деревянное остриё слабое, легко ломается, если попадёт в череп или кость, быстро разлохмачивается, когда задеваешь им в пути ветки или влажную траву. Но всё равно, при сильном ударе им можно нанести опасную рану даже сильному зверю, ударить, отпугнуть. А ещё у него теперь были скребки, резаки, топор, заготовки для ножа и серпа…

Уже легче, не так страшно смотреть в будущее.

— Можно теперь и за едой отправляться, — весело решил Пыхтун. Снова взявшись за «топор», у ближней ольхи он споро срубил нижнюю толстую ветку, укоротил её, оставив кусок длиной чуть больше руки, полукруглым скребком подровнял у комля. Осмотрев коллекцию осколков, выбрал плоский обломок, шершавый с одной стороны, и бодрой трусцой помчался к заливу.

В этот раз он не стал выдёргивать листву — втыкая ольховую палку в дно, Пыхтун выворачивал растения вместе с корнем, вытягивал толстую, с палец, мохнатую плеть насколько хватало сил — а потом обрезал кремневым осколком. От берега по заливу поползла вонючая глинистая муть. Гуси и утки, поначалу шарахнувшиеся от человека в стороны, потянулись на запах, стали нырять, хлопая клювом, выцеживать изгнанных из безопасного укрытия червячков, личинок и мотыля, и вскоре настолько осмелели, что плавали — рукой достать можно. Впрочем, Пыхтуну было не до них: разорив, перерыв берег на несколько шагов, он добыл изрядную груду корней. Гуси, даром что неуклюжими кажутся, при малейшей опасности моментом увернутся. А корни — вот они, здесь!

Перетащив добычу к протоке, паренёк хорошенько выполоскал её в воде и, оставив каменный ножик и копалку возле заводи — руки-то заняты, — гордо зашагал к временному убежищу.

— Вот, держи! — высыпал добычу перед девочкой гордый собой Пыхтун. — Это не листики. Корни сытные, тут еды и на завтра хватит.

— Какие мужчины глупые, — презрительно сморщила носик больная спутница. — Их же сырыми не едят, их запекать нужно.

— Подожди, это ещё не всё! — Пыхтун сорвался с места и вскоре вернулся, удерживая ладонями у пуза собранное каменное сокровище. Снова убежал, на этот раз приволок трухлявую палку и берёзовый древесный гриб.

— Это трут, — пояснил паренёк. — Он не горит, но тлеет. Зато долго тлеет, такой палки на всю ночь хватит. Или гриба, он ещё медленнее истлевает.

Пыхтун пошёл по холму, собирая сухой валежник. Дни в землях племени стояли жаркие, солнечные. Роса до холма не добиралась. А потому все валявшиеся вокруг деревяшки для костра подходили идеально. Искры хватит, чтобы разгореться. Однако паренёк решил не рисковать и снял с берёзки под холмом несколько тончайших, невесомых полосок бересты, добавив к ней комок сухой травы. Затем среди принесённого валежника выбрал толстый сосновый сук, упёр его в корень, выпирающий из песка прямо рядом с девочкой.

Снежана, прикусив губу, внимательно наблюдала за его приготовлениями. Паренёк нашёл среди камней осколок с совсем узкой острой кромкой, склонился над суком, водя по нему новеньким инструментом. На песок посыпалась тонкая стружка. Вскоре в деревяшке появилась канавка в полпальца глубиной. В её конце Пыхтун расковырял трещинку, в неё воткнул несколько соломинок и кусочек бересты, наскрёб с гриба чуток трута. От другого валежника отломил ударом ноги сучок в два пальца толщиной, прижал его к груди и закрыл глаза, призывая на помощь всех духов своего рода и этого холма, моля о заступничестве Мудрого Бобра и взывая к милости лежащей на земле деревяшки.

Даже в своём селении, пользуясь готовой, правильной отцовской тёркой и готовым, отобранным и тщательно высушенным трутом, он добивался успеха один раз через два. Здесь же, пользуясь первыми попавшимися палками и только что собранным трутом… Оставалось надеяться на то, что жаркая погода превратила в сушняк всё вокруг, на что только падали солнечные лучи.

Пыхтун глубоко вздохнул, вставил палку в вырезанную щель, прижал деревяшку и, навалившись на сучок всем своим весом, принялся быстро-быстро двигать его в щели вперёд-назад, не жалея сил.

Поначалу ничего не происходило, но вскоре он явственно ощутил легкий запах гари. В щели, в тех местах, где края палки упирались в дно, появились слабые коричневые полоски. Это не значило ещё ничего — хорошо натёртая древесина чернеет даже сырая. А сырую зажечь невозможно совсем.

— Дымок, Пыхтун! Дым появился! — вдруг взвизгнула Снежана, но паренёк не поддался.

Он пытался добыть огонь не в первый раз и отлично знал, что успех приходит только тогда, когда потрачено немало времени, а сил в руках и теле уже не остаётся. Для огня мало просто дымков. Нужно, чтобы мельчайшие крупинки древесной муки, что с дымом вытираются сейчас со дна выемки, сбились в самом конце — там, где приготовлен трут. И этих крупинок должно быть много. И от них должен заняться остальной трут. А первые дымные крупицы — они погаснут ещё до того, как он успеет поднять голову.

И Пыхтун продолжал тереть, тереть, тереть, пока не почувствовал, что сейчас упадёт от бессилия. Только после этого он глянул в конец выемки, куда так долго бил тёркой. Там над щелью курился совсем слабенький дымок — но он был!

Пыхтун тут же добавил в щель трута, осторожно подул, добавил ещё, опять подул, и только заметив в коричневой кучке крохотную алую точку, аккуратно сунул в неё краешек белой полупрозрачной бересты, подул снова.

Появился легкий язычок пламени — паренёк подложил в него ещё бересты, поднёс сверху пук сухой травы, а когда занялась и она — тут же перенёс к сложенным шалашиком тонким веткам.

Они затрещали.

Пыхтун уже смелее добавил сучки в палец толщиной и, не дожидаясь, пока они займутся, смело прижал сверху толстыми валежинами. И только после этого позволил себе откинуться назад и перевести дух.

— Ой-ёй-ёй! — радостно замахала руками Снежана. — У нас костёр! Представляю, как удивится мама, когда нас найдёт!

В это самое время к пляжу у стойбища племени Мудрого Бобра приставали лодки. В каждой из пяти сидело по два охотника, и в каждой посередине лежала прикрытая рогожей груда хорошо пропечённого мяса. Мужчины были веселы и горды собой: они привезли столько добычи, что её должно хватить на много, много дней. И ещё останется, что засушить и сложить в домах на случай ненастного или неудачного голодного времени. Они были так довольны, что не сразу обратили внимание, сколь печальны встречающие их женщины и дети.

— Где Хромой Зубр? — первым заметил неладное шаман.

Женщины невольно оглянулись на взгорок, где оставшийся в стойбище старшим хромой охотник поливал землю под священной ивой сладким травяным отваром, моля духов леса о помощи. Однако рассказать об этом Чужому Голосу никто не успел. Чистая Капля, не сдержавшись, растолкала старших и кинулась к мужу:

— Пыхтун пропал! Клык, его унесло ещё позавчера, и он так и не вернулся!

— Как унесло? Чем, куда? — Не понял Ломаный Клык, вытаскивая лодку на песок.

— Их плавучее дерево унесло! — выкрикнула Белая Лиса. — Снежану и Пыхтуна. Мы искали, но не нашли…

Молодая женщина расплакалась, закрыв лицо ладонями. Чистая Капля лишь нервно ощипывала мех с подола платья из тонких оленьих шкур и с надеждой смотрела на мужа большими голубыми глазами.

— Помогите Ломаному Клыку и Храброму Рыку разгрузить лодки! — решительно приказал охотникам Белый Камень, которого уже много лет все слушались как вождя. — Чужой Голос, ты поплывёшь с Клыком вдоль закатного берега. Призови всех добрых духов, дабы помогли найти детей. Я и Рык поплывём вдоль рассветной стороны. Торопитесь! Мы и так узнали о беде слишком поздно!

Десять сильных мужчин моментально перекидали груз из двух долблёнок на прибрежную траву, помогли столкнуть прочные осиновые лодки обратно на воду. Охотники запрыгнули внутрь и, тут же взявшись за вёсла, насколько хватило сил разогнали узкие и длинные стремительные челноки вниз по течению. Деревья и кусты замелькали с такой скоростью, словно люди бежали со всех ног. Почти сразу они обогнули первую излучину, промчались до устья Чёрной реки. При этом потомки Мудрого Бобра не отрывали глаз от берегов.

Опытный взгляд прирождённых охотников мигом отмечал все мелочи: обломанные ветки, примятую траву, следы на песке, вывернутые камни. Но ничто пока не выдавало появления здесь детей или опасных для них хищников. Никто рослый и тяжёлый не выбирался из реки, утаптывая траву, не ломился через кустарник, не шёл вдоль берега, оставляя выемки во влажном песке и мелкой гальке.

Остался позади Песочный ручей, лодки миновали очередную излучину…

— Сюда! — Храбрый Рык неожиданно погрузил весло в воду, тормозя лодку, указал на обрыв. Охотники повернули к берегу, выпрыгнули из лодок. — Вот, смотрите! Кто-то крупный спрыгнул сверху. Вон какие выемки в слежавшемся песке. Судя по тому, насколько широко стоят лапы, это был…

Он запнулся.

— Да, это он, — согласно кивнул Белый Камень. — Он что-то увидел в реке, спрыгнул, вошёл в воду… Вот здесь… А здесь вышел. Следы уже сильно затекли, это было позавчера. Он хотел достать какую-то добычу, но не смог и потрусил вдоль воды. Вот следы, вот… Ломаный Клык, возвращайтесь вместе с Чужим Голосом к тому берегу. Если он кинулся к детям, они должны были переплыть на ту сторону.

— Зачем им это? — покачал головой шаман, опёршись на весло. — По закатной стороне тянется топь, по ней не пройти.

— Лучше топь, чем Большой Кот. Снежана и Пыхтун — потомки Мудрого Бобра, они не боятся воды. Им незачем забираться в болото, они могли пойти назад вдоль берега. В реке лесные звери не страшны.

— Тогда бы они вернулись в селение ещё вчера, Белый Камень, — возразил шаман. — Но их нет. Значит, на берег они не выходили. Мне жаль, братья мои, но они, похоже, утонули.

— Этого не может быть! — перебивая друг друга, горячо возразили Ломаный Клык и Храбрый Рык. — Они дети Бобра! Они всегда прекрасно плавали и лазали по деревьям! И не раз играли на плывущих деревьях! Они не могли утонуть! В нашем роду вообще никто никогда не тонул!

— Дерево могло повернуться в воде и своей кроной неожиданно увлечь их на дно.

— Если бы они утонули, Чужой Голос, — холодно ответил Белый Камень, — их тела прибило бы к берегу. Так или иначе, нужно искать. Обратись к духам, пусть они помогут в этом!

На этот раз шаман возражать не стал. Лишь пригладил курчавую, рыжую с проседью бороду и забрался в лодку. Он был стар и мудр, и помнил куда больше всех остальных охотников. Он знал, как мало весёлых, крепких и ловких малышей доживают до возраста взрослых мужей. Не успев набраться силы и опыта, одни становятся жертвами зверей, другие забредают в болото или умирают из-за болезней. Кто- то падает с дерева или с обрыва. А многие — тонут, как самые обычные лесные звери. Река коварна, и далеко не всегда несёт только спасение. В ней тоже случаются летние водовороты, зимние полыньи, она способна зацепить жертву невидимой подводной корягой или кинуть на камень. Мир жесток к оступившимся, и поэтому число жилищ в племени на его долгой памяти увеличилось всего на два дома. Было шесть, стало восемь. Дети же в домах рождаются каждый год…

Почему Пыхтун и Снежана не приплыли на пляж сразу, когда дерево стало уносить? Почему не бросили его, когда их унесло за излучину? Даже забаловавшись и забыв обо всём, они всё равно должны были вернуться к ночи.

И если их нет, значит…

Но делиться своими мыслями с родителями шаман не стал. Не решился причинять боль отцам, потерявшим первенцев. К тому же — а вдруг?..

Однако берег скользил за бортом, девственно нетронутый: на краю топи не селились даже утки. Белый Камень и Храбрый Рык тоже не подавали знаков. Значит, ничего не замечали. Ни кровавых следов тигриного пиршества — что было хорошо, ни следов ночлега — что было плохо. Отдаляться от спасительной воды дети бы не стали. Нет следов — значит, из реки никто не выходил.

Лодки миновали очередную излучину, и шаман вздохнул: как ни горько, но поиски потеряли всякий смысл. Зачем детям уплывать так далеко? Что могло заставить их полдня сидеть на дереве? Почему они не вернулись, увидев, что мимо тянется уже Дальняя топь? Почему не испугались тигра и не кинулись к другому берегу? Объяснение всему этому напрашивалось только одно, и было оно очень, очень печальным.

— Смотрите, это знак! — привстав в осиновой долблёнке, указал вперёд Чужой Голос. — Это тени! Тени без людей! Я должен обратиться к духам, они хотят говорить со мной.

Охотники честно попытались разглядеть что-либо над блестящей поверхностью реки, никаких теней не заметили, но возражать шаману не стали. Ведь духи приходили только к нему, только он слышал их голоса и сам говорил голосами духов. Лодки повернули к берегу, причалили возле небольшой поляны, и мужчины выбрались на берег.

— Расступитесь. — Шаман опустился на колени, наклонился, поцеловал траву, сдвинул вперёд висящую на плече плетёную из листьев рогоза сумку, откинул край, достал туесок из бересты, высыпал на ладонь несколько щепоток порошка из гриба-красноголовика, помогающего увидеть иной мир, кинул себе под язык и надолго замер, рассасывая зелье. Когда же сознание знакомо помутилось, открыл глаза и быстро закрутил головой, громко призывая духов:

— Ой-я бобу! Ой-я, еу, еу…

От быстрого вращения головой и протяжного горлового пения голова закружилась, мир вокруг слился в яркие белые, синие и зелёные кольца, размазался, и шаман окончательно потерял сознание — свалился набок, мелко затрясся, изо рта потекли жёлтые пенящиеся струи.

— Чужой Голос, ты меня слышишь? — присел рядом на колено Белый Камень. — Ты здесь или ушёл? Что за дух в этом теле, отвечай!

— Дух-х… — сипло ответил совсем другой, незнакомый, не шамана голос. — Здес-сь…

— Ты видел детей, здешний дух?

— Ви-иде-ел… — просипел некто, вошедший в тело шамана.

— Где они сейчас?

— Забра-ал…

— Кто забрал? — не выдержал Ломаный Клык. — Их сожрал тигр? Они утонули?

— Не-е-ет… — слабо шевелясь, ответили губы шамана.

— Подожди, — отодвинул охотника Белый Камень. — Духов нужно спрашивать проще. Скажи, детей схватил тигр?

— Не-е-ет…

— Они утонули?

— Не-е-ет…

— Они живы?

— Да-а-а-а…

— Где они сейчас?

— Забра-ал…

— Кто забрал, куда?

— Забра-ал…

— Кто забрал? Куда? — нетерпеливо повторил вопрос Белый Камень.

— Я-а-а-а… — выдохнули губы, и шаман перестал биться в конвульсиях.

Чужой Голос перекатился на живот, приподнялся на четвереньки, тряхнул головой. Дополз до воды и опустил лицо в воду. Поднял, пополоскал рот, сплюнул в сторону, опустил снова. Поднял, откинулся, сел на камни:

— Кто-то приходил? Здесь были духи?

— Да, — кивнул Белый Камень. — Дух сказал, что тигр не тронул детей, что они не утонули и живы до сих пор. Но кто-то их забрал… Дух сказал: «Я».

— Значит, он и забрал, — устало потер виски шаман. — Теперь понятно, куда они пропали и почему нет следов. Духи забрали их к себе, в свой мир. Забрали живыми, не причиняя боли и не убивая. Детям сейчас хорошо. Может быть, когда-нибудь мы их даже увидим. Но сейчас их нет. Их забрали духи.

— Вот как… — Белый Камень надолго задумался, потом медленно кивнул: — Хорошо хоть, они всё-таки живы. Но в мир духов у нас пути нет. Горько мне, но придётся возвращаться без них. Мне жаль, Клык. Жаль, Рык. Надеюсь, духи будут милостивы к ним в своих землях. Спускайте лодки, братья. Плывём домой.

Пыхтун же в эти мгновения и не вспоминал об оставшихся где-то далеко за лесами соплеменниках. Он искал место для трутной ямы. Ведь добывать огонь с помощью трения — очень трудно, даже в сухие дни не всегда получается. В сырую погоду — невозможно вообще. Поэтому огонь лучше не разжигать, а хранить. Самый лучший способ — в сухих ямках, набитых пересохшей трухлявой древесиной или трутом с берёзовых древесных грибов и слегка присыпанных от лишнего воздуха. Яма размером с человеческую голову способна тлеть почти два дня. В любой момент её можно разрыть и раздуть огонь. Или досыпать свежего трута взамен истлевшего. Но она должна быть обязательно сухой, сухой в любой ливень. Если в яму затечёт вода — всё погаснет.

Дома люди делают такие ямы возле очага, на возвышении. Но в доме не бывает дождей. В лесу же сухое место найти весьма не просто. В низинах земля сырая просто всегда, на взгорках — в дождь по склонам течёт вода и заполняет любые ямки. Причём в песке ни защитной канавы, ни бортика не сделать — влага всё равно просочится. Поэтому в первую очередь паренёк пошёл на вершину холма. Туда, куда вода не способна стечь никаким образом. Увы, именно вершину облюбовали для себя могучие тёмные ели, которые, как известно, сухости не любят. На всякий случай Пыхтун всё же копнул опавшую хвою, но под ней, как и ожидал, наткнулся на чуть влажный дёрн.

— Здесь ямы не вырыть, — разочарованно вздохнул он, пробираясь между тяжёлыми лапами, вышел на обратный склон и замер, увидев просто сказочное зрелище: молодую сосну, сломавшуюся на высоте его роста. Такое в лесу случается часто, особенно после зим с оттепелями: влажный снег налипает на высокую крону дерева, подмерзает, налипает снова и оказывается столь тяжёл, что сперва сгибает дерево, а потом и ломает его. Только на здешнем холмике таких ломаных сосен было больше десяти. Но эта — лежала на почти ровном участке на вершине холма и не отломалась от высокого пня, удерживаясь комлем на толстом куске дерева.

— Дом! Это же готовый дом! — пробормотал Пыхтун и поднял взгляд на небо. Оно оставалось безмятежно-голубым. Но рано или поздно зной неминуемо закончится, Мудрый Бобр проснётся и начнутся дожди. К этому времени было бы неплохо иметь укрытие от непогоды. Паренёк покрутился на месте и побежал назад: — Снежана! Снежана, собирайся! Я нашёл нам дом!

— Ты где, Пыхтун?! — из-за елей закричала в ответ девочка. — Иди сюда! Принеси мне лопухов, мне не в чем готовить!

— Это ты сюда иди, я такое место…

Тут паренёк спохватился, что его спутница сама ходок плохой, и замолчал. Вернулся под сломанную сосну, разворошил хвою. Песок снизу был, понятное дело, влажный. Но это ведь под хвоей! На воздухе, на солнце высохнет быстро. Пыхтун раскидал в стороны мох и мусор на два шага в ширину и десять в длину и громко ответил:

— Иду!

— Ну, ты где? — обиженно спросила девочка, когда он прибежал к костру. — У меня уже полдня в животе урчит! Листья лопуха нужны, чтобы корни запечь.

— Сейчас! Сейчас принесу. — Мельком глянув на её белую распухшую ногу, Пыхтун бегом промчался вниз по склону, в траве на прогалинах между осинами надрал крупных лопухов, поднялся наверх: — Держи!

— Наконец-то! — Снежана уже успела расчистить песок и сделать небольшую выемку. Теперь девочка застелила её листьями, чтобы не пачкать еду, на них в три ряда выложила корни рогоза, сверху опять же закрыла еду листьями, насыпала тонкий слой песка, палочкой нагребла сверху угли из кострища, добавила дров. — Скоро готово будет, Пыхтун. Далеко не уходи.

— Я рядом…

Паренёк быстрым шагом обогнул ельничек, хорошенько переворошил подсохший сверху песок под сосной, руками вырыл ямку ближе к кроне.

Теперь опять следовало немного подождать, и он отправился в новый обход своих ближних владений, собирая валежник. Зверей на облюбованном холме явно не было, а потому он оставил своё новенькое копьё возле Снежаны, и набирал в обе руки полные охапки хвороста, восхищаясь здешним изобилием. Богатый лес, не то что возле деревни, где даже тяжеленные сухостоины — в радость.

К тому времени, когда возле будущего дома лежала целая гора толстых сухих сучьев, как раз поспели корешки. Маленькая стряпуха не подкачала — угощение и не подгорело, и хорошо пропеклось.

— Ты просто молодец! Настоящая хозяйка! Никогда ещё не пробовал такой вкуснятины! — похвалил её Пыхтун, уплетая сладкие и плотные корешки, пахнущие дымом и прошлогодней листвой.

— Это меня мама научила, — зардевшись, призналась Снежана. — Если спеть песню про весну столько раз, сколько пальцев на руках, корни как раз как надо запекаются. Ой, как тут хорошо! Тепло, спать хочется…

Впервые за последние три дня дети наелись досыта, и у Пыхтуна тоже начали слипаться глаза. Но он не мог позволить себе сна. У него, как мужчины, имелось ещё очень, очень много неотложных дел. Паренёк подхватил с земли из кучки полукруглый кремневый скребок и побежал к озеру. Крепким острым инструментом работать было легко и приятно. Пыхтун с удивившей его самого скоростью нарезал охапку камыша, вернулся на холм. Опустил возле девочки:

— Чего не спишь? Чужой Голос сказывал, хвори во сне быстрее всего уходят.

— Пить очень хочется. Хотела спуститься, а нога не идёт, — пожаловалась Снежана. — Не болит, я и забыла.

— Сейчас принесу, — кивнул паренёк. — Слушай, раз уж ты не спишь, может, сплетёшь тонкую циновку? Трутную яму закрывать.

— Давай, — потянула она к себе из охапки верхние стебли. — А чего кисточки не оторвал?

— Неудобно в воде. Вот, возьми… — Он выбрал из кучи колотого кремния небольшой осколочек с острой гранью. — Сама срезай, где нужно. Я сейчас ещё немного принесу, раз уж всё равно за водой идти…

В этот раз Пыхтун шёл к Воде Заката медленно, внимательно глядя по сторонам. Он помнил, что где-то недалеко от тропинки видел краем глаза плотный пучок зелёных зонтиков, но поначалу не придал значения находке. Дудник — трава привычная, чего на него внимание обращать?

— А-а, вот ты где! — Паренёк свернул, острой гранью скребка срезал отростки с соцветием, потом аккуратно подрезал у корня. Дунул внутрь хрупкого трубчатого стебля: — Не ковш, конечно, но воду набрать можно.

И он бегом помчался на берег.

Плести циновку из длинных камышин — дело несложное. Складываешь стебли бок о бок, потом протягиваешь другие стебли поперёк, переплетая с основой. Главное — пристукивать не забывать, чтобы плотнее лежали. Пока Пыхтун ходил к озеру, Снежана успела уже сделать плетёнку почти в локоть шириной. Он только брови удивлённо приподнял, подавая ей стебель с водой:

— Лихо у тебя получается!

Девочка гордо кивнула, в несколько глотков осушила длинную, но тонкую ёмкость:

— Так мало?

— Сколько влезло, столько и набрал. Сейчас ещё принесу.

— Я вот подумала, может, нам ею укрыться? — тряхнула сплетённым куском Снежана. — А то холодно ночью. Я до темноты успею. Ты для тепла чего-нибудь найдёшь?

— Попробую.

— Только воды сперва принеси!

Чтобы напоить девчонку, к озеру пришлось бегать четыре раза. Потом Пыхтун перенёс с помощью двух палок в будущую трутневую яму нагоревшие угли, накидал сверху валежника: пока прогорит, песок от последней влаги как раз избавится. Пересадил на новое место Снежану, сбегал в осинник за трухлявым сухостоем, а после этого — вернулся по берегу к болоту, мимо которого вчера протаскивал свою спутницу, надрал там верхнего, почти совсем сухого, лёгкого и мягкого мха, за несколько ходок принёс на холм изрядную кучу. Он так увлёкся, что напрочь забыл про изготовленное утром копьё. Оно так и осталось стоять у сосны.

К счастью, нужды в оружии за весь день так и не возникло.

Вечером дети подкрепились печёными корнями, а потом долго сидели у догорающего костра, глядя в усыпанное сверкающими звёздами небо.

— Что же нас так долго найти не могут, Пыхтун? — вздохнула девочка. — Так ведь мы совсем пропадём.

— Унесло далеко. Так сразу и не выследишь, — ответил он. — Давай ложиться спать. Может, утром они будут уже здесь. Давай я помогу…

Он перенёс Снежану на песок под ствол, сделав ей под бедро и под плечо небольшие ямки, накрыл её огромной, втрое больше, чем нужно, циновкой, сверху заложил всю циновку толстым слоем мха.

Выбрал в костре несколько самых крупных углей, перекинул их в ямку, на слой нагоревшей днём золы, засыпал сухой трухой, добавив для страховки пару трутневых грибов, накрыл корой и засыпал песком, оставив только маленькую дырочку для дыма.

Постоял, прислушиваясь к доносящемуся откуда-то издалека голодному вою — и только тут спохватился, сбегал за копьём, положил в изголовье. Постоял ещё немного, оглядываясь, вспоминая.

— Кажется, сделал всё как надо, — наконец решил он и осторожно, стараясь не рассыпать мох, ногами вперёд влез под циновку.

Жёсткие стебли камышей царапались и кололись. Но не так сильно, чтобы причинять боль. Зато здесь, в простеньком укрытии, было тепло, уютно пахло дымком. Ещё бы крышу над головой соорудить — и будет совсем, как дома. Усталый Пыхтун закрыл глаза и мгновенно провалился в сон.

Дом

Рано утром, с первыми рассветными лучами, Пыхтун подпрыгнул, на четвереньках добежал до трутной ямы, скинул кору с песком, ткнул палкой в дымящиеся среди золы дырочки, поворошил в них берестой, подул… И белёсая ленточка тут же полыхнула ярким пламенем!

Паренёк еле сдержал вопль восторга: у него получилось! Но устоял. Всё же он почти взрослый мужчина, настоящий охотник. Должен вести себя уверенно и достойно. Берестой он запалил тонкие веточки, сверху подбросил валежника, подобрал дудник, сходил к озеру за водой, на обратном пути нарвал лопухов. Когда вернулся — сонная Снежана уже готовила ямку для запекания.

— Хорошее утро, Пыхтун. — Зевая, она старательно разлепляла то один, то другой глаз. — В этот раз тепло было, правда? Только на песке жёстко. И холодом от него всё же тянет.

— Сегодня к счастливым духам схожу, ещё мха принесу, — пообещал паренёк. — Снизу постелим.

— Нас, наверное, сегодня уже найдут, — мотнула головой девочка.

— Наверно, найдут, — согласился Пыхтун. — А если нет? На песке опять спать? Окажется не нужен — пусть останется. Ты пеки, я пока за камнеметалкой схожу…

Выбрав среди камней «топор», он спустился к самому озеру, нашёл среди рощи высокую старую иву, срубил ветку в три пальца толщиной, подрезал на длину в полтора локтя, заровнял края. Вернувшись к «дому», среди осколков выбрал узкий и длинный, аккуратно расщепил ветку со стороны комля на глубину ладони.

— Что это, Пыхтун? — полюбопытствовала девочка.

— Не суй свой нос в тайны охотников, женщина! — вскинув подбородок, гордо и решительно осадил её паренёк.

— Очень надо! — хмыкнула она. — Я сама побольше тебя знаю! Вот, ешь. Твоя часть.

Пыхтун подкрепился последними корнями, что остались от его вчерашней добычи, подобрал ивовую палку, поднялся на ноги:

— Оставляю копьё тебе, женщина. Следи за огнём.

— Да уж послежу, не бойся. — Снежана отползла к ближней сосне, поправила ногу, всё ещё сильно опухшую и вдобавок начавшую темнеть. — Ты мне листья рогоза только принеси, что на прежнем месте остались. Мне самой не дойти.

— Хорошо, сейчас…

Выполнив просьбу спутницы, он ушёл к озеру, на пляже подобрал три плоских камушка размером в половину кулака. Один втиснул в трещину на конце ветки, два других зажал в руке. И стал медленно, осторожно красться к заводи, с трудом сдерживая охотничий азарт.

Разумеется, как он ни старался — гуси заметили его издалека и прыснули от берега, хлопая крыльями. Эти птицы известны как самые осторожные из всех. Однако, отплыв на десяток шагов, они успокоились и занялись своими делами, старательно процеживая клювом растущую в заводи траву. Десять шагов — большое расстояние. Пока враг подберётся — не один раз улететь успеешь.

Но Пыхтун не был глупой лисицей или неуклюжим медведем. Он был охотником из племени Мудрого Бобра.

Он выбрал самую упитанную птицу в стае, поднял палку, плавно отвёл за спину и быстрым движением разрезал воздух. В самый последний момент, когда палка уже почти остановилась — голыш выскользнул из тугой щели, стремительной ласточкой чиркнул в воздухе и ударил выбранную добычу прямо в бок!

Гусь забился, описывая круги по воде, а Пыхтун с радостным криком перемахнул через прибрежный рогоз, бухнулся в воду и быстро поплыл к добыче. Не зря, совсем не зря он вместе с другими мальчишками с самого детства играл с камнеметалками! Ведь камень, брошенный рукой, летит даже ближе, чем копьё, ударяет слабо, и им почти невозможно подбить добычу. Камнеметалка же швыряет камни втрое дальше — так далеко, что большинство зверей без опаски подпускают охотников на это расстояние. И бьёт с такой силой, что способен отпугнуть волка или оглушить небольшого зверька.

«Сегодня пируем! — с гордостью подумал он, хватая подбитого гуся. — То-то Снежана удивится. Будет знать, какой охотник с нею рядом! Это ей не травку жевать. Это настоящая еда. Я стал охотником! Стал!»

Настоящий мужчина всегда и досыта кормит женщин и детей, это дело обыденное, а потому Пыхтун решил не особо хвастаться удачей.

Пусть Снежана думает, что поймать гуся для него — сущий пустяк. Поднявшись на холм, он зашёл к девочке со стороны спины и, проходя мимо, небрежно уронил увесистую птицу возле её ног:

— Вот, сегодня я решил поесть гусятины.

— Вот это да!!!

Снежана восторженно округлила глаза.

— Какой огромный! Он же с меня размером!

— А ты знаешь, как он бился?! — не утерпев, всё же начал хвастаться Пыхтун. — Я его схватил, а он меня таскать начал по всей заводи! Чуть в траве не запутал. И по голове, по голове клювом! Шишки, наверное, будут… Но я тут изловчился, поймал за этот самый клюв-то. Тут-то он и выдохся!

— Перья, перья какие длинные! Можно я их выдерну?

— Конечно, бери, — небрежно разрешил Пыхтун. — Я их могу добыть сколько угодно.

— А это тебе. Вот, бери, чтобы за каждым камушком не бегать. Все ноги, верно, истоптал… — Девочка протянула ему сплетённую из листьев рогоза сумку. Плоскую, чтобы удобно носить на боку или за спиной, и вместительную. Половина гуся влезет точно. Или утка целиком. — Прости, ручку на плечо сделать было не из чего. Листья кончились, камыш ломкий. А больше ничего нет. Лютиков можешь нарезать, они длинные и крепкие.

— Здорово! — настал черед удивляться Пыхтуну. — Как ты смогла так быстро её сделать?

— Я же женщина, — с явной гордостью напомнила девочка. — Я могу сплести всё, что хочешь, из ничего. Слушай, а глины ты нигде здесь не видел? Птицу без глины не приготовить. В листья такую большую не завернуть. В огне лопухи прогорят, а над углями — гусь не пропечётся.

— У заводи поищу. — Пыхтун, присев, уже перекладывал осколки кремня в свою новую сумку. — Там под ногами что-то чавкало. Может, и найду.

Хорошей, плотной глины пареньку добыть не удалось — но собранная на берегу залива подсохшая грязь всё-таки лепилась, а потому он черпнул её две полные горсти, отнёс на холм, а затем, предоставив маленькой женщине разбираться с едой, отправился в сырой осинник заготавливать слеги: прямые палки толщиной в руку и длиной в полтора своих роста.

Потомки Мудрого Бобра от поколения к поколению строили свои дома по примеру далёкого предка: рыли в плотном суглинке обитаемого холма яму глубиной и шириной в рост человека и три роста в длину. На всю длину этой ямы клали прямой еловый ствол и накидывали от края к середине тонкие слеги, которые заплетали лозой, замазывали глиной и стелили сверху толстые пучки камыша или травы в несколько слоёв. Некоторые из самых умелых охотников даже закрывали крышу шкурами добытых зверей — но все знали, что под травяной кровлей намного теплее, а потому подобной роскошью не увлекались. Шкуры вешали только на входе, в два или три полога. Вход делался с одной, узкой стороны дома, с другой в стене рылся очаг, к которому сверху продалбливалось отверстие для выхода дыма. Рядом обычно устраивали трутную яму.

Вырыть нормальный дом в песке было невозможно, Пыхтун и пытаться не стал. Но вот сделать высокую крышу труда не составляло. Гусь ещё не успел запечься, а он уже принёс достаточно крепких прямых палок, чтобы поставить их по обе стороны от сломанного ствола в шаге друг от друга. Ивовыми прутьями паренёк связал их сверху, чтобы не уползли и не отвалились, и нырнул внутрь, оценивая получившееся помещение.

— Тут даже выпрямиться можно, — похвастался Пыхтун. — В конце ямы оставим и запас сухих дров: — огонь разводить. И ещё место для разных вещей останется. Постель уже на месте. Нужно только стены заплести, пока сухо. Коли дождь нагрянет, поздно будет строиться.

— Зачем всё это? — не поняла Снежана. — Нас, может, сегодня уже найдут.

— И то верно, — согласился паренёк. — Камыша настригу, циновками прикроем, и ладно. Циновки с собой потом забрать можно, в селении пригодятся.

— Хватит баловаться, иди сюда, — нетерпеливо потребовала девочка. — Пахнет уже вона как. Давай кушать! — Длинной палкой она выкатила из костра чёрный от углей, отвердевший ком грязи, из трещин на котором валил душистый пар. — Откроешь?

— Сейчас… — Пыхтун, подув на ладони, одним быстрым движением подхватил ком за бока, приподнял, тут же отдёрнул руки. Тот упал на сосновый корень и раскололся пополам, открыв горячее мясное содержимое. Паренёк сунул было пальцы к толстой грудке, но тут же отдёрнул: горячо. Он хмыкнул, запустил руку в сумку, достал уже полюбившийся полукруглый скребок: длинную пластинку. Отрезал себе кусочек, выложил на лежащие горкой возле Снежаны кончики от листьев рогоза.

— Ой, какой ты заботливый! — восхитилась девочка. — А я и не знала, как отрывать.

Пыхтун кашлянул, но после таких слов не решился сказать, что мясо отрезал для себя. Вытянул из травяной горки несколько макушек, положил рядом, откромсал ещё кусок, подул.

— Надо ещё циновок сделать и на землю у очага постелить, — заметила Снежана, пытаясь взять свой кусок белого парящего мяса и тут же роняя его обратно. — А то песок везде. И к еде липнет, и к рукам, и вообще… чтобы не пачкаться.

— Ерунда, это несложно. Поедим — схожу камыша нарежу. Его тут вона сколько… Хоть всю землю укрой. Ох, вкуснотища! — Пыхтун первым решился отправить в рот горячую гусятину. — Всегда бы только её и ел.

— Не, это не то, — даже не попробовав, мотнула головой девочка. — Для настоящего вкуса листья дудника добавлять надобно, чешуйчатый корень и грибов немного для запаха. Когда нога пройдёт, я тебе сделаю, как правильно надо.

— Всё равно вкусно!

— Правда? — Снежана порвала свой кусок мяса надвое, отправила в рот одну половину, потом другую, облизнулась: — Ну и ладно. Отрежь ещё!

Несмотря на все старания, дети не смогли одолеть и четверти солидной птичьей туши. Снежана сложила половинки расколотого глиняного кома, подвинула ближе к очагу:

— Тут и на вечер останется, и на завтра. Только прогреть утром нужно, чтобы не испортилось. Пыхтун, принеси воды. А то пить очень хочется. И листьев рогоза ещё срежь, ручку тебе на сумку сплету. Сам, вижу, делать не торопишься. Когда же нас найдут, наконец?! Дома хорошо, там всё есть. И мама кормит. Как я уже соскучилась!

Пыхтун тоже успел затосковать по родному стойбищу, по матери и отцу, по младшей сестрёнке. Но он был почти взрослым мужчиной и не мог открыто выказать своей слабости. Паренёк молча поднялся, поднял ствол дудника и отправился к озеру.

За оставшиеся полдня он успел заготовить достаточно камыша для двух будущих стен, а также запас ещё десяток слег. Сходил на болото за мхом, который настелил в песчаную ямку, заменяющую им постель. Потом сходил ещё, набрав на этот раз сырого мха — его не требовалось собирать с поверхности, можно было копнуть возле самого берега. И проще, и быстрее, и нести ближе. Эту часть добычи он насыпал поверх ягодника чуть ниже дома:

— Пусть вода стечёт, — пояснил он. — Потом высохнет, и его тоже расстелем. Будет очень тепло и мягко. Как дома.

— А почему ты говоришь, что к «счастливым духам ходишь»? — спросила Снежана, ненадолго оторвавшись от плетения. — Разве мох не с болота?

— Разве ты не знаешь? — удивился паренёк, сел рядом с ней и подтянул пучок камышей, стал срезать с них кисточки, избавляя девочку от лишней возни. — Про счастливых духов, которых любил Мудрый Бобр?

Снежана лишь покачала головой и снова взялась за камыш, ловко вдевая новые стебли в заготовку.

— Это случилось очень, очень давно, — Пыхтун бросил срезанные кисточки в пламя, и костёр жадно затрещал, разбрасывая мелкие искорки.

— Наш предок Мудрый Бобр тогда только-только начинал строить наш мир. Бобры ведь постоянно трудятся, постоянно что-то делают, что-то строят. Поэтому и мы такие, всегда что-то делаем. Это мы побратимы с бобрами, вот строить и умеем. Большие Коты, волки или олени — они ничего не умеют. Они нам не родня. А Мудрый Бобр, наш предок, строить умеет куда лучше нас. И лучше детей своих бобров и детей своих людей. Мудрый Бобр захотел сделать мир красивым и удобным. Он сделал холмы, он сделал ручьи и реки, он придумал леса и озёра, создал луга и скалы. Всё-всё вокруг.

Паренёк вздохнул, вспоминая отца, сильного и доброго охотника Ломаного Клыка, всего лишь прошлой зимой рассказавшего ему эту историю, и продолжил:

— Мудрый Бобр шёл и ставил тут холмы, там скалы, здесь реки. Делал так, как ему казалось красивее. И духи тех мест с радостью принимали его дары. Но ты ведь знаешь, все мы любим кого-то меньше, кого-то больше. Вот и наш предок ко многим духам относился с большей добротой, нежели к остальным. И у тех духов, которых он любил больше других, он спрашивал: «Что вы хотите иметь в своих владениях? Хотите, чтобы вокруг вас росли могучие сосны и ели, чтобы пели птицы и бегали звери? Или хотите, чтобы перед вами плескались глубокие озера с чистой и прозрачной, сладкой водой, чтобы в ней жили сильные сверкающие рыбы и плавали мои дети?». Духи разных мест, выделенные любовью Мудрого Бобра среди прочих, почувствовали себя счастливыми от такого уважения от нашего предка и стали думать, что же выбрать им для себя во владение? Вроде, и лес хорошо: ягоды растут, пчёлы мёд носят. А вроде, и озером быть приятно: летом прохладно, зимой подо льдом от холода спрятаться можно. На лугу светло и тепло, птиц много и зверей приходит. Но ведь озеро для себя выберешь — радостей леса лишишься. А луг выберешь — озером не быть. Так и вышло в итоге, что духи обычные кто лесными духами стали, кто озёрными, кто луговыми. А счастливые духи, Мудрым Бобром из прочих уважением отмеченные, так до сих пор ничего для себя выбрать не могут. Потому и владения их такие странные. Вроде, и не озеро — а воды полно. Вроде, и не луг — но ровные и зелёные. Вроде, и не лес — а деревья то тут, то там растут. Потому многие охотники и говорят, что к счастливым духам пошли, когда на болото отправляются…

За рассказом работа двигалась быстрее, а потому уже на закате Пыхтуну удалось поверх нижних слег положить камышовые циновки и прижать их сверху другими слегами. Это был уже настоящий дом. Возможно, он не очень хорошо защищал от холода и протёк бы во время дождя, но от ветра спрятаться в нём было можно.

Новый день от рассвета и до заката Пыхтун потратил на то, чтобы резать камыш, связывать его в пучки и выкладывать на крышу, которая одновременно получалась и стеной. Высота их временного жилища была совсем небольшой, а потому камышин хватало в длину как раз от земли и до конька. Три слоя плотных связок одна поверх другой вместе получились крышей почти на локоть в толщину, и юный охотник понял, что дождя можно больше не бояться.

Такого защитного слоя не одолеть никакому ливню. Пусть хоть десять дней льёт без перерыва. А закрывающийся внахлёст полог из циновок, два полотнища которого крепились на левой и правой слегах у входа, позволяли удержать и тепло, если снаружи вдруг похолодает.

— Получается, у нас есть дом, Пыхтун? — спросила Снежана, когда вечером они вдвоём забрались в общую тёплую постель.

— Теперь есть, — согласился паренёк.

— Мы с тобой живём в одном доме?

— Да, а что?

— Получается, Пыхтун, мы теперь муж и жена?

— Нет, не получается, — засмеялся почти взрослый мужчина над наивностью всё ещё совсем маленькой и глупой девочки. — Я с сестрой тоже в одном доме жил, и с мамой. Но они же из-за этого жёнами мне не стали! Знаешь, что нужно, чтобы быть мужем и женой? — Он повернулся на живот и положил подбородок на скрещенные руки. — Для того, чтобы стать мужем и женой, мало жить вместе. Чтобы стать мужем, охотник сначала должен добыть себе ожерелье из клыков сильного зверя. Пока ожерелья нет, то и мужем никак не станешь. Потом охотник должен иметь дом. Этот не считается, я его сам построил. Здесь же даже очага сделать негде! А для взрослого охотника дом строит всё племя. Или охотник его от отца получает — после того, как тот уходит в Воды Заката. А ещё охотник должен добыть хорошее угощение, чтобы пир для всего племени получился, и на этом пиру подарок какой-то положено сделать отцу девушки и её матери. И попросить взамен отдать их дочку. Вот тогда мужчина и женщина и становятся мужем и женой. Они тогда не только живут вместе, у них ещё и дети тогда появляются. А если у меня ожерелья нет, и я твоим родителям не могу подарка сделать и тебя попросить — как же я могу стать твоим мужем? Никак…

— Жалко, — вздохнула Снежана. — Мне показалось, из тебя получится хороший муж. Странно, что я раньше этого не замечала.

— Ты тоже умелая хозяйка, — вздохнул Пыхтун. — И почему я прежде на тебя не смотрел? Но всё равно, пока мы обратно в селение не вернёмся, мужем и женой у нас стать не получится.

— Жалко, — вздохнула девочка.

— И мне жалко, — признался паренёк.

— Когда нас найдут, ты меня в жёны возьмёшь? — поинтересовалась Снежана.

— У меня ещё нет ожерелья. Но когда я его добуду… — Пыхтун помедлил и закончил: — Спи. Тебе нужно много спать. Чтобы нога быстрее прошла.

Девочка отвернула голову, чему-то всхлипнула и вскоре затихла.

Дети и звери

На рассвете Пыхтун снова отправился к заводи. Птиц там гнездилось несчитано, опасность, исходящую от двуногих потомков Мудрого Бобра, они ещё не осознали, а потому добыть ещё одного крупного гуся особого труда не составило. Паренёк отнёс дичь Снежане, сходил за грязью, после чего, прихватив копьё и повесив через плечо сумку на плетённой «в косичку» верёвке, отправился в обход ближних мест. Не просто так, а с важной целью: для нормальной жизни детям, как и прочим людям, крайне требовалась глина. Без глины ведь не замажешь от протечек ни плетень, ни циновку, без неё качественно не запечь еды и не сделать переносной трутницы, без глины не слепить ёмкостей для складывания всякой мелочи.

Его первой важной находкой стала горчица. Не семена, конечно — им было ещё зреть и зреть, лето ведь в разгаре. Но вот листьев Пыхтун к себе в сумочку нащипал. Пригодятся, когда снова еду готовить понадобится. Туда же скоро отправились несколько мелких луковиц, высунувших свои узкие листья слишком высоко из травы.

Паренёк обходил холм по широкому кругу, не спеша пробираясь через тенистый, жужжащий комарами осинник и внимательно глядя по сторонам. Вот обнаружилась прогалина. Посреди чёрного, вытоптанного и выщипанного до земли круга поднималась слабо шевелящаяся горка из иголок и мелких веточек. Муравейник.

Пыхтун обломил над головой тонкую веточку, срезал с неё кору, подкрался ближе, сунул в самую гущу насекомых. Чуть выждал, отступил, сдул задержавшихся на кончике муравьёв и облизал веточку, наслаждаясь её забавным, чуть кислым привкусом. Двинулся дальше. Остановился перед крапивником, ковырнул копьём землю.

Нет — здесь тоже под тонким дёрном обнаружились камушки и крупный песок. Паренёк отправился дальше, миновал несколько песчаных взгорков, заросших репейником, вышел к редкому ивняку. Сочная зелёная трава между кустами оказалась тут и там выстрижена ровными полосками. Пыхтун удивлённо приподнял брови и медленно отступил, дабы не спугнуть кормящихся тут зверьков своими следами или громкими звуками. Двинулся в сторону от озера и очень скоро наткнулся на тёмную торфяную речку примерно в десять шагов шириной, утонувшую среди густой высокой травы и влажных лиственных деревьев — некоторые из них не смогли удержаться на берегу и упали, превратившись в десятки прочных, но уж очень неудобных из-за торчащих сучьев, мостов. Подобравшись к самому краю, юный исследователь глянул вниз. Русло возле бровки оказалось песчаным, и он отвернул вверх по течению. Как догадывался Пыхтун, впадала эта река в уже знакомую ему заводь, а там, кроме грязи, ничего ожидать не стоило.

Русло вело его в сторону рассвета довольно долго, а потом берег пошёл вниз, явственно намекая, что впереди вот-вот раскинется очередная топь. Предки племени Мудрого Бобра были правы: в стороне Вод Заката удобных угодий для охоты почитай и не было. Болото на болоте. Пристанище счастливых духов.

Пыхтун остановился, копнул между жёлтенькими душистыми кустиками. Остриё копья воткнулось с трудом, и он побоялся наклонять своё оружие, чтобы не повредить остриё. Наклонился, выбрал из сумки камень-«топор», несколькими ударами расширил ямку и довольно рассмеялся: это была глина! Не самая лучшая — скорее, суглинок с разными примесями. Но если копнуть поглубже, отобрать жёлтые слои, смешать с песком… Вполне можно пользоваться, пока другой не найдётся.

Вот только слежалась она здесь, как камень. Дождей давно не было, отвердела. Ни руками, ни палкой не возьмёшь. Нужно делать мотыгу — а пока не из чего. Добычу глины придётся отложить.

— Ничего, я ещё вернусь, — пообещал юный охотник, огляделся, запоминая место, и обнаружил совсем близко раскинувший ветви боярышник. Тоже весьма важная находка: крепкие, как кость, шипы боярышника люди испокон веков использовали для прокалывания дыр. Шила из них получались просто отличные. А главное — их не страшно испортить. Сломалось — возьми с ветки другое и работай. Тем временем на замену сорванного новые подрастут. Срезав десяток шипов, Пыхтун бережно спрятал их в сумку.

— Самое время возвращаться, — довольно пробормотал он себе под нос, разглядывая собранные ценности. — У Снежаны ужин наверняка поспел. Живот бурчит, пора и подкрепиться.

Вернулся он как раз вовремя: гусь не просто запёкся, но и успел слегка подостыть, есть его можно было не обжигаясь. Затем, как обычно, Пыхтун сходил несколько раз за водой, заодно прихватывая с берега по одному крупному булыжнику, и обложил камнями очаг. Закончив это дело, спустился в осинник, нарезал буроватой и сухой прошлогодней крапивы. Устроившись у костра напротив девочки, принялся неторопливо простукивать камнем набранный пучок.

— Давай помогу, — протянула руку Снежана. — А то скучно.

Юный охотник передал ей тщательно оббитые стебли и отправился за новой порцией. Девочка же осталась перетирать траву между ладонями, вышелушивая остатки мякоти и отделяя от неё коричневатые крепкие жилки, что и придают растению такую прочность. Дальше было совсем просто: складывать жилки одну к другой и крутить, отступать дальше, добавлять ещё, крутить, отступать, добавлять, крутить, заставляя короткие волокна спутываться в одну длинную тонкую и прочную нить.

— Тебе много надо? — поинтересовалась она, когда Пыхтун вернулся с новым пучком.

— Чем больше, тем лучше, — лаконично сообщил юный охотник.

— Зачем? Нам и шить нечего!

— Коли птицы улетят, на них одна надежда будет, — ответил Пыхтун.

— Как улетят? — насторожилась девочка. — Птицы осенью улетают!

— Спугнуть кто-нибудь может, — не очень уверенно ответил паренёк. — Или меня начнут бояться и близко не подпустят.

— Нас должны найти, Пыхтун! — вскочила девочка. — Нас обязательно найдут! Почему птицы должны улететь?!

— Снежана… — изумлённо пробормотал Пыхтун. — Снежана, ты стоишь!

Нога была всё ещё сильно распухшей — но стояла на ней девочка вполне уверенно. Малышка опустила глаза, посмотрела на вдруг ставшую послушной конечность и неуверенно сказала:

— Нас найдут…

— Конечно, найдут! — легко согласился юный охотник. — Мы всё с собой заберём. И верёвку, и циновки, и сумку. В селении всё пригодится. А ходить ты сможешь?

Снежана сделала несколько шагов, тяжело приволакивая ногу, поморщилась и, протянув руку, крепко вцепилась в трещиноватую сосновую кору:

— Ровно висит кто-то снизу. Не поднять.

— Пройдёт, — теперь уже вполне уверенно подбодрил её Пыхтун. — Коли ничего не сломано, не порвано, то остальное не страшно. А было бы порвано, ты вовсе ходить бы не могла. Вскорости ещё и бегать начнёшь, никакой хромоты не останется.

— А без хромоты ты меня в жёны испросишь? — поинтересовалась Снежана.

— Ты хорошая хозяйка, такую любой захочет попросить. Да только у меня и ожерелья с клыками нет.

— А как соберёшь, спросишь?

— Спрошу, — поняв, что увильнуть от ответа не дадут, согласился Пыхтун. — Ты мне нравишься.

— Ура, я выхожу замуж! — радостно засмеялась девочка и бухнулась на хвою. Всё-таки нога держала её слабо.

К вечеру небо начало заволакивать облаками. Дни благодатной безмятежной жары и сухости, увы, явно заканчивались. Это заставило Пыхтуна на время оставить крапивные верёвки и снова отправиться за камышом.

На этот раз с помощью циновки, верёвки из листьев рогоза и десятка набросанных сверху камышовых пучков он сделал навес над очагом. Огонь для человека в лесу — самое главное. Без него не жить приходится, а выживать, да ещё с трудом.

— Когда наши приплывут, заметят наш холм издалека, — забираясь вечером под мховое одеяло, хмыкнул Пыхтун. — Везде вдоль берега камыши стеной стоят, а перед нами я их в обе стороны на десять бросков копья выкосил. Трудно не заметить.

— Что же они так долго нас не находят? — положила голову ему на плечо Снежана. — Этак мы сами скорее вернёмся. Нога исцелится, сами и пойдём, правда?

Пыхтун промолчал, но девочка, похоже, в ответе и не нуждалась. Она уже ровно посапывала, провалившись в сон.

Утро затянуло небо облаками — но дождём пока не пахло. Пыхтун, опасаясь самого страшного, бегал по ольховнику, спеша собрать как можно больше трухлявого сухостоя и трутовых грибов. И ругал себя за то, что так и не удосужился сплести банальную корзину. С ней всё было бы намного, намного легче и быстрее.

На охоту он отправился только вечером, но духи заводи не оставили его своей милостью — юный охотник смог добыть жирного селезня с зелёной сверкающей головой и бело-коричневыми крыльями. Утром же, исправляя ошибку, помчался к болоту резать ивовую лозу.

Дождь обрушился на холм, заводь, на изрядно истоптанный ольховник, на прореженные камышовые заросли и Воды Заката лишь на третий день. Крупные тяжёлые капли колотили по навесу, крыше дома, приоткрытому пологу, с ядовитым шипением врезались в песок, громко стучали по лапам ближнего ельника. Вялые ручейки медленно поструились по склону к корням черники, то и дело ныряя под кустики белого ломкого мха.

— Как много воды, — приоткрыв циновку у входа, выглянула наружу девочка. — Откуда её столько берётся на небе? Ведь всего позавчера совсем чистое небо было. Пустое совсем. Кто же столько воды наверх затащил?

— Это Мудрый Бобр проснулся и глупых духов работать прогнал, — объяснил Пыхтун. — Закатную воду на рассвет носить.

— Зачем? — Оглянулась на него Снежана.

— Как же ты не понимаешь?! — удивился паренёк. — Ведь Большая Река в одну сторону постоянно течёт. А раз так, то Воды Заката должны когда-нибудь переполниться, а Воды Рассвета опустеть. Об этом ещё Мудрый Бобр догадался, нашёл духов и наказ дал воду по небу обратно носить, дабы она на стороне рассвета никогда не кончалась.

— Чего же они не носят, а на нас выливают? — не поняла девочка.

— Такие духи, — развел руками Пыхтун. — Ведь Мудрый Бобр их выбрал воду носить только после того, как весь мир уже построил. В нашем мире у каждого духа своё место есть, своё занятие. Каждый владеет чем-то. Спохватился предок — а поручить такое важное дело и некому. Заняты все духи до единого. Воды Заката вот-вот переполнятся, воды Рассвета опустеют, Большая Река обмелеет. Прямо хоть сам воду носи…

Паренёк откинулся на мягкий мох, закинул руки за голову, полуприкрыл глаза, под ласковый шелест дождя вспоминая мудрость, поведанную шаманом подрастающим охотникам, ещё ничего не знающим об устройстве окружающего мира, в час поклонения предку.

— И принялся Мудрый Бобр искать духов, которым дело сие доверить можно. На закатной стороне искал, и на рассветной, на южной и на северной, на небесах искал и под землю спускался. Нет ни единого свободного духа. Кто за родниками следит, чтобы на поверхность выбивали, кто ветра поднимает, иные лес берегут или воду озёрную от протухания. Кто за травой приглядывает, кто за берегами речными. Никого со своего места не забрать, никого без вреда для мира созданного на новую надобность не увести. Искал Мудрый Бобр, искал, но нашёл-таки на самом краю мира нескольких духов, ничем не занятых. Такие уж они оказались глупые и ленивые, что никакого поручения до сего часа им на свете не нашлось. Но делать нечего, пришлось нашему предку доверить самым глупым и ленивым духам самое важное в мире поручение: спасать Воды Заката от переполнения, а Воды Рассвета от осушения, дабы всё сущее своим чередом текло. Вот потому-то и выходит так, что духи по лени своей не делают ничего вовсе, пока Мудрый Бобр на иные дела отвлекается али отдыхает от хлопот своих. Когда предок проснётся, да про них вспомнит — только тогда духи и бросаются порученное исполнять. Носят воду туда, сюда. То прольют половину, пока несут, то сторону перепутают, куда тащить надо. Вот потому-то дожди по небу и гуляют то налево, то направо, то в правильном направлении, то наоборот. То густые льют, когда дух слишком много воды зачерпнёт, то слабые, когда мало её через край выплёскивается. То вдруг и вовсе на много, много дней прекращаются, когда Мудрый Бобр отвлекается и духов-дождевиков не подгоняет. Глупые они очень, дождевики эти. Совсем бестолковые. А поручить их занятия больше некому. Нет больше в мире свободных духов. Вот и приходится предку терпеть дождевиков такими, какими они уродились. И нам выходит терпеть. Ничего уж тут не поделаешь.

— Как всё это сложно, — опустила циновку Снежана. — Я и не думала. Думала, дождь и дождь. А оказывается, не просто это, а очень даже большая мудрость. Интересно, а откуда люди смогли понять, как всё это случилось на самом деле?

— Шаманам об этом духи рассказывают, — не очень уверенно предположил Пыхтун. — Шаман уже остальным людям мудрость передаёт. Духи ведь должны знать, как всё вокруг устроено, правда?

— Духи должны, — согласилась девочка. — Они же всем этим заняты. Как же им не ведать?

— Вот поэтому и люди теперь точно знают, откуда вода на небе, — подвёл итог паренёк.

А дождь снаружи всё хлестал, хлестал и хлестал. И день, и другой. Но у детей ливень никакого беспокойства не вызывал. Трутная яма тихонько курилась дымком, готовая в любой миг обеспечить их огнём, большая корзина с трутом возвышалась рядом, а дальше за ней, под ветками бывшей сосновой кроны было набито изрядно сухого валежника, дабы разжечь очаг, прежде чем можно будет подбросить в него влажные дрова из залитого водой леса. Еды тоже было вдоволь: целых две утки. Пыхтун изрядно постарался, опасаясь ненастья. А ещё под навесом возвышалась горка ивовых прутьев, из которых юный охотник не спеша — а куда теперь торопиться? — плёл ещё одну широкую, но почти плоскую корзину.

Снежана была занята. Она укладывала спать детей. Девочку и двух мальчиков. Пока ещё — сплетённых из рогоза и камышовых обрезков, с нарисованными углём лицами и волосами из крапивной кудели.

Дождь неустанно заливал берег Вод Заката три дня подряд, после чего сменился холодной противной моросью. Самое неприятное — воды с неба лилось несчитано, а пить приходилось из озера, ходить к которому в такую погоду оказалось невероятно далеко. И никуда не денешься: ни собрать, ни набрать воду было пока не во что. Хорошо хоть Снежана, пусть и с трудом, но передвигалась сама.

Переждав самый сильный ливень, Пыхтун собрал заготовленные крапивные верёвочки и отправился в осинник к заветному месту — туда, где неведомые зверьки щипали траву. Наделав больших петель, юный охотник развесил их между кустами, привязал хвостики к толстым веткам. Затем свернул к залежам глины — но опять ничего накопать не смог. Долгий дождь всё равно смочил лишь самый верхний слой земли. К счастью, морось пока прекращаться не собиралась. Дней десять такой погоды — и глину можно будет соскребать простой палкой.

От разведанного пласта Пыхтун вдоль берега отправился вниз по реке, к заветной заводи… И попал в западню. Дождь, что не смог размочить глину, напитал и без того чавкающую грязь вокруг затона в такое жидкое месиво, что паренёк провалился в него почти по пояс, не дойдя даже до зарослей рогоза. К тому же эта жижа человека определённо засасывала — и Пыхтун отвернул назад, пока не стало слишком поздно.

Обогнув заболоченный край по сухому берегу, он оставил сумку и копьё на берегу, взяв только камнеметалку и пару голышей, вошёл в протоку, по ней пробрался как можно дальше вверх по течению… И понял, что сегодня духи совершенно отвернули от них свою благосклонность. Птицы, опасаясь берега, с которого к ним приходил охотник, почти все собрались у дальнего края заводи, в трёх бросках копья. Вода доходила пареньку уже по грудь — а до добычи всё ещё оставалось слишком далеко. Камня не добросить. Заходить глубже смысла не имело: толком не размахнёшься, никуда не попадёшь, только зря птиц напугаешь. А пугать их без пользы — себе дороже, потом вовсе не подпустят.

Смирившись с неудачей, юный охотник повернул к берегу и принялся копать корни рогоза. Хорошо хоть, из жидкой грязи они выдергивались без труда, и набрать получилось много.

Какая-никакая, а тоже еда.

Отнеся добычу девочке, Пыхтун занялся всё тем же нудным, но важным делом: резал лозу и камыши, таскал к временному жилищу старую крапиву.

Свернуть толстую ивовую ветку в вытянутый овал шириной с локоть, привязать крапивной прядью три поперечины, было делом недолгим. Потом Снежана закрепила снизу кусок камышовой циновки. Остался последний штрих: петля для ноги, чтобы «мокроступ» не слетал. Затем в четыре руки они соорудили ещё один — и к сумеркам у юного охотника уже имелась обувь, в которой без опаски можно бродить по любой топи.

Правда, случившаяся после многих сытных дней неудача заставила паренька призадуматься. Полагаться в деле пропитания только на заводь с гусями явно не стоило. А ну и правда улетят? Что тогда?

Новым утром он сперва отправился в осинник проверить силки, а когда увидел их нетронутыми — весь обратный путь собирал и собирал прошлогоднюю крапиву. Остаток дня был потрачен на её лущение, чистку и прядение нитей в длинную верёвку. Закончив работу, Пыхтун срезал с растущего на склоне можжевельника веточку, укоротил её до длины пальца, счистил кору, посередине сделал небольшую бороздку, обе стороны тщательно заточил. Обмотал бороздку крапивной нитью и потуже завязал.

— Вернусь, когда стемнеет, — пообещал он Снежане. — Отец сказывал, такая охота только на рассвете да на закате успешна. Больше времени тратить и не стану. Не получится, так не получится. Тогда утром на гусей пойду.

Наживку он подобрал на пути через осинник, сняв с листьев толстую гусеницу, уже на берегу протоки аккуратно проколол её, насаживая на палочку вдоль. Нить при этом, как и положено, вытянулась вдоль острия.

— Стало быть, рыба возле проток держится, — вслух вспомнил он. — Подъедает то, что течением выносит. Ну, попробую. Духи воды, сделайте милость, помогите сородичу вашему, сыну Мудрого Бобра, хозяина рек и озёр…

С этими словами юный охотник вошёл в протоку, на глубине по пояс опустил нить на дно, примерно посередине прижав её камнем, палочку с гусеницей отправил плыть к озеру, сам же, намотав свободный конец снасти на палец, вернулся на берег и уселся рядом с положенным на каменистый пляж копьём.

Хотя снасть и была прижата камнем ко дну, наживка всё равно держалась на поверхности — деревяшка так просто не тонет. Пыхтун смотрел, как гусеница прыгает по волнам, и лениво прикидывал, с какой стороны завтра будет удобнее подбираться к птицам: опять от холма — или переправиться на ту сторону и подкрасться по топи с той стороны, где они сейчас жались. В успех сегодняшней ловли он особо не верил. Пыхтун уже пробовал такую снасть несколько раз возле селения, и всегда без успеха. Хотя, конечно, там все ловят постоянно. Хоть кто-то из племени, но каждый день стоит. Посему добычи мало. А здесь живность не пугана, людей отродясь не видела, о снастях таких не ведает…

Возле гусеницы на миг возник тёмный бурун, и она исчезла с поверхности. Пока Пыхтун думал, что теперь делать — нить вдруг вытянулась во всю длину, повела за собой палец.

— Из-под камня выдернула! — сообразил паренёк и со всей силы рванул нить к себе. Снасть тут же натянулась, аж задрожала, палец отозвался болью. Испугавшись, что леса не выдержит, юный охотник сделал несколько шагов к воде, для надёжности подмотал нить через ладонь и плавно, без опасных рывков, потянул на себя.

На той стороне нити кто-то упруго метался, приплясывал, но сил сопротивляться человеку у него всё-таки не хватало, и снасть медленно, но верно вытягивала жертву к берегу. Вскоре Пыхтун увидел скачущего по мелководью крупного сазана, двинулся ему навстречу, не ослабляя натяжения лесы. Оказавшись рядом, упал сверху, прижал ко дну коленями, крепко взялся за жабры и обеими руками вынес на воздух.

— Попался! Всё, наплавался. Теперь пошли, со Снежаной познакомлю.

Продолжать ловлю не имело смысла. Распорку рыба всегда заглатывает глубоко, и вынуть её, не разрезая брюха, почти невозможно. К тому же больше добычи и не требовалось. И одного сазана им с девочкой должно хватить на целый день.

Первой жертвой силков всегда оказывается охотник. Поставил — ходи, проверяй. И потому, несмотря на противную погоду и на то, что еда дома имелась, на рассвете Пыхтун снова отправился в осинник. В этот раз он, в надежде найти что-нибудь новое, выбрал нехоженый путь, и был вознаграждён густыми зарослями мяты — травки, полезной и на охоте, и для приготовления пищи. Но главный подарок от духов леса ждал его у ловушки: в одном из силков запутался настоящий, взрослый олень! Может, и не самый крупный — но размерами и весом он мало уступал самому охотнику.

— Да-а-а!!! — радостно заорал затянутому тучами небу Пыхтун, теперь ничуть не опасаясь спугнуть окрестную дичь. Ведь его нынешней добычи должно хватить на много, много дней.

Олень был столь тяжёл, что нести его пришлось на плечах, делая частые остановки, чтобы отдохнуть. Зато, когда он кинул добычу к ногам спутницы, Снежана просто онемела:

— Вот это да-а! Как ты смог? Голыми руками?!

— Я же говорил, со мной не пропадёшь, — расплылся Пыхтун в довольной улыбке. — Я уже давно взрослый охотник.

Раскрывать женщине охотничью тайну он, разумеется, не стал. Женское дело — мужем восхищаться и еду из его добычи готовить, ей лишнее знание ни к чему.

Паренёк неожиданно поймал себя на том, что назвал, пусть и мысленно, Снежану женой, и замотал головой:

— Кто ещё знает, как сложится?

— Ты о чём? — вскинула голову девочка.

— Если ещё и завтра такая добыча будет, нужно ставить духам святилище, — развёл руками Пыхтун. — Они нам вон как хорошо помогают… Нечестно не ответить им благодарностью.

— Конечно, поставим! — согласилась Снежана. — Они и ногу мою залечили. Смотри, опухоль уже почти спала. Скоро вовсе хромать перестану. А рыба как же? Я её уже почти запекла…

— Эх, женщина… — снисходительно покачал головой Пыхтун. — Твоя рыба — это очень и очень вовремя. Ибо тушу звериную разделать — дело не быстрое. Ещё не скоро мясца попробуем.

Юный охотник даже не подступался к сложной работе, пока на пару с девочкой не подкрепил свои силы вчерашней добычей. И только после этого раскрыл сумку с кремневыми осколками, выбрал короткий плоский камень и взялся за дело. Довольно прочную и толстую шкуру требовалось распороть на всю длину брюха, затем на длину ног и аккуратно снять, не повредив, но и не оставив на ней лишнего жира или мяса, что запросто могут протухнуть и испортить все старания. Задача весьма непростая, когда приходится пользоваться лишь маленьким и скользким, угловатым, неудобным камушком с острой гранью. Затем зверя нужно выпотрошить, печенью равномерно намазать шкуру изнутри, сложить и отнести в дом: на ней по обычаю охотник должен провести ночь, используя вместо подушки. Но до этого — отделить конечности, порезать мясо с туши ломтями, извлечь рёбра. Их и прочие кости, не столь ценные, Пыхтун отнёс к муравейнику для чистки.

За хлопотами он и не заметил, что небо заметно посветлело, тяжёлые тучи сменились лёгкими облаками, пусть и ползущими плотной пеленой.

Смотреть на небо было некогда: ведь требовалось натаскать много камней и толстых сухостоин для огня, переложить их влажными, недавно упавшими осиновыми деревяшками.

— Всю ночь возиться придётся, — пробормотал он, запаливая костёр. — И на завтра ещё морока останется.

Запекать такие огромные куски мяса в сырой глине просто невозможно — а потому окорока пришлось нанизывать на длинные заточенные палки и вешать над огнём. Рядом на камни дети налепили мясные полоски. Ведь столько добычи разом они не смогли бы съесть при всём старании. Однако, если тонкие полоски мяса пропечь и подкоптить, а затем досушить в продуваемом месте, то они будут съедобны сколь угодно долго. Хоть до весны. В голодные дни их достаточно размочить или сварить. А некоторые люди едят такое мясо и просто так, вяленым.

От огромного количества одновременно запекаемого мяса по лесам окрест пополз густой соблазнительный аромат, способный свести с ума кого угодно, и Пыхтун ничуть не удивился, когда вскоре где-то за рекой тоскливо завыли волки. Им, серым бедолагам, после проливных дождей, смывающих все запахи и любые следы, наверняка без добычи пришлось посидеть. То-то животы сейчас подвело!

У Пыхтуна и его спутницы были другие хлопоты: вовремя переворачивать окорока на вертелах, следить за тем, чтобы мясные полоски не подгорели, и по возможности — собирать стекающий жир на длинный кусок сосновой коры.

— Там кто-то есть! — вдруг привстала девочка. — Большой.

— Где? — Пыхтун привстал, стрельнул глазами в сторону стоящего у дерева копья, но схватился не за него, а за камнеметалку. Дикого зверя лучше отпугнуть издалека, а не драться с ним глаза в глаза. Получив болезненный толчок с изрядного расстояния, он просто уйдёт. Вблизи — может попытаться укусить или порвать когтями. — Где, Снежана? Ничего не вижу.

— На краю заводи кто-то только что мелькнул…

— Не может быть, — покачал головой юный охотник, на всякий случай всё же вставляя голыш в щель камнеметалки. — К нам сюда никак не доберёшься. Слева и сзади река, справа болото. На острове, почитай, живём.

— А по берегу? Мы же сами так пришли!

— Нет, никого не вижу! — Пыхтун ждал довольно долго, но ни единого шевеления под холмом, на краю чавкой топи так и не заметил. — Может, ветер кусты колыхнул?

— Там кто-то есть! — твёрдо повторила Снежана. — А если крадётся? Внизу заметили, так он кругом пошёл. Ели рядом, за ними ничего не видно.

— Нет там никого, сама посмотри.

— Ты мужчина, ты и смотри.

Против такого аргумента Пыхтуну возразить было нечего. Он отложил камнеметалку, взялся за копьё, ладонью наскоро проверив заточку острия, шагнул к плотно растущим деревьям и вдруг…

— Ё-о… — только и выдохнул парень, внезапно увидев летящую прямо в лицо, распахнутую, оскаленную пасть. Он не успел даже уколоть волка и просто со всех сил пихнул перед собой зажатое поперёк копьё, от встречного удара опрокинулся на спину… Но боли почему-то не почувствовал. Наоборот — болезненно скульнул и отпрянул назад зверь. На его месте тут же возник другой. Пыхтун споро ткнул его со всей силы тупым концом копья в нос и тут же резко ударил в обратную сторону — краем глаза он заметил, как слева, мимо него, к девочке мчится серый хищник, и угодил-таки ему остриём копья меж ребер. Зверь взвизгнул, крутанулся — то ли от удара, то ли от боли. Пыхтун, поддёрнув ступни, тут же широким замахом, словно дубиной, ударил волка, что находился у самых ног. Челюсти громко клацнули в воздухе. Хищник цапнуть за пятку не успел, а вот палка опустилась ему на голову весьма чувствительно. В стае возникла заминка — и юный охотник успел вскочить на ноги, взглянуть на врагов сверху вниз. Они в ответ зарычали и попятились. Видимо, оказавшийся выше ростом противник уже не казался им столь уж лёгкой добычей.

Только теперь дико завопила от страха Снежана и стала кидать куда-то лежащие у её ног камни. В зверей, однако, не попадала. Крайний волк, по боку которого текла кровь, опять повернул к девочке. Пыхтун, спасая спутницу, кинулся к нему, услышал, как сзади предательски зашуршал песок, крутанулся, крепко сжимая копьё и опять действуя им, как дубиной. Он перехватил зверя уже в прыжке, сильным ударом перенаправил полёт в сторону очага, крутанулся дальше и успел снова кольнуть раненого волка ещё до того, как тот вцепится в девочку. Тут же развернулся, отлично зная, как любят хищники кидаться на спину, со всей силы ударил в оскаленную пасть нападающего зверя. На этот раз укол оказался точен до невозможности: острие копья глубоко вошло прямо в глотку. Волк бешено и неуклюже забился, запрыгал, словно выброшенный на берег судак. Истошно и жалобно взвыл другой, плюхнувшийся лапами прямо в угли, а мордой попавший в пламя, и кинулся улепётывать, сослепу натыкаясь на деревья. Вниз по склону шарахнулся третий, уже с двумя ранами меж рёбер. Глядя на них, торопливо попятились ещё трое.

— Куда-а?!! — грозно закричал Пыхтун, подхватил с земли камнеметалку, взмахнул — и голыш со страшной силой ударил четвёртого волка между глаз. Тот по-щенячьи визгнул, мотнул головой и кинулся бежать. Оба оставшихся зверя развернулись, потрусили с холма вниз, но когда пущенные вдогонку камни попали им в ляжки — тоже рванули прочь со всех лап.

— Это мой дом! — сгоряча побежав следом, крикнул вдогонку Пыхтун. — Мой дом, мой холм, моя земля! Только покажитесь ещё, и я развешу ваши шкуры у себя по стенам!

Волки, вытянувшись гуськом, со всех ног драпали через осинник по проложенной детьми к воде тропинке. Но не все. Один из матёрых хищников неподвижно лежал на склоне с торчащим из пасти копьём. Нанесённая в схватке рана оказалась для него смертельной. Юный охотник остановился над поверженным врагом, зловеще ухмыльнулся:

— На запах припёрся, за нашим мясом? Теперь сам им и станешь.

Он взял серого за лапу и потащил наверх к огню.

— Пыхтун, Пыхтун, смотри, чего я нашла! — радостно выскочила навстречу Снежана. — Волчьи клыки! Целых два! Два!

«Так вот почему первый зверь завизжал и не смог меня укусить, — понял юный охотник. — Я выбил копьём его зубы».

Отвечать девочке он не стал.

Ответом была тяжёлая туша, что ползла следом за ним по хвое.

— Ой, Пыхтун, — прижала ладошки к губам Снежана, — да ведь ты, верно, самый лучший охотник!

Паренёк снова промолчал, но ощутил, как зарделось его лицо и быстрее побежала по жилам кровь.

— Пыхтун, у тебя теперь есть ожерелье с клыками. — Голос девочки окреп. — Пыхтун, теперь ты можешь взять себе жену.

Снежана произнесла это таким тоном, словно право выбрать себе суженую получила именно она.

— Ступай к костру, женщина, — спрятав довольную улыбку, распорядился Пыхтун. — У нас будет долгий день. Мне нужно разделать зверя.

Главное таинство

Это были самые трудные и напряжённые дни, что пришлось провести детям на берегу Вод Заката. И самые захватывающие, ибо прямо на глазах они обретали реальные плоды своего труда. Снежана провела несколько дней у костра, суша мясо и наполняя им корзины. Пыхтун же каждый день бегал к своим ловушкам — в которые, к счастью, пока ничего больше не попадалось, — носил с берега камни, забрасывал ближний муравейник невероятным количеством плохо очищенных от мяса и жилок костей. Впрочем, муравьи на паренька не обижались — судя по жадности, с которой они облепляли угощение.

Выспавшись на шкурах, Пыхтун, как положено, разложил их в тени елей, дал намазанной на них печени ссохнуться, после чего старательно счистил скребками. Затем он натёр шкуры оленьим и волчьим жиром и слегка подкоптил в дыму костра, в который ради этого специально кинул охапку сырых ольховых веток. На возню с мехами ушёл целый день, но следующим утром, позвав девочку из дома, юный охотник расстелил перед ней оленью шкуру:

— Вставай на край. Только ноги пошире раздвинь.

Когда девочка выполнила его просьбу, он острым кремневым наконечником разрезал шкуру с изрядным припуском. Дёрнул и отбросил оставшиеся обрезки. Получилось, что девочка стоит уже на двух отдельных кусках меха. Пыхтун поднял передний край левого куска, завернул на ступню, затем задний, сверху наложил боковые.

Кусочком угля провёл ровную линию вокруг щиколоток, отпустил, срезал по линии лишнюю кожу, достал из сумки шипы боярышника:

— Потерпи, уже скоро…

Снова завернув края шкуры, он проколол дырочку сперва в том месте, где задний кусок прилегал к боковому, продел кусочек крапивной нити, затянул.

Повторил операцию с другой стороны ноги. А затем сделал ряд дырочек на боковых краях в том месте, где они соприкасались над ступнёй. Шип боярышника сломался аккурат на последней дырке, но Пыхтун только засмеялся забавной шутке духов, продел через отверстия одну длинную нить, затянул шнуровку и завязал бантик наверху получившегося мехового ботинка:

— Вот так! А то земля после дождей холодная стала. Да и не поранишься, коли наступишь на что…

— Здорово! — восхитилась Снежана. — Мне папа точно такие же делал! Как у тебя ловко получилось.

— Поршень обернуть дело не сложное, — не принял похвалы Пыхтун. В стойбище у Большой Реки в такой обувке ходили все от мала до велика, благо шкур у охотников всегда имелось в достатке. — Не егози, дай второй сделать.

Вскоре девочка радостно скакала в новой обувке, а паренёк не спеша свернул себе вокруг ступней ещё пару.

— Не убегай, — подманил он спутницу и поднял волчью шкуру. — Есть ещё кое-что.

— Не, — мотнула головой Снежана. — Тебе надо первому. Ты же муж!

— Не муж, — поправил её Пыхтун. — Мне нельзя. В ней охотиться плохо. От волчьей одежды волком пахнет, живность лесная бояться будет, шарахаться, силки обходить. Так что вставай, обшивать буду.

Меховое платье было сделано так же быстро и незамысловато: дырка для головы посередине с разрезом впереди, чтобы шнуровку сделать. С боков — широкий нахлёст и опять же дырки для крапивной сшивки. Уже к полудню девочка оказалась одета с ног и до плеч. Только голова осталась неприкрытой и давно нечёсаной.

Но Пыхтуну всё ещё было не до того, чтобы любоваться своей спутницей. В новых сапогах несколько дней он то бегал на берег и раскалывал кремневые камни, выбирая себе самые лучшие осколки, то стриг крапиву для будущих шнуров, то, набрав или нарубив каких-то деревяшек, старательно что-то выстругивал, обстукивал, ровнял. Последние дни перед главным таинством, которое приходится иногда творить каждому мужчине, ушли на обработку костей. Юный охотник принёс от муравейника несколько звериных рёбер и берцовых костей, небольшими камушками отбил то, что показалось лишним, а потом долго ровнял, благо кость легко истирается о шершавые, окатанные озером камни. Рёбра он с одной стороны заточил, добавив на края глубокие заусеницы, с другой — заузил почти на половину начальной ширины. Берцовые же кости расколол вдоль, сломал пополам и заточил получившиеся куски каждый на тонкое длинное остриё.

Юный охотник ещё долго проверял сделанные заготовки, вспоминал, не забыл ли что-либо важное и нужное. Но всё же настал момент, когда никаких отговорок уже не осталось, и пришлось начинать. Первым делом Пыхтун принёс волчий пузырь, что всё это время вымачивался у берега, потом сходил к муравейнику за костями, раздробил их на мелкие куски и набил пузырь почти полностью. Набрал из озера чистой воды, завязал горловину и положил объёмистую ёмкость в очаг. С краю, не на угли. Подбросил дров и начал внимательно следить за действом. Когда вода внутри забурлила, надувая ёмкость — откатил её подальше, но так, чтобы тепло всё-таки доставало. Когда кипение остановилось — придвинул обратно, стараясь выдержать равновесие между почти закипанием и «ещё нет».

На самом деле, если приспособиться, это было не очень трудно. Пододвигать, когда угли остывали. Убирать подальше, подбросив свежих дров. Вот и вся сложность. Когда солнце описало путь почти через всё небо, Пыхтун решил, что время пришло, копнул в песке ямку, перекинул пузырь в неё и аккуратно разрезал сверху.

— Что это? Суп? — полюбопытствовала Снежана.

— Клей. Самый крепкий, что только знают люди. Он настолько прочен, что, если склеить две палки, а потом попытаться разорвать, то сломается одна из палок. А место склейки останется целым.

Пыхтун даже не представлял, насколько точно подметил возможности костного клея. Пройдут ещё многие тысячелетия, десятки тысяч лет, а этот клей так и останется одним из самых прочных, известных человечеству, и будет активно применяться даже тогда, когда люди уже будут сидеть за компьютерами, строить атомные реакторы и летать в космос. Но Пыхтун этого не знал. Высунув язык от старания, он макнул в наваристую гущу разлохмаченную зубами палочку, тщательно промазал паз на заготовленном древке, вложил в этот паз основание костяного гарпуна, торопливо, но туго обмотал его крапивной нитью, сверху мазнул ещё клея, отставил, взялся за другое древко, вклеил наконечник и в него.

— Вот, держи, — поняв, в чём дело, стала помогать ему девочка, подавая древки и наконечники.

Закончив с гарпунами и новым тяжёлым копьём, в которое юный охотник вставил каменный наконечник, он взялся за рукоятки покороче. В паз на одну вклеил полуовальный кремневый скребок, в паз на другую закрепил камень тоньше и длиннее.

Всё, больше не придётся ему мучиться, зажимая пальцами маленькие камушки, пилить шкуры, не имея возможности толком нажать на остриё! Теперь он сможет удерживать каменные ножи за удобную рукоять и применять всю свою силу. Ещё один нож Пыхтун сделал плоским и длинным, вклеив в паз один за другим несколько острых кремневых полосок. Пригодится, чтобы резать траву. Да и шкуру опасного зверя можно одним движением резануть на большую длину. Следующими были топоры: он вставлял тяжёлые кремниевые камни в развилки деревянных рогатин, заливал клеем, туго заматывал ремнём, сверху снова заливал клеем — чтобы важный инструмент выдерживал любые, даже самые сильные удары. После этого насадил на удобные ручки костяные шила. Кость — вещь ломкая, и он сделал сразу пять, чтобы имелся запас. Макнул в клей несколько тонких можжевеловых палочек, потом обвалял их в песке, подул, макнул в клей, в песок, отложил. Это будут свёрла. Последней его жертвой стала нитка. Её он тоже вымочил в клее, вывалял в песке, остудил, снова вывалял и вымочил. И так — несколько раз.

Теперь клея в пузыре оставалось совсем на донышке. Пыхтун повыбрасывал из него оставшиеся кости, достал гибкую ёмкость, положил на ровный слой песка. Клей застывал на глазах, он уже походил на студень.

Подобрав слегка подгоревшую палочку из очага, Пыхтун подровнял «студень» с краев, придавая ему форму правильного квадрата, расчертил крест-накрест, наметил в каждом кусочке дырочку. Для Снежаны пояснил:

— Его можно использовать ещё раз, если размочить и разогреть. Клеить готовым, конечно, проще. Пусть будет в запасе.

Девочка кивнула, прошлась вдоль длинного ряда остывающих инструментов:

— Как много. И не верится, что мы всё это сами сделали. А ещё, Пыхтун, я сплела новую куклу. Это будет девочка. Мы назовем её Снегирь, хорошо?

— Ладно, — устало согласился юный охотник, которого куклы интересовали меньше всего. — Очаг ещё горячий. Перекусим? Что у тебя сегодня на ужин?

С этого дня жить стало ещё проще. Пыхтун уже не напрягал пальцы, срезая лозу, а крепко держал всей ладонью толстую удобную рукоять ножа. Удовольствие одно, а не работа! Он уходил проверять силки, имея в руке гарпун с крепким и острым наконечником, способным пробить насквозь любого волка, а в сумке — топор на длинной рукояти, которым без труда можно раскроить череп даже огромному медведю. Мотыгой с каменным остриём глина копалась почти без труда. За пять дней он отнёс на холм две полные корзины, затем не спеша старательно обмазал прутья этих же корзин с обеих сторон. Это было намного проще, чем лепить ёмкости из одной глины, и к тому же получалось прочнее. «Мазаные» корзины намного реже трескались и кололись, чем чисто глиняные.

Угроза голода теперь окончательно отступила от обитателей холма. Сложенный в корзинах мясной запас позволял больше не бояться завтрашнего дня. Сделав самое необходимое по хозяйству, дети спокойно отдыхали и веселились, тратили время на всякое баловство, и даже снова начали купаться, благо погода стояла не самая холодная.

Расколов волчий череп, Пыхтун ровно обточил один из кусков о камень, кремнем наметил ровные бороздки, а потом царапучей ниткой, оклеенной песком, прорезал их до основания. Так у Снежаны появился гребень. Примерно так же: сперва наметив отверстия кремнем, а потом прокрутив их абразивными палочками — он просверлил волчьи клыки и гордо повесил себе на шею знак охотничьей доблести.

В силки дважды попадались зайцы, которые пошли девочке на рукава, а потом нежданно влезла росомаха. Спустя несколько дней Пыхтун опять принёс домой оленя и наконец-то смог из двух больших шкур сладить одежду и для себя. И едва он связал последний узел нитки — Снежана, торжественно трубя, вынесла ему из хижины скроенную из остатков первого оленя шапку, гладкую спереди, складчатую сзади, а по бокам украшенную длинными утиными и гусиными перьями.

— Вот так! Теперь ты настоящий охотник!

— Спасибо, красиво как! — искренне восхитился Пыхтун. — Где же ты её так долго прятала?

— Не скажу! — поцокала языком девочка. — Смотри, Пыхтун, мы теперь хорошо одеты, у нас есть обувь и оружие. Нога у меня больше не болит. Может, мы сами теперь домой вернёмся? А то нас что-то слишком долго ищут.

— Сейчас не получится, — покачал головой юный охотник. — Я об этом уже думал, но никак. Напрямик не пройти. Лес нехоженый, не продерёмся. Да и в какую сторону топать, непонятно. Вдоль берега нужно идти, искать Большую Реку. По ней подниматься к селению. Но ты сама посмотри: вокруг болота, речки тут и там поперёк пути текут. Будем через них переходить — все припасы вымочим. Получается, зиму нужно ждать, чтобы всё замерзло. По льду если возвращаться — никаких препятствий не встретится. Легко и просто.

Если бы он сказал такое в первые их дни на этом холме — Снежана, верно, ударилась бы в слёзы, осыпала его проклятьями, ныла и канючила. Но теперь она лишь поджала губы, кратко вздохнула:

— Зима ещё не скоро… — И тут же попросила: — Рыбу поймай, Пыхтун! Рыбы хочется. Я любисток нашла и лук. Будет вкусно.

Сделанная девочкой шапка Пыхтуну очень понравилась. Он долго думал, как отблагодарить спутницу, и догадался, как раз сидя на берегу: набрал двустворчатых ракушек, благо на мелководье их валялось несчитано, о камень до перламутра стёр коричневую наружную сторону, пальцами разломал на одинаковые кусочки, о камень же заровнял края, придав перламутру форму капелек, просверлил палочкой узкий край, продел нитку — и через несколько дней небрежно вручил переливающееся всеми цветами радуги украшение Снежане:

— Вот, возьми. Это для тебя.

Маленькая женщина от восхищения даже дар речи потеряла. Несколько дней думала — а потом вышила его тунику бахромой поперёк груди, украсив шитьё кусочками перьев. Пыхтун в ответ придумал перламутровых бабочек: сделал выемки в глине нужной формы, насыпал тонкий слой тёртых створок, залил клеем, пожертвовав две пластины из четырёх, и сверху тоже сыпанул перламутровой пыли. Когда украшение застыло — подарил Снежане:

— Это тебе на ремешки, косички заплетать.

Через несколько дней девочка сделала ему широкий плетёный пояс, раскрашенный травяными и ягодными соками…

Впрочем, занимались они не только подарками. Снежана сделала несколько небольших корзинок из камыша, обмазала глиной. После высыхания они вместе обожгли все корзины на костре, сначала прогрев над пламенем, а потом насыпав внутрь углей. Из пяти заготовок уцелели две. В таких глиняных горшочках можно было без опаски носить угли, хранить тлеющий трут, не боясь, что он отсыреет или что-то подожжёт, а так же класть всякую мелочь, не боясь, что она просыплется. Те же ягоды собрать, например.

«Раздев» найденную на противоположном берегу реки упавшую берёзу, Пыхтун свернул из плотной мягкой бересты два вместительных ведра для воды, три длинных лотка и несколько небольших ковшиков — использовав весь материал до последнего кусочка. И с этого дня дети избавились от самой досадной трудности — необходимости бегать к озеру буквально за каждым глотком воды.

— Я прямо как дома, — неожиданно призналась Снежана, сидя вечером у догорающего очага и глядя в небо. — Не поверишь, Пыхтун, я уже совсем не хочу домой. То есть, хочу… Но не потому, что там лучше, а потому, что соскучилась по папе и маме. И сестрёнке. Правда, Пыхтун, мне тут нравится. Сначала так хотелось скорее спастись, скорее домой вернуться. А теперь кажется, я тут всю жизнь жила.

Паренёк промолчал. Не то, чтобы он не верил в свои силы или ему не нравилось это место. Но он помнил, что рано или поздно сюда придёт зима. Их дом, так легко выдерживающий и дожди и ветра, не сможет защитить своих обитателей от мороза. Но говорить об этом сейчас, когда в очаге жарко потрескивали угольки, под тёплой крышей покачивались ароматные ломтики мяса, а в миске булькал наваристый бульон из свежей оленины, когда совсем рядом дожидалась хозяев уютная мягкая постель — совсем не хотелось.

— Смотри, — указала в небо девочка. — Луна опять стала меньше. Странно, правда? Она то меньше, то больше, то совсем узеньким серпиком становится, то большая и круглая. Интересно, почему так происходит?

— Это миска крутится, — ответил паренёк.

— Какая миска? — не поняла Снежана.

— Разве ты не знаешь, откуда взялись звёзды? — Пыхтун присел на камни рядом с девочкой, плотно прижавшись к ней плечом, поворошил палочкой красные угли под закопчённой берестяной миской. — Правда?

— Мама говорила, это брызги. Только почему-то светятся.

— Это не просто брызги, а брызги солнечной воды, — поправил её Пыхтун.

— Солнечной воды? — переспросила Снежана. — Разве такая есть.

— Есть, — кивнул паренёк. — Эта вода далеко-далеко на рассвете. В ней всю ночь находится солнце, из неё каждое утро оно вырастает, поэтому эта вода так пропиталась светом, что сама светится в темноте. Но только не так ярко.

— Если солнечная вода находится на земле, то откуда её брызги на небе? — не поняла девочка.

— Это её Большой Кот разбрызгал, — пояснил Пыхтун, откладывая палочку. — Когда-то очень давно Большой Кот и Мудрый Бобр были друзьями. Даже жили рядом и всегда помогали друг другу. И вот когда у Мудрого Бобра появились потомки, мы и бобры, а у Большого Кота — его молодые котята, то друзья решили сделать своих детей самыми сильными на свете. Ну, чтобы ни люди, ни бобры, ни котята никого на свете не боялись. А солнечная вода не просто светится, но и силу великую даёт каждому, кто её напьётся. Вот и решили Кот и Бобр принести детям воды этой и напоить их вдосталь, дабы силой одарить…

Пыхтун наклонился к очагу, подул на угли под миской, снова взялся за палочку, подгрёб свежих и продолжил:

— И вот пошли они на рассвет. Долго шли, очень долго. Много-много дней шли. Долго ли, коротко, но добрались до края мира, нашли место, где вода сияет ярко, словно само солнце. Напились от души, отдохнули. И стали думать, как воду с собой забрать. Мудрый Бобр походил по краю мира, нашёл огромную древнюю осину, подгрыз её своими крепкими зубами, повалил, взял самую толстую нижнюю часть, выгрыз огромную миску, зачерпнул в неё солнечной воды, да и пошёл с нею домой. А Большой Кот бегал у дерева, бегал, а поделать ничего не мог. Когти у него только царапают, клыки только дырки пробивают. Не получается у него миску из древней осины сделать! Мучился Большой Кот, мучился — ничего не выходит. Тут он понял, что вернётся Мудрый Бобр домой, напоит своих детей солнечной водой, и станут они могучими, как гром небесный, от которого даже земля сотрясается, котята же его останутся слабыми и беззащитными.

Кинулся Большой Кот в погоню за Мудрым Бобром, догнал уж почти перед самым домом и ударил что есть сил снизу по миске! Да так сильно ударил, что миска улетела высоко-высоко в небо и до сих пор обратно упасть не может. Летает из края в край и крутится. Когда донышком к земле повёрнута, то не видно её вовсе, когда чашей, то вся целиком видна. В ней ведь солнечная вода была налита, вот она и светится. Ну, а когда боком миска поворачивается, тогда и видно от неё половинку или самый краешек. Вода же вся по небу разбрызгалась мелкими капельками. Это она там и светится, мы эти капельки звёздами называем.

— Как ты много знаешь, Пыхтун! — поразилась Снежана. — Мне бы всего этого ни в жизнь не запомнить. Ты, наверное, самый умный в племени?

У паренька от похвалы зардели уши. Правда, согласиться со званием самого умного ему не позволила честность. Всё же большую часть мудрости о строении и устройстве окружающего мира он узнал от Чужого Голоса. И ещё кое-что от отца. Но пока он думал, что ответить, девочка успела задать новый вопрос:

— А почему Мудрый Бобр не принёс нам другой воды взамен пролитой?

— После того, как Большой Кот выбил у предка миску, вместо дружбы вражда у них началась, — пояснил Пыхтун. — Кот убежал на край мира и караулит там солнечную воду, чтобы Мудрый Бобр не мог набрать снова и отнести своим детям. И чтобы никто другой тоже не смог этого сделать. Чтобы никто не стал сильнее его котят. Котята же без отца рассорились и разошлись в разные стороны. Поэтому Большие Коты никогда не живут вместе, племенами, а ходят поодиночке. С тех самых пор все они ненавидят потомков Мудрого Бобра лютой ненавистью и при встрече всегда пытаются убить. Помнишь, нас ведь Большой Кот тоже очень хотел растерзать! Целый день следом шёл. Но духи нас от него уберегли.

— Ой, Пыхтун! — Снежана испуганно закрыла рот ладошками. — А ведь духи нас всё время берегут! И тогда, и сейчас. А мы им даже маленького святилища до сих пор не поставили! Вдруг они обидятся?

— Ничего страшного, — ответил паренёк, хотя от подобного предположения у него по спине пополз неприятный холодок. — Мы же их постоянно благодарим! Вслух. Они же слышат. А святилище мы им поставим. Завтра же и поставим.

Верный своему слову, на рассвете Пыхтун отправился искать место для поклонения духам и, побродив вокруг холма, выбрал сосновый пень в рост человека и примерно в локоть толщиной. Священный предок из него должен был получиться внушительный, устойчивый — причём очень быстро. Долго не раздумывая, паренёк вытянул из-за пояса свой любимый топорик и, подойдя к пню, быстрыми лёгкими ударами принялся сбивать кору. Собрал её, отнёс подальше в сторону, а затем коротким ножом стал вырезать на самом верху снежно-белой деревяшки глаза и нос. Сделав выемки глубиной в ноготь, он спустился к болотине, черпнул чуток тёмной грязи, вернулся, замазал дырочки. Лицо на пне сразу стало чётким, как на тотеме в святилище племени: большие круглые глаза, полуовал носа.

— Получается! — обрадовался Пыхтун и, высунув от старания язык, сделал чуть ниже носа два длинных полуовала. — Есть, как настоящие!

Примерно так и выглядел дух, которому поклонялись мужчины в тайном святилище предка. Ну, разве что тот был старым, растрескавшимся и потемневшим от времени. Грубо очерченное лицо, торчащие из макушки щепы, длинные клыки. Этот же прямо светился на солнце своей новизной.

— Снежана, иди сюда! — громко позвал паренёк. — Теперь у нас есть свое святилище! То есть, у здешних духов…

Девочка не заставила себя ждать и почти сразу сбежала к нему с холма. Остановилась, глядя на ошкуренный пень.

— Ну как? — с нетерпением спросил её мнения Пыхтун.

— Что? — не поняла Снежана.

— Дух.

— Где?

— Да вот же! — ткнул пальцем в лицо с чёрными глазами и плоским носом паренёк.

— А-а, — склонила голову набок девочка. — Большой… Это кто?

— Как кто? Дух!

— А какой дух? — наивно поинтересовалась Снежана.

— Дух предка! — уверенно ответил Пыхтун. — Мудрого Бобра. Он наш прародитель, он заботится о нас, помогает в охоте и остальных делах.

— А разве бобры бывают такие длинные и тощие? — удивилась девочка. — Когда я их видела, они были очень упитанные и пузатые.

— Это… Он такой… Ну, так он выглядит, — смешался Пыхтун. Он ни разу в жизни не задумывался над тем, почему тотемный столб в святилище их племени именно столб, а не тот толстячок, которыми и бывают настоящие лесные бобры.

— Может, это хорёк? — предположила Снежана. — Хорьки, они как раз такие. Длинные и тощие.

— Это не хорёк! — возмутился парень. — Это Мудрый Бобр! Просто я его не доделал. Принесу глину, обложу пень и получится тело бобра. Настоящее, толстое и мохнатое. Шерсть из иголок сделаю.

— А-а, — поняла Снежана. — Да, это будет здорово. За такое святилище предок будет очень благодарен.

Пыхтун с решительностью взялся за дело, за первый же вечер приволок к тотему целых три корзины глины — и понял, что сильно погорячился. Чтобы священный предок выглядел упитанным, как настоящий бобр, его следовало лепить не меньше, чем в полтора обхвата толщиной. Корзин для этого придётся принести не три, и даже не десять — а просто несчитанное количество. Паренёк загрустил, но вскоре нашёл отличный выход: вместо глины от реки стал таскать к тотему грязь из болота. А чтобы она держалась — намешивал побольше нарезанной там же осоки и плетущихся вьюнков. Дело быстро пошло на лад, и уже на второй день изображение предка было готово. Мудрый Бобр выглядел внушительно и очень натурально. Для большего сходства Пыхтун прилепил на животик две сложенные лапы, а резцы сделал из оленьих рёбер, прилепив на грудь тотема ото рта вниз.

В этот раз он не торопился похвастаться успехом. Вернувшись к дому, Пыхтун солидно предупредил девочку:

— Нужно сплести венок и приготовить угощение предку. Завтра на рассвете мы совершим ему наше первое поклонение. Будь готова.

Снежана вняла его серьёзности и ещё с вечера сплела длинную ленту из колокольчиков, васильков и лютиков — чтобы её можно было обернуть вокруг тотема несколько раз. В качестве же угощения дети выбрали пару ломтей вяленого мяса.

В нетерпении Пыхтун еле дождался первых утренних лучей, чтобы похвалиться своим творением. Но когда по утренней росе дети спустились с холма к святилищу, оказалось, что влажная грязь заметно оплыла, и идол стал походить на большую глиняную грушу: тонкий верх и огромный широкий низ. Лапы бобра разошлись и свисали пришлёпнутыми лопухами, клыки вылезли вперёд, будто воткнутые хищником в грудь жертвы — и оставленные в ней.

— Это Мудрый Бобр?! — округлила глаза Снежана.

— Нет, подожди! Подожди! — кинулся Пыхтун спасать тотем. Широкими мазками он начал подгребать слишком влажную грязь снизу вверх, неосторожным движением утопил клыки где-то в глубине «бобриной» груди, окончательно размазал лапы по телу, понял, что не справляется и оглянулся: — Ты пока иди, проверь трутницу. Я сейчас.

После долгих мучений парень всё же придумал, как спасти ситуацию. Нарезав тонких, в палец, веток, он со всех сторон навтыкал их в глину, чтобы придать ей жёсткость, а на уровне груди несколько комельков оставил торчать на длину пальца — и закрепил лепные лапы на них.

«Кажется, получилось…» — решил он. Но, вернувшись через полдня, увидел, что «Мудрый Бобр» опять медленно, но неуклонно превращается в «мудрую грушу». Скрипнув зубами, Пыхтун ещё раз восстановил творение, обложил его хворостом и запалил, дабы обжечь глину. И наконец-то добился своего: тотем покрылся сухой прочной коркой. Вот только лапы во время обжига отвалились и их пришлось налеплять снова.

Но на тот раз паренёк не поленился и сходил за нормальной глиной к реке.

На рассвете дети предприняли ещё одну попытку поклониться духу предка и…

— Подожди, Пыхтун, — не доходя до святилища, остановилась Снежана. — Так это тотем нашего великого предка или великой Праматери?

Глина, пусть и самая хорошая, за ночь заметно сползла вниз по твёрдой обожжённой корке, отчего лапы стали походить на два свисающих на груди мешочка. Животик тотема опять заметно подрос, клыки исчезли — в хлопотах Пыхтун про них просто забыл. Зато на голове идола подобно пряди волос развевался пук пожухлой травы, так и не пущенной им в дело.

— Это не… — начал было паренёк, но вовремя осёкся. Он сообразил, что если назвать тотема Мудрым Бобром, то его переделку придётся начинать с самого начала. — Это не предок. Это Праматерь.

— Ур-ра! — обрадовалась Снежана. — У меня есть свое святилище!

И она кинулась украшать духа разноцветной цветочной лентой.

Пыхтун же ушёл на поляну, собрал охотничьи снасти, по одному из упавших деревьев переправился за реку, нашёл там прогалину с ощипанной травой, снова расставил силки, а в сторонке от ловчих мест, в тёмном ельнике, сделал нормальный правильный тотем, вырезав Мудрого Бобра из старого берёзового пня. Снежане ничего говорить не стал. Теперь он понимал, почему в их племени сделано два святилища. Одно для женщин и другое для мужчин.

Предок согласился с его решением и вскоре опять стал посылать в ловчие петли то зайца, то лань, то неудачливого кабанчика. Пусть духи награждали его старания далеко не каждый день — но они со Снежаной были сыты, имели изрядные запасы, а к их одеяниям скоро добавились меховые штаны, накидки и даже рукавицы.

Жизнь казалась налаженной и обустроенной — но вдруг настал день, когда гуси из их заводи все разом куда-то исчезли. Вслед за ними поднялись в небо, чтобы уже не вернуться, и хлопотливые утки. А вскоре Пыхтун и Снежана увидели, что и заводь, и кромка воды у самого берега оказались скованы пока ещё совсем тонким и хрупким, прозрачным льдом.

— Лодку надо шить, — глядя на это, сказал юный охотник. — И снегоступы для тебя плести. Я болотоходами обойдусь.

— Ты умеешь делать лодки? — удивилась девочка. — А почему раньше не смастерил?! Мы бы уже давно уплыли.

— Это совсем другая лодка. Из луба или бересты. Для вещей. В ней плавать нельзя, но по снегу тащить удобно.

— А как её делать?

— Как обычно. Каркас из ивы, снаружи обошьём корой. Дня за три управимся.

Лодка и снегоступы действительно были готовы уже через три дня. Но вот первый снег повалил только через десять. И всё равно выступать в путь было ещё слишком рано: лёд на озере при попытках выйти потрескивал под ногами, прогибался и грозил проломиться. Пришлось ждать ещё довольно долго, прежде чем установился настоящий кусачий мороз, а снега насыпало столько, что без снегоступов нога проваливалась в сугробы глубже, чем по колено.

Силки совершенно перестали приносить добычу, и Пыхтун наконец решился: снял петли, простился с лесом-кормильцем. Следующим утром они с девочкой сложили в лодку пару циновок, камышовый мат, корзины с мясом, две мороженые заячьи тушки, погрузили инструменты. Больше брать было нечего и незачем. Какой смысл таскать лишнюю тяжесть, коли всё необходимое всегда можно быстро сплести или собрать в любом месте леса или озера?

Последней в лодку встала корзина с трутом и небольшим запасом сухих веток для разжигания. Сама трутница, исправно тлеющая лёгким дымком, была надёжно закреплена в носу волокуши. Зима — не лето. Тут, коли об огне не позаботишься, вовсе пропадёшь.

— Низкий вам поклон, духи этого берега, за доброту и милость, — поклонились дети холму, на всё лето ставшему их домом. — Оставайтесь с миром и радостью.

Они спустились к озеру, пробились сквозь редкие молодые камыши на открытое место и повернули в сторону рассвета.

Хозяин леса

В овальных плетёных снегоступах с плотной циновкой понизу идти было не трудно. Ноги не проваливались даже в рыхлый снег, который к тому же попадался довольно редко. Дующие над бескрайними Водами Заката ветра утрамбовали поверхность наносов в плотный наст, выдерживающий даже тяжело нагруженную лодку с вещами. Звериных следов здесь тоже не встречалось. Да и что делать обитателям леса на безжизненном ледяном просторе?

Первый день не принёс большого успеха. Берег за камышами почти не менялся, выставляя к небу голые ветки ив, берёз и осин. Только далеко у горизонта были видны холмы с высокими заснеженными соснами. Поэтому, когда ближе к вечеру справа появился тёмный ельник, Пыхтун решительно свернул к нему, выбрал самое могучее из деревьев, поднырнул под тяжёлые лапы и срубил с одной стороны ствола нижние ветки. Вместе с девочкой они отгребли снег, обнажив землю. Прямо на неё юный охотник раскатал тёплый камышовый мат, Снежана же тем временем кинула циновки поверх нижних уцелевших веток, оперла их краем на землю. Получился небольшой домик, способный принять как раз двух человек. Для защиты от ветра и для тепла поверх циновки дети набросали побольше рыхлого снега, им же закопали еловые лапы справа и слева от укрытия — чтобы не поддувало. Оставили только небольшую норку для входа. А на расчищенной полянке развели костёр. Одну из заячьих тушек запекли целиком, растопили снег и вскипятили воду в берестяной миске. На морозе попить горячего отвара из брусники — самое большое удовольствие.

За хлопотами стемнело. Пыхтун полностью зарядил глиняную трутницу, забрался с ней в укрытие, поставил у ствола. Не костёр, конечно, но всё теплее. Снежана влезла следом, завалила лаз снегом и пристроилась рядом на подушке из болотного мха. Прошептала в самое ухо:

— А всё-таки жалко, Пыхтун.

— Чего?

— Дома нашего. Там, на холме. Там было весело. А вернёмся в селение — опять то же самое начнётся: туда не ходи, это сделай. Рано, мол, отдыхаешь, поздно встаёшь. Оставь куклы, пол не подметён. Иногда даже хочется вернуться. Чем мы хуже жили, чем в племени?

— Без дома зимой холодно, — разумно ответил юный охотник. — Дом нужно рыть в земле, чтобы печь можно было соорудить. Без неё холодно. Тяжело целую зиму коротать, ни разу не согревшись. Даже взрослому. Детям же и вовсе не выжить.

— Да, я понимаю… — Снежана положила голову ему на плечо. — Всё равно жалко. Неужели никак не сделать, чтобы обогревать дом, который не в земле, а на поверхности стоит?

— А как его обогреешь? — улыбнулся наивному вопросу Пыхтун. — В земле стены тёплые, за ними лесного холода нет. Поэтому греть проще. Печь в земле вырыть можно — а на поверхности как её сделать? Не очагом же топить! От него искры, крыша загореться может. И дым от него — задохнёшься. Нет, хорошего зимнего дома на земле не построить. Невозможно. Никак. Дом можно только вырыть.

— Жалко. На нашем холме песок. Не зазимовать… — И с этими словами девочка провалилась в сон.

Пыхтун же ещё долго не спал, занятый этой мыслью: как можно прожить в доме, не вырытом, а поднятом над землёй? Летом понятно — они жили, и ничего. А вот зимой? Как согреться, как от ветров спастись, от лютого холода…

Но так ничего придумать и не смог.

Утром путники опять развели костёр. Не столько ради еды, сколько ради трутницы: в маленькой ёмкости гнилушки перетлевали намного быстрее, и в неё следовало подбросить свежих углей и свежей трухи. Но раз уж огонь был — на нём прогрели недоеденную накануне тушку и сварили ещё брусничной воды. Сворачивать дом было недолго: маты и циновки — в лодку, и можно двигаться в путь.

Юный охотник ожидал, что поиски Большой Реки будут долгими — но уже к полудню второго дня он увидел широкий ледяной путь, отворачивающий от Вод Заката в дремучие густые чащи. Впадающая река была столь велика, что спутать её с какой-то иной протокой было невозможно.

— Вот, пришли, — оглянулся он на спутницу. — Я же говорил, по ровной твёрдой дороге двигаться проще. Летом мы сюда дней десять бы пробирались. А так… Мыслю, дня через четыре и вовсе дома окажемся.

В этот раз они остановились ночевать на высоком обрыве. Просто ради красоты. Ветра в уютном укрытии под циновками они не боялись, костёр в снежной ямке тоже горел ровно и спокойно. Зато какой вид открывался перед глазами! Родная река, что, плавно изгибаясь, прячется за сосновый бор на излучине, заиндевевший лес, тянущийся далеко-далеко по низкому закатному берегу. Пыхтун изо всех сил вглядывался в горизонт, надеясь заметить дымки над деревней — но ничего не разглядел. Верно, до дома было ещё слишком далеко.

Не заметил он дымов и перед вторым ночлегом, тоже выбранном на высоком обрыве. И перед третьим. Никаких признаков родного селенья! О том, что Пыхтун и Снежана находятся совсем рядом с домом, они узнали на четвёртый день. И совсем не так, как ожидали.

Незадолго до полудня, когда солнце уже почти добралось до своего низкого зимнего зенита, с густо растущих, низеньких, заснеженных елей у берега вдруг взметнулась изморозь. Деревца дружно встряхнулись, с веток посыпался снег, и уже потом между деревьями медленно нарисовалась громадная мохнатая морда с вытянутыми вниз длинными клыками.

Когда хозяин леса увидел на широком заснеженном просторе двух небольших зверьков, в памяти его шевельнулось что-то похожее на узнавание. Шелохнулось и пропало. За свою жизнь он убил и сожрал столько добычи, что упомнить всю было невозможно. Да и зачем? Это всего лишь еда. И это тоже еда. Еда со странными сплюснутыми уродливыми ногами. Хорошие ноги. С такими зверьки наверняка не смогут убежать.

Саблезубый тигр медленно, чтобы не спугнуть еду раньше времени, вышел из леса.

Пыхтун тоже остановился. В животе что-то холодно ёкнуло и сжалось — он старого знакомого узнал отлично. Эту пасть и эти клыки, хоть раз мелькнувшие на расстоянии вытянутой руки, забыть невозможно. Он кашлянул, отпустил верёвку лодки, воткнул тяжёлое копьё тупым концом в наст, оглянулся на девочку:

— Снежана, подай гарпуны.

Спутница, лицо которой побелело от ужаса, словно заиндевело, как лес вокруг, кивнула, выдернула закреплённые у конца лодки лёгкие копья, приблизилась, подала юному охотнику.

Пыхтун вонзил их древками в снег на шаг левее и освободил ноги из петель снегоступов. Но сходить с них не стал, дабы не провалиться. Поправил висящий на поясе любимый топор, вынул из петли и опустил обратно, убедившись, что тот не запутался и не примёрз к веревке.

Тигр приближался. Он ждал, что зверьки вот-вот кинутся наутёк, готовился броситься вслед, догнать, порвать… Но его добыча спокойно стояла на месте, и это вызвало в тяжёлой голове слабое, нехорошее предчувствие. Однако голод всё равно гнал могучего хищника вперёд. Снежная зима умеет прятать добычу в норах и сугробах, за высокими заносами и невидимыми ямами. Зима вынуждает хватать любую дичь, а не выбирать, что вкуснее и безопаснее.

Осталось всего с десяток шагов, а зверьки так и не попытались убежать! Саблезубый зарычал и большими прыжками кинулся вперёд, взметнулся в воздух, далеко растопырив когтистые лапы — чтобы зацепить ими добычу, в какую бы сторону та ни метнулась.

У Пыхтуна что-то ухнуло и оборвалось в груди, однако он не кинулся в ужасе прочь, а наклонил копьё, упёртое древком в слежавшийся снег, от себя — и громадный хищник сам упал на него грудью. Но ещё до того, как тяжёлая туша рухнула сверху, юный охотник нырнул вперёд, оттолкнувшись от прочно стоящих на насте снегоступов, скользнул под левую лапу, выдернул из снега гарпуны, повернулся и сразу двумя изо всех сил ударил тигра в бок. Тот захрипел: каменный наконечник пробил грудь насквозь и вышел из спины, в боку глубоко засели ещё два гарпуна. Но тигр был невероятно могуч. Несмотря на все раны, он всё же поднялся, повернул голову к оказавшемуся неожиданно опасным зверьку, распахнул огромную пасть… Пыхтун шагнул к ней, выдернул из петли топор и со всего замаха обрушил тяжёлым острым камнем на голову зверя.

И мир Саблезубого исчез. Большой Кот даже не успел понять, что в его лесу появился новый хозяин.

— Выбери место для стоянки, Снежана, — с напускной небрежностью сказал Пыхтун, прижав ладонь к бешено стучащему сердцу. — Мне попалась крупная добыча. Придётся разделывать весь день.

* * *

Хромой Зубр, одетый в меховые штаны, поршни, куртку и накидку из рыси, сидел под священной ивой и обстукивал голышом округлый кремень, медленно превращая его в наконечник мотыги. Он всегда занимался этим здесь. Его работа требовала точности и аккуратности, а в доме, пусть и тёплом, было слишком темно. Время от времени мастер поднимал голову и обозревал окрестности. Зима — время голодное. Мало ли какой зверь в селение забредёт? Посему двух путников на реке Зубр заметил сразу, едва только те миновали излучину. Долго вглядывался, не веря глазам: уж очень редкими гостями были чужие люди на Большой Реке. Потом отложил камни, выпрямился, громко предупредил сидящих по домам потомков Мудрого Бобра:

— Лю-у-уди! К нам идут лю-у-уди!

Вскоре из жилищ начали выходить обитатели селения. Женщины и дети из любопытства — не каждый из них в своей жизни видел чужого человека. Мужчины — с копьями и топорами. Ведь не всякий чужак — желанный гость. И к тому времени, когда гости дошли до стойбища, почти все его обитатели успели спуститься к реке, на заснеженный пляж.

Гости выглядели солидно: впереди, волоча грузовую лодку, вышагивал охотник, на длинном ожерелье которого теснились не только волчьи зубы, но и громадные клыки и когти Большого Кота. Меховую шапку во множестве украшали длинные птичьи перья, грудь куртки была любовно вышита складывающимся в квадраты узором из меховых кисточек и птичьего пуха. В руках мужчина сжимал копьё со следами крови, на поясе его висели топор и пара кремневых ножей. Ещё несколько гарпунов торчали из лодки, небрежно прикрытой мохнатой тигриной шкурой. Маленькую женщину в длинном меховом платье, меховых штанах и накидке из заячьих шкур украшали два больших перламутровых ожерелья, выбившиеся из-под шапки мелкие косички поблескивали вплетёнными в них перламутровыми же бабочками.

Вперёд протолкался Чужой Голос. Он опирался на посох, увенчанный черепом орла, плечи накрывала бобровая накидка, которую шаман надевал только в моменты поклонения предку в святилище. Он собрался приветствовать гостей согласно издревле завещанным обычаям, но тут вдруг маленькая женщина закричала:

— Мама! Мама!!! — и кинулась вперёд.

— Снежана! Солнышко моё, радость моя! Нашлась! — Белая Лиса крепко обняла свою потерянную малышку. — Где же ты была, куда пропала? Я все глаза выплакала, ночи не спала…

Пыхтун к отцу и матери не бросился. Ведь ему было уже двенадцать лет — взрослый мужчина. А мужчина должен сдерживать эмоции, вести себя спокойно и уверенно. Он лишь подтянул лодку ближе и кивнул родителям на неё:

— Отец, мама, простите, я не успел выделать шкуру, она замерзла. Нужно отогреть её и замазать печенью. И отнести мясо в схрон. Надеюсь, там найдётся немного места для лишних припасов?

— Ты же сказал, что его забрали духи, Чужой Голос, — спросил у замершего шамана Белый Камень. — А он жив. Как же так?

— Духи забрали мальчика, а вернули взрослого охотника, — ответствовал шаман и возвысил голос: — Духи забрали у нас мальчика Пыхтуна, но взамен подарили нашему племени храброго охотника по имени Тигриный Волк! Пусть будет праздник, люди! В нашем роду стало больше ещё на одного достойного мужа! Вознесём благодарность нашему мудрому предку и послушным ему духам леса и реки!

— Я рад тебя видеть, Тигриный Волк, — наконец смог обнять сына Ломаный Клык. — Мой дом — твой дом. Идём домой.

Чистая Капля не сказала ничего. Она просто плакала.

— А хилого, глупого мальчика Пыхтуна ты не увидишь больше никогда в жизни, Белый Камень, — полушёпотом добавил шаман. — Его больше нет. Его забрали духи. Навсегда.

Повесть вторая

Сила имени

День охоты выдался ослепительно ярким и морозным до боли в зубах. Болезненно потрескивали от холода деревья, стрелял разноцветными зайчиками иней с голых ольховых веток, переливались всеми красками радуги пухлые сугробы, укрывшие, будто толстым одеялом, ямы и поваленные стволы, густые кустарники и вывороченные корни упавших берёз. Юный охотник, вглядываясь вперёд, поправил на руках заячьи рукавицы, украшенные поверху тремя рядами кожаных кисточек, и уже в который раз мысленно поблагодарил Снежану за подарок. Кабы не они — наверняка давно бы уже все пальцы отморозил.

«Ну скажи, Пыхтун, разве я была плохой хозяйкой? — всплыл в памяти плаксивый голос. — Ну, почему мама меня ругает всё время? То я не так сделала, то не этак получилось, это неправильно, то разваливается… Разве у меня что-то рвалось или разваливалось? Это же неправда, Пыхтун! Ну скажи, что неправда… Честно?.. Честно-честно?.. Пыхтун, ты когда возьмёшь меня замуж? Ты же обещал, Пыхтун! У тебя и имя уже есть, и ожерелье. Почему ты не берёшь меня замуж? Мама постоянно придирается. Я и сама всё знаю! Пыхтун, ты обещал!»

Снежана так и не научилась называть его новым, мужским, охотничьим именем: Тигриный Волк! Всё племя, сам шаман и Хромой Зубр, даже отец с матерью называли сына новым именем, и только для Снежаны он оставался мальчишкой Пыхтуном. Зато именно она позаботилась смастерить для него перед походом новые рукавицы. И не абы какие, а длинные, доходящие почти до локтя. И даже красиво их расшила. Ныне, в самый трескучий мороз, юный охотник смог в полной мере оценить её старание.

Предательски захрустел снег, выдавая подходящих из-за спины охотников, с лёгким шелестом осыпалась с низких крон лещины изморозь.

Видно, кто-то придавил невидимую под снегом длинную ветку. Тигриный Волк оглянулся, сдержанно кивнул подошедшим Белому Камню, Ломаному Клыку и Лёгкому Ветру.

— Показались? — кратко поинтересовался отец, выпустив изо рта облачко пара.

— Никого, Клык, — пожал плечами юный охотник. — Ни запаха, ни звука.

— Там их логово, там, — вмешался Лёгкий Ветер. — Все следы к этому ельнику тянутся!

Голубоглазый паренёк, всего четыре зимы назад ставший охотником и ещё не успевший нанизать себе на ожерелье ни одного клыка, беспокоился не зря. Ведь именно он по поручению Белого Камня выслеживал хищников.

И если ошибся, то получится, что все мужчины племени совершенно напрасно бросили стойбище и отправились в многодневный поход. Лёгкий Ветер, горячась, даже скинул остроконечную шапку с длинными, ниспадающими на плечи наушами, тряхнул лохматой головой, поднял лицо вверх, принюхался.

— Где остальные? — тихо переспросил Тигриный Волк.

— С Чужим Голосом ложбину сторожат, — так же шёпотом ответил Ломаный Клык. — Следы там заметённые встретились. Не иначе, звери стаей прошли дня три тому. Коли спугнём, старой тропой побежать могут.

Пыхтун кивнул: последний раз снег шёл как раз три дня назад. Коли следы заметены, то, выходит, пробирался там кто-то ещё раньше.

— Могут ложбиной пойти, — добавил Белый Камень. — А могут и другим путём спасаться. Выманить надо бы, а не пугать.

— Тявкает кто-то. — Лёгкий Ветер нахлобучил шапку обратно и зябко поёжился. — Точно слышал, тявкает. Там, со стороны орешника.

Он указал вперёд, на островок густо растущих посреди голой поляны берёз, за которыми плотной белой искрящейся стеной переплетались ветви лещины.

— Топь там, — покачал головой Ломаный Клык. — Откуда логову взяться?

— Летом топь, а ныне самое место прятаться, — передёрнул плечами Лёгкий Ветер. Его меховые штаны были совсем вытерты, накидка из оленьего меха доходила только до пояса, вместо рукавиц руки замотаны лентой из рысьей шкуры. Не самое лучшее сейчас одеяние.

— Коли слышно, как тявкают, стало быть близко, — сказал Белый Камень. — Надо разорять.

— Надо, надо, — кивнул, притоптывая ногами, Лёгкий Ветер.

— Коли всем вместе скрадывать, то испугаются. Уйдёт стая, — задумчиво продолжил охотник, которого всё племя уже давно слушалось как вождя. — Одному надобно подобраться. Али двоим. Тогда, мыслю, не побегут. Сами загрызть попробуют. Как думаешь, Тигриный Волк?

— Коли кинутся, то хорошо, — солидно ответил Пыхтун. — Коли побегут, так всё едино. Так и так хуже не получится.

— Тогда иди, — разрешил Белый Камень.

Юный охотник кивнул, скользнул левой рукой по поясу, проверяя, чтобы и топор, и ножи были на привычном месте, выдернул воткнутое глубоко в сугроб копьё.

— Давай лучше я! — попытался двинуться вперёд Ломаный Клык, но вождь решительно остановил его рукой:

— Нет. Духи любят твоего сына. Ему легче добиться успеха.

— Их там может быть больше десятка! — растопырил пальцы охотник.

—Да, — согласно кивнул Белый Камень. — Но Тигриным Волком зовут его, а не тебя. Твоё имя — Ломаный Клык.

Охотник только бессильно скрипнул зубами, глядя вслед сыну, спокойно уходящему на широких снегоступах навстречу опасности. Ничего не поделать, после посвящения имя даётся мужчине на всю оставшуюся жизнь. Пройдя испытание, показав свою силу, умение, ловкость, храбрость, охотник получает от духов леса то имя, что более всего открывает его умение и силу. Хорошо зваться Могучим Медведем или Парящим Соколом. Но тому, кто получил такое имя, всегда нужно быть готовым к тому, что одного в любой день могут послать против опасного для стойбища медведя-шатуна, а от другого до самой смерти будут требовать, чтобы прыгал с дерева на дерево или нырял с высокой скалы. Быть просто Белым Камнем, Храбрым Рыком или Ломаным Клыком куда спокойнее. Даже Лёгкому Ветру, ловкому и наблюдательному, в племени постоянно находилось больше поручений, чем взрослым охотникам. Лёгкий Ветер искал, следил, приносил важные известия в селение из дальних походов. Тигриному же Волку надлежало доказывать, что он сильнее любого лесного зверя.

— Хотя бы спину прикрою! — взмолился Ломаный Клык. — Вдруг обойдут?

— Лёгкий Ветер, — повернул голову к мёрзнущему пареньку Белый Камень. — Иди за ним чуть поодаль и помоги, если кто кинется Волку на спину.

Молодой охотник перехватил двумя руками лёгкое метательное копьё и широкими шагами устремился по следу сородича, вздымая плетёными снегоступами целые облака лёгкой радужной пыли.

— Почему не я? — тихо, чтобы не услышали младшие охотники, возмутился Ломаный Клык. — Почему, Камень?

— Ты же отец, — спокойно объяснил вождь. — Ты попытаешься всё сделать вместо него. Хотя духи любят твоего сына больше тебя, разве ты забыл? Во время обряда они послали тебе старого волка с одним зубом, а он вернулся от духов со шкурой Большого Кота и полным ожерельем клыков. Лучше не мешать ему, а помогать. Приготовь гарпуны и бросательные палки. Когда Тигриный Волк войдёт в орешник, двинемся следом.

— Тебе при посвящении вообще никто не попался, — припомнил Клык, скидывая заплечный мешок. — Только зайца принёс. И тот холодный.

— Так я вперёд и не рвусь, — усмехнулся Белый Камень, тоже избавляясь от лишней поклажи. — Моё имя для засады, а не для загона.

— Ну, так и остался бы в лощине!

— Неудачная там будет засада, Клык. Я это сразу понял. Почувствовал. Тут моё чутье никогда не подводит. Потому я и зовусь Белым Камнем.

— За упрямство, — не выдержал Ломаный Клык.

— За терпение, — поправил его вождь. — Смотри, как он под ветви скользнул! Ни одна снежинка не упала! Истинный Волк. Пошли.

Охотники, за разговором успевшие извлечь из мешков длинные, в локоть, палки с выемками на конце и перехватившие в руки гарпуны с костяными зазубренными наконечниками, бок о бок зашагали по уже изрядно перетрушенному насту.

Тигриный Волк тем временем, низко пригнувшись и почти не дыша, крался через узкий просвет между двумя кустами. Ход был настолько удобен, что юный охотник уже и сам не сомневался, что где-то здесь, совсем рядом, находится звериное логово. Широкие снегоступы ложились на снег почти бесшумно, проваливаясь в наст всего на пару пальцев. Легкий, совсем слабый хруст — и всё. Деревья от мороза и то громче трещат!

Заросли оборвались резко, словно кто-то ножом срезал край леса. Видать, летом здесь вода начиналась или мшистое болото — поди сейчас угадай. Впереди, на расстоянии броска копья, резко поднимался склон холмика высотой в рост человека. Он был настолько крут, что не удерживал даже снега, и солнце высвечивало полосатую толщу суглинка. Охотник сделал ещё несколько шагов — как вдруг прямо из сугроба перед обрывом высунулись острые серые уши. Пыхтун невольно замер, затаив дыхание — однако уши не исчезли. Наоборот, поднялись выше, и под ними блеснули два ярких круглых глаза. Мгновение спустя справа и слева от первой головы поднялись ещё по две.

— Пять… — прошептал себе под нос Тигриный Волк.

Он не испугался. Ничуть. Ни капельки. Но ноги его сами собой сделали два шага назад, пятясь от смертельной опасности. И это стало сигналом. Стая голодных волков — а зимой голодны все и всегда — выметнулась из укрытия и большими неуклюжими прыжками кинулась к столь неожиданной, но желанной добыче. Неуклюжими потому, что серые хищники не имели снегоступов и проваливались в пушистое рыхлое одеяние зимнего леса почти по самую голову. Вслед за первыми на свет выскочили ещё три зверя и тоже заторопились к маленькому одинокому существу, добровольно явившемуся на смерть. Кто первый успеет вцепиться — тому больше всех мяса и достанется.

Длинная палка в руках добычи волков не смутила. Никто из них ни разу в своей жизни человека не видел. Ведь в те далёкие времена на всей огромной планете жило так мало людей, что все вместе они не смогли бы заполнить даже одного современного города. Разве только небольшой посёлок в центре сельского района. И потому большая часть зверей, хоть и путешествовавших на большие расстояния, даже не подозревала о появлении в лесах такого существа, как человек. И уж тем более нисколечки его не боялась.

Приближающиеся волки зарычали от возбуждения и голода. Они были так уверены в скором обеде, что даже не стали охватывать добычу, чтобы помешать ей убежать — так и пробивались через сугробы тесной толпой. Тигриный Волк больше не отступал. Посмотрел свысока на самых ближних из врагов, повернул копьё остриём вниз, вскинул руки над головой… и резко опустил оружие, вкладывая в удар всю свою силу.

— Х-хо! — Острое каменное остриё без труда пробило шкуру самому крупному, уже поседевшему матёрому вожаку и вошло глубоко в тело. Зверь мгновенно обмяк, охотник рывком выдернул копьё, с такой же силой ударил второго серого хищника, дёрнул древко назад и… И не смог этого сделать. Намертво застряв в туше, копьё лишь слегка приподнялось вместе с ней. Кровожадные звери, подоспевшие следом, уже рвались к ногам, словно не заметив смерти наиболее сильных своих сородичей, белые клыки щёлкали совсем рядом, Пыхтун уже чувствовал тепло их дыхания. Ещё миг — и вцепятся.

Юный охотник отпустил древко бесполезного копья, попытался выдернуть топор, попятился — но опоздал, один из волков уже вцепился в край снегоступа. Потеряв равновесие, Пыхтун взмахнул руками, опрокинулся на спину, ощутил, как на бедро ступила когтистая лапа — и вот теперь ему стало страшно. От предсмертного ужаса по телу прокатилась волна обжигающего жара, когда запрыгнувший на живот зверь вцепился ему в горло…

Почти вцепился — паренёк успел прикрыться руками, в одной из которых был зажат каменный топор. Клыки бессильно скрежетнули по камню, зверь издал непонятный хрип, шарахнулся вбок, утягивая топор за собой. Охотник не успел понять, что влажный язык излишне прыткого хищника просто примёрз к заиндевевшему от мороза тяжёлому кремню.

Тут сбоку что-то мелькнуло, волк изогнулся, отлетая в сторону с копьём в боку. Пыхтун же рванул топор к себе, освобождая его вместе с куском примёрзшей кожи, поддёрнул ноги, по которым топтался кто-то ещё, наугад ударил туда топором, услышал в ответ жалобный скулёж, отполз чуть-чуть, взмахнул ещё раз, теперь не попав никуда, и попытался встать, чтобы разглядеть хоть что-то поверх мелькающих шкур и…

— Великие духи! — Жалобный призыв не помог, и храбрый Тигриный Волк провалился в снег по самую грудь, причём ноги его опоры так и не почувствовали, бесполезно пиная что-то рыхлое и податливое.

— Вот тебе, вот! — яростно лупил кого-то Лёгкий Ветер.

В воздухе промелькнуло несколько копий, послышался жалобный скулёж и тявканье. Снег пару раз дрогнул и осел, утягивая свою жертву ещё глубже. Пыхтун наконец-то ощутил ступнями опору, толкнулся назад, потом вперед, расталкивая снег. Захлопал ладонью по насту, нащупывая снегоступы.

— Я убил двух волков! — услышал он радостный крик Лёгкого Ветра. — Я убил двух, целых двух! Двух волков!

Это означало, что схватка в снегу уже закончилась. От радости молодого охотника никто не отвлекал. Тигриный Волк от разочарования даже перестал барахтаться: обидно, когда всё самое интересное проходит без тебя.

— Двух! Целых двух! Белый Камень, Ломаный Клык, я убил двух волков! Теперь у меня тоже будет ожерелье!

— Волк? — появилась над снежной ловушкой голова отца. — Цел? Давай руку.

На вопрос юный охотник отвечать не стал, но от помощи не отказался: крепко ухватился за запястье, поднялся наверх и тут же нащупал ногой спасительный снегоступ. Перенёс свой вес на него, всунул ногу под ивовую дугу второго — и наконец-то огляделся. Все волки были здесь, на широкой дорожке от лещины к обрыву, вычищенной от снега и изрядно залитой кровью. Семь туш, четыре из которых были пробиты копьями. Опытный взгляд охотника сразу определил, что двух зверей поймали метательные гарпуны уже во время бегства. Это, понятно, постарались отец и вождь. Двух убил Лёгкий Ветер: одного наколол прямо на Тигрином Волке, второго сбил рядом. Ещё два были сражены копьём юного охотника и седьмой, похоже, не пережил удара топором по голове.

— Нужно снимать шкуры, пока тёплые! — спохватился Лёгкий Ветер. — А то ведь задубеют, потом и не шевельнёшь. Можно я освежую своих? Да?

— Нет, — покачал головой Белый Камень. — Беги в ложбину, предупреди, чтобы не ждали больше зверя. Мы его взяли. Пусть идут помогать.

— А клыки? — испугался Лёгкий Ветер. — Клыки забрать можно?

— Клыки забирай, — согласно кивнул вождь. — Они теперь по праву твои.

Дальше начались привычные охотничьи хлопоты: вынуть клыки, снять шкуры, разделать туши на удобные для переноски куски.

Волки в племени Мудрого Бобра всегда считались хорошей добычей. Прежде всего — победа над сильным и опасным врагом была почётна для любого охотника. Притом мех этих хищников среди прочих зверей чуть не самый тёплый, да и мясо, хорошо разваренное, протомлённое с травами, вкусно на удивление.

Вот только тёплые эти шкуры густо пахли волчьим духом, а потому охотники не носили их никогда, не использовали в одежде ни в каком виде, дабы не спугнуть в лесу иную добычу. Волчьи шкуры всегда отдавались женщинам.

Что касается мяса, то в походе варить его не в чем и некогда. Посему его добытчики или не ели вовсе, или больше давились, чем получали удовольствие. Если же добавить, что в схватке умный, сильный серый хищник нередко одерживал над человеком верх — то понятно, отчего такой добычей потомки Мудрого Бобра гордились, но особо за нею не гонялись. Оленя в силки взять — и проще, и удобнее. Или лося гигантского загнать. Тут и мясо сразу хорошее, и много его, и шкурой половину чума накрыть можно. С волком же, коли нужды особой нет, проще в стороны разойтись.

Увы, как раз такая нужда ныне и назрела. Стая серых хищников поселилась совсем близко от стойбища и занялась охотой. Зимой и так с добычей всегда трудно: крылатая дичь на юг улетает, много зверья просто спит, иные ходы под снегом роют и на глаза не попадаются.

С приходом же новых соседей вышло, что немногие зайцы и лоси вместо того, чтобы в охотничьи капканы идти, к волкам в брюхо попадали. Охотничье угодье одно, двум племенам на нём не прокормиться. Тут либо самим уходить, либо пришельцев гнать. Потомки Мудрого Бобра выбрали второе.

— Волчицы нет, — внезапно выпрямился Белый Камень, едва начав свежевать одного из крупных зверей, что первыми попали под удар копья. — Это не она, это тоже охотник.

— Клыки длиной с мой палец, — добавил Тигриный Волк, уже успевший прибрать главную ценность. — Конечно, мужчина!

— Скрылась, значит, волчица, — обернулся вождь на глинистый склон. — Теперь и не догонишь. Столько времени прошло!

— Не жалко, — отмахнулся юный охотник. — Вон, целых семь зверей взяли.

— Раз ушла, по весне помёт новый принесёт, опять стая появится, — со вздохом объяснил Белый Камень. — Одной охотиться трудно: оленята даже маленькие шустрые, зайца тоже не всякого догонишь. Ей проще выйдет ребёнка утащить али женщину. Селение-то наше рядом. Матёрая волчица, сильная. Женщине с такой не справиться. Коли нежданно нападёт, так и охотника взрослого порвёт. А уж если обиду на нас затаит, мстить начнёт, так и вовсе беда настанет. Чуть кто один хоть недалеко отлучится — разорвёт в клочья.

— Нечто волки мстить умеют? — не поверил Тигриный Волк.

— Ты их ещё мало знаешь, — прикусил губу опытный охотник. — Умные они, всё понимают. Встречаются храбрые, встречаются трусливые, встречаются хитрые, встречаются злобные. Коли труслива волчица, то уйдёт, в опасное место не вернётся. Коли злопамятна, сама нас выследит и мстить начнёт.

— Так, может, выследим? — предложил Пыхтун.

— Попробовать стоит, — согласился Белый Камень. — Но ныне уже не успеем. Зимний день короток, скоро стемнеет. Ночью же с таким зверем никому лучше не встречаться. А до рассвета она и вовсе пропадёт. Либо след запутает, либо совсем далеко убежит, не догонишь. Ушла волчица, ушла…

Признав неизбежное, вождь опять склонился над тушей и стал быстро взрезать шкуру хищника острым кремневым ножом, вклеенным в изогнутую костяную рукоять.

— Не уйдёт, — вдруг понял Тигриный Волк. — Большая, сильная. Скоро ощенится. Волчатам нужна еда, им нужны угодья для охоты.

Закон леса един для всех. Места для охоты на берегу Большой Реки хватит только одному роду. Стая волков мешала племени, дети Мудрого Бобра мешали волкам. Если матёрая волчица захочет вырастить щенят сытыми, крепкими и здоровыми, людей отсюда она должна прогнать.

— Коли труслива, то уйдёт, — повторил Белый Камень. — Не отвлекайся. Скоро стемнеет, нужно успеть управиться с добычей.

Снять шкуру с крупного, почти как взрослый человек, зверя было занятием не быстрым. Глубоко резанёшь ножом — кожу попортишь, мелко — слишком долго провозишься. Грязную шкуру потом выделывать трудно, перестараешься с чисткой — дырка останется. А тут ещё, слава духам, на каждого по две туши приходится! Только успевай дело делать. Поэтому охотники все ушли в работу, не отвлекаясь и даже не глядя по сторонам. Снятые шкуры разворачивали и бросали на снег шерстью вниз, чтобы быстрее остыла. В морозном воздухе они парили, словно котлы с кипящей водой.

К тому моменту, когда подошли остальные мужчины, из засады, освежёванную добычу оставалось только поделить на удобные для переноски куски да перебросить за спину. Тяжело гружённые, но весёлые и довольные, дети Мудрого Бобра вернулись к стоянке, и уже в сумерках развесили добычу на окрестных соснах высоко над землёй — иначе к утру от неё только косточки и останутся. Желающие поживиться чужим трудом и зимой найдутся, только зазевайся.

Уходя в лес, охотники племени жили не в земляных домах, а в остроконечных чумах, обёрнутых толстыми и прочными лосиными шкурами. Строились чумы очень просто: три широко расставленные длинные слеги связывались верхушками, на них накладывались жердины покороче, на которые настилались шкуры, наверху оставлялось отверстие для выхода дыма, что на ночь закрывали пологом, — вот и вся премудрость. Получался остроконечный дом высотой примерно в два роста и шириной внизу почти в десять шагов. И что очень важно: внутри такого можно разжигать огонь.

Костёр в центре походного дома развёл Лёгкий Ветер, примчавшийся на стоянку раньше всех. Когда уже из ночи внутрь стали заходить окончившие хлопоты охотники — внутри было светло и жарко. В берестяном ведре, что качалось на свисающей от макушки чума верёвке, уже успел растопиться снег. На другой, что опускалась к самому огню, шкворчал жиром жарящийся окорок.

Каждый входящий, словно следуя неписаному обряду, снимал рукавицы, подтягивал к себе ведро, долго пил, утоляя жажду, потом наклонялся к мясу, и только убедившись, что оно ещё не готово, отходил к стене, усаживался на свободное место, скидывал шапку, верхнюю одежду, потягивался, расстегивал пояс и клал его рядом. Некоторые сразу вытягивались на камышовых матах, некоторые оставались сидеть, разбираясь со снаряжением: проверяя, чистя, что-то подправляя.

Лёгкий Ветер, устроившись возле самого огня, широко расстелил кусочек тонкой замши, красиво, полукругом разложил добытые в честной схватке клыки, выбрал из них один, не очень большой и, гордо расправив плечи, кончиком короткого кремниевого скребка стал проковыривать сбоку выемку.

Затем отложил скребок и взялся за оклеенную белым песком палочку, вставил её в намеченное место, закрутил между пальцами. Вниз посыпалась лёгкая пыль.

— Достойная добыча, охотник, — признал Чужой Голос, опускаясь напротив, по другую сторону костра. — Сегодня духи проявили к тебе свою милость.

— Сегодня я убил двух волков! — гордо сообщил шаману Лёгкий Ветер. — Мы дрались вместе с Тигриным Волком двое против семи!

— А ты, Тигриный Волк, — перевёл взгляд на юного охотника шаман. — Сколько добыл ты?

— Только трёх, — ответил Пыхтун, пристраивая на мёрзлой земле волчий череп. Зажав его ногами, паренёк топором аккуратно, без особой силы ударил в кость над верхней челюстью.

Послышался лёгкий хруст, на всю длину зазмеилась длинная трещина. Юный охотник удовлетворённо хмыкнул, поддел край остриём топора, нажал, отломил широкую костяную пластину, а остальной череп переложил к огню, на самый край очага.

— Ты достоин своего имени, любимец духов, — похвалил его шаман.

— У него гордое имя, Чужой Голос, — неожиданно приподнялся на локте Ломаный Клык, отдыхавший у самой стены чума. — Скажи, шаман, а охотник может в своей жизни поменять старое имя на новое?

— Нет, не может, — сказал шаман. — Никогда не слышал о подобном обряде. Но знаю, случается такое, что имена воруют.

— Кто? Как? — заинтересовались уже все охотники, отдыхающие возле очага.

— Кто может украсть имя? — пожал плечами Чужой Голос. — Это ведь не мясо и не туесок. Украсть имя способен только дух…

Шаман надолго замолк, распуская узелки накидки. Охотники нетерпеливо загудели. Даже Лёгкий Ветер ненадолго отвлёкся от своей работы, подняв к нему лицо.

— Так вот, — продолжил шаман, сняв рысью, с беличьими хвостами по краям, накидку, отложив её в сторону и вытянув ладони к огню. — Ещё мой отец сказывал, жил в племени у Серого Зуба охотник. Он был самым сильным и ловким среди мальчиков своего рода, он смело карабкался на Серый Зуб с любой его стороны, чтобы достать птичьи яйца, он не боялся один отправляться в лес, когда охотники племени уходили в поход. Несколько раз он вместе с охотниками прогонял Большого Кота, что голодными зимами пытался найти добычу прямо в селении. За него радовались и родители, и всё племя. За него радовались духи, послав на посвящении рысь для испытания его отваги. И никто не удивился, когда при обряде посвящения духи дали ему имя Храбрая Песня.

Чужой Голос опять замолчал, протянул руку к сложенным ближе ко входу дровам, выбрал несколько толстых валежин, добавил в очаг. Толкнул кончиком ножа окорок, заставив его медленно крутиться на верёвке перед огнём, и продолжил:

— Храбрая Песня был хорошим охотником. Храбрым и умелым. Через зиму после посвящения у него уже накопилось ожерелье с клыками медведя и волка, а ещё через одну он сделал подарок родителям молодой красивой Свиристели, и та стала его женой. Потом у него в доме родились дети, тоже сильные и красивые. К его голосу прислушивалось всё племя, хотя он и оставался самым молодым из охотников. Многие слушали его даже внимательнее, нежели старших охотников. Ведь и духи любили его больше остальных. Он был удачливее и смелее всех мужчин племени…

Шаман приподнялся, пару раз ткнул окорок остриём ножа, вернулся на место:

— Но в один из весенних дней, когда Храбрая Песня, несколько женщин и много детей были у реки, откуда-то из зарослей к ним кинулся медведь, недавно поднявшийся из спячки. Его заметили слишком поздно, зверь успел придавить двух малышей, прежде чем все остальные спаслись в реке. Медведь насытился и ушёл. Дети и женщины выбрались из воды и стали искать Храбрую Песню. Но он пропал. Пропал без всякого следа. Ведь охотник по имени Храбрая Песня не мог убежать в реку, оставив детей медведю. Храбрая Песня кинулся бы навстречу и бился со зверем. Или хотя бы отпугнул его. Или увёл бы за собой, заманил, отвлёк внимание. Но он куда-то сгинул, и больше его никто никогда не видел.

Чужой Голос удовлетворённо кивнул, подтянул к себе окорок и аккуратно срезал длинный поджаристый ломтик с его поверхности, ловко скинул себе на колени, на старую рукавицу.

— Подожди, а имя? — возмутился за его спиной Ломаный Клык. — Ты обещал рассказать о том, как духи воруют имена!

— А, совсем забыл! — спохватился Чужой Голос. — Там, в реке, вместе с детьми и женщинами, оказался какой-то мужчина. У него не было никакого имени. Он не мог быть Храброй Песней — ведь Храбрая Песня от медведя бы не убежал. А кто этот мужчина — никто не знал. У него не было имени. Он хотел войти в дом к Свиристели, но она не пустила человека без имени. Ведь она была женой Храброй Песни. Он собрался в поход за зверем, но его не взяли. Ведь никто не знал, что за охотник человек без имени и охотник ли он. Он пытался говорить с родителями Храброй Песни, но те слишком горевали из-за исчезновения сына и не стали ему отвечать. Все в племени жалели человека без имени. Никто так и не понял, откуда он взялся и куда вскоре пропал. Но имени у него не было. Совсем. Все уверены, что его имя украли злые духи. Так он и остался безымянным.

И шаман, облизнувшись, откусил наконец кусочек от отрезанного ломтя. А все охотники почему-то оглянулись на круглолицего, раскрасневшегося Храброго Рыка, точившего тонким каменным листком гибкую ивовую ветку. Под общими взглядами опытный охотник слегка растерялся, перехватил камень и веточку в одну руку, несколько раз прочесал ими свою длинную, кудрявую с проседью бородку, полюбопытствовал:

— Что за племя Серого Зуба? Я никогда не слышал про такое.

— Я слышал, мне отец рассказывал, — ответил ему Белый Камень.

— И я знаю, — добавил Быстрый Олень. — Отец говорил, мы сами раньше там жили.

— Да, это верно, — кивнул Чужой Голос. — Это племя тоже принадлежало к роду Мудрого Бобра, и наши предки тоже когда-то жили у Серого Зуба. Там были богатые угодья, сытая жизнь, мало опасностей. Поэтому в племени вырастало много сыновей и дочерей. Однажды охотников стало так много, что угодья оказались слишком тесны для многочисленного племени. Охотники уже не ходили в лес все вместе, они собирались по несколько друзей и уходили в разные стороны на много дней пути, чтобы найти добычу. Но лето за летом это становилось всё труднее и труднее. У нас возле стойбища всего одна стая волков появилась, и то охота хуже стала. А возле Серого Зуба одних домов настроили так много, что и не сосчитать… — Шаман, словно проверяя себя, растопырил все пальцы и скользнул по ним взглядом. — Когда охотники начали возвращаться вовсе без добычи, самые опытные из них пришли к шаману и попросили спросить совета духов. Духи предрекли великий голод, и мужчины решили разойтись вместе с семьями далеко-далеко в стороны, дабы не мешать друг другу охотиться. Отец моего отца, моего отца, моего отца, моего отца… — он аккуратно загнул пять пальцев, — и ещё двое охотников с семьями ушли по воде к великой Большой Реке и спустя много дней выбрали холм на её берегу для новой жизни. Их звали Острый Глаз, Когтелом и Рыжий Сокол.

— А кто был мой предок? — поинтересовался Лёгкий Ветер.

— Они все наши отцы, — укоризненно покачал головой шаман. — Дочери Когтелома вышли замуж за сыновей Сокола и Глаза, дочери сыновей вышли замуж за сыновей дочерей, потом ещё и ещё. Каждый из переселившихся на Большую Реку ныне стал далёким отцом для любого из жителей племени.

— Почему же мы про это первый раз слышим? — удивился Храбрый Рык, несколько преувеличивая своё недоумение. Но был прав. Если уж он, опытный охотник, прошедший посвящение так давно, что летам и зимам уже потерян счёт, имеющий свой дом, в котором подрастают две дочери, если даже он не знал о далёких предках — что тогда можно сказать о более молодых охотниках?

— Когда я был ещё маленьким ребёнком, не прошедшим посвящения, — ответил шаман, — мы по два, по три раза за лето ездили к Серому Зубу. Меняли шкуры и топоры, вяленое мясо на нити и каменные ковши, узнавали новости из других родов. Отец говорил, два раза наши охотники даже привозили себе жен из племени Серого Зуба! Но уже давно, ещё до моего посвящения, на людей Серого Зуба напали вороньи духи и пожрали всех. Больше мы никогда туда не показывались, дабы голодные духи не смогли нас выследить и сожрать людей нашего стойбища.

— Голодные духи или вороньи? — уточнил завороженный рассказом Тигриный Волк.

— Вороньи духи — они тоже голодные. — Чужой Голос взялся за мясо, покрутил его и положил обратно на рукавицу. — Духи лесов — они все добры к нам, хотя порой гневаются или обижаются. Но в мире духов есть такие, которые, как волки или рыси, охотятся на людей и даже убивают их. Они духи, мы их не видим, но когда кто-то из людей вдруг слабеет, валится с ног, у него всё болит, он становится горячим, то понятно, что на него кто-то напал и пожирает. Тогда я прихожу с бубном и отпугиваю голодного духа шумом и криками, стараюсь сделать человека невкусным, заставляя есть малину с мёдом, чтобы он стал сладким на вкус, или пить настой зверобоя и полыни, чтобы он стал горьким. Вкус этот для голодного духа непривычен, и очень часто он уходит, оставляя жертву недоеденной, живой. Иногда шум и зелья не помогают. Мне жаль, но я не всесилен. Такие голодные духи ходят поодиночке, они опасны одному, двум людям. Иногда кусают сразу всех обитателей дома, но быстро уходят. Но есть духи вороньи. Они летают огромными стаями. Найдя человеческое селение, они набрасываются на всех до единого, не боятся ни шума, ни заклинаний, от них не помогают отвары, изменяющие вкус человека. Они душат и грызут человека, пока тот не почернеет и не погибнет. Если вороньи духи нашли племя, ему уже не уцелеть. Поэтому дети Бобра никогда не навещают селений, уничтоженных голодными духами. Запомните все: делать этого никак нельзя. Если случайно показать вороньим духам путь к нашим домам, они сожрут всех обитателей племени. Вороньи духи — самый страшный зверь наших лесов. Они куда страшнее волчьей стаи, голодного медведя или даже Большого Кота.

Шаман немного помолчал, но потом всё же стал доедать уже совершенно остывший кусок запечённого мяса. Следуя его примеру, к окороку потянулись другие охотники, отрезая ломоть за ломтём, пока снаружи не осталось только розовое с тонкими прожилками, ещё сырое мясо. Пламя заметно осело, и Лёгкий Ветер перевязал яство, опустив его пониже к жару. Тигриный Волк, слегка подкрепившись, подсел ближе к огню, выкатил к себе из очага погасший уголёк, нарисовал им на отломанной костяной пластине четырёхугольник, наметил точки под углами, затем не спеша изобразил нечто, похожее на оскаленную пасть.

— Ты не вешаешь клыки на ожерелье? — спросил Лёгкий Ветер, уже почти полностью просверливший отверстие в первом из своих.

— Нет, — покачал головой юный охотник. — Я хочу сделать из них подарок.

Охотники примолкли, снова глядя на Храброго Рыка. Тот пригладил голову, повернулся к Белому Камню:

— Куда утром пойдём?

Тот почесал в затылке и сказал:

— Завтра бы нужно искать волчицу. Слишком опасная соседка.

— Завтра нужно возвращаться в стойбище, — покачал головой шаман. — Небо ясное, грядут морозные дни. Пора радовать Праматерь.

Белый Камень поморщился от такого известия, но спорить не стал, кивнул:

— Коли так, возвращаемся.

Чем хорош чум, так это тем, что мгновенно согревается, едва только в нём загорается огонь. Чем он плох — так же мгновенно выстывает, стоит очагу погаснуть. Если ночью и спасает — то только от ветра. Однако, собравшись все вместе, охотники могли себе позволить меняться всю ночь по очереди, следя за огнём и время от времени выходя наружу, на хрусткий снег, чтобы отпугнуть от своей добычи незваных гостей. Впрочем, холод на улице стоял такой, что всё зверьё лесное предпочитало сидеть голодным в норках, но не отмораживать себе уши и лапы под мёртвенным звёздным светом.

На рассвете дети Бобра споро свернули стоянку, благо дело привычное и несложное: в одну широкую лыковую волокушу поверх матов покидали окаменевшее на холоде мясо, прикрыв затвердевшими шкурами, в другую, скрутив, кинули лосиный полог, стянув его с чума. Развязывать остов из жердей никто не стал: зачем, что с ним в лесу случится? Уходя из стойбища на охоту, дети Мудрого Бобра всегда останавливались в одних и тех же привычных местах. Таких дальних стоянок было всего шесть, и на каждой имелся каркас из связанных слег над обложенным камнями очагом. С места на место мужчины возили только шкуру.

Осталось закинуть за плечи мешки, разобрать копья и гарпуны — и не успело солнце толком подняться над деревьями, а путники уже шли к родному селению, по двое, по очереди, тяня за собой по снегу широкие и вместительные «снежные лодки».

Закон предков

Долгие зимние ночи и короткие дни, трескучие морозы, снежные завалы способны вогнать в тоску кого угодно. Племя детей Мудрого Бобра давно знало, что в самые холодные дни даже сама Великая Праматерь, дарующая жизнь всем обитателям земли, впадает в грусть и начинает сомневаться: а нужно ли обрекать несчастных зверей и людей, деревья и травы испытанию холодом и голодом? И чтобы она не отвернулась, не передумала и, как прежде, была милостива к людям, они должны каждый год, в самый страшный холод показывать, как они веселы и счастливы. И чем сильнее холод — тем веселее должны быть дети Бобра, тем обильнее угощение и больше шума.

По издавна заведённому обычаю, ещё накануне праздника Хромой Зубр на рассвете садился под священной ивой и, выбрав самый лучший камень, лущил его на тончайшие пластинки, острые до того, что к ним невозможно прикоснуться. Из разных домов приходили к нему мужчины, принося кто связку вяленого мяса, кто миску густого наваристого супа, кто новенькую циновку или иной подарок.

Тигриный Волк, испросив отца, пошёл к мастеру вместо старшего в доме — и широким жестом бросил перед Хромым Зубром добытую накануне роскошную волчью шкуру.

— Ты необычайно добр, храбрый охотник, — удивился тот. — Ради праздника мне хватило бы и новой миски. Старая потрескалась, а вырезать новую все никак не сяду. Хлопоты, хлопоты. Трудно поспевать на одной ноге за всеми нуждами. За дровами сходить — и то весь день пропадёт.

— Я принесу тебе дрова, дядя Зубр, — по детской ещё привычке назвал так мастера Тигриный Волк. — Вскоре мне понадобится много разных инструментов.

— Вот как? — улыбнулся в густые усы мастер. — Я знаю, когда охотнику вдруг нужно много новых скребков, ножей, шил и крючков. Вижу, ты очень торопишься жить. Хотя, духи милостивы к тебе, и у тебя есть богатое ожерелье. Ты имеешь такое право. Но прости, ты хотел что-то сказать.

— Я хочу попросить тебя сделать тонкое длинное шило из крепкого камня, — присел на корточки перед мастером юный охотник. — Костяные делать просто, но они часто ломаются. Каменные не ломаются, но у меня не выходит расколоть камень как нужно. Ты же умеешь сделать всё, что захочешь, из любого камня. Сделай мне каменное шило!

— Зачем мужчине шило? На охоте удобнее обходиться копьём.

— Я хочу сделать подарок, дядя Зубр. Такой, от которого не откажется ни одна женщина.

— Женщине мало одного шила, — задумчиво пригладил бороду мастер. — Ей нужно шило, чтобы прокалывать в коже дырки и нужен крючок, чтобы протягивать через эти дыры нити или ремешки. И нужна сумка, чтобы их удобно носить. И кармашек в сумке, чтобы ремешки и нити в этот карман складывать. Вот тогда получится удобный набор, ради которого женщина согласится на всё.

— Как это разумно! — Тигриный Волк, подражая Зубру, коснулся лица, но гладить на голом подбородке было совершенно нечего. — Я бы ни за что не догадался!

— Просто тебе не приходится делать каждое лето по два или три подарка, — улыбнулся мастер. — Если ты скажешь, как зовут счастливицу, я постараюсь изготовить шило и рукояти по её вкусу.

— Это подарок для Белой Лисы.

— Вот как… — опять взялся за бороду Хромой Зубр. — Но разве Луговой Цветок не сдружилась с Лёгким Ветром?

— Я не буду просить у Рыка и Лисы старшей дочери, — мотнул головой Тигриный Волк. — Я попрошу Снежану.

— Но ведь она ещё совсем маленькая!

— Она хорошая хозяйка, дядя Зубр. Я знаю. Она очень хорошая девочка.

— Но… — попытался было возразить ещё что-то мастер, однако вовремя спохватился, несколько мгновений помолчал, потом кивнул: — Принеси мне шкуру зайца для сумки и задние ноги оленя для рукоятей. Я вырежу на них лисьи морды и посажу шило и крючок на самый лучший клей из лосиного рога. Белой Лисе придётся крепко подумать, если она захочет отказаться от подарка.

— Ты думаешь, она может отказаться? — насторожился Пыхтун.

— От такого подарка не откажется, — ответил Зубр, поднял с камня длинную и тонкую кремниевую пластину, протянул пареньку: — Вот, держи. Будь осторожнее: чем они острее, тем легче крошатся.

— Но почему ты сказал, что она захочет отказаться? — принимая камень, снова спросил Тигриный Волк.

— Женщины часто совершают непонятные поступки, — уклончиво сказал мастер. — Ты поспеши, охотник. Праздник уже завтра, а в вашем доме нужно брить двух мужчин и детей.

— Одного ребёнка, — поднял палец Пыхтун. — И то не совсем. У Зимней Звезды волос ещё почти не выросло, брить нечего, — выдал он младшую сестру. Впрочем, малышка всего трёх лет отроду вряд ли станет обижаться на его болтовню.

Перед праздником Праматери все-все мужчины племени и дети сбривали волосы, бороды, усы — все до волосинки, чтобы принести их в жертву.

Когда жертва с треском кукожилась в огне, люди пели песню весны, благодаря которой растёт всё живое — как должны вырасти новые волосы вместо сбритых.

Женщины племени волосы не срезали. Незадолго до заката все они уходили в женское святилище, там намазывали головы давленным из клюквы соком, потом ходили хороводом вокруг костра, распевая женские песни, восхваляющие Праматерь, затем смывали сок настоем мыльного корня и уже в темноте возвращались домой.

Разумеется, мужчин в своё святилище жёны не пускали, значения обряда не раскрывали. Но трудно полностью сохранить тайну, если святилище на небольшом удалении охраняли от случайно забредшего зверя лучшие охотники племени, которые видели и слышали большую часть происходящего. Именно они, обойдя стойбище, осмотрев подступы и прислушавшись к доносящимся из леса звукам, последними спускались в тёплые дома.

На рассвете племя разбудили гулкие удары: это шаман, кружась вокруг священной ивы, стучал в доставшийся ему ещё от отца продолговатый бубен, разукрашенный по белой коже изображениями зверей, птиц и страшных голодных духов. Дети Мудрого Бобра один за другим поднимались из домов — и тут же на лицах у всех появлялись улыбки.

Разве можно было без веселья смотреть на всегда сурового Чужого Голоса, который нынче кружился под деревом мало того, что без одежды, так ещё и лысый, и безбородый?

Один за другим выходили на зимний холод члены племени, растягивали пологи домов, скидывали одежды, выносили наружу одеяла и накидки, раскладывали — чтобы Великая Праматерь видела, сколь богаты дома детей Мудрого Бобра, как много в племени одежд, украшений и одеял.

— Может, Звёздочку не раскрывать? — засомневалась Чистая Капля. — Замёрзнет…

— У костра тепло, — покачал головой Ломаный Клык. — Там раскрой, а я одеяльце назад отнесу. Пусть промёрзнет, а то как бы насекомых не осталось.

— Каких насекомых, отец? — вырвалось у Тигриного Волка, после возвращения называвшего родителей только по именам.

— Никаких, — отмахнулся Клык. — На холоде все мелкие насекомые вымерзают. И те, что кусаются, и прочие. Раз уж мы всё равно перед Праматерью хвастаемся, так пусть и дома заодно промёрзнут хорошенько. Ты почему ещё одет? Снимай всё, клади на снег, беги к костру. Тёплых вещей в доме остаться не должно!

Костры, сложенные ещё вчера по три стороны от большого котла, полыхнули от первой же подсунутой бересты и теперь быстро разрастались. Вокруг них хохотали мальчишки и девчонки, тыкая пальцами друг другу в лысины. Охотники в это время скатывали вокруг посёлка снежные шары. Тигриный Волк поёжился от мороза, быстро прихватывающего кончики ушей и пальцы ног, с завистью посмотрел на друзей, вместе с которыми веселился всего лишь прошлой зимой, но… Но теперь он был взрослым, а потому свернул к лесу, побежал под холм. Прихлопывая ладонями, слепил первый ком, кинул на наст, надавил и покатил вдоль склона. Заиндевевший снег лепился плохо, но всё-таки лепился. Сделав небольшой шар, Пыхтун повернул к центру посёлка, докатил его до костров, не без труда поднял и перекинул через край огромного, ему по пояс, деревянного корыта, вырезанного из цельного куска липы ещё до его рождения. Остановился, переводя дух и греясь между двумя горящими кострами.

Звёздочка на руках матери что-то гукнула, указывая на него пальцем. Видно, узнала. Женщины с маленькими детьми на руках держались ближе к котлу, за кострами, и им, похоже, было там даже жарко.

— Пыхтун, Пыхтун! — Этот голос мог принадлежать только одному человеку в племени. — Пыхтун, куда ты пропал?!

Снежана подскочила и повисла у него на шее.

— Где ты был так долго? Я уж вся обыскалась! Ты меня понесёшь? Понесёшь, Пыхтун, понесёшь?

— Снег не лепится совсем, — обнял он девочку. — Потому и долго.

— А ты попробуй вёдрами! Разве вёдрами нельзя?

Она запрыгала, оглядываясь:

— Папа, папа, а вёдрами носить можно?

Храбрый Рык как раз закатывал на холм большой снежный ком. Услышав крики дочки, он выпрямился, подумал, пожал плечами.

— Сейчас принесу! — метнулась в сторону Снежана.

Тигриный Волк задержался ещё немного, отогреваясь, но, увидев медленно подходящего Хромого Зубра, освободил место и потрусил на край посёлка. Прежде чем он успел выбрать место для скатывания нового кома, подбежала Снежана сразу с двумя берестяными коробами, от углов которых вверх тянулись сыромятные ремешки: — Вот, быстрее получится!

— Беги, замёрзнешь, — предложил ей Тигриный Волк, принимая вёдра.

— Нет, я с тобой, — отказалась девочка и принялась торопливо грести руками снег и кидать в ведро. Насыпая и утрамбовывая, они управились довольно быстро, бегом помчались обратно к селению, замерли между кострами, с наслаждением отогреваясь. Тонкие берестяные стенки вёдер тоже мгновенно согрелись, снег отлип от стенок и легко упал в котёл.

— Духи здесь, здесь, здесь, духи здесь, здесь, здесь!

Подпрыгивая то ли от холода, то ли от старания, Чужой Голос приблизился к кострам. Он бил колотушкой в то место на бубне, на котором было нарисовано клыкастое и когтистое крылатое существо, подманивая тем самым голодных духов к себе.

— Духи здесь, здесь, здесь… Ко мне, ко мне, ко мне…

Шаман подкрался к самому краю одного из костров и вдруг решительно прыгнул через высокое пламя. Радостно захохотал:

— Обманул! Сгорели голодные духи, сгорели!

— Я здесь, духи, здесь! — тут же подхватили хитрость мальчишки. — Я здесь, идите ко мне!

Они крутились, махали руками, подманивая невидимых вредных существ, некоторые даже отходили подальше, чтобы не спугнуть голодных духов огнём раньше времени — и вдруг подхватывались, кидались к кострам и прыгали через пламя.

Для детей веселье — но и для взрослых обряд выжигания подкравшихся голодных духов считался в племени Мудрого Бобра обязательным. Матери, прячущие детей от холода возле котла, на время положили малышей и сделали полный круг, по очереди перепрыгнув все три костра. Охотники, подкатив снежные шары, тоже встали в круг и два-три раза обогнули котёл, перемахивая пламя. Хромой Зубр, кряхтя, поднялся и пронёс своё могучее тело, пусть и через самый край, слегка подпрыгнув на здоровой ноге. А уж малышня скакала постоянно, то отбегая за новыми духами, то кидаясь с ними через огонь.

Хромой Зубр, вернувшись на место, взял ухват из двух связанных вместе палок, стал неспешно выбирать раскалившиеся в кострах камни, подхватывать и кидать в большой котёл племени. Снег отзывался шипением, плевался клубами пара — но быстро оседал, и вскоре вместо него в длинном высоком корыте уже плескалась вода примерно на треть его глубины. Охотники стали подтаскивать и перебрасывать внутрь не влезшие сразу снежные шары — тонущие с обидной стремительностью, — после чего снова отправились за границы посёлка. Пыхтун воспользовался вёдрами и потому вернулся первым. Возле костров шаман уже выяснял, где прячется сова: детям по очереди завязывали глаза широкой замшевой лентой, и они должны были поймать «мышь». «Мышами» были все остальные, что, попискивая, бегали вокруг. Тигриного Волка опять кольнула зависть: для него больше недоступны были и «сова», и «олень», и «лягушка». Он даже не стал отогреваться — наскоро вытряхнул вёдра и опять побежал за снегом.

Когда он пришёл в следующий раз, котёл был уже почти полон. Хромой Зубр вынул камни и снова разложил в костры. Женщины собрались по ту сторону от него и не спеша, с заунывным пением, вычёсывали волосы мелкими ясеневыми гребнями. Дети выясняли, кто главный журавль: скача на одной ноге, напрыгивали друг на друга. От удара плечом они один за другим теряли равновесие, падая или оступаясь второй ногой — и выбывали. Снежана ещё держалась, прыгая среди четырёх мальчишек. С голой головой она выглядела странно, Пыхтун даже узнал её не сразу, поначалу приняв за Красного Вихря — младшего брата Клеста, своего бывшего друга, всё ещё остающегося ребёнком. Заигравшись, девочка совершенно забыла, что намеревалась весь праздник помогать своему будущему мужу.

Впрочем, теперь это было уже неважно. Охотники, наполнив котёл, рассаживались ближе к огню, поглаживали непривычно мёрзнущие бритые головы, отдыхали, отогреваясь у языков пламени.

Снежана, сбитая с ног, поднялась, обозвала всех глупой малышней и перебежала-таки к Тигриному Волку, уселась рядом, похвасталась:

— А я Клеста свалила!

— Как тебе удалось? — не поверил паренёк.

— Он отвернулся, и я его в грудь толкнула. Ты меня понесёшь?

Пыхтун снова отмолчался. Всё же гадание на детей — это игра для семейных охотников. А он, хоть и обещал взять Снежану в жены, таким ещё не был.

Хромой Зубр, толкнув ухватом валун в ближнем кострище, удовлетворённо кивнул, стал привычно подхватывать камни и перебрасывать обратно в воду. Падали они с шипением и бульканьем, и уже после второго кострища котёл забурлил.

— Пора! — оглянулся мастер. — Белый Камень, ты где? Пора!

— Несём, несём! — отозвался вождь.

Тигриный Волк поднялся вместе с остальными охотниками, отправился к зимнему схрону: большим корзинам, развешанным на одиноком дубе, что вырос у самой реки. Плотные плетёные стенки не давали добраться до припасов птицам, росомахи и рыси при всей своей ловкости по верёвкам лазить не умели, а мороз спасал мясо от порчи. Опустив корзины и вынув из них вчерашнюю добычу, охотники торжественно прошествовали через посёлок и опустили её в котёл.

Хромой Зубр тут же добавил ещё несколько раскалённых камней, чтобы кипение не затухло. Вскоре над селением поплыл соблазнительный аромат варёного мяса. Чужой Голос тут же приободрился, закружился уже вокруг кострищ, стуча в бубен и громко выкрикивая:

— Приходи к нам, Великая Праматерь! Радуйся жизни с нами, Великая Праматерь! У нас много мяса! У нас много домов! Мы сыты и веселы! Мы можем вырастить много детей! Помоги нам, Великая Праматерь! Приходи к нам! Радуйся с нами! Одари нас своей милостью! Подари нам много детей! — Зная, что сейчас будет происходить, охотники, оглядываясь, зашевелились. — Скажи нам, Праматерь, кого ты наградишь милостью? У кого в доме появится юный охотник? Помоги тем, у кого родится сын!

— Клык, Клык! — тут же закричали охотники. — Была девочка, должен быть мальчик!

Ломаный Клык, улыбаясь, поднялся, жестом подозвал жену. Чистая Капля передала малышку Звонкой Иволге, прошла к мужу между кострами: стройная и сильная, с длинными расчёсанными волосами, лежащими на плечах, словно текучие струи дождя.

— Если ты пробежишь с женой два раза вокруг костров, — объявил шаман, — и ни разу не споткнёшься, значит, вам помогает Праматерь и к новому празднику у вас родится сын!

Капля подошла к мужу, поцеловала его, крепко обняла за шею. Клык подхватил её на руки, побежал вокруг костров. Охотники, женщины, дети — все ободряюще закричали. Пыхтун невольно сжал кулаки: братик! Первый костёр, второй, третий. Ломаный Клык бежал не очень быстро, но зато уверенно ставил ноги, словно цепляясь за взрытый снег. Вот уже начался второй круг — крики стихли, все словно затаили дыхание. У Тигриного Волка вспотели кулаки. Ещё немного, ещё…

— Духи с тобой, Ломаный Клык! — выкрикнул шаман, словно это он сам получил благословение Праматери. — И с тобой, Чистая Капля! Мы все ждём, после этого лета вы подарите племени Мудрого Бобра ещё одного будущего охотника!

Иволга вернула ребёнка маме, и её тут же ухватил за руку Быстрый Олень, вывел за костры:

— Давай и мы узнаем! — Он ловко подхватил жену на руки, легко и быстро пробежал два круга. Все только рассмеялись: в доме Быстрого Оленя и так почему-то рождались одни сыновья.

Следом побежал Храбрый Рык, неся на руках Белую Лису — и, к общему разочарованию, споткнулся уже на середине первого круга. Он не упал — но все поняли, что милость Праматери к нему не так велика, как к предыдущим парам. Только Чужой Голос не заметил этой оступки. А может — сделал вид, что не заметил.

Следом круг вокруг костров совершили по очереди все остальные семейные пары — кто удачно, а кто не очень. Даже Чужой Голос пронёс два круга свою смешливую Тихую Бабочку. Причём шаман ухитрился споткнуться только в конце второго круга — и охотники долго спорили, есть в этом недовольство духов, или нет. Ведь Чужой Голос проделал весь путь, нужный для благословения Праматери. И оступился уже потом, а не при испытании.

— Пыхтун, — дёрнула юного охотника за руку Снежана. — Пыхтун, давай попробуем. Пыхтун, ну давай. Пыхтун, Пыхтун…

Делать этого было, конечно, нельзя. Ведь милость Праматери всегда испытывали только супружеские пары.

Но Тигриному Волку не меньше Снежаны хотелось узнать, смог бы он на месте отца или другого взрослого охотника пройти испытание.

Тем более, что подобному искушению каждый год поддавались несколько мальчишек и молодых охотников.

— Испытания окончены, Чужой Голос? — спросил он у шамана.

— Да, она уже указала свою волю, — кивнул тот и повернулся к Зубру: — Не пора ли менять камни? Вода совсем не кипит.

— Бурлить и не должна, — ворчливо ответил мастер. — По одному подкидывать надобно. А остывшие убирать.

— Ладно, — кивнул Тигриный Волк, — давай.

Но тут вдруг за линию огней, держась за руки, выбежали Лёгкий Ветер и Луговой Цветок.

— Смотрите! — успел крикнуть кто-то из детей.

Ветер подхватил девушку на руки, помчался и… Оступился уже возле третьего костра. И не просто оступился, а упал, распластавшись на снегу. Молодой охотник, конечно, тут же вскочил, поднял избранницу, пробежал оставшийся круг, опустил избранницу на землю — но настроение у обоих явно было испорчено.

— Не побежим, — отпустила руку Пыхтуна Снежана.

— Ветер потому и лёгкий, что сам быстр, а поднять способен только листву, — совсем тихо ответил паренёк. — А меня зовут Тигриным Волком!

Он наклонился, подбив левой рукой колени девочки, решительно поднял её и побежал, настолько уверенный в себе, что даже не стал дожидаться, пока Снежана обхватит его за шею. И тут же понял, отчего так не везло последним из охотников. После нескольких пробежек твёрдый снежный наст растрескался и теперь расползался под ногами, жар костров прогрел землю, и снизу проступила скользкая влажная глина. Куски наста оставались на морозе твёрдыми — но разъезжались в стороны, норовя выскочить из-под ступни. Ощутив опасность, Пыхтун сократил шаг, стал подгибать пальцы, стараясь попадать ими в трещины и хоть как-то цепляться за податливую землю. Краем глаза он следил за кострами: первый, второй, третий… шестой… Юный охотник замедлил шаг, прошёл ещё мимо двух костров. И только потом поставил Снежану обратно на истоптанный снег.

— Тигриный Волк! Тигриный Волк! — обрадовались дети.

Тут же его место занял Клёст, которому на руки позволила себя взять дочь шамана по имени Шёпот Мотылька. Но это было уже не так интересно, потому что мальчишка ещё не прошёл даже посвящения, и к тому дню, когда он соберёт первое ожерелье, отношения его и девочки ещё не раз успеют измениться.

— В доме Храброго Рыка, похоже, ни одной дочки к лету не останется, — подумал вслух Хромой Зубр. Вроде, и себе под нос сказал, но всем хорошо слышно.

— Глупости, — засмеялась Белая Лиса. — Снежана ещё совсем маленькая.

— Зато Тигриный Волк уже собрал богатое ожерелье, — так же невозмутимо, себе под нос, ответил мастер. Женщина сразу посерьёзнела, чуть покосилась на юного охотника, подошла ближе к Зубру, и дальше они говорили совсем тихо. Вот только Лиса оглянулась на Волка и Снежану ещё не один раз.

— Болтун! — разозлился Пыхтун. — Он всё выдал! В первый же день выдал!

— Смотри, смотри! — дёрнула его за руку девочка. — Выпик Ласку несёт!

Выпиком звали сына Белого Камня и Мягкого Цветка, который видел свою десятую зиму и был ещё совсем невысоким и худеньким. Зато Ласка, дочь Большеглазки и Сильного Лосося, прожившая на две зимы больше, была на голову выше и куда больше в теле. Бегом этого, конечно, никто не называл. Выпик покраснел от натуги, громко пыхтел и шагал с немалым трудом — однако два круга выдержал. И получил в награду восторг других детей и похвалу взрослых охотников.

Хромой Зубр стряхнул широкой лопаткой пену со своего варева, выловил остывшие камни, подкинул вместо них раскалённых и громко объявил:

— Скоро сварится!

Хозяйки, приглаживая непривычно шелковистые расчёсанные волосы, разошлись по домам и почти сразу вернулись, неся сушёные травы, чищеные луковицы, какие-то листья, иные приправы каждая на свой вкус. И всё это по очереди высыпали в общий котёл. Запах стал густым и пряным, у всех в селении тут же потекли слюнки. Звери в окрестных лесах, наверно, и вовсе в тот миг умерли от голода. Хромой Зубр ещё некоторое время неторопливо помешивал варево, пока, наконец, не отступил с лаконичным признанием:

— Готово.

Праздник заканчивался. Догорали костры, превратившись в горки углей с пляшущими над ними низкими синими огоньками, расходились семьями члены племени. Встав к большому котлу, уже Чужой Голос, рукой которого водили духи-покровители вычерпывал бульон с крупными кусками мяса и раскладывал по берестяным коробам, с которыми по очереди подходили охотники: сперва самые старшие, затем те, кто помоложе. Тигриному Волку на этот раз пришлось вспомнить детство: своим домом он ещё не обзавёлся и потому считался членом семьи Ломаного Клыка. Угощение принёс отец. Тут же, пока горячее, порезал мясо в ковше, и они жадно взялись уничтожать ароматное варево. Ведь с самого утра ни у кого даже зёрнышка во рту ещё не было.

Так, в семейном кругу, и заканчивался каждый год праздник Великой Праматери. Сперва все подкреплялись вокруг общего котла, потом расходились по домам, собирая разложенные одежды и одеяла. Чтобы не раздувать трутных ям, женщины собирали на деревянные лопатки горящие угли из кострищ, относили в домашние очаги, высыпали под приготовленный хворост. Тут и там из чёрных ямок в земле потянулись дымки. Жилища отогревались после долгого морозного дня, чтобы к ночи дать своим уставшим хозяевам тёплый и уютный приют.

На рассвете Тигриный Волк первым делом помчался к старому мастеру. На привычном месте под священной ивой Зубра не оказалось, и юный охотник повернул прямо к нему домой, крикнул у входа:

— Хромой Зубр! Ты дома?

— Здесь я, здесь, заходи, — ответил снизу хозяин.

Пыхтун сбежал по узкому, длинному и непривычно пологому спуску, приподнял шкуры, нырнул в дом, остановился. После яркого уличного света здесь, внизу, показалось темно, как ночью. Гость остановился, дожидаясь, пока глаза привыкнут к полумраку.

Мастер Хромой Зубр был единственным женатым охотником, так и не собравшим достойного ожерелья из звериных клыков. Ведь такое ожерелье — знак достоинства охотника, символ его побед над опасным врагом, и для этого украшения клыки нельзя ни выменять, ни получить в подарок. Все понимали, что Зубр может стать надёжным мужем, что его мастерство очень важно для племени — но обычай есть обычай, без клыков на ожерелье мужчина не мог просить для себя жену. Однако после гибели на охоте Чёрного Змея, мужа Осенней Радости, шаман сказал, что в этом случае подарок родителям уже не нужен, ожерелье тоже. Хватит и согласия мужчины и женщины. Все охотники согласились с волей духов, мастер и Радость тоже оказались не против, и Зубр вошёл в её дом.

Всё это случилось ещё до рождения Пыхтуна на свет, он знал обо всём только из рассказов отца. Ведь все подростки видели — нет ожерелья у Зубра. А жена и дом — есть. Вот и задавали родителям неудобные вопросы. Правда, детей у Зубра и Радости так и не появилось. Но тут как раз никто не сомневался, почему. Ведь хромой мастер не мог пронести жену два раза вокруг костра в день праздника Праматери. А если не можешь получить её милости — откуда взяться малышам?

Дом освещался только красными отблесками очага, и когда глаза гостя привыкли к этому слабому свету, он понял, что мастер занят очень трудным делом: закрепляет лезвие в костяном ноже. Сделанное из ребра гигантского лося основание было аккуратно выровнено и срезано до толщины всего в половину пальца. По самому краю шёл паз толщиной всего в несколько волосков. Именно туда Зубр сейчас из разогретой в очаге каменной чаши вливал горячий костяной клей. Рядом лежала тонкая и длинная кремниевая пластина, такая же острая, как та, которой позавчера брились Тигриный Волк и его отец. Вернув чашу обратно в очаг, мастер подхватил лезвие и одним точным движением вжал его в паз. Свободной рукой взял замшевый лоскут, аккуратно стёр выдавленные наружу излишки.

— Зачем ты рассказал Белой Лисе, что я хочу просить у неё Снежану?! — потребовал ответа Тигриный Волк. — Я просил у тебя сделать подарок, а не болтать везде и всюду о наших мыслях!

— Это говорит охотник, который вчера носил девушку на руках, гадая на ребёнка? — рассмеялся мастер. — Ваши мысли были выказаны столь ясно, что их разглядела бы даже сова в яркий полдень.

— Не все мальчики, что носили девочек после обряда гадания Праматери, потом просят этих девочек в жёны.

— Мальчики — не все, — согласился Зубр. — Но ты не мальчик. У тебя на шее ожерелье, которое даёт право сделать выбор. Ты выбрал. Тебя ведь никто не заставлял бежать вокруг костров? Но ты побежал. И побежал именно со Снежаной. Чего уж теперь утаить надеешься?

— Ты рассказал Белой Лисе о подарке? — уже не так возмущённо спросил гость.

— Остроглазый наблюдательный охотник Тигриный Волк, наверное, не заметил, — опять улыбнулся мастер, — как вчера Лёгкий Ветер тоже носил дочь Белой Лисы. И у этого охотника теперь тоже есть достойное ожерелье. Подумай, будет ли хорошо, если в одно и то же лето два охотника придут к матери за женой с одинаковыми подарками?

— Ветер тоже хочет сделать шило? — насторожился Пыхтун.

— Ветер ещё не подходил…

Мастер вынул заготовку из расщепа ивовой ветки, поставил в него кончик гарпуна, обмотал понизу ремнём, залил отверстие клеем. Одна только глубокая каменная чаша с длинной рукоятью, которую можно было без опаски ставить в пламя, наглядно доказывала, сколь велико мастерство Хромого Зубра. Каждый охотник племени способен изготовить какой-никакой скребок, копьё или проколку. Но сделать это так хорошо, как получалось у мастера — не смог бы никто.

— Но когда придёт, я смогу дать ему совет. И у него больше благодарности, и Белой Лисе приятно будет… — Зубр почему-то вздохнул. — Ты ещё совсем молод, Тигриный Волк, и не знаешь, что неожиданности бывают хороши только тогда, когда человек узнаёт о них заранее. Вот представь себе, что попросишь ты Снежану в жёны, а Лиса и Рык возьмут да и откажут. После такого всю жизнь про тебя говорить станут: «Это тот, которому в жене родители отказали!». Хорошо ли будет тебе с такой памятью?

— Они не хотят отдавать за меня дочь? — вскинулся Пыхтун.

— Это я так, для примера… — Зубр вставил в древко наконечник гарпуна и туго обмотал поверх клея тонким влажным ремнём. — Откуда же я знаю? Но Снежана молода очень. Таких малышек замуж не выдают. Коли нежданно придёшь да в лоб испросишь — они ведь так тебе сразу и скажут. Второй раз подступиться не сможешь, от памяти дурной после отказа уже не отмоешься. А вот коли заранее отец с матерью про то прознают, подумать над надеждой твоей смогут без спешки, то беды уж всяко не случится. Захотят отдать — то подарки принимать станут. Не захотят — намекнут через кого, дабы не торопился. Придёшь, мол, за женой, когда повзрослеет. Тут и тебе будет уважение, и вам обоим радость. Никакой обиды ни у кого не останется, всем хорошо…

Мастер вынул готовый гарпун, отставил в сторону.

— Так отдадут они за меня Снежану или нет? — нетерпеливо потребовал ответа Тигриный Волк.

Хромой Зубр только крякнул с досадой:

— Ты хоть слышал, охотник, о чём я тебе толковал столько времени? Али нет? Да они сами ещё не знают!

Ни мастер, ни Пыхтун даже не подозревали, что в это самое время через два дома на закат от них Храбрый Рык и Белая Лиса горячо наседали на шамана, требуя помощи от духов-покровителей рода.

— Пусть вразумят они этого несмышлёныша! — размахивал руками охотник, то и дело задевая низкую крышу. — Пусть он забудет про такую глупость! Ей же всего восьмая зима от рождения!

— Какая из неё жена, Голос?! — вторила ему Лиса. — Она же глупая совсем, ничего не умеет!

— Какое тут умеет или не умеет? — отмахнулся от неё Рык. — Она просто маленькая. Маленькая! Ты посмотри на неё, шаман: куда ей женой становиться? Она сама чуть больше младенца! Разве Праматерь позволит такой малышке самой ребёнка создать?

— Остановись, Рык, дай хоть слово молвить! — взмолился Чужой Голос. — Скажи, зачем тебе милость духов? Откажи Волку сам, и всё!

— Ломаный Клык мой друг. Откажу его сыну — обида и отцу выйдет. С Пыхтуном тоже не по-доброму получится. Он ведь не зла хочет, зачем ему жизнь портить? Вражда в племени тоже никому не надобна. Пусть не будет вовсе у него такой дурной мысли, тогда всё хорошо и получится.

— Тигриного Волка любят духи, Храбрый Рык. — Шаман потянулся к подбородку, но вместо привычной бороды с досадой ощутил лишь колючую щетину. — Он ловкий и добычливый охотник. В его доме все всегда будут сыты и одеты. Не понимаю, почему ты не хочешь своей дочери такого завидного мужа?

— Она ещё маленькая! — опять повысил голос охотник. — Нельзя ей ещё женой становиться, рано. Только плохое получится из такой затеи! Боюсь я за неё, куда малышке семейной жизнью жить?!

— Великая Праматерь мудра и предусмотрительна, Храбрый Рык, — спокойно и размеренно, словно рассказывая очередную легенду, ответствовал шаман. — Она знает, когда к женщинам и мужчинам приходит время взрослости, когда настаёт день, в который она может подарить им детей. Поэтому маленькие дети не испытывают интереса друг к другу, а зрелые юноши и девушки ради внимания к себе совершают удивительные поступки. Часто глупые, но часто и прекрасные.

— Что же тогда Праматерь позволяет Тигриному Волку маленькую девочку в жёны просить?!

— Да они целое лето вдвоём вместе прожили! — не выдержав, рявкнул шаман. — Целое лето вдвоём, только он и она, и никого более. Вдвоём! И ничего не случилось! Никаких глупостей! Не гневи Праматерь, она сберегла детей и не допустила ничего плохого. Ни ссор, ни обид, ни болезней, ни ран, ни крови. Отчего же ты боишься, что она попустит плохое, коли они точно так же, вдвоём, станут жить здесь, у всех на глазах?

— Они были в мире духов! — напомнил Храбрый Рык.

— Они были там вдвоём! — отрезал шаман. — Они проходили испытание и выдержали его! И он, и она. Вспомни, какими они вернулись! Разве с ними случилось что-то плохое? Снежана до сих пор носит одежды, добытые ей Пыхтуном. И шьёт ему рукавицы, словно жена мужу. Отчего вдруг случится беда, если мы признаем их выбор?

— Таких маленьких девочек отдавать замуж не по обычаю, Чужой Голос! Так поступать нельзя. Ты почему молчишь, Лиса? Скажи!

— Рык, но духи и правда любят Тигриного Волка больше других, — положила она ладонь мужу на плечо. — Он прошёл своё испытание и станет лучшим охотником. Он станет лучшим мужем из всех. Если духи отвратят его от Снежаны, его привлечёт другая девушка. Гнездо Осы, или Голубка. Или Ласка, она уже совсем взрослая. С кем тогда останется Снежана?

— Подрастут другие охотники!

— Будут ли они такими, как Волк? Дети уже жили вдвоём, и Праматерь не допустила плохого. Не допустит и теперь. Они будут здоровы и станут настоящей семьёй, когда придёт должный этому день. Но зато Снежана навсегда останется женой лучшего охотника племени.

— Теперь ты тоже говоришь глупости!

— Я забочусь о будущем нашей дочери!

— Она ещё слишком мала, чтобы войти в дом мужа, чтобы быть женой! Это не по обычаю, Лиса! Голос, ведь это не по обычаю, такого не случалось никогда в племени!

— Ты помнишь Когтистого Ловца и Милую Трель, Рык? — устало спросил шаман. — Помнишь, что с ними случилось?

— Ловец никак не мог собрать ожерелье и попросить себе Трель, — ответил Храбрый Рык. — Не вытерпев, они вдвоём убежали. Поселились на дальней закатной стоянке. Мы нашли там топор, копьё, рваную одежду и кости. Ловец не смог защититься, когда на них напал какой-то зверь.

— Вот поэтому древний обычай, оставленный ещё Мудрым Бобром, и запрещает брать жён охотникам, не собравшим достойного ожерелья. Они слишком малоопытны, чтобы прокормить семью и защитить её в день опасности. Тигриный Волк доказал, что умеет и то, и другое. Если он уйдёт, с ним беды не случится. Но наше племя лишится хорошего охотника. Ты боишься его обидеть, Храбрый Рык. А ты не боишься того, что от обиды он просто уйдёт в иные леса искать свободное место для охоты? Ведь Снежана уйдёт вместе с ним. Они не испугаются, Рык. Один раз они уже прошли это испытание. Если Снежана и Волк захотят, они всё равно сделают по-своему. Но тогда своей дочери ты не увидишь уже до конца жизни.

— Поэтому мы и пришли к тебе, Чужой Голос! Я не хочу запрещать и причинять обиды. Пусть духи-покровители вразумят Тигриного Волка! Если он не станет просить Снежану, мне не придётся отказывать. Не будет обид, не нарушатся обычаи предков. Всё будет хорошо.

— По исконному обычаю племени, охотник может просить себе любую жену, которую сможет одеть и накормить, — устало прикрыл глаза шаман. — Я не стану просить духов менять заветы Мудрого Бобра. Если ты не хочешь отдавать свою дочь Тигриному Волку, откажи ему, ты имеешь на это право. Ни я, ни духи, ни кто-либо другой не станем делать этого вместо тебя.

Вскоре после праздника Праматери небо опять затянуло тучами, начался долгий снегопад. В лесу заметно потеплело, а вместе с тем — все следы и звериные тропы оказались завалены свежим рыхлым снегом. Охотиться в такую погоду было трудно — но у детей Мудрого Бобра хватало хлопот и помимо поисков еды. Охотники со старшими детьми, взяв волокуши, потянулись по реке за дровами, которые в каждом доме заканчивались с ужасающей скоростью. Хоть всё лето запасай — на зиму не хватит.

Самая большая зимняя неприятность состояла в том, что невозможно было найти самые удобные и доступные дрова — валежник. Он надолго исчезал где-то далеко внизу, под сугробами.

Поэтому людям приходилось искать высохшие на корню деревья, валить их и кромсать топорами на небольшие куски, способные вместиться в топку. Домов в селении было восемь, и топить требовалось каждый. Поэтому понятно, почти на день пути от стойбища никакого сухостоя давным-давно не осталось.

Тянуть волокушу по ровному льду куда удобнее, чем пробираться через поваленные деревья, овраги и кусты. Охотники расходились вдоль Большой Реки на закат и рассвет, потом сворачивали на какую-нибудь речку, от неё — на ручей и шли вверх, высматривая по сторонам серые сухие стволы, ещё летом растерявшие ветви и кору.

Ломаный Клык и Тигриный Волк ходили в лес трижды, прежде чем смогли восстановить поленницу возле дома до прежних размеров и снова в два слоя выстелить поленьями пол. Так и ногам теплее было, и дрова суше сохранялись. Во время третьего похода они застали пасущихся в ивняке оленей и ухитрились подбить двух из них гарпунами, прежде чем животные успели скрыться. А потому, вернувшись, юный охотник торжественно вручил Хромому Зубру обещанные окорока.

— Зайца никак не выследить, — пожаловался мастеру Пыхтун. — Точно вдруг пропали все в округе.

— Заячья кожа мягче, — ответил Зубр. — Но коли нет, давай оленью, сошью из неё. Или другая какая, может, завалялась?

— Барсучья есть, — встрепенулся охотник. — Половину порезали — ребёнка заворачивать, а другая осталась.

— Барсучья даже лучше, — согласился Зубр. — Коли так, то… шило вклеить недолго, на сумку — день. Из кости вырезать лисьи морды — по два дня на каждую. Ну, и хлопоты всякие в доме случаются. Шесть… Семь дней мне ещё возиться. Потом приходи.

— Семь… — кивнул юный охотник. — Приду.

Однако ему и самому ещё много чего нужно было сделать. И потому новым утром он вышел к священной иве, сел возле старого мастера, достал костяную пластинку из волчьего черепа и тоже взялся за каменный резец. В доме, может, и тепло — но в свете очага тонкой аккуратной работы не получится.

Хромой Зубр, занимаясь своим делом, то и дело поглядывал на старания паренька и вскоре, не выдержав, начал давать советы:

— Сперва пасть вырежи. Она глубокая, кость треснуть может. Не так обидно будет выбросить… Это у тебя дырки намечены? Сперва просверли, а уж потом обтачивай, так легче… На глаз не дави резцом, поломаешь! Вот, маленький пробойник у меня возьми и тихонько палочкой сверху постукивай, не торопись. Да любой! Вон, у костра подбери. Ресницы процарапай кончиком. И щели между зубами наметь.

Под руками Пыхтуна кусочек волчьего черепа уже к вечеру превратился в оскаленную пасть неведомого зверя, в ушах которого темнели сквозные дыры. Ещё два дня он потратил на полировку получившегося украшения, после чего, по совету Зубра, промазал его для блеска медвежьим жиром. В добытых на последней охоте клыках он за день просверлил отверстия, нанизал их на ремешок, кончики которого вдел в отверстия на костяном звере. С гордостью показал мастеру:

— Достойно такой подарок поднести Храброму Рыку?

— Столько клыков, да ещё и оскал. От такого никто не откажется, — ответил мастер. — Этак ты лучше меня скоро украшения делать начнёшь.

— Начну, — согласился Тигриный Волк.

Теперь у него был подарок для отца Снежаны, для её матери. Для обряда обмена оставалось приготовить угощение для всего племени. Не просто приготовить — а добыть всё нужное для этого самому.

Начал юный охотник с дров. Найти дрова для большого костра легче, чем для семейного. Ведь в открытый костёр у котла не нужны короткие поленья, как для домашнего очага. В него можно класть длинные слеги, а после того, как они прогорят посередине — сложить их вдвое, а потом ещё раз.

Посему с первой сложностью Пыхтун справился всего за три дня — притащив с противоположного берега три здоровенные лесины, которые никто не брал, потому что рубить толстые стволы на куски было бы слишком муторно.

— Когда ты это сделаешь? — перехватила его Снежана вечером третьего дня. — Когда, Пыхтун?

— Что?

— Перестань! — Она с размаху ударила его кулачками в грудь. Через двойную шкуру куртки и накидки юный охотник ощутил только слабый толчок. — Всё племя только и говорит, что ты жену менять собрался. Мастерил что-то с Зубром, лесины один носишь, никого в помощь не позвал. Коли один — так это только ради одного дела… — Она вдруг отпрянула, округлила глаза: — Ты другую взять хочешь? Ты отказался от меня, да? Ласку хочешь звать? Мотылька?

— Да тебя, тебя, — устало отёр лоб Тигриный Волк. — Странно это. Отец сколько раз про обряд выменивания жены рассказывал, и каждый раз это у него «вдруг» было. Быстрый Олень весной «вдруг» созвал племя на угощение и Звонкую Иволгу испросил. Он сам, едва ожерелье собрав, «вдруг» Каплю у её отца потребовал. Все удивлялись, радовались. А тут ещё и не готово ничего толком, а всё племя давно про всё уж ведает. Мне ещё оленей нужно добыть. Думаю, трёх хватит?

— Я тебе траву принесу, — шёпотом пообещала Снежана. — Ты ведь не знаешь, какую для вкусного отвара нужно.

— Нельзя. Охотник, что жену хочет выменять, сам для праздника всё приготовить должен.

— А ты потом добавишь, когда подарки отдашь. Тогда будет честно…

Снежана крепко его обняла и умчалась со всех ног.

— И Зубр сказал, что родители от неожиданности растеряются, — припомнил юный охотник. — Или я неправильно что- то сделал?

Он отёрся снегом и в слабых вечерних сумерках нырнул под полог дома. Здесь было тепло, в открытом очаге бился огонь и, не помещаясь, иногда выхлёстывал в стороны. Чистая Капля кормила малышку Зимнюю Звезду, отец расстилал на глубокой боковой постели оленьи шкуры: полог из волчьих родители использовали как одеяло.

— Скажи, Ломаный Клык, а когда ты просил свою жену, всё племя тоже знало об этом за много дней?

— Конечно, нет! — ответил отец.

— Ещё как знали! — улыбнулась Капля. — Когда охотник вдруг в одиночку начинает запасать дрова возле большого котла, все понимают, что он собирается делать. Я, помню, извелась вся, не зная, кому он поклонится. А Клык молчал, и даже не подошёл ни разу. Только слеги кривые с того берега возил.

— День дрова потаскаешь, вечером только спать хочется, и ничего больше. — Пыхтун зачерпнул из берестяного ведра талой воды, с наслаждением напился.

— Вот и сейчас один охотник, недавно собравший ожерелье, дровины каждый день волохает, — добавила Капля. — К чему бы это? Ой, сколько девушек сейчас тайной этой маются: к кому на празднике подойдёт этот охотник, чьим родителям поклонится? Шепчутся, гадают, Праматери подарки носят.

— Надеюсь, этот охотник поклонится не Храброму Рыку, — заметил Клык, разглаживая шкуру.

Пыхтун, зачерпнувший ещё ковш, замер.

— Обмолвился сегодня Храбрый Рык, — не оглядываясь, продолжил охотник, — что мала слишком его младшая дочка, чтобы в чужой дом уходить. Коли просить её кто станет, тому придётся отказать до поры. Как повзрослеет, тогда с радостью…

— Он сказал это тебе, Ломаный Клык? — пересохшим голосом спросил Пыхтун.

— Он сказал это Белому Камню, когда я был рядом, — повернулся к сыну охотник. — Коли кто против обычая малую девочку замуж будет просить, так тому с плохим ответом дальше жить придётся. Другую жену просить после того, как в одной отказали, будет для второй девушки обидно, тоже отвернуться может. Подумать тут нужно. Либо терпение проявить, либо красавицу по возрасту своему выменивать. Шёпот Мотылька чем не хороша? И красавица, и хозяйка умелая.

— Снежана лучшая хозяйка в племени! — вскинулся Тигриный Волк.

— Она и вправду слишком мала, чтобы женой кому становиться.

— Я обещал взять её и только её! Она лучшая! — вскочил паренёк.

— Не горячись, — вздохнул Клык. — Мне тоже обидно, что Рык от нас отказывается. Хоть не прилюдно сие сделал, и то хорошо. Коли мы ему не по нраву, за тебя любая с радостью пойдёт.

— Мне не нужна любая!

— Тогда жди, — кивнул отец. — Уговаривать не стану. Чем с немилой женой маяться, уж лучше одному в лесу шататься. Если бы мне в Капле отказали, ушёл бы из племени прочь, сразу так решил.

Женщина подняла на него глаза, улыбнулась. И в этом взгляде Тигриному Волку померещилось что-то такое, что выкинуло его обратно на мороз, прочь из дома. Он добрёл до котла, сел рядом на заиндевевшие лесины.

— Ты ли это, охотник? — послышался из темноты знакомый голос.

— Не знаю, Хромой Зубр, — пожал плечами Пыхтун. — Кого ты ищешь?

— Тебя.

В сумерках фигуру старого мастера удалось различить только с двух шагов.

— Ты, храбрый охотник, в хлопотах про просьбу свою совсем забыл. А я поручение твоё исполнил. Вот, принимай.

Зубр вложил ему в руки мягкий кожаный свёрток.

Пыхтун только кивнул. Смотреть, что там получилось у мастера, настроения не было совершенно. Да и темно слишком для любования.

— Упредить тебя хочу, Тигриный Волк. Рык сегодня заходил. Случайно. Случайно сказал, что младшую так рано в чужие руки не отдаст. На том и ушёл. Он обиды тебе не хочет. Он за дочку беспокоится. И ты на него зла не держи. Ты ведь тоже для Снежаны только радости желаешь, правда?

— Я взрослый охотник, я могу дать ей всё, что она пожелает! — громко ответил Тигриный Волк.

— Тогда дай ей время.

Хромой Зубр развернулся и неслышно растворился в темноте, среди медленно кружащихся снежных хлопьев. А юный охотник ещё долго сидел один в темноте у большого котла — пока ночной мороз не пересилил его смешение чувств и не прогнал в тёплый отцовский дом.

Чужой Голос ничуть не удивился, увидев поутру перед домом юного охотника.

— Ты уже знаешь… — утвердительно кивнул он, оглянулся на жену и детей, вышел гостю навстречу и повернул в сторону священной ивы, вынуждая Пыхтуна шагать туда же рядом с собой. — Я знаю, почему ты пришёл и что хочешь сказать. Но скажи, разве Храбрый Рык не прав? Снежана ещё слишком мала, чтобы выходить замуж.

— Охотники проходят посвящение, после чего становятся взрослыми, — ответил Тигриный Волк. — У девочек такого испытания нет. Тогда как Рык может узнать, кто из них готов стать женой, а кто ещё нет?

Шаман остановился, задумчиво глядя на паренька, тронул пальцами подбородок, укололся, отдёрнул руку. Покачал похожей на ёжика головой:

— Ещё никто и никогда не задавал этого вопроса. Прости, но я не знаю, как тебе ответить. Об этом нужно спрашивать Великую Праматерь и молить духов о прозрении. Но духи капризны, я не знаю, когда смогу получить ответ.

— Спроси сейчас!

— Обряд общения с духами не так прост, чтобы начинать его в любой день, когда захочется. Меня должны позвать тени, я должен вознести молитвы Праматери, а она больше благоволит женщинам. Посему прозрение может снизойти не на меня, а на кого-то из женщин… — Шаман развёл руками. — Я сделаю это, обязательно. Но это случится не нынче, и не завтра. Может статься, даже не зимой. Прости.

— Тогда что мне делать, Чужой Голос? Я приготовил подарки, я собрал дрова. Ответ нужен мне сегодня, а не летом.

— Скажи мне, Тигриный Волк, почему ты хочешь взять себе в жёны именно Снежану? Она ведь вправду совсем ещё малышка.

— Она хорошая хозяйка.

— В племени много девушек, которые куда опытнее её и в шитье, и в приготовлении пищи.

— Она красива.

— Она будет взрослеть ещё несколько лет, Тигриный Волк. Никто не знает, останется ли она привлекательной, когда достигнет возраста Лугового Цветка.

— Она… — Юный охотник запнулся. — Она… Она…

— Плохо, — вздохнул шаман.

— Что плохо? — не понял охотник.

— Ты не знаешь, почему она тебе нравится, — ответил Чужой Голос. — Когда у потомка Мудрого Бобра есть разумные доводы, с ним можно спорить, убеждать, ему можно объяснить ошибку. Если охотник не знает, чем хороша выбранная им жена, спорить бесполезно.

— Мне не нужна другая, — твёрдо отрезал Тигриный Волк. — Пусть даже другая будет красивее или научится лучше шить и готовить. Я прожил со Снежаной целое лето, Чужой Голос. Она лучше всех. И она совсем не малышка! Она младше меня всего на четыре зимы. Разве твоя жена не младше тебя, Чужой Голос? И разве Белая Лиса не младше самого Храброго Рыка? Почему же тогда Рык не хочет, чтобы Снежана стала моей женой?

— Он не против. Он лишь просит подождать, чтобы она подросла, — объяснил шаман. — Но ты желаешь получить Снежану в жёны прямо сейчас. Я понимаю его и понимаю тебя. Ты хочешь знать, что тебе делать? Я скажу тебе, Тигриный Волк. Ты прошёл посвящение, ты стал взрослым охотником. Теперь уже никто: ни я, ни Белый Камень, ни твой отец — не могут указывать тебе, как поступить. Ты должен решить это сам.

— Спроси совета у духов, Чужой Голос!

— Я попрошу у них помощи для тебя, Волк. Они поддержат тебя в твоём выборе.

— В каком?

— В любом. Но даже духи не могут сделать выбор вместо взрослого охотника. Они умеют только помогать. Или отказывать в помощи.

— Спроси совета у Мудрого Бобра!

— Спроси сам. Зачем тебе лишний толкователь?

— Как? Я не умею.

— Ты знаешь, где находится святилище. Ступай туда, сделай предку подарок, побудь с ним наедине. Расскажи о своей беде. Подожди ответа. Мудрый Бобр обязательно даст тебе какой-нибудь знак.

— Какой?

— В том-то и дело, что каждому из своих детей он посылает свои знаки, Тигриный Волк. Только ты сможешь увидеть и понять знак, назначенный именно тебе.

Юный охотник задумался. Кивнул:

— Спасибо тебе, Чужой Голос. Ты прав. Дать верный ответ сможет только Мудрый Бобр. Я пойду к нему.

Шаман проводил его взглядом, вернулся домой, спустился вниз.

— Как он? — спросила Тихая Бабочка. — Будет ждать или выберет себе другую?

— Не зря, ох, не зря выбрали его духи для особого испытания, — покачал головой Чужой Голос. — Чую я, обычаи нашего племени больше не останутся прежними. Даже не знаю… Если он и Снежана убегут из селения и станут жить вдали от нас, если начнут новый род с новыми обычаями… Может, так оно выйдет лучше? Они останутся в радости, мы — в покое.

— Они решили убежать?! — охнула Бабочка, вскинув ладони к лицу.

— Тигриный Волк пошёл поклониться предку. Надеюсь, хотя бы Мудрый Бобр найдёт для него правильный совет.

Старшая из дочерей шамана Шёпот Мотылька во время разговора родителей не произнесла ни слова. Но когда Голос и Бабочка вернулись к делам, она бесшумно скользнула под входной полог… Но что она успела в этот день наговорить подружкам, так и осталось неизвестно.

Воля Мудрого Бобра

Мужское святилище племени находилось далеко в лесу, в стороне от реки. Так далеко, чтобы женщины не забрели к нему даже случайно. Посему сперва юный охотник завернул домой, надел поверх меховой куртки и штанов длинную рысью накидку, на голову нахлобучил остроконечную шапку с длинными наушами, сшитую из двух цельных заячьих шкур, на руки натянул длинные рукавицы, за спину закинул связку из четырёх гарпунов и бросательной палки, взял большое копьё с каменным наконечником. Топор же Пыхтун и вовсе никогда не снимал с пояса.

— Ты куда собираешься, Волк? — спросила Капля, настороженно наблюдая за его сборами.

— К предку, — не стал скрывать Пыхтун. — Он поможет.

Охотник срезал из-под потолка пару полосок вяленого мяса и добавил:

— Вернусь поздно, не тревожьтесь.

Дети Мудрого Бобра последний раз посещали святилище только в начале зимы, пока снега не успело нападать больше, чем по колено. Не то, чтобы со снегоступами нельзя было туда добраться. Но путь не близкий, зимний день короток. Охота зимой не особо удачлива, и большую часть времени добывать приходится не дичь, а дрова — для чего помощь духов особо и не нужна. Посему праздники зимой чаще случались не мужские, а женские, посвященные великой Праматери. Дорогу же к предку засыпали толстые непролазные снега, неузнаваемо изменившие всё вокруг.

Однако Пыхтун находил нужное направление без особого труда. Ведь он вырос в здешних местах, много раз ходил тайной мужской тропой и не заблудился бы даже с завязанными глазами. Зимний путь показался ему даже проще и короче, чем летний — ведь в мороз не нужно огибать болота, делать крюк к броду через реку, перебираться через холодные вертлявые ручьи. Под снегом остались и многие поваленные деревья, через которые иначе пришлось бы перелезать, снег укрыл ямы, оставшиеся от вывороченных корней или непоседливых валунов, которые почему-то всё время переползали с места на место.

Только благодаря зиме, что выправила долгий извилистый путь, юный охотник и смог ещё до полудня выбраться к покатой лысой горе, отчего-то не любимой ни кустами, ни деревьями. На ней, на самой макушке, и возвышался высокий предок, вырезанный из крепкого дубового ствола неведомо когда. Конечно, он был не так упитан, как нынешние речные собратья, не так мохнат, но большие круглые глаза, овальный нос и длинные резцы позволяли сразу понять, кто именно немигающе смотрит в сторону рассветного солнца. Подступы к Мудрому Бобру охраняли черепа четырёх медведей, водружённые на шесты и повёрнутые от него наружу. Возможно, как раз из-за этих стражей за всё время, пока люди помнили святилище, с ним никогда ничего не случалось.

По насту Тигриный Волк поднялся на вершину и, сняв снегоступы, тут же провалился по пояс. Покачался из стороны в сторону, потоптался, делая небольшую площадку перед самым истуканом, срыл немного снега напротив, положил на получившуюся ступеньку снегоступы, сам сел сверху. Посмотрел предку в лицо. Подумал, полез за пазуху, вытянул полоску вяленого мяса, честно разрезал ножом на одинаковые половинки, одну положил перед Мудрым Бобром, вторую сунул в рот. Пожевал. С некоторым опозданием предложил хозяину холма:

— Это тебе. Угощайся, Мудрый Бобр.

Юный охотник помолчал, пожал плечами:

— Ты знаешь, что случилось? Наверное, знаешь. Или мне рассказать? — Он снова немного выждал. — Я лучше расскажу. У меня есть Снежана… Нет, не так. У нас в племени живёт Снежана. Нет, не так. Мы прожили с ней целое лето, и я понял… Она лучшая из всех. Я охотник, я собрал ожерелье. Я обещал взять её в жёны… Нет, не так… Я хочу взять её в жёны! Я хочу, я обещал, она лучшая. Её отец против. Он хочет, чтобы мы ждали. Долго ждали. Зим пять или шесть. Девушек берут в жёны, когда они похожи на Луговой Цветок. Я, наверное, тогда стану уже стариком. Таким, как Белый Камень или Быстрый Олень. Ты же понимаешь, Мудрый Бобр, столько ждать невозможно! Это половина жизни! Но Храбрый Рык всё равно против. Все говорят, чтобы я выбрал другую жену. Ту, которую можно взять сразу. Не хочу другую. Скажи, что мне делать, Мудрый Бобр. Ты умнее всех в мире. Скажи, как мне поступить, Бобр?

Предок молчал. Он молчал, уставившись на край рассвета, и вместе с ним молчал лес, молчало небо, молчали медвежьи черепа, глядя на все четыре стороны. Лишь светло-серое небо, испуская слабый свет, начало ронять пушистые снежинки.

— Чужой Голос сказал, что ты дашь мне знак, — напомнит предку Пыхтун. — Давай его, я жду. Подскажи, что делать, Мудрый Бобр? Кроме тебя, помочь мне больше некому.

Охотник встал, оглядываясь — но не увидел ничего, кроме неподвижного, белого от инея леса.

— Ничего не делать, да? — повернулся к предку Тигриный Волк. — Не делать? Ждать? Ты советуешь ждать?

Ответом по-прежнему оставалась тишина. Пыхтун сел обратно в снежное кресло, глядя в глаза Бобру, надеясь заметить хоть что-нибудь. Но вокруг кружился только снег, плавно ложась на наст, на мудрого предка, на копья охотника и его одежду. Снег, тишина, серый свет. Даже ветер притих, никак не выдавая своего существования.

— Ждать? — снова спросил юный охотник, явно надеявшийся на что-то другое. — Ты советуешь ждать?

Но иного ответа так и не прозвучало.

Небо начало постепенно сереть. Погрустневший Пыхтун поднялся, скинул снегоступы, вдел ноги в крепления. Подобрал оружие, закинул за спину гарпуны.

Обернулся на Бобра в последний раз, выбрался из ямки на наст и широким шагом побежал вниз по холму.

Свежий снег слегка запорошил его старые следы, и Волк начал прокладывать новую тропу, сожалея, что ждал ответа слишком долго. Пасмурные ночи темны. Заблудиться он, конечно, не заблудится. Но вот в дерево или иное препятствие лбом влететь можно. Как бы не пришлось в лесу ночевать.

Торопясь, он проскакивал дерево за деревом, куст за кустом — когда вдруг заметил слева от себя в снегу совсем свежую глубокую канавку. В два локтя шириной, почти по пояс в глубину. Зимой такие тропы пробивают кабаны с их короткими ножками. В отличие от лосей или оленей, они не пытаются перемахивать зимние сугробы, скакать поверху. Они ломятся к своей цели по прямой, сквозь сугробы и кусты, словно не замечая препятствий.

Упустить такую удачу охотник не мог, и, несмотря на близость вечера, повернул вслед за зверем, ещё больше ускоряя шаг.

Канавка вела и вела вперёд — через ивовые заросли, сквозь орешник, по широкому полю, которое летом наверняка было непролазным болотом, опять через ивняк, потом вдоль холмика… Наконец Тигриный Волк увидел впереди коричневую спину, над которой поднималось снежное облако. Кабан, не зная усталости, упрямо рвался к какой-то неведомой цели. И он был один. Крупный сильный секач, уставший бродить в стаде и ставший к закату жизни одиночкой. Обычный лесной вепрь.

— Духи отвернулись от меня, — пробормотал юный охотник, скидывая из-за спины гарпуны. — Это не Рык, это сам Мудрый Бобр наказывает меня своим гневом. Неужели я чем-то его обидел? Оскорбил, смеялся над ним? Не помню. Ничего не помню…

Вепрь-одиночка — самый страшный обитатель леса. Его длинных клыков опасаются даже медведи. Его обходит стороной даже Большой Кот, как бы ни подводил голод его ненасытное брюхо. Перед вепрем не способен устоять никто. Ведь к старости рёбра секача срастаются, превращаясь в единый панцирь, лоб кабана с рождения защищён толстой костью, шеи у этого зверя нет совсем, так глубоко засажена голова в его тушу. Спереди он неуязвим. Неуязвим ни для кого. Да ещё и вооружен длинными жёлтыми клыками, мало уступающими длиной клыкам Большого Кота, но только направленными вверх, а не вниз. Наверное, секачи давно бы истребили всё и всех, оставшись единственными обитателями дебрей — но, к счастью для всего живого, самому сочному мясу они предпочитали желуди, орехи и толстые травяные корешки. Но всё равно никто из обитателей леса никогда не смел тревожить идущего через чашу старого матёрого вепря.

— Прости меня, Мудрый Бобр, коли оскорбил тебя или обидел. Я сделал это без зла…

Тигриный Волк наложил гарпун с длинным костяным наконечником на ложе бросательной палки. Потратив на погоню столько времени, он не мог повернуть назад, хотя бы не попытавшись… Отпустив копьё, юный охотник взмахнул мгновенно потяжелевшей металкой, отправляя оружие в цель. Тёмный штрих с шелестом разрезал воздух, сбивая снежинки, и ушёл в наст примерно в двух шагах позади вспарывающей сугробы туши. В переднюю часть тела охотник и не метился — бесполезно. Но вот если попасть в брюхо — рано или поздно зверюга упадёт. Пыхтун поднял со снега второй гарпун, наложил, метнул, сделав небольшую поправку… И почти сразу услышал возмущенный рык — попал!

Он торопливо подхватил третий гарпун, послал в цель, схватился за четвёртый, метнул… Повторный возмущённый рёв сообщил об ещё одной удаче. Снежная целина взметнула белые комья, целые облака рыхлого пыли поднялись к небу. Поляна словно ожила, вздыбилась. И охотник вдруг понял, что вся эта вздыбленность, комья, облака — весь это ужас несётся прямо на него.

— Он же не мог меня увидеть! — только и успел удивиться Тигриный Волк, когда из белого месива показалась огромная голова, качнулась вниз. Охотник, уже ничего не успевая сделать, только резко опустил металку, перехватив двумя руками, закрываясь от смертоносного удара клыками в живот.

По рукам хлестнуло с такой силой, что они мгновенно заболели до самых плеч, копьеметалка разлетелась надвое — но зато удар под рёбра пришёлся не клыками, а жёсткой кабаньей мордой. Пыхтун крякнул, взлетая, на миг увидел поляну сверху: лежащее вдоль тропы копьё, проносящегося дальше кабана. Потом ухнулся вниз, пробив толстый сугроб почти до самой земли, вскочил на четвереньки, пробежал вперёд, дотянулся до копья, схватил, попытался встать, нашёл глазами развернувшегося секача. Тот молча сорвался с места, оставляя за собой кровавую полосу. Оба попавших в него гарпуна волочились следом. Тигриный Волк опёр копьё древком в землю, направив остриём на врага. Тот со всей скорости напоролся на копьё грудью и даже не замедлил шага: сухо щёлкнуло древко, раскалываясь сразу на три куска, и охотник еле успел вскинуть ногу, толкнуться о чёрный пятак между клыками. Сильнейший рывок крутанул Пыхтуна вокруг головы, паренёк невольно вскрикнул и врезался в снег в десятке шагов от вепря. Тот уже вертелся снова, ища пропавшего врага. Наконец нашёл, вскинулся, разгоняясь. Тигриный Волк выдернул топор, замахнулся из-за головы, примериваясь к бегу зверюги, в последний миг перед ударом шагнул в сторону и со всей силы опустил своё страшное оружие секачу на лоб.

Зверь ничего не заметил. Его словно щёлкнули пальцем по лбу: обидно, но не страшно. Он снова развернулся. Кинулся в атаку. Охотник не успел придумать ничего, кроме как прыгнуть, что есть мочи, в сторону, нырнуть в сугроб, пропуская кабана мимо. На четвереньках Пыхтун забрался поглубже и уже там вскочил, оглядывая поле схватки.

Вепрь промахнулся, но уже снова разворачивался, копьё казалось раскиданным сразу везде, от топора никакой пользы, про ножи лучше не вспоминать… Охотник вдруг заметил, что один из гарпунов вырван из раны и теперь лежит на снегу в месте последней остановки зверя, тут же стремглав кинулся туда. Одновременно сорвался в атаку и секач. Тяжело дыша, враги промчались эти считанные шаги, встретились возле брошенного оружия. Паренёк ощутил прикосновение чего-то холодного к своей левой голени, упал, схватился обеими руками за метательное копьё, слегка подкинулся вверх, сам не зная почему и отчего. Коричневая кабанья туша мелькнула слева, и Тигриный Волк что есть силы ударил её «в догон», перед левой ляжкой и чуть ниже, проталкивая остриё как можно дальше, чтобы оно хоть немного ушло под рёбра.

Вепрь пробежал с десяток шагов, остановился, подпрыгивая на месте, размахивая головой и рыча. Пыхтун не сразу понял, что зверь в ярости рвёт его шапку, слетевшую то ли ещё раньше, то ли при последнем столкновении. Превратив заячьи шкурки в полнейшие лохмотья, секач как-то особенно глубоко и громко, удовлетворённо вздохнул… и медленно завалился набок. И больше не шелохнулся. Он был мёртв.

Тигриный Волк, не веря своим глазам, не мигая смотрел на него до тех пор, пока на щёки не выкатились слезы. Торопливо ощупал самого себя. Он был жив! А секач — мёртв. Охотник попытался встать — и тут же понял, что обрадовался слишком рано. У него болело всё тело — кроме, разве что, головы. Больше того, сделав пару шагов, Пыхтун понял, что из ноги струится кровь, а куртка подозрительно липнет к левому боку. И ещё неизвестно — победил он в этой схватке или скоро ослабнет и останется лежать рядом со своим врагом на радость куницам и росомахам.

Морщась от боли, Пыхтун разделся, слегка развёл руки, осматриваясь, и запоздало застонал: левая часть тела от пояса и выше была одним большим кровоподтёком. Левая нога оказалась вспорота, словно ножом, от ступни и до колена. К счастью, кабаний клык попал точно в кость, и кроме кожи ничего не пострадало. Рана на спине под рёбрами была хуже — её охотник не видел и оценить опасность не мог. Он поднял пояс, открыл сумку, в которой, как и у каждого охотника, лежал сухой и ломкий болотный мох, хорошо впитывающий кровь и отпугивающий гной, зачерпнул чистого снега, наугад мазнул спину, отмывая кровь, так же наугад наложил на рану весь мох. Чтобы не сползал, поверх него затянул пояс. Но вот кровоточащую ногу обвязывать было уже нечем. После короткого раздумья, охотник дохромал до секача, опустился на колено, вдоль брюха срезал длинную полосу шкуры, тщательно отёр её снегом, потом чистым снегом смыл кровь с ноги, снизу вверх туго замотал разрез щетиной вниз. Кое-как оделся. Добрёл до копья, подобрал его кончик. Мало того, что вепрь расколол древко, так ещё и самоё остриё было обломано, а край камня раскрошился на всю длину.

— Нет больше копья, — отбросил обломок охотник, прошёл по кабаньей тропе, подобрал гарпуны, что ушли мимо цели, вернулся. Увязал их вместе с топором — на пояс его теперь было не повесить. Нашёл снегоступы, потерянные в самом начале схватки. Остановился возле секача. Тот весил вдвое больше взрослого мужчины. Такого, как Хромой Зубр. И, верно, втрое больше самого Пыхтуна. Но Тигриный Волк не для того одерживал победу в столь жестоком столкновении, чтобы теперь бросить добычу на радость трусливому мелкому зверью. Усмехнувшись, он с самого же кабана срезал ещё один, но куда более длинный ремень, захлестнул его за длинные, торчащие в стороны и заляпанные его, Тигриного Волка, кровью клыки, перекинул через плечо и медленно зашагал в сторону совсем не близкого стойбища, волоча неподъёмную тушу за собой.

Разумеется, охотник и не надеялся добраться домой в тот же день. Просто хотел уйти подальше от залитой парной кровью поляны, на которую вскоре наверняка сбежится немало желающих украсть толику чужой еды. А при случае — и вовсе прогнать удачливого, но ослабевшего после схватки добытчика. Только поэтому Тигриный Волк ещё очень долго упрямо ломился через непроглядную ночь, пока, наконец, не обнаружил несколько близко стоящих елей. Здесь он слез со снегоступов, утоптал яму, скинул в неё тушу, присыпал снегом, а потом, нарубив топором лапника, закидал сверху — чтобы не привлекать ночных хищников ни видом, ни запахом. Для себя из той же выемки, пиная здоровой ногой, сделал вдоль земли длинную снежную нору, напихал в неё всё того же лапника. Долго и муторно — но необходимо. Спать зимой на холодной земле нельзя даже здоровому охотнику. А уж тем более — раненому. Хорошо хоть, одет он сейчас тепло. Шапки нет — но голову можно завернуть в меховую накидку.

Как обычно, под толстым снежным одеялом спать было тепло. Поутру охотник порезал второй кусок вяленого мяса на несколько ломтиков, кинул один в рот и, стараясь не обращать внимания на боль в ноге, спине, руках… — на боль во всём теле, двинулся в путь, время от времени закусывая мясо небольшими глотками инея с низких ветвей. Еда закончилась около полудня — но Тигриный Волк пока ещё не был настолько голоден, чтобы из-за этого беспокоиться.

К сожалению, силы и время он всё-таки не рассчитал, а потому вскоре после заката, уже в обидной близости от стойбища, остановился на второй ночлег. Зато на третий день, вскоре после рассвета, юный охотник медленно вошёл в родное селение и, прежде чем его заметили, сумел дотащить мёрзлую тушу до самого кострища, оставив её возле большого котла племени.

Когда он упал, половина детей Мудрого Бобра уже высыпала из домов. Первой к сыну, конечно, устремилась Чистая Капля, бросилась рядом на колени, подняла его голову:

— Ты жив? Ты цел? — Ему на лицо упали солёные слёзы.

— Ой, не надо, не надо! — взмолился юный охотник. — Ой, больно, положи голову обратно. Нет, ты не бойся, со мной всё хорошо…

—Да ты же весь в крови! Ты весь белый!

— Пыхтун! — растолкав всех вокруг, влетела Снежана и опустилась на корточки с другой стороны. — Тебя загрызли? Кто? Пыхтун, ты меня видишь?

Девочка схватила раненого за руку, вынудив того снова застонать.

— К Чужому Голосу беги, скорее! — ответила ей Капля. — Скажи, что он ранен. Да быстрее же беги!

Шаман появился почти сразу, первым делом положил руку Пыхтуну на лоб, сунул ладонь под куртку:

— Холодный какой. Крови потерял много, да ещё и замёрз. Мясной отвар нужен, горячий и как можно быстрее.

— У кого отвар горячий есть? — выпрямилась Снежана.

— Несу! — тут же отозвалась Иволга. — Вчера варила, сегодня греться поставила. На барсучьих костях!

Женщина побежала домой.

Голос же, вздохнув:

— Всё равно порчена… — распорол куртку от горла до пояса, крякнул при виде огромного синяка, осторожно повернул тихо шипящего от боли Волка набок. — Рана большая, но запеклась. Гноя нет, посему трогать не станем. Где ещё тебя порвали?

— Нога…

— Штаны тоже порчены, — взялся за нож шаман. — Капля, ты мужа-то позови. Пусть одежду другую или одеяло несёт. Эту больше не надеть.

— Звёздочка расплакалась, — вроде как оправдалась женщина и заспешила за одеждой. На её место примчалась Звонкая Иволга, принесла берестяной корец с горячим бульоном, поднесла раненому охотнику к губам. Тигриный Волк отпил, потом ещё и ещё, явственно ощущая, как сильнее забилось сердце, как горячий ток наполнил жилы. Он действительно почти сразу почувствовал себя намного лучше. Здоровым и готовым пробиваться через лес ещё пару дней.

— Какая гадость! — начал разматывать шкуру с ноги шаман. — Где ты её взял?

— С него, — кивнул на мёртвого кабана Пыхтун.

Чужой Голос посмотрел и даже крякнул от изумления — поначалу он просто не заметил огромную тушу. Слишком много людей толпилось возле раненого, на очаге и у большого котла. Но теперь, не утерпев, протянул руку и пощупал гигантские клыки секача: длиной никак не менее, чем в половину локтя.

— Ещё одна такая охота, и ты не сможешь поднять своего ожерелья, — не без зависти сказал он.

— Я сделаю из клыков пояс, — нашёлся Волк.

— Он будет тяжелее тебя. Ладно, давай посмотрим… У-у, а здесь у тебя гной. Много. Отвернись.

Шаман достал из принесённой сумки широкую осиновую щепу, решительными движениями содрал подсохшую корку с ноги, бросил щепу в сторону очага, зачерпнул снег и принялся старательно растирать им рану, вымывая скопившуюся грязь. Достал берёзовый туесок, открыл, обильно засыпал порез рыжеватым порошком.

— Это цветки ноготков, — пояснил он. — Тёртые. Бабочка хотела запекать с ними мясо, но я заметил, что они сушат раны. Так и не удалось жене их на вкус попробовать. Себе всё забираю, что найду. И не гноятся раны после этого порошка. Уж не раз пробовал.

— Я думал, только мох счастливых духов гной отпугивает, — болезненно засмеялся Тигриный Волк.

— Мхом сверху замотаем, — пообещал шаман, снова открывая сумку. — А почему ты веселишься, Волк? Тебя вепрь чуть на куски не порвал!

— Ты сказал мне сходить к Мудрому Бобру за советом, Чужой Голос…

— Да, я помню, — кивнул шаман, прикладывая к ноге раненого сухой мох.

— Ты сказал, предок ответит. Подаст знак.

— Да, — опять согласился Чужой Голос.

— Мудрый Бобр дал мне знак, — рассмеялся Тигриный Волк.

— Какой?

— Он послал мне вепря!

— И что это значит? — оглянулся на добычу юного охотника Чужой Голос.

— Скажи мне, шаман, — откинув голову, растянул губы в улыбке Пыхтун. — Скажи, этой туши хватит, чтобы угостить всё племя?

— А-а-а-а! — восторженно закричала Снежана и захлопала в ладоши.

— У меня есть подарки, у меня есть дрова. Мне не хватало только угощения. Разве это не знак?

На этот раз Чужой Голос молчал очень долго, глядя на мёртвого зверя, способного сокрушить даже Большого Кота. Потом медленно кивнул:

— Да, это был знак. Я не стану спорить с духами. Если хочешь, я сам разожгу костёр для твоего угощения. Ты желаешь сделать это прямо сейчас?

— Да-да-да! — запрыгала на месте Снежана.

— Да, — кивнул Тигриный Волк.

Собравшаяся вокруг толпа колыхнулась, из неё вышел Храбрый Рык, направился к дому. Следом бежала Белая Лиса, пыталась что-то шепнуть мужу на ухо, но постоянно промахивалась.

Это было самое неправильное угощение, которое случалось за всю историю племени Мудрого Бобра. Охотник, призвавший сородичей на этот праздник, был одет хуже всех: в старую потёртую шапку, ссохшиеся, короткие оленьи штаны и в детскую, совсем куцую заячью куртку, которая не застёгивалась на груди. Костёр для угощения разжигал не он, а шаман племени, которому надлежало следить за соблюдением обряда. Воду, точнее, снег для большого котла собирал не виновник угощения, а всё племя от мала и до велика. Варил угощение тоже не охотник, созвавший гостей, а мастер Хромой Зубр. Даже разделывали мёрзлую кабанью тушу старшие охотники племени, ловко орудуя топорами, а не тот, кому полагалось сделать это своей рукой.

Но почему-то в этот день никто не был против нарушения исстари заведённого обычая.

Уже после полудня, когда большая часть угощения оказалась съедена, члены племени были сыты и довольны, охотник Тигриный Волк, сидевший в кругу своей семьи, поднялся, под общими взглядами прошёл мимо большого котла и опустился на колени возле Храброго Рыка, Белой Лисы, Снежаны и Лугового Цветка. Опустился не потому, что унижался, а чтобы оказаться вровень с семьей, наравне с прочими принимавшей его угощение.

— Храбрый Рык, — достал из-за пазухи сделанное собственными руками ожерелье юный охотник. — Я хочу сделать тебе подарок. Прими его… И подари мне взамен свою дочь, прекрасную Снежану. Клянусь тебе, в моём доме она всегда будет сыта и одета, её дети будут встречаться с радостью, и она никогда не пожалеет, что покинула твой кров.

— Красивое ожерелье, крепкие клыки, — осмотрел подарок Храбрый Рык. Замолчал. Притихло и всё племя, собравшееся возле большого котла. Храбрый Рык поднялся, прошёл мимо Пыхтуна, остановился перед массивной головой, всё ещё скалящей огромные клыки. Покачал головой: — Ты лучший охотник, которого только знало наше племя. Я знаю, с тобой Снежана не будет знать ни голода, ни грусти. И хотя она слишком мала… — Он резко повернулся: — Но куда ты собираешься привести её, Тигриный Волк, если у тебя нет собственного дома?

Пыхтун сглотнул, все собравшиеся гости громко охнули, а Снежана и вовсе вскочила.

— Нет, — сжал кулак Храбрый Рык. — Я не верну тебе подарка. То, что ты сделал ради неё… Я согласен на этот обмен, Тигриный Волк! — громко закончил охотник. — Как только у тебя появится дом, я сам приведу к тебе свою дочь. Её радость будет и моей радостью…

Что ещё хотел добавить отец, никто не услышал. Все члены племени облегчённо заговорили, Снежана, издав восторженный крик, прыгнула на Тигриного Волка. Тот упал на спину и закричал от боли. Из его глаз ручьём покатились слёзы. Конечно же, это были слёзы радости. Ведь лучший охотник племени не станет плакать по какой-то иной причине, это понятно любому ребёнку.

Прошло ещё немало времени, прежде чем вокруг большого котла снова настала тишина. В этой тишине юный охотник смог, наконец-то, поклониться и матери своей избранницы:

— Белая Лиса, — достал он наконец-то мягкий кожаный свёрток. — Я хочу сделать тебе подарок. Прими его. И подари мне взамен свою дочь, прекрасную Снежану. Клянусь, в моём доме она всегда будет сыта и одета, её дети будут встречаться с радостью, и она никогда не пожалеет, что покинула твой кров.

— Я рада за вас, дети мои, — даже не развернула подарок женщина. — Великая Праматерь с самого начала выбрала вас друг для друга, и её милость всегда будет с вами… — Лиса отёрла невольные слёзы и со всхлипом невнятно закончила: — Ты нет свой дом. Когда будет, передам…

— И кто мы все пред волей Мудрого Бобра? — шепнул жене Чужой Голос. — Думали, решали, спорили. Вышло же всё равно так, как хотелось ему. Если Храбрый Рык думает, что дом новому охотнику будет вырыт только через несколько зим, он надеется зря. Спорить с духами я больше не стану. Пусть будет так, как желает Праматерь.

* * *

Поздней весной, когда даже в тёмных чащобах растаял снег, а земля вокруг селения зазеленела от густой высокой травы, охотники племени Мудрого Бобра загнали возле Прозрачного ручья сразу двух гигантских лосей.

Это была большая удача: широкие шкуры были хороши для шитья покрывал на чумы, огромные кости и рога превращались в крупный инструмент: копья, лопаты, черпаки. Мяса же даже одного зверя хватало надолго всему племени, и ещё оставалось навялить и закоптить.

Одному охотнику с лосем не справиться — на него ходили всем племенем, и добычу делили тоже на всех. Голодным не оставался никто. Даже Хромому Зубру, без копий, ножей и топоров которого удача могла отвернуться от мужчин, даже ему после дележа приносили его долю.

Однако в этот раз, по возвращении в стойбище, Чужой Голос делить мясо не разрешил.

— Пусть будет общее угощение! — сказал он и под удивлёнными взглядами прошёлся по склону холма. Остановился, критически окинув траву взглядом, присел, вбил обломок ветки, отмерил три шага, вбил другой. Потом отсчитал десять шагов, поставил ещё метку.

— Будет общее угощение! — обрадовался Белый Камень. — Давно пора! Зовите жён, охотники, пусть носят воду в большой котёл. Зовите Хромого Зубра, пусть разжигает огонь и калит камни. Зовите детей, нам нужна помощь каждого.

Охотники разошлись по домам, вернулись с земляными топорами: в них длинное каменное лезвие насаживалось не вдоль, а поперёк рукояти. Встали в ряд, принялись, пятясь, с силой вонзать орудия в траву. Следом старшие мальчики собрали широкими острыми лопатами из рога лося рыхлую землю, отбросили за вбитые ветви, на угол. Мужчины опять прошлись по расчищенному участку, вонзая топоры в глину, разрыхляя её на глубину почти в ладонь, выворачивая крупные комья. Помощники еле успевали откидывать их в стороны.

Тем временем девочки, собравшись, во главе с гордой порученным делом Снежаной отправились к ближнему обиталищу счастливых духов за камышом.

Старанием сразу девяти взрослых мужчин яма стремительно углублялась. К моменту, когда закипела вода — глубина стала уже по пояс. Белый Камень, Храбрый Рык и Быстрый Олень, переглянувшись, оставили земляные топоры и пошли в лес. Очень скоро оттуда послышались громкие стуки.

— Остановитесь! Хватит! — Шаман спрыгнул вниз, сделал по яме круг, что-то шепча губами, потом остановился посередине, широко расставив ноги. Провёл носками поршней две черты: — Теперь так.

И сам тоже взялся за земляной топор, пробивая в уже готовой яме на всю её длину неширокую выемку, похожую на тропу, оставленную вепрем в глубоком снегу.

Над селением потянулся сочный аромат горячего мяса и пряных трав, но дети Мудрого Бобра не торопились собираться за общим угощением. Сначала они закончили спуск, подровняли яму: она получилась глубиной посередине в рост человека, и с двумя широкими полками справа и слева от выемки в полу. На углах ямы возвышались глиняные кучи, на которых восторженно скакали самые мелкие из малышей. Это только казалось, что они веселятся. На самом деле, они тоже работали: утрамбовывали землю.

Наконец от болота показались девочки с охапками камыша. Почти сразу за ними пришли из леса трое охотников, неся на плечах длинный и толстый еловый ствол, без макушки и ветвей.

Вот теперь можно было начинать праздник: наедаться от пуза, петь песни, шутить и веселиться. Единственное, чего в этот раз не было позволено во время угощения, так это встретиться двум молодым людям: семьи Ломаного Клыка и Храброго Рыка сидели по разные стороны котла и удерживали детей возле себя. Снежана и Тигриный Волк не могли не то что подойти друг к другу — но и даже встретиться взглядами.

Веселье длилось до глубокой ночи. Люди племени разошлись только после того, как большой котёл совершенно опустел. Но уже с первыми лучами солнца на холме, выбранном детьми Мудрого Бобра для своего селения, опять началась суета. Первым за дело взялся Хромой Зубр. Усевшись в четырёх шагах от ямы, по другую сторону от входа, странным копьём из грубо сколотого наконечника, насаженного на толстое древко, он стал долбить землю, загоняя копьё вниз под небольшим углом. Иногда он останавливался, брал другое копьё с кривым костяным наконечником, похожим на ложку, выгребал им глину, а потом снова долбил непонятную нору.

Белый Камень и Храбрый Рык, встав возле принесённого накануне ствола, в два топора стали споро его ошкуривать. Тигриный Волк, не найдя для себя работы, позвал Клеста и вместе с ним отправился в лес искать ломаные сосны для общего костра. Другие охотники, поднимаясь из домов и сладко потягиваясь, тоже уходили с топорами в чашу.

Когда Клёст и Волк вернулись — Хромой Зубр продолбил землю на всю длину копья и теперь перебирался вниз, оглаживая земляной топор. Рядом с ямой всё подрастала и подрастала груда камыша, ложились длинные слеги. В общем котле уже снова грелась вода, и принесённый ствол очень вовремя лёг поперёк кострища.

— Хорошая земля, плотная, — похвалил выбранное место мастер. Очертив топором полуовал, он методично стал вырубать крошащуюся коричневую глину. Пыхтун, решив помочь, с корзиной спустился вниз.

— Ты её не выбрасывай, — предупредил Зубр. — Больно хороша. Копни ямку, сложи, полей водой. Пусть отмокает.

Вскоре после полудня мастер уже проделал в земле нору размером с обхват, с ровным дном и хитро изогнутым верхом. Вниз он неторопливо вбил плоскую речную гальку, где-то с кулак размером и поднялся:

— Ну, я всё сделал. Пойду к огню.

— Заносим! — дождавшись этого, скомандовал Белый Камень. Храбрый Рык подхватил ствол возле комля, вождь — у вершины, и вдвоём они уложили ошкуренную ель через яму наискосок, на земляные холмики, ещё вчера хорошо утрамбованные малышней. Дальше всё было совсем просто: слеги охотники рассыпали одним концом на ствол, другим на землю, поверх бросили старые циновки. Девочки, разобрав размокшую в яме глину, быстро замазали ею циновки — чтобы не протекали.

Разумеется, хороший дождь такую замазку быстро бы разбил тяжёлыми каплями и смыл — но как раз от такой опасности и спасал толстый слой камышовых листьев и стеблей, насыпанный поверх нижней крыши. От ветра камыш прижали ещё десятком жердей, палок и гнилого валежника — для такого дела и гнилой вполне годился.

Тигриный Волк попытался заглянуть внутрь — но его неожиданно поймал за руку отец и недовольно спросил:

— Чего ты тут делаешь? Только мешаешься. Иди, мясо для котла принеси. Зубру одному тяжело.

Юный охотник послушался, и что там происходило дальше, уже не знал. Видел только, как вокруг готовой крыши Рык и Олень прокопали канавку: чтобы во время дождя или весной, когда тает снег, вода стекала по склону в неё и дальше вниз, не попадая в дом.

День катился к закату, варево в большом котле давно бурлило, выкидывая на поверхность то луковицы дикого чеснока, то листья мяты, то какие-то корешки. Постепенно к костру собрались все члены племени. Могучий Зубр начал раскладывать угощение: сперва всё делилось по семьям, и только потом, когда все были сыты, желающим подкрепиться побольше позволялось зачерпывать себе, кто сколько пожелает.

Устав за день, дети Мудрого Бобра отдыхали, подкреплялись, обсуждали планы на будущее.

И тут вдруг в темноте совсем рядом гулко ударил бубен:

— Новый дом вырос на земле! — послышался голос шамана. — Новый дом вырос на холме! Новый дом вырос среди травы! Новый дом, новый дом, новый дом…

Напевая и кружась, выстукивая в бубен каждый свой шаг, Чужой Голос вошёл в круг излучаемого костром света.

— Новый дом большой и красивый, новый дом тёплый и просторный, — приплясывая вокруг людей, радовался шаман. — Будет хорошо в доме лисам и волкам. Будет хорошо в доме медведям: и куницам.

— Зачем в доме медведи?! — крикнула Тихая Бабочка. — Не пускай в дом медведя! Пусть в лесу живёт.

— Как не пустить в дом медведя? — перестав бить в бубен, удивился Чужой Голос. — Он большой и сильный. Дом уютный и удобный. Медведю в нём хорошо будет.

— Прогнать медведя! — громко посоветовала Бабочка. — Пусть храбрый охотник дом сторожит и медведя гонит!

— Сторожить кто-то дом должен! — согласился шаман. — Ты! — указал он билом на Белого Камня. — Ты будешь дом сторожить!

— Куда ему! — весело отозвался ещё кто-то из женщин. — У него свой дом есть, пусть его сторожит.

— Некому дом сторожить, некому в доме жить… — снова застучал в бубен шаман, приплясывая вокруг костра, закружился, замер перед Быстрым Оленем, указал билом на него: — Ты сторожить будешь!

— Не могу, — с улыбкой развёл руками охотник. — У меня свой дом есть. В нём живу, его сторожу.

— У-у-у-у! — разочарованно взвыл Чужой Голос. — Некому в доме жить, некому дом сторожить! Некому в доме жить, некому дом сторожить! Ты сторожить станешь!

— Не может дядя Зубр сторожить, — восторженно засмеялся кто-то из детей. — Свой дом у него есть!

— В нём живу, его сторожу, — согласно кивнул мастер.

— У-у-у-у! Некому дом сторожить, некому в доме жить, — пошёл дальше шаман, уже почти миновал Пыхтуна, как вдруг повернулся и чуть не ударил его в лоб своей палкой: — Ты сторожить станешь!

— Я?! — в первый миг даже растерялся юный охотник.

— Тигриный Волк пусть караулит! У него дома нет! Он пусть сторожит! — дружно закричали дети Мудрого Бобра и со всех сторон кинулись на юного охотника. Множество рук подняли Пыхтуна, пронесли по селению, опустили у входа в новый дом.

— Внутри будешь — крикни, что холодно, — шепнул в самое ухо отец и подтолкнул в спину: — Иди…

Тигриный Волк спустился по ступенькам, откинул единственный полог. Внутри пахло сыростью, под ногами качнулись округлые слеги. Как ни высушивай дом, на самом полу всегда проступает сырость, и потому в племени всегда кидали вниз осиновые жердины, которые потом чем-нибудь накрывали. В темноте он нащупал справа и слева высокие, по пояс, полки, одна из которых была покрыта камышовым матом. Если он собирался спать в тепле и мягкости, то свежие шкуры для подстилки и одеяла должен добыть уже сам.

Вытянув руку вперёд, он добрёл до стены, присел на корточки — очаг в домах всегда выкапывался в самом низком месте. Зимой всё, что оказывалось ниже огня — вымерзало. Поэтому огонь люди племени разводили пониже, а спать старались повыше.

В большой выемке пальцы Пыхтуна нащупали изрядную охапку дров. Об этом охотники позаботились. А вот об огне — нет.

— Здесь холодно! — крикнул Тигриный Волк. Подождал ответа, пошарил по полу. Трутница здесь тоже уже была — но всё ещё сырая и, разумеется, пустая. — Ну и ладно. Мат тёплый, как-нибудь переночую. Утром всё сделаю.

Тем временем у большого котла Ломаный Клык окликнул шамана:

— Тигриный Волк жалуется, дом холодный. Трудно в холоде сторожить. Как бы не убежал.

— Коли холодно, кто-то огнём поделиться должен, — пожал плечами шаман. — Дети Мудрого Бобра, кто из вас огня своего не пожалеет для охотника в новом доме?

Люди притихли, переглядываясь.

— Кто отдаст свой огонь охотнику в новый дом?

— Я принесу! — спохватилась Снежана, вскочила, кинулась к себе, сбежала вниз. Храбрый Рык и Белая Лиса ждали её здесь. — Мама, мама…

— Да, Снежана, — погладила её по голове женщина, взяла приготовленную глиняную миску, из очага выгребла в неё горсть раскалённых угольков, протянула: — Вот, бери. Всю жизнь этот огонь грел наш дом. Пусть и твой дом так же согреет. Пусть никогда не уходят из него тепло, сытость и радость… — Она всхлипнула, махнула рукой: — Идите же!

Храбрый Рык обнял дочь за плечи, повёл перед собой. Они поднялись по ступеням, прошли к новому дому, спустились, шагнули за полог. Снежана тихонько подула на угли и только тогда смогла различить в темноте лицо юного охотника.

— От своего дома отрываю я для тебя, Тигриный Волк, огонь очага, — хрипло сказал Рык. — Пусть греет он этот дом, пусть всегда будут здесь тепло, согласие и радость… Да не оставит вас Великая Праматерь своей милостью. Трудно мне сие делать. Но тебе доверяю. Ты достоин.

Он последний раз крепко сжал плечи дочери и вышел наружу.

— Вот видишь, — прошептала Снежана. — Тепло в доме не только от огня выходит, но и от меня тоже.

— Тогда поджигай, — предложил Тигриный Волк. — Не видно же ничего. Дрова в очаге.

Девочка завозилась, приподнимая куски валежника, высыпая под них угли, раздувая. Вскоре по сухим смолистым ветвям запрыгали языки пламени, дом начал наполняться теплом и светом. Снежана с интересом осматривалась:

— Мат какой маленький! У нас летом и то больше был. Новый завтра сделаем, а этот вниз бросим. Полог второй повесить нужно, с двумя теплее.

— Всё сделаем. Завтра же силки поставлю, шкуры для постели и одеяла добуду.

— Как у нас тут хорошо, — закрутилась, разведя руки, девочка. — О чём ещё мечтать человеку? Теперь у нас есть всё, что только можно! Как хорошо…

Она резко остановилась, кинулась к Пыхтуну, крепко его обняла:

— Мы теперь вместе! Навсегда вместе. Здорово, правда? Я теперь твоя жена. Самая настоящая жена. Теперь Великая Праматерь пошлёт нам детей. Как думаешь, это скоро случится?

— Не знаю, — пожал плечами юный охотник. — Когда охотник и девушка становятся мужем и женой, Праматерь никогда не дарит им детей сразу. Много времени проходит, пока дети начинают появляться.

И он произнёс слово, которое минувшей зимой стало для него ненавистным:

— Нужно подождать…

* * *

Спустя несколько дней после того, как Тигриный Волк и Снежана поселились в новом доме, Лёгкий Ветер заметил возле селения следы крупной матёрой волчицы, умной, хитрой и злобной, пришедшей к людям за местью.

Летом духи-покровители и сама Великая Праматерь говорили с шаманом и открыли ему, что девочки, подрастая, должны тоже проходить посвящение в женщины. Только после этого им разрешается не брить волосы в праздник Праматери и становиться жёнами собравших ожерелье охотников.

Тем же летом племя Мудрого Бобра впервые увидело на Большой Реке незнакомых людей.

Но это уже совсем другая история.

О дальнейших приключениях героев вы узнаете из второй книги серии «Быль каменного века» — «Гнев духов».

Тайная мудрость предков

Советы от Пыхтуна

Я Пыхтун, сын племени Мудрого Бобра. Мне уже двенадцать лет, и я почти взрослый, и потому постиг почти все тайны, что нужно знать мужчине.

В моём мире есть другие племена. В лесах живут другие люди. Они чем-то похожи на нас, но ниже ростом и шире в плечах. Они покрыты рыжей шерстью и очень не любят воды. В воде их шерсть намокает, и они стынут и болеют, в их нос затекает вода, они совсем не умеют нырять. Мы враждуем с ними и зовем их «чужими». А мудрецы будущего, слышал, будут звать их «неандертальцами».

На наших телах нет шерсти, а потому мы без опаски намокнуть входим в воду и выходим из неё, мы способны хорошо нырять, наши женщины умеют рожать в воде, а дети — задерживать дыхание с самого рождения. Поэтому мы знаем, что рождены миром воды и считаем своим предком Мудрого Бобра.

Если ты, читатель, весь покрыт шерстью, нос твой плоский и чёрный, как у обезьяны, и воду ты используешь лишь для питья — закрой книгу немедленно! Ты чужак, и наши тайны не для твоих ушей!

Если же на тебе почти нет шерсти, ноздри направлены вниз, ты любишь умываться, купаться и вообще барахтаться в воде — значит, ты, читатель, из нашего племени, племени потомков Мудрого Бобра, и я готов научить тебя самым важным секретам настоящего человека.

Как правильно нырять

Мы, потомки Мудрого Бобра, часто ныряем, соревнуясь на глубину, на время и на дальность. Это очень полезное умение, когда нужно скрыться от клыкастого Большого Кота, от волчьей стаи или иного опасного зверя. Чтобы нырять долго и далеко, нужно помнить о двух важных хитростях, которые помогают заметно увеличить свои возможности.

Первый секрет — перед нырком нужно сделать три-четыре очень быстрых и глубоких вдоха. У нас в племени это называется «продышаться». В будущем, вроде, это назовут «гипервентиляцией». Такая хитрость позволяет увеличить время нырка в полтора раза.

Второй секрет — нужно заранее определить, как долго ты можешь находиться без воздуха. То есть, в спокойной обстановке, на берегу задержать дыхание и мысленно спеть песенку. Когда терпеть станет невмочь, остановиться и запомнить, на каком куплете кончился воздух. Если же ты очень мудр и даже знаешь числа больше десяти — то можно не петь, а считать в уме. Большинство ныряльщиков выскакивают на поверхность не тогда, когда у них заканчивается воздух, а в тот миг, когда начинают этого бояться. Зная, на сколько ещё у тебя хватит сил не дышать, ты получишь перед ними преимущество. Плыть в безопасности у самого дна и подниматься к поверхности лишь в самый последний миг.

Зная эти секреты, любой человек без всякой подготовки способен пробыть под водой до двух минут. А если тренироваться — то и до четырёх. Пользуйся тайным знанием предков, и ты без труда скроешься и от рыси, и от медведя, а в голодное время сможешь собрать вкусных ракушек с такой глубины, до которой не доберётся никто другой!

Как добыть огонь

Способов развести огонь существует целых три. «Плуг», «Пила» и «Сверло».

Первый — самый трудный. Это когда одной палочкой водишь по пазу другой. Мне пришлось использовать его на незнакомом берегу только потому, что под рукой не было никаких приспособлений.

«Пиление» — это когда затачиваешь две деревяшки на угол, острыми гранями водишь одной по другой, как бы пропиливая паз. При этом место «пропила» очень сильно нагревается, и из него падают раскалённые крупинки. Способ лучше первого, но требует много времени и хорошего кремня для затачивания или раскалывания палок.

«Сверло» — это когда в одной сухой палочке делается широкое отверстие с маленькой дырочкой внизу. В широкое отверстие вставляется палочка в два пальца толщиной, на неё петлёй накидывается тетива лука. Если сильно нажимать на палочку и одновременно двигать лук вперёд-назад, то палочка будет вращаться, место трения — греться, а раскалённые крупинки — падать в отверстие. Этот способ самый быстрый и надёжный, но для него нужно больше всего инструментов: нить для тетивы, упругая палка для лука, хороший кремень, чтобы проковырять отверстие. Посему мой совет: лучший способ, чтобы не остаться без огня — это иметь при себе трутницу с уже добытым огнём.

Да, чуть не забыл! Добыть трением огонь невозможно вообще. Добывать нужно мельчайшие горячие крошки, которые и направлять на кучку трута. Трут не горит — но зато занимается от любой искорки и тлеет, пока есть топливо. Для трута сгодятся и порошок трутного гриба, и мельчайшая сухая древесная мука, и порошок из очень сухой гнилой древесины. Когда после падения горячих крупинок на трут от него начинает струиться дымок — берите тончайшую бересту или сухие травинки, подносите к красной точечке и раздувайте её, пока растопка не полыхнёт пламенем…

Говорят, что кто-то где-то добывает огонь, высекая искры. В нашем племени слышали об этом, но найти камни, при ударе которых вылетают искры, очень трудно, и к тому же таких искр получается всего две или три, и попасть ими на кучку трута почти невозможно. Посему скажу ещё раз: хочешь всегда иметь огонь — носи трутницу!

Как сделать камнеметалку

Если имеешь в руках кусочек острого кремня, то самое незамысловатое оружие, которое можно быстро сделать — это камнеметалка. Принцип её работы предельно прост: она удлиняет руку почти вдвое и позволяет бросать камни с намного большей силой и скоростью.

Сделать это оружие совсем несложно. Нужно срезать упругую ветку в два-три пальца толщиной и полтора локтя длиной и расщепить с одной стороны. В расщеп туго вставляется камушек размером с большой палец или немного больше. Чтобы метнуть его в цель, нужно хорошенько размахнуться камнеметалкой и со всей силы отправить камень в нужном направлении. Камень сам выскользнет из расщепа, когда приобретёт нужную скорость. Рукой его можно бросить от силы шагов на тридцать, камнеметалкой — на все сто!

Такой простой камнеметалки хватает примерно на десять «выстрелов» — но зато и изготовить её проще простого. Хороший охотничий инструмент делается немного сложнее. Для него требуется опять же удобная палка и кусочек кожи в две ладони длиной. Одним краем кожа прочно приматывается к концу палки, в другом — делается отверстие. В палочку чуть ниже кончика вбивается штырёк. Проще вбить гвоздик без шляпки — но в наше время такой роскоши не существовало. Дырочка на краю кожи должна впускать и выпускать штырёк без малейших усилий!

Работает оружие так: кожа отверстием цепляется на штырек, в получившийся кармашек кладётся камень размером с половину кулака. Пока он свисает в кожаной петле — штырь надежно сидит в отверстии. Когда охотник совершает взмах — штырь продолжает удерживать кожу. Когда взмах закончен, и камень двигается вперёд, толкает кожу перед собой, натяжение на штыре ослабевает, край высвобождается и позволяет боеприпасу лететь в цель.

Охотничья камнеметалка — очень грозное оружие. С её помощью можно подбить не то что утку или голубя — но и такую крупную птицу, как цапля, глухарь или даже свалить зайца или лань. Ею можно опасно поранить волка или рысь, заставив их держаться от вас на безопасном расстоянии. Если попасть в голову — то такого зверя можно даже убить и повесить его клыки себе на ожерелье.

Что есть безоружному

Если в силу случая человек остался без оружия и инструментов, нормальной пищи ему сразу не добыть. Тогда приходится есть всякого рода травки и корешки. В конце лета, в пору грибов, ягод и прочих лесных плодов, это не представляет сложности. Но если вы оказались голым и безоружным весной — следует обратить внимание на рогоз и камыши. По берегам рек, озёр и болот они растут в изобилии, а их корни вполне съедобны. Кроме того, если у молодого рогоза выдернуть за листья сердцевину — её коричневая середина (зачатки будущих листьев) вполне съедобна и даже вкусна. Пища не обильная, зато самая простая в добыче.

Как сплести мат или циновку

Оказавшись в необитаемом месте, человеку важно не только добыть пищу и огонь, но и обустроить себе место для сна и отдыха. Если спать на сырой земле и коротать место на ветру — недолго застыть и заболеть. Простейшие укрытия и подстилки можно быстро изготовить из обычного камыша, целыми полями растущего по берегам рек, озёр и болот.

Циновка плетётся очень легко. Сперва определяют нужный размер, потом на земле расстилают нарезанные стебли уже без кисточек. Класть их желательно попеременно — комель к макушке и наоборот. Затем берут примерно такое же количество стеблей и вплетают в циновку: они просовываются между лежащими стеблями так, чтобы первый продольный стебель остался сверху, второй снизу, третий сверху и так далее. Следующий стебель просовывается наоборот: так, чтобы первый продольный попал уже снизу, второй сверху, третий снизу и так далее. Всё это просто и понятно. Но есть и секреты. Секретов прочной циновки два.

Первый — чтобы она была плотной и прочной, нижние стебли изначально должны лежать как можно теснее, а после просовывания каждого поперечного стебля его по всей длине нужно «подбивать» к предыдущему, подтягивая с помощью шила, рыбьего ребра или шипа боярышника.

Второй — чтобы готовая циновка не расползлась обратно на стебли, начинать плетение следует, отступив не меньше, чем на ладонь от кончиков стеблей, а закончив плетение — загнуть эти кончики и просунуть их в переплетение в удобном месте.

Такие циновки годятся для лёгких стен, закрывающих от ветра, как основа более надёжной крыши, как подстилка на почву или песок или украшение земляной стены в нормальном доме. Но спать на ней нельзя — она тонкая и жёсткая. Тёплая постель для сна на любой, даже мёрзлой почве делается из камыша совсем иначе. Для спального мата нарезанный камыш собирается в пучки толщиной в ладонь или чуть больше, перевязывается в трёх местах — посередине и ближе к краю. Пучки выкладываются на ровном месте плотно бок о бок и связываются один с другим опять же в трёх местах. Связывать нужно не серединками, а верхними частями! Иначе после сна мат будет не скрутить. Хотя, конечно, если вы не собираетесь брать его в дорогу — мат можно делать толще и вязать как придётся.

На таком мате можно спать на любой земле — и холодной, и сырой, и жёсткой каменистой. У него есть только один недостаток — если ложиться на мат голышом, он колется и царапается. Но не сильно, и в одежде это почти неощутимо.

Снежана говорит, что, согласно заветам Праматери, камыш следует собирать осенью, сушить в тени на сквозняке, а перед плетением стебли требуется слегка размачивать. Но если вы оказались в неудобном месте в неудачное время, то об этом можно особо не беспокоиться. Пусть циновка или мат получатся не такими красивыми и долговечными, как у настоящих мастериц — зато там, где они вам нужны, и тогда, когда понадобятся.

Как сделать верёвку

Ведя нормальную жизнь, нам постоянно приходится что-то привязывать, тянуть, закреплять и приматывать. Или, проще говоря — у любого человека постоянно возникает нужда в верёвках. К счастью, их изготовление не заключает в себе ни малейшей сложности.

Самый простой способ получить верёвку — это взять широкие листья рогоза, что остаются после еды, сложить их втрое вдоль листа и сплести из этих заготовок длинный канат примерно так же, как девочки плетут свои косички. Канат при этом получится не самый прочный — но для большинства целей вполне подходит. Им и лодку можно привязать, и опоясаться, и сумку на нём через плечо повесить. Листья рогоза годны почти для всего, для чего годятся и стебли камыша: из них можно плести циновки, делать маты. Но слишком короткие стебли не очень удобны в работе, а потому их используют в последнюю очередь. А когда нужна тонкая и прочная нить — бесполезны и рогоз, и камыши. Для приготовления нитей лучшим источником является крапива. Впрочем, если нет выбора, сойдут и иван-чай, и бурьян, и конопля, и даже лён. Любая высокая трава, которую трудно сорвать, имеет в стеблях прочные нити, и её можно превратить в верёвку.

Выбранную траву в первую очередь следует хорошенько высушить на солнце, чтобы убить всё живое, потом увлажнить, дабы запустить процесс гниения, тут же подсушить, пока гниль не испортила нити, снова увлажнить, потом подсушить…

Звучит нудно и скучно, не правда ли? К счастью, все эти процессы природа вполне успешно совершает сама. Любая трава, оставленная в открытом поле, неоднократно то омывается дождями, то сушится солнцем, а по ходу времени ещё и часто подмораживается и оттаивает. Посему трава, срезанная весной, нуждается лишь в завершающей стадии обработки: стебли сушатся и дробятся каменными или деревянными колотушками, и из них вытряхивается пересохшая сердцевина. На руках остаются лишь волокна, придающие стеблям жёсткость. Если их потереть меж ладонями или о ровную поверхность — они скручиваются, превращаясь в единую нить. Причём, нить очень прочную: верёвка толщиной всего в четыре крапивных волокна способна выдержать вес взрослого человека.

Начёсывание крапивных нитей жёстким частым гребнем позволяет отделить от них ещё более тонкую составляющую — так называемую «кудель». Кудель не только прочна, но ещё и тонка, как паутина. Из неё можно плести ткань легче и прозрачнее шёлка.

Увы, в моё время такая ткань не вызывала ни у кого ни малейшего интереса.

Как сохранить пищу

Охотник, имеющий в своих руках камнеметалку и прочную нить, обычно уже не испытывает голода, ест досыта сам и вдосталь кормит свою семью. Однако у него возникают другие сложности: как сохранить добытую еду на будущее. На то время, когда из-за непогоды, смены сезона или переселения дичи охота вдруг станет трудной или вовсе безрезультатной.

Главных способов сохранить мясо три.

Первый — это просто закоптить его в горячем дыму огня. Копчёное мясо не трогают насекомые, оно не загнивает, но через некоторое время оно всё же покрывается плесенью и становится несъедобным. Так можно сохранить добычу всего на несколько дней, и копчение пригодно только для перевозки мяса или рыбы от места охоты до дома.

Второй способ — это сушка мяса. Добыча при этом вся полностью режется на мелкие-мелкие кусочки, которые затем жарятся на раскалённых в огне камнях до полной сухости, после чего ссыпаются в берестяные короба. Сушёное мясо, если не намокнет, может храниться не просто долго, а многие годы.

Третий способ есть соединение первого и второго. Если мясо нарезать не очень крупными кусочками и закоптить, а затем высушить возле очага — оно избавится от влаги ещё до того, как успеет испортиться. Такое мясо тоже пригодно в пищу годами — но хранить его следует в связках, в тени, на продуваемом месте.

Старейшины племени слыхали от кого-то из путников, что существует такой странный белый песок под названием «соль». Если этим песком засыпать любой продукт: мясо, рыбу или даже грибы, то они сохраняются в съедобном виде месяцами без каких либо дополнительных хлопот. Но в такие сказки никто, разумеется, давно не верит.

Как сделать подарок женщине

Если вам хочется сделать хороший ценный подарок женщине: матери, подруге или симпатичной вам девочке, — то самым лучшим материалом для этого будут скорлупки ракушки-перловицы, или беззубки. Обычно они валяются по берегам рек и озёр в очень большом количестве.

Прежде всего, собираясь изготовить из такой ракушки украшение, следует стереть о гладкий камень-голыш внешний, коричнево-зеленоватый слой на её створке. Он очень тонкий и легко удаляется, открывая перламутр. Камень желательно смачивать — чтобы пыль не летела. Затем надо наметить контур детали будущего украшения. Я для Снежаны делал пластинки в виде капелек. Пластинка плотно зажимается между пальцами и обламывается, а затем обтачивается о камень до нужного контура, либо сразу режется как нужно абразивной нитью или палочкой. Перламутр мягок и режется очень легко. Затем палочкой просверливается отверстие на краю детали, и она подвешивается к основе ожерелья или серёжек.

Мне ведомо, что в далёком будущем люди будут жить в очень сильно заселённых стойбищах, называемых городами, и в этих местах не то что камышины — камня хорошего на улице найти невозможно. Но знаю я и то, что почти все инструменты, которые наше племя делало само, в таких городах можно найти в строительных магазинах или магазинах инструментов. Ведь орудия нашего, каменного века столь прочны, что ими можно обрабатывать любую сталь. Например: точить ножи и свёрла, обрабатывать гранитные скульптуры. Благодаря этому для стирания поверхностного слоя ракушки и обработки краёв в городе можно найти мелкозернистый точильный брусок, для резки вместо нити или палочки использовать тонкую пилку лобзика. Для сверления — взять тонкое стальное сверло. Кстати, продаваемая в ваших магазинах наждачная шкурка — это всё тот же песок, наклеенный на гибкую кожу, которым мы в моё время полировали топоры и гарпуны. Приятно знать, что наши изобретения нужны даже спустя сто тысяч лет после того, как мы их придумали!

Между прочим, узнать, насколько остры и опасны были наши ножи и копья, нетрудно даже горожанину. Достаточно поднять осколок разбитого стекла и потрогать его остриё или край. И представить себе, что это — наконечник дротика, пущенного со всей силы в цель. Правильно расколотый кремень столь же остёр, как осколки стекла — но не так хрупок, и не испортится, даже попав в кость.

Правда, у горожанина перед охотниками племени Мудрого Бобра есть небольшое преимущество. В ваше время люди научились делать красивую блестящую никелированную проволоку, из которой гнут скрепки и петли для одежды. Если из такой проволочки согнуть крючок и подвесить к нему одну, а лучше — несколько перламутровых капелек, то получатся очень красивые серьги. Ни одна женщина не устоит!

Как сделать укрытие в снегу

Зимовать человеку лучше всего в нормальном доме: в глубокой уютной землянке с толстой травяной крышей и выкопанной в стене печкой. Но жизнь такова, что даже зимой людям нередко приходится отправляться в путь. И нередко такой путь занимает много дней. Зима — не лето, мороз и ветер способны очень быстро вытянуть все силы и саму душу. Как быстро устроить место для безопасного отдыха в зимнем лесу?

Тут главный союзник — это снег. Он только кажется холодным, а на самом деле — и согреть способен, и от ветра укрыть. Если найти глубокий сугроб или нанос и вырыть в нём небольшую пещеру, то в самый сильный мороз холодок в ней будет слабый, осенний. В зимней одежде — даже жарко кажется. Ну, а ветер в такое укрытие и вовсе не проникнет. Хорошо и уютно в пещере снежной, коли главный секрет выдержать: вход в неё всегда должен быть ниже, чем лежак! Чтобы тепло от дыхания, которое всегда наверх поднимается, в пещере оставалось, а не уходило наружу. Такое правило проще всего на склонах соблюдать: вырыть вход ниже по склону, а потом вдоль него наверх подниматься.

Кстати, вход перед сном можно смело засыпать полностью, будет только теплее. А дышится через снег легко и спокойно, никакой вентиляции не нужно.

Если снега слишком мало для хорошей пещеры — можно вырыть в снегу канаву шириной со спальный мат, обустроить место для ночлега, накрыть канаву сверху циновкой и засыпать её сверху снегом не меньше чем на локоть. Чем больше — тем теплее. Делать это опять же лучше на склоне — чтобы вход получался ниже лежака.

Когда снега слишком мало даже для этого — сугроб можно насыпать самому, а уже потом в него зарыться. Хотя, конечно, сперва копать, потом выкапывать — лишняя трата сил. Проще сразу сделать спальное место, соорудив с помощью вещей и какой-нибудь палки основу укрытия, набросить поверх циновку и засыпать снегом.

Разумеется, почти готовые укрытия, сделанные природой, всегда предпочтительнее — и во времена глубоких сугробов, и в малоснежные зимы. Почти готовые шатры для ночлега можно найти под густыми еловыми ветками, снаружи обычно занесёнными снегом, а у ствола — чистыми до самой земли. Даже рыть ничего не нужно — только прикрыть циновкой оставшиеся щели, да снегом закидать. Опять же удобно под поваленными деревьями ночевать. Под ними тоже снега всегда меньше, чем вокруг. Циновку сверху бросил, снегом присыпал — и получился готовый двускатный домик.

В почти готовых укрытиях вход ниже лежака сделать трудно, и потому следует позаботиться о том, чтобы перед сном его можно было основательно перекрыть снегом и вещами.

В чём варить еду

Пища, как известно, либо запекается в углях, либо жарится над огнём. Однако бывают случаи, когда её нужно «сварить». То есть, поместить в воду и греть, пока она не закипит. «Варят» еду, если нужно сделать съедобным сушеное мясо, или когда нужен костный клей. Многие зёрна растений после варки тоже становятся пригодными в пищу.

В чём можно варить еду?

В вычищенных желудках и пузырях варить удобно — но только на стенках этих сосудов, как ни вычищай, всегда остаётся немного мяса или жира, что бывает неприятно из-за постороннего привкуса. Особенно, если пузырь перед варкой долго лежал без дела и эти остатки успели затухнуть. Но если нужен просто клей или растопленный вар живицы, сала или чего-то ещё — то ничего страшного от этого не будет, можно использовать.

В кожаных бурдюках готовить на огне можно — но всего пару раз. Кожа снаружи обугливается и портится. Сам бурдюк становится некрасивым и ломким, любые налитые в него напитки пахнут гарью. Появляются сквозные трещины. В общем — хорошая, удобная вещь безнадёжно портится.

В деревянной посуде готовить на огне нельзя — она обгорает. Но если нужно сварить много еды для многих людей — то в большом деревянном котле воду можно вскипятить раскалёнными на огне камнями. И ими же заставить воду кипеть так долго, как это потребуется.

Пищу или напитки лучше всего варить в берестяных коробах. Но поскольку загнутые вверху кончики при этом часто обгорают, лучше всего делать это на углях, оберегая края. Например — сделать короб подлиннее, самые края опереть на камни, а угли подкатывать только под середину. Тогда берестяная посуда прослужит очень и очень долго — больше года. Даже если в ней каждый день что-то готовить.

Почему-то многие потомки Мудрого Бобра не верят, что воду можно кипятить в обычном берестяном корытце. Особенно те, что живут в далёком будущем и привыкли пользоваться металлической посудой. Именно им я и советую провести очень простой эксперимент. Возьмите две пластиковые бутылки из-под каких-либо напитков и наполните одну из бутылок водой. Разведите огонь, повесьте бутылки над ним. Вы сразу увидите, что пустая бутылка скукожится и сгорит, а полная останется невредимой и вода в ней вскоре закипит.

Это и есть одна из тайн Мудрого Бобра: ничто не сгорает в огне, пока внутри него находится вода. Благодаря этому забавному свойству любых тонких сосудов воду можно кипятить даже в берестяных ковшиках!

ВНИМАНИЕ! Если ты вхож в мир будущего, то помни сам и предупреди других: воду, что закипела в пластиковой бутылке, пить ни в коем случае нельзя! При нагревании из пластика выделяется много ядовитых примесей. Это очень опасно!

Впрочем, спокойная, счастливая и безопасная жизнь была возможна только в моё время. Только в моё время спокойно пили воду из любой реки, дрова валялись несчитано в каждом лесу, а детишкам не угрожало никаких особых опасностей, не считая саблезубых тигров и вечно голодных росомах.

А что ещё может быть нужно человеку для счастья?

Content

Александр Прозоров
ДУХИ РЕКИ

Повесть первая

Пыхтун

Сокровище

Дом

Дети и звери

Главное таинство

Хозяин леса

Повесть вторая

Сила имени

Закон предков

Воля Мудрого Бобра

Тайная мудрость предков

Советы от Пыхтуна

Как правильно нырять

Как добыть огонь

Как сделать камнеметалку

Что есть безоружному

Как сплести мат или циновку

Как сделать верёвку

Как сохранить пищу

Как сделать подарок женщине

Как сделать укрытие в снегу

В чём варить еду