Элис Хоффман

Черепашья луна

Посвящается М.

По пути в небеса вокруг только небо.

Харви Оксенхорн (1951–1990)

Глава 1

Последнее серьезное преступление в городке Верити случилось в 1958 году, когда некто Платт пристрелил своего брата, не поделив с ним купленный на двоих «шевроле номад». С тех пор здесь тихо — до того тихо, что на парковках слышно, как плюхается на машины инжир, оставляя на автомобильных чехлах черные пятна и клочки тонкой кожицы. Городок Верити стоит в той части Флориды, где самая высокая влажность, и потому местный народ начинает день с кофе со льдом. На окраинах по утрам видно, как дрожит над землей тяжелый воздух, и порой чья-нибудь душа, которой не хватило сил в нем подняться, шлепается кому-нибудь на загривок и так там и виснет — легкая, как птичка колибри.

Рассказывают, будто Чарльз Верити, который основал городок, отправив на тот свет не один десяток аборигенов, потом намучился из-за этого. Долго он не мог стряхнуть с себя души убиенных им людей, и они громоздились по его хребту, от шеи до поясницы, а еще сидели на кухонной плите, и продолжалось это до тех пор, пока он наконец не догадался заманить их в сахарницу, а чтобы не выбрались, перевязал крышку прочной коричневой бечевкой. Сам Чарльз Верити думал жить вечно. Каждый вечер он пил полезный для здоровья горький чай, заваренный из коры райского дерева[1], но на берегу возле запруды, там, где потом открыли муниципальные площадки для гольфа, его сожрал аллигатор. С того дня и каждый год в день рождения Чарльза Верити школьники проходят парадом по Мейн-стрит до парковки медицинского центра, где вокруг памятного неасфальтированного пятачка в этот день ставят веревочные ограждения. Желающие могут за десять долларов схватиться там с аллигатором из папье-маше, а заодно пополнить фонд пожертвований в пользу ожоговой палаты. Фермы в окрестностях Верити, разводившие аллигаторов, продержались до начала шестидесятых. Минимум раз в год аллигаторы у кого-нибудь удирали, и тогда местная дорога, прозванная Полумесяцем, — часть которой потом вошла в федеральную трассу, — становилась непроезжей и зеленой от скользких спин на те несколько дней, пока шериф собирал отряд добровольцев, вооруженных ружьями и рыбацкими сетями. Когда был принят федеральный закон, запретивший разведение аллигаторов, жители Верити в память о прошлом назвали свою университетскую футбольную команду «Гаторы», а в ресторанах стали подавать салат «аллигатор»: шпинат, сладкий зеленый перец и авокадо с яйцом и посыпкой из зелени.

Поболтать жители Верити не прочь, но об одном они говорить не любят, особенно в присутствии посторонних, — о месяце мае, когда в городке начинают твориться всякие странности. Речь не о влажности и даже не о жаре, хотя жара тут в мае бывает такая, что порой и мужчин доводит до слез. А о том, что, когда наступает май и на Западную Мейн-стрит из океана выползают морские черепахи, принимая свет фонарей за луну, у всех в городке немного съезжает крыша. Хотя бы один парень непременно едва не врезается на своей машине в лавандовое дерево возле «Бургер-Кинга». Девицы бегут из дома, младенцы кричат всю ночь напролет, фикусы в изгородях горят, а как-то раз в телефонной будке напротив круглосуточного магазина обосновались гремучие змеи, причем не меньше полудюжины, и так там и просидели весь период кладки до начала июня.

Когда наступает месяц май, те, кто тут родился и вырос, частенько бросают в банку с колой пару таблеток аспирина, солнечные очки носят не снимая и не принимают важных решений. В мае не увольняются, не наказывают детей, не сбегают в Северную Каролину с парнем из мастерской, который только что починил тебе видеокассетник. Не суются в океан, поскольку знают, что в первую неделю мая химзавод в Семинол-Пойнт сбрасывает в воду «желтый мусор», а попросту говоря, обрезки тунцовых плавников, и возле берега всегда крутятся акулы. Последние несколько лет в Верити вдруг нахлынули приезжие, которых привлекли сюда дикий гибискус и низкая плата за съемное жилье. С тех пор тут разведенных дамочек из Нью-Йорка живет больше, чем во всем штате Флорида. Когда эти дамочки принимали решение здесь осесть, они понятия не имели, во что месяц май способен превратить их жизнь, ровно так же, как и во что хлорин, витающий в воздухе, способен превратить прическу. Теперь их болтается в городке десятка два-три, и все с зелеными волосами, все до одной пьют диетический «Доктор Пеппер», и буквально все приходят в ужас при виде комаров, которые, оказывается, вырастают во Флориде до размеров шмеля, и удивляются, если их ребенок, сойдя с деревянных мостков, проложенных по берегу в зарослях морского винограда, споткнувшись, шлепается на землю.

После полуночи, когда жара наконец спадает и по каменным плиткам пола начинают сновать бесстрашные зеленые игуаны, женщины эти не садятся плакать, а спускаются в прачечную. Добавив, как и положено, отбеливатель и кондиционер, они усаживаются возле стиральных машин, и начинаются разговоры. И тогда становится ясно, что если кому-то из детей и хорошо на новом месте, то далеко не всем. Одни малютки зовут папу во сне, мальчишки постарше до того скучают по дому, где они росли, что просыпаются в липком поту, чувствуя запах срезанной травы. Угрюмые девицы наговаривают астрономические счета за междугородние звонки, а маленькие дети захлебываются плачем при виде лифта, потому что раньше жили на ранчо.

В доме номер 27 по Лонгбоут-стрит, сразу рядом с Западной, в кондоминиуме с розовой штукатуркой, глядящем на тихий голубой залив, жил двенадцатилетний мальчишка, злющий маленький скорпион по имени Кейт Роузен, который если что и любил, так это драться. Он был до того злющий, что мог чиркнуть себе по пальцу зубчатым столовым ножом для стейка и даже не дрогнуть. Мог уронить себе кирпич на босую ногу и не заорать. На прошлой неделе он велел Лэдди Стерну, своему единственному приятелю, проколоть ему ухо швейной иголкой, так у него даже крови не было. На следующий день Кейт стащил на рынке в ювелирных рядах возле въезда со стороны бульвара серебряную серьгу в форме черепа. Он и раньше не был примерным мальчиком, но, прожив семь месяцев во Флориде, стал просто чудовищем. Его трижды исключали из школы. Он тащит всё: деньги на завтрак, бумажник учителя, колечко с зодиакальным камнем прямо с пальца у одноклассницы. Добычу он хранит в тайнике в прачечной, который он устроил, расковыряв штукатурку в стене за стиральной машиной.

Наказывать его бесполезно. Это ему по барабану. Ну запретили видеться с Лэдди Стерном за то, что они пили колу с «Кахлуа»[2], но кто проверял, выполняют они запрет или нет? Мать у Лэдди работает старшей официанткой в ресторане яхт-клуба, часто остается сверхурочно, так что Кейт является к ним домой, когда захочет. В мае он там проводит большую часть дня, и к тому времени, когда он уходит — после яростного спора, оставив Лэдди с разбитым носом, в тени уже тридцать семь градусов, хотя на Лонгбоут-стрит, по которой он шпарит на велосипеде, никакой тени нет. От банки пива и от полпачки «Мальборо», которые он курил одна за одной, его мутит, и ему трудно объезжать раздавленные черепашьи панцири. На Скутер-Пайз вдоль асфальта стоят зеленые плотные шары, коварно скрывая сточные канавы. Разговаривать с матерью ему не о чем. Обычно он или сбегает, пока она собирается на работу, или лежит в постели, дожидаясь, когда она уйдет; видеть ее он не желает, как не желает притворяться нормальным, веселым или каким там она его хотела бы видеть.

Шпарит он на велосипеде, чувствуя волны жаркого воздуха, оставляя в стороне Берег утопленников, где катаются серферы. Мчится вперед, пока в легких не начинается резь, и тогда сворачивает в парк на углу Западной Мейн-стрит и Лонгбоут, где достает сигареты и спички, которые спер у Лэдди. Терзает его не развод. Развод он вполне пережил бы. Он хотел остаться с отцом, но кто же его спрашивал? Родители сами поспорили-поспорили и приняли решение, а он вынужден теперь жить с матерью, с которой в жизни не ладил. Никогда он не забирался к ней на колени и не держал за руку. Он знает, что он трудный ребенок, это ему уже говорили. Он еще не умел ходить, когда выбрасывал одеяльце из детской кроватки, колотил по прутьям, а однажды так укусил приходящую няньку, что у той на руке остались следы. Мать может хотеть чего угодно, но сам он хочет лишь одного — вернуться туда, где от жары не покрываешься красными волдырями, где в ресторанах нет ни кукурузных лепешек, ни салата «аллигатор», зато кое у кого есть отец.

Кейт пристраивает велосипед к бедру и прикуривает, сигарету он держит горящим концом в кулак, как парни из старших классов, хотя она обжигает ладонь. В Верити ничего не происходит. Это установленный факт. Тут можно и помереть от скуки — сейчас вот остановится сердце, и он упадет на гравиевую дорожку и помрет, а к тому времени, когда его начнут искать, он и посинеет. Пока мать хватится и заявит в полицию, он, может, даже окоченеть успеет. Но сердце не остановилось, и Кейт, прислонив велосипед к металлической урне, раскинулся на деревянной скамье и стал пускать дым колечками. Колечки предательски зависали в воздухе — белые, неподвижные. До конца занятий оставалось еще минут пятнадцать, но в дальнем углу дорожки несколько старшеклассников, удравших с урока, уже бросали фрисби[3]. Кейт смекнул, что глупо сидеть в одиночестве. Старшеклассники ловили диск, хлопали друг друга по спине и так увлеклись, что не заметили притаившуюся за деревьями на стоянке патрульную машину. Невольно заинтересовавшись, Кейт вытянул шею и увидел на боку машины надпись «К-9». В кондоминиуме, где они жили, не разрешалось держать собак. Если бы комендант увидел у жильца хоть морскую свинку, то пришлось бы съезжать. Жильцы перед тем, как въехать в квартиру, подписывали договор, где соглашались на ряд условий, а дальше на трех страницах шел перечень. Например, принимать душ перед тем, как прыгнуть в бассейн, или до тринадцати лет вообще не пользоваться бассейном без присмотра взрослых. Если бы Кейту разрешили завести собаку, то это была бы именно такая — крупная немецкая овчарка, которая сидит не шелохнувшись в машине и неотступно следит за мальчишками. Посмотрел бы он тогда, что бы сказал комендант! Попробовал бы командовать человеком, который ведет на поводке такого зверя.

Полицейский вышел из машины, и Кейт сменил лежачее положение на сидячее. Накануне его отстранили от занятий, так что формально он не обязан присутствовать на уроке. Но он ничего не сказал об этом матери, поэтому чувствует себя виноватым. Он следит глазами за полицейским, отмечая большой шрам на лбу и черные, отросшие до самого воротника волосы. Вид у копа такой, что заберет в участок и церемониться не будет. Плюс собака, от которой не сбежишь, если полицейский ее выпустит. В нью-йоркском районе Грейт-Нек, где Кейт вырос, нет таких полицейских. Нет пикапов с оружейными стойками, нет дохлых черепах на дорогах. Кейт смотрит, как полицейский идет к мальчишкам, но те, заметив его, кидаются врассыпную в кусты, бросив свой летающий диск. Полицейский подбирает его, потом возвращается к машине и выпускает собаку. Та крутится возле его ног и толкает хозяина, пока тот не бросает диск в воздух. Пес тогда взлетает вверх, будто черная молния, и попугаи с красными венчиками с перепуганными воплями срываются с пальм. Пользуясь птичьим переполохом, Кейт хватает велосипед, прыгает в седло и мчится оттуда к Западной Мейн-стрит. От сигарет его уже тошнит, да и вообще хватит с него неприятностей. Это уже становится опасно. Коп вполне мог оглянуться и заметить его, а от такой собаки не удерешь и на велосипеде. Кто забывает об осторожности, тот в конце концов попадается. Во Флориде, если ехать в разгар жаркого дня так быстро, то кажется, будто летишь. Вместо того чтобы ехать домой, Кейт сворачивает к «Бургер-Кингу», куда ему запрещено ходить. Там он вытаскивает из кармана деньги, которые стащил накануне из шкафчика у одноклассника. Деньги все на месте, до последнего цента, но Кейту вдруг становится страшно. Рано или поздно он попадется.

Проезжая в своей патрульной машине мимо «Бургер-Кинга», Джулиан Кэш наклоняется над рулем. Через зеркальное окно кафе ему видно сбежавшего из парка сорванца, который уплетает за обе щеки бургер и жареную картошку. Джулиан хорошо знает таких героев, которые делают вид, будто ничего не боятся, мечтая в глубине души, чтобы кто-нибудь им доказал обратное. Сам Джулиан уж точно ничего не боится, но «Бургер-Кинг» старается обходить стороной. Ему без разницы, кто что болтает, он и сам знает всю правду о том, что связывает его с лавандовым деревом рядом с парковкой. В это дерево он впилился, возвращаясь домой ночью в день своего рождения двадцать лет назад, когда ему исполнилось семнадцать лет, и шрам на лбу не дает ему об этом забыть. И вся правда заключается в том, что ему легче один на один усмирить обдолбанного до психоза наркомана, чем притормозить возле «Бургер-Кинга».

Двадцать лет назад на этом месте не было никакого «Бургер-Кинга», а стояла шеренга лавандовых деревьев. По вечерам Джулиан приезжал сюда с Джейни Басс, потом отвозил ее домой и смотрел, как она карабкается к себе в комнату по водосточной трубе. В те времена на островках вокруг Верити — островки там крохотные, полмили в поперечнике — водились лисы и щитомордники[4]. Постепенно городок вырос, и на месте болот появились бензоколонка и продуктовый супермаркет, а между островами пролегли дороги, соединившие их с федеральной трассой. Нет там больше коралловых змей на мангровых ветках, зато в супермаркете продаются «Ю-Эс-Эй тудэй», «Нью-Йорк таймс» и «Верити сан гералд», а в закусочной Чака и Карла подают круассаны и кофе, заваренный для аромата с цветками гикори. Через две недели после того дня рождения Джулиана задержали первый раз, когда он остановился возле закусочной и подумал, что его точно поймают. При нем был охотничий нож, спрятанный в левом ботинке, и сто пятьдесят долларов четвертаками, которые кому угодно показались бы подозрительными, даже если бы по всей Западной Мейн-стрит не стояли разбитые парковочные счетчики. Месяц был, разумеется, май, температура уже неделю не опускалась ниже тридцати семи, и к началу июня у Джулиана было уже пять приводов, хотя официальных обвинений ему не предъявили ни разу. В те времена вся полиция Верити состояла из двух человек, а у одного из них жена была до замужества Кэш, но ни он, ни другие родственники после того несчастного случая не общались с Джулианом.

Его отослали подальше, в Таллахасси, в исправительную школу для мальчиков, где он и увлекся собаками. Там жил бладхаунд по кличке Биг Бой, весом в сто двадцать фунтов, в чьи обязанности входило искать мальчишек, которые были то ли настолько храбрыми, то ли настолько глупыми, что перелезали через колючую проволоку и пускались в бега. Биг Бой был вонючий, в ушах водились клещи, но внешность мало что значила для Джулиана. Его родная мать, увидев его в первый раз, упала в обморок, а потом в тот же вечер сбежала. Ребенком он был так безобразен, что даже древесные лягушки, которых он сажал на ладонь, цепенели от страха. Так что блохи и красные глаза Биг Боя его нимало не волновали. Он стал воровать из столовой мясо, а когда выключали свет, прокрадывался к собачьему вольеру. Довольно быстро он понял, что, если посмотреть собаке прямо в глаза и как следует сосредоточиться, можно заставить ее подойти и лечь возле ног без единого слова. К концу того года, когда Джулиан заканчивал школу, директор избавился от Биг Боя. Каждый раз, когда псу совали под нос потные рубашки сбежавших мальчишек, он невозмутимо отправлялся по следу и неизменно приводил к Джулиану Кэшу.

За все те годы, что он проработал с собаками, сначала в армии, а теперь в полиции Верити, Джулиан пришел к выводу, что есть два типа испорченных собак. Одни портятся постепенно, от плохой кормежки или битья, и, в сущности, не опасны. А есть другие, хорошие собаки, которые в полнолуние внезапно вскакивают с коврика, на котором только что мирно спали в гостиной, и выпрыгивают в окно или вдруг просто так нападают на ребенка. Джулиан Кэш считает причиной этого что-то вроде короткого замыкания в мозгах и потому теперь не верит в преступления на почве страсти. Если вдруг такое случилось, то при чем тут страсть, это просто короткое замыкание, вроде как у пса, который только что несся за мячиком, а через минуту вцепился кому-нибудь в руку или ногу. Тот факт, что с собаками это происходит намного реже, чем с людьми, у которых проблемы с мозгами, похоже, бывают регулярно, особенно в мае, ничего не меняет для девяти женщин и мужчин, состоящих в штате полиции Верити. Если собаки не на поводке, никто из них не приблизится к Джулиану, хотя каждый способен вмешаться в пьяную драку, не моргнув глазом. Они легко могут остановить нарушителя на пустынной проселочной дороге, даже зная, что у него в бардачке лежит заряженный пистолет. Но им, видимо, невдомек, как можно понять, что у собаки на уме, посмотрев ей в глаза пятнадцать секунд. Ни одному человеку такое не под силу.

Двадцать лет назад, когда Джулиан ехал в своем «олдсмобиле» жаркой флоридской ночью, он по-настоящему верил, что можно протянуть руку и снять с неба звезду. Теперь он звезд даже не видит. Он не смотрит вверх. Характер его работы таков, что смотреть он обязан вниз, и теперь узнает в пыли даже след броненосца. Он слышит, как гусеница грызет лист в лавровых кустах. Не нуждаясь в соседях, он живет за городом, там, где еще остались болота, дальше участка мисс Джайлс, в старом домишке, в котором, по слухам, жил когда-то Чарльз Верити. За домом вдоль стены пристроен собачий вольер, где от будки тянется наипрочнейшая цепь и где живет пес Джулиана по кличке Эрроу, поскольку его реакция на людей бывает довольно резкой[5]. Вторая собака Джулиана, Лоретта, обычно всегда с ним рядом, даже если он не на дежурстве. Когда он заезжает поужинать, например, в «Пицца-Хат», он покупает что-нибудь и Лоретте. Джулиан уверен, что собак нужно поощрять, пусть даже из-за этого на обивке в салоне его патрульной машины остаются пятна от томатного соуса. В армии с собаками обращались иначе. У них на базе в Хартфорд-Бич если собака не выполняла команды, ее били палкой, а лейтенант гордо заявлял, что не родилась еще та собака, которую он не смог бы обучить команде «фас» недели за две. А Джулиан гордится тем, что сам он ни разу не ударил собаку, а его уже несколько раз приглашали в подразделение К-9 консультировать кинологов.

Джулиан знает, что в дрессировке самое важное — это терпение и время. Лоретта отличная ищейка, намного лучше, чем Биг Бой. Она способна в несколько секунд учуять марихуану в пакете, спрятанном в чемодане в закрытом багажнике. В прошлом году, летом, когда изматывала жара и комаров было столько, что трудно было дышать, она нашла на берегах озера Окичоби заплутавшего туриста, хотя спасатели к тому времени уже давно потеряли надежду. И Джулиан считал, что такая собака вполне заслуживает, чтобы ее время от времени угощали кусочком пиццы; если бы ей хотелось колы, он бы купил. Трудным у него был Эрроу. Два года назад пса усыпили бы, не заметь его Джулиан во дворе ветеринарной клиники, куда приехал с Лореттой делать ей прививку от бешенства.

Хозяйка Эрроу купила пса сразу после развода, ей нужен был защитник и друг. Однако дельцы из некоего религиозного общества, занимавшегося разведением собак, в котором она и купила Эрроу, оказались ненасытными в своей жадности и намеренно допустили рождение щенков у одной суки, известной своим злобным нравом. Так и появился на свет Эрроу — неуправляемая зверюга весом около сотни фунтов, с которым хозяйка боялась выйти на улицу. Когда Джулиан остановился возле проволочной сетки вольера, пес поднялся на задние лапы, ростом с ним вровень, и пытался перегрызть цепь. В тот же день Джулиан увез его к себе. Ветеринар сделал псу укол успокоительного и помог погрузить на заднее сиденье, а когда пес проснулся в вольере у Джулиана, то едва не рехнулся от злобы. Когда Джулиан ставил у входа миску с едой, ему приходилось надевать перчатки из толстой кожи. Только через шесть недель он перестал опасаться, что пес нападет сзади, но без поводка его выводить нельзя и сейчас. Временами он вдруг пугается без всяких видимых причин, то ли порыва ветра, то ли какого-то звука. Наверное, поэтому он так хорошо стал усваивать специальный тренинг. Он знает не то, что есть в воздухе, а то, чего там нет, и его качество делает его лучшей поисковой собакой в штате, с таким чутьем он различает тончайшие изменения запаха. Нет такого полицейского или спасателя, который не слышал бы про Эрроу. Его называют чертовым псом, и некоторые требуют, чтобы во время поиска на нем был намордник.

Полицейские Верити не любят Эрроу, впрочем, как и его хозяина. Джулиан знает, что о нем болтают в участке: будто он не умеет ладить с людьми и ладит только с собаками; будто науськивает дербников[6], которые живут в лавровых деревьях и болотных кипарисах возле его дома, отпугивать незваных гостей; будто ни разу не выпил хотя бы чашку кофе ни с одним из своих коллег. Что ж, если кто хочет обижаться, пусть обижается. Только пусть они сначала проползут на четвереньках через заросли морского винограда и ядовитого дерева, тогда посмотрим, как им понравится нюхать песок и чесаться от укусов красных муравьев. Пусть хотя бы через изгороди из фикусов продерутся или одолеют заросли меч-травы. Вряд ли кто-нибудь из них нашел хоть одного ребенка, уснувшего в камышах.

Бетани Ли, которая понятия не имела, что есть на свете такой городишко — Верити, пока не увидела надпись на дорожном указателе, уехала из Нью-Йорка в октябре год назад. Действовала она тогда, особенно не раздумывая, и потому в первый раз испугалась, только когда оказалась уже на юге Нью-Джерси. Полная луна от души поливала дорогу серебряным светом, и вдруг начался жуткий ливень. В багажнике «сааба» у Бетани лежал чемодан, а в чемодане двадцать тысяч долларов и три ожерелья — два бриллиантовых и одно золотое с сапфирами. Бетани вцепилась в руль, но руки у нее дрожали, а каждый раз, когда ее обгонял грузовик, в «сааб» ударялась волна, похожая на морской прибой. Сзади в теплых розовых ползунках спала в детском кресле ее дочь Рейчел, семи месяцев от роду, она ничего не знала про дождь, от которого ветровое стекло тотчас ослепло, потому что дворники не справлялись с таким потоком воды.

За шесть часов до этого Бетани, как обычно, повезла ребенка в парк, однако в тот день она проехала мимо. Увидев горку и качели, Рейчел от восторга взвизгнула, но Бетани проглотила ком в горле и только крепче нажала на газ. Если ей повезет, квартирная хозяйка, когда вернется, обнаружит запертую дверь, но ничего сначала не заподозрит и не позвонит в полицию. Если не повезет, как не везло все последнее время, муж тут же и узнает, что она сбежала.

Наверное, ей нужно было гнать всю ночь, но она еле ползла на тридцати милях в час и доехала только до Делавара. Там она остановилась неподалеку от автобусной станции «Грейхаунд»[7], а когда проснулась и заплакала мокрая Рейчел, Бетани, перегнувшись назад, похвалила ребенка и быстро поменяла подгузники. Потом взяла Рейчел на руки, прихватила сумку с подгузниками, вышла из машины и достала чемодан. «Сааб» она оставила тут же, с ключами в замке зажигания.

В дамской комнате на автобусной станции она умылась сама, умыла ребенка, позавтракала в буфете и наполнила молоком бутылочку для Рейчел, а потом села ждать одиннадцатичасового автобуса до Атланты. Она не спала почти двое суток, и ей едва хватило духу спросить в кассе билет. За последние четыре месяца она потратила на адвокатов тридцать тысяч долларов, но все без толку. Сбеги она раньше, в чемодане у нее сейчас лежало бы не двадцать тысяч, а пятьдесят, но она не собиралась бежать, пока не проехала мимо парка. Раньше она верила своему адвокату. Верила, когда он говорил, что она с легкостью выиграет процесс, но все вышло совсем не так, а Бетани не сразу догадалась, что адвокат ее надул. Оказалось, что их дом в Грейт-Неке принадлежит не им, а семье Рэнди. Даже «сааб» принадлежит семье Рэнди. А теперь они решили, что ее ребенок тоже их собственность.

Бетани переехала в Оберлин незадолго до знакомства с Рэнди. Она снимала там квартиру вместе с его сестрой Линн, и та ее предупреждала, что он самый красивый мужчина на свете. У него полно было старых подружек, еще из средней школы и колледжа, которые бегали за ним, но он влюбился в Бетани с первого взгляда. Это потому, сказал он ей, что она самая красивая девушка в мире и похожа на него больше, чем родная сестра, с такими же темными волосами и смуглой оливковой кожей. Но вскоре Бетани поняла, что привлекла Рэнди лишь своей редкостной наивностью. Она идеально подходила если не ему, то его семье. Его родители выбирали для них дом, мебель, машины и считали Бетани милейшим созданием. И казалось, неважно, что Рэнди почти не бывает дома. Бетани не задавала вопросов, когда он работал допоздна или по выходным. Так что ему вполне удавалось быть и женатым, как хотели родители, и холостым, как хотелось ему самому. Поэтому когда Бетани, ожидавшая ребенка, заговорила о разводе, он скорее обрадовался, чем огорчился.

Он съехал, когда девочке было пять недель от роду, и вполне бы удовлетворился ролью воскресного папы, если бы не родители. Рейчел была у них внучка первая и единственная, и они готовы были сколько угодно заплатить адвокату, только бы ее не отдать. В суде родители и даже его сестра дали показания против Бетани; они представили ее медицинскую карточку, где было отмечено, что когда родился ребенок и брак стал разваливаться, у Бетани началась депрессия и она принимала «Элавил»[8]. Ее разбирали по косточкам — перед Господом, судом и публикой, — и в конце концов она сама едва не поверила, что ребенку будет лучше без матери. В ожидании окончательного вердикта Бетани обязана была привозить ребенка к отцу каждые выходные. Но Рэнди, с которым они тогда успели много чего друг другу наговорить, заявил, что не желает ее больше видеть. Поэтому родители присылали за внучкой машину с шофером. Каждую пятницу Бетани беспомощно смотрела, как шофер запихивает голосившую Рейчел в детское кресло. Иногда она не выдерживала и отворачивалась, чтобы не смотреть на это. Рыдания дочери были невыносимы, и потом ее несколько часов мучили приступы рвоты.

Так бы и продолжалось от пятницы к пятнице, пока суд не вынес бы окончательного решения, и никогда бы они не попали в жуткий ливень в Нью-Джерси, если бы Бетани не оглянулась случайно в тот самый момент, когда измученный воплями шофер шлепнул по губам ее отбивавшуюся девочку. Но и тогда Бетани, утратившая свою волю, не подбежала к машине и не выхватила ребенка у него из рук. Она так и осталась стоять за дождем из автоматических поливалок, включавшихся по вечерам, она так испугалась, что даже не всхлипнула. На следующее утро она отправилась в банк и в первый раз сняла деньги, чем занималась потом каждый день всю неделю, пока не сняла все до последнего цента и не закрыла их общий с Рэнди счет. В ту пятницу, когда шофер приехал за Рейчел, она не открыла дверь. Она выключила везде свет, села в кухне на пол и баюкала на руках Рейчел, раскачиваясь взад и вперед, пока шофер целую вечность звонил и звонил в дверной звонок. Потом он уехал, а через час зазвонил телефон. Бетани не обращала внимания. Она уложила Рейчел на своей постели, обложив подушками, чтобы не свалилась, и пристроив к губам бутылочку. Телефон наконец замолчал, и сердце у Бетани перестало колотиться так, будто вот-вот разорвется. Но едва она решила, что все закончилось, и пошла приготовить себе хлопьев с молоком, как возле их дома, немногим позже девяти, остановилась машина Рэнди. Бетани села на диван и смотрела, как сотрясается дверь, в которую он стучал все сильнее и сильнее, а когда перестал, то на мгновение подумала, что он сдался. Она забыла, что у него все еще оставался ключ, хотя он все равно смог лишь наполовину протиснуть руку, потому что дверь у Бетани была закрыта и на цепочку.

— Черт побери, — выругался он и крикнул: — Бетани!

Бетани сидела на диване, а он орал на нее через щель. Бетани затаила дыхание. Пока они были женаты, он ни разу не кричал на нее и никогда не обзывал; теперь даже голос был чужой. Потом она сообразила — и мысль эта мелькнула, как молния, — что с тех пор они изменились, оба изменились, и что иначе и быть не может, если они дерутся за дочь.

— Я вышибу эту чертову дверь! — орал он.

Но как ни странно, она и в самом деле не могла пошевелиться. Она не смогла бы его впустить, даже если бы захотела. Дверь выдержала, и Рэнди сменил тактику. Бетани так и сидела на диване, пока вдруг не услышала звон разбитого стекла. Кулаком он разбил окно в гостиной. Бетани, тяжело дыша, бросилась в кухню и принялась рыться в ящиках. Ноги у нее подкашивались, она готова была упасть в обморок, но не упала, а схватила хлебный нож с зубчатым краем и бегом понеслась в гостиную. Рэнди орал на нее так, будто не было ни соседей, ни спавшего в их общей постели ребенка. Он открыл задвижку и поднимал раму, когда Бетани распахнула входную дверь. Была теплая ночь в начале осени, и на ней были только шорты и белая блузка. Она встала в дверном проеме, в белой, сиявшей от лунного света блузке, с длинными, темными наэлектризованными волосами, и замахнулась ножом.

— Убирайся отсюда! — крикнула она голосом, какого и сама никогда не слышала.

Рэнди пошел на нее. В волосах у него блестели осколки стекла, по руке текла кровь, пачкая одну из его любимых голубых рубашек.

— Давай, — сказал он, — веди себя как сумасшедшая. Мне же лучше.

— Я не шучу, — ответила ему Бетани.

Она крепко сжимала нож. Несколько месяцев тому назад у нее только и было забот, чтобы к обеду были бараньи котлетки и какие глицинии посадил садовник, белые или пурпурные. Теперь же, глядя на подходившего Рэнди, она думала о Рейчел, которую у нее могли отобрать ни за что, ни про что, и крепче сжимала рукоятку ножа. Рэнди смотрел на нее тем серьезным, участливым взглядом, который всегда обезоруживал женщин. Когда-то он подумывал об актерской карьере — в старших классах Рэнди играл все главные роли в школьных спектаклях, — и, хотя отец в конце концов уговорил его заняться семейным бизнесом, из него, как видела Бетани, мог бы выйти хороший актер. Он вполне мог заставить тебя поверить в те искренность и участие, которые он так усердно изображал.

— Решение примет суд, — сказал он в ту ночь Бетани. — Нам нет смысла драться.

С этими словами он почти подошел к ней. Бетани замахнулась, и он отступил. На мгновение ей показалось, что он на самом деле испугался.

— Ты можешь получить все, что захочешь, — сказала она ему. Она выросла в Огайо, и тембр ее голоса был нежным и мелодичным, хотя в ту ночь она говорила почти шепотом. — Но Рейчел ты не получишь.

— Хочешь передать это моим родителям? — сказал он.

В соседнем доме у Клейнманов шла вечеринка, и сквозь открытые окна слышался смех. Раньше они туда ходили. Бетани несла свой песочный торт, а Рэнди синий кувшин с «Маргаритой», а когда они возвращались, то вместе принимали душ и шли в постель.

— Только попробуй ее забрать, я тебя убью, — сказала Бетани спокойным голосом.

— Могу ли я процитировать эти твои слова? — сказал Рэнди. — В суде?

Бетани опустила нож. Она была красивая девушка, без образования, без хорошего счета в банке, принимавшая антидепрессанты, несмотря на тот факт, что муж у нее всеобщий любимец.

— Мы должны это прекратить, — сказал Рэнди.

— Ты прав, — согласилась Бетани.

— Убивать мы друг друга не собираемся, разве что собираемся сделать друг другу больно, и это, пожалуй, нам удается, — сказал Рэнди.

Именно тогда Бетани поняла, что суда ей не выиграть. Она сбежала через два дня и, проезжая в автобусе через Каролину, придумала новые имена для себя и для дочери. В Атланте она разыскала ломбард и продала там оба бриллиантовых ожерелья и обручальное кольцо, оставив себе сапфиры и два золотых колечка, доставшиеся ей от матери. Там же ей подсказали, что если пройти дальше по улице до магазина подержанных покрышек и заплатить там с черного хода две тысячи долларов наличкой, то ей продадут любое настоящее удостоверение личности, зарегистрированное в любом штате на выбор. Она выбрала Нью-Джерси, в память о той лунной ночи, когда вдруг хлынул ливень, а она не остановилась. Она — которая за все время замужества не выезжала никуда, кроме ближайших магазинов — не выключила зажигания и победила дождь.

Ехали они в Майами, но в Хартфорд-Бич вышли из автобуса, потому что понадобилось купить молоко и подгузники да и нормально пообедать, и так там и остались. В воздухе пахло апельсинами, над головой простиралось ясное голубое небо, а на высокой капустной пальме сидел желтый попугай, увидев которого Рейчел всплеснула ручками и загукала. Бетани купила подержанный «форд», расплатившись наличными, и направилась к океану. Она ни разу не остановилась, пока не оказалась в Верити. На следующий день она купила в кондоминиуме квартирку с мебелью. Всю ту осень и зиму она собиралась найти работу, но мысль о том, что она расстанется с дочерью хотя бы на час, была невыносимой. Она брала ее с собой повсюду — и в парикмахерскую, где она коротко остригла и перекрасила в золотисто-рыжий цвет свои темные волосы, и в ломбард, где продала, чтобы пополнить истощившиеся денежные запасы, последнее ожерелье с сапфирами, подаренное ей Рэнди в день свадьбы.

К счастью, все во Флориде были, как ей казалось, приезжими. Никто не расспрашивал о ее прошлом, хотя некоторые соседки по дому и приставали со своими советами. Всегда, прежде чем назначить свидание, наставляли они, спрашивай у мужчины, нет ли у него криминального прошлого. Никогда не ругай своего бывшего в присутствии ребенка, даже если еще на него злишься, лучше уж вообще не вспоминай. Когда соседки, болтая между собой, делились опытом, как управляться с детьми, Бетани только делала вид, что слушала. Ее дочь, которой исполнилось уже четырнадцать месяцев, была такая милая и очаровательная, будто кормили ее чистым сахаром, а не гомогенизированным молоком и яблочным пюре. Каким образом у девочки, присутствовавшей при их сценах, когда они отчаянно пытались сохранить брак, оказался такой чудесный характер? Как она так быстро научилась откликаться на новое имя, поняла, что от чужих нужно отворачиваться, а в прачечной тихо сидеть на коленях у мамы? Всякий раз, глядя на дочь, Бетани думала, что поступила правильно. Проблема у них была одна — обе не спали по ночам, они словно становились прежними с наступлением темноты. Вечером Бетани обычно делала свои домашние дела, а потом ехала в Хартфорд-Бич за детским питанием, потому что супермаркет там был открыт двадцать четыре часа. Именно там ей однажды и показалось, что за ней следят. Она подхватила тележку и быстренько двинулась к кассам, оглядев ряды между полками цепким взглядом. Если бы она заметила хотя бы тень, она подхватила бы ребенка и, бросив тележку, дала бы деру, но в рядах не было никого подозрительного, только несколько обычных ночных покупателей, и потому она переложила покупки на ленту, а Рейчел тем временем играла с пакетом слив.

Когда Бетани выкатила тележку, на парковке было почти пусто. Ночь стояла звездная и жаркая. Рейчел на своем сиденье в тележке играла с ней в прятки, прикрывая ладошками глаза. Разговаривала она еще плохо, но Бетани отлично ее понимала.

— Я тебя вижу, — сказала она, смеясь.

И тут вдруг снова ее охватило то же чувство. Она оглянулась. Никого рядом не было, но на этот раз она точно знала, что не ошиблась. Она подкатила тележку к машине, отперла дверцы и усадила Рейчел в детское кресло. Дышать стало трудно, уши горели. Она открыла багажник и бросила туда пакеты. Ощущение, будто ее накрыла какая-то тень, не исчезало. Она быстро шмыгнула за руль и заперла все дверцы.

— Уа-уа, — заплакала Рейчел, требуя, чтобы ей немедленно дали рогалик из мороженого теста.

— Получишь дома, — сказала ей Бетани.

Руки у нее тряслись, когда она сдавала назад, выезжая со стоянки. Это было глупо — бояться парковки, куда она приезжала много раз. Она двинулась к выезду и притормозила позади легкового пикапа, поджидавшего, когда сменится красный. За рулем сидел человек на вид лет семидесяти пяти или восьмидесяти. В зеркальце заднего вида Бетани посмотрела на дочь. Рейчел все еще всхлипывала в надежде выпросить рогалик.

— Ку-ку, — пропела Бетани и тут увидела, как с парковки следом за ней выруливает автомобиль с выключенными фарами.

По спине ледяной струйкой пополз холодок. Свет был все еще красный, старик в пикапе, где у заднего ветрового стекла горой лежали пакеты, покачивал головой. Бетани бросило в жар, блузка сразу прилипла от пота.

Ей было не видно лица того, кто сидит в машине, не видно было даже, какая это машина, но она решила бежать. Она резко вывернула руль и до упора нажала на газ, так что «форд», подпрыгнув, перескочил тротуар и вылетел на дорогу. В багажнике дюжина яиц превратилась в яичницу. Рейчел заплакала.

— Не плачь, — попросила Бетани. — Пожалуйста, не плачь.

Машина мчалась в центр Хартфорд-Бич. Она услышала, как на парковке от трения зашипели об асфальт шины, но ее теперь было не догнать. Она гнала несколько часов кряду — сначала до Майами, а потом вернулась обратно в Верити. Дочь ее спала, пристегнутая в детском креслице, и только на рассвете, когда Бетани остановила машину на своем обычном месте возле дома и достала Рейчел, она с облегчением вздохнула. Девочка была в безопасности, а больше ее ничего не волновало. О чем она в тот момент не подумала (даже не пришло в голову), так это о том, что засекли ее вовсе не в супермаркете в Хартфорд-Бич. За ней просто следили от самого дома. И всю ночь, пока она гоняла туда-сюда по автострадам, человек, которого наняли, чтобы ее разыскать, ждал ее на парковке возле дома номер 27 по Лонгбоут-стрит, и заплатили ему за это так хорошо, что ждать он готов был сколько угодно. По крайней мере, до позднего вечера.

Когда в парикмахерской под названием «Стрижки-завивки» срезали позеленевшие кончики обесцвеченных волос и привели прическу в порядок, Люси Роузен стала выглядеть лет на восемнадцать. Разумеется, если смотреть издалека и при правильном освещении — например, поздно вечером после заката, когда начинает темнеть. Фигурка у Люси до сих пор такая, что джинсы, купленные до рождения Кейта, ей все еще впору, и в винном магазине на обзорной площадке у нее дважды спрашивали удостоверение личности, хотя она далеко не девочка, о чем ей недавно напомнило приглашение на встречу выпускников по случаю двадцатилетия выпуска, которое ей переслал ее бывший муж Эван. Приглашение стоит у нее на ночном столике между пачкой бумажных носовых платков и кремом для рук. Теперь, когда Люси ложится в постель, она видит уголок открытки с ответом на это приглашение, которую она так и не отправила, и испытывает неловкость оттого, что за двадцать лет все должно было утрястись и расставиться по местам, а у нее жизнь будто бы толком и не начиналась.

Люси не раз приходилось начинать все сначала. В детстве она была такой серьезной и самостоятельной, что все мамаши из их дома наперебой умоляли ее посидеть с их чадами; они задабривали ее картофельными чипсами и платили за час на пятьдесят центов больше, чем другим. Ее родители были совершенно не от мира сего, их ничего не интересовало, кроме друг друга и музыки, и они редко обращали внимание на Люси, даже если она приносила пятерку из школы или пылесосила ковер в гостиной. Ее отец, которого звали Скаут, играл на пианино на всех свадьбах и бар-мицва, аккомпанируя матери, которую звали Пола и которая раньше пела в группе у Вика Деймона. Работали они в основном по ночам и возвращались под утро, так что никто не мешал Люси засиживаться допоздна — грызть чипсы и читать комиксы или любовные романы. Так же, как никто не помешал бы ей курить или же перепробовать все содержимое домашнего бара. А она делала уроки и оставляла родителям сэндвичи на столе и кастрюльку с вермишелевым супом в духовке, а те, хотя и говорили, что ее ужины спасают их от голодной смерти, когда они возвращаются домой под утро, почти никогда не притрагивались к оставленной дочерью еде.

Когда Скаут женился на католичке, его родители, Фридманы, чья фамилия была известна по всему Северному побережью, потому что их выпечку можно было найти чуть ли не в каждом супермаркете, устроили по нему шива[9] и выставили из дома без единого цента, переписав полагавшуюся ему прежде часть имущества на его брата Джека. Если не считать того, что с тех пор в доме никогда не появлялись фридманские булки и пирожки, Скаут считал, что совершил весьма выгодную сделку.

— Ничего, еще побарахтаемся! — бодро кричал он каждый раз, разбирая просроченные счета в конце месяца. — Наш маленький плот не утонет в бурном море.

На самом деле у них был типовой дом в Левинтауне, и родителям даже в голову не приходило, как Люси устала от такой жизни и как они смешны в ее глазах со своей любовью друг к другу. Скаут и Пола погибли на железнодорожном переезде на Лонг-Айленде, возвращаясь под утро из Беллмора после одной из июньских свадеб, а когда их нашли, они и мертвые были в обнимку. Люси до сих пор думает, что они в тот момент целовались, потому и не заметили поезда. Ее тогда отправили жить в Грейт-Нек к дяде Джеку, с которым ее отец не разговаривал восемнадцать лет. Весь тот июль она просидела у себя в спальне, которая, впрочем, как нетрудно было заметить, была больше, чем гостиная у них в Левинтауне. Она отказывалась от бутербродов с копченым лососем и от пирожных, которые ее тетя Наоми присылала ей в спальню; ей было совершенно наплевать, что ее двоюродная сестра Андреа, которая была младше Люси всего на несколько месяцев, презирает ее; и всякий раз, когда дядя Джек садился за пианино, она затыкала уши ватными шариками, чтобы не слышать, что он играет лучше, чем Скаут. Когда наконец, в день шестнадцатилетия Андреа, Люси открыла дверь и вышла из своей комнаты, лицо у нее было белое, как цветок лилии, а взгляд отчаянный и беспечный. И не было ничего странного в том, что первый же мальчик, ее увидевший, в нее влюбился, и, несмотря на то что ничто ее не радовало, он полюбил ее и женился на ней. На той вечеринке, в день рождения Андреа, они ушли за павильон с бассейном, где всегда все пили белое вино и курили травку, и там, на каменной мощеной дорожке, которая вела к будке с водяными фильтрами, он впервые ее поцеловал. В ту же секунду, под пение цикад, Люси превратилась в загадочную, взявшуюся из ниоткуда блондинку, которая отлично умела целоваться, хотя никто ее этому не учил.

В Левинтауне Люси была никому не нужна. Теперь же — после месяца траура и голодовки — все изменилось. У нее были серые сияющие глаза, седьмой размер одежды и светлые, до пояса, волосы. Когда начался учебный год, выяснилось, что она еще и талантлива. Она стала редактором школьной газеты, президентом Почетного общества, и все ее считали красавицей, хотя титул королевы школы остался за Хайди Каплан, у которой были рыжие волосы цвета роз в их теплице. К последнему классу Люси названивало столько мальчиков, что ей по настоянию Андреа, становившейся мрачнее и мрачнее с каждым звонком, был выдан личный телефон со светящимися в темноте кнопками.

Но сколько бы их ни было — а чем стройнее и бледнее становилась Люси, тем больше их набиралось, словно она была колеблющимся язычком пламени, к которому все они слетались, — она оставалась верной Эвану и тому первому поцелую. Она до сих пор помнила лица мальчиков, ходивших за ней по пятам в школе и болтавшихся возле бассейна у дяди Джека. Но она всегда думала, что у них только ветер в голове, а вот Эван такой ровный, такой спокойный, и ей казалось, что с ним-то они проживут всю жизнь. Но так ей только казалось — они разошлись через двадцать два года после того первого поцелуя.

После разрыва Люси обнаружила, что не скучает по нему нисколько. Она не видела Эвана во сне, не плакала, как некоторые ее соседки в прачечной, в день годовщины развода или свадьбы. Под конец совместной жизни их связывал только Кейт. Они тогда часто ужинали в кухне, не включая света, пили чай и думали каждый сам про себя, что же они сделали не так. И то ли они вели себя неправильно, то ли все у них было неправильно, но Кейт рос чересчур нервным — он плакал при виде осы, плохо засыпал, расписывал стены черными восковыми мелками. Эван, который, несмотря ни на что, отцом был хорошим, даже, может быть, слишком хорошим, решил, что после развода ребенок должен остаться с ним, и на свой мягкий, тихий манер затеял борьбу с Люси и боролся до конца, но проиграл. Потом Люси иногда об этом жалела. Кейт из трудного, недоверчивого ребенка превращался в злого, нечистого на руку подростка, чей рюкзак каждый день нужно проверять на предмет контрабанды. Когда ее соседки по дому номер 27 на Лонгбоут-стрит, в прачечной или возле бассейна, болтают о своих детях, Люси не вступает в разговоры. Она только слушает их — про ссоры с дочерью, которая выкрасила ногти в фиолетовый цвет, или про младенца, только-только начавшего ходить, который добрался до мыльной стружки и наелся, и у него заболел живот, — но не испытывает ни малейшего сочувствия. Даже чья-то боль не вызывает у нее жалости. В конце концов, от ожогов ядовитого плюща помогает коричневое хозяйственное мыло, при порезах и ссадинах — йод, при пчелиных укусах — сырая земля, при ангине — мед, при переломах — мел. А что помогает от подлости? Где взять лекарство от беды, от нечестности? Если бы такое лекарство было в природе, уж Люси бы нашла его, пошла бы пешком на поиски под резким желтым светом вечернего флоридского неба. Под этим небом трудно начинать жить заново, трудно думать о чем-то новом. Ты — это тот человек, кого видишь в зеркале над умывальником, а Люси видит симпатичную женщину с немного позеленевшими волосами, которую ненавидит ее сын.

Люси делает все, чтобы не встречаться со своими соседками. Свои секреты она доверяет только Китти Басс, секретарше из «Верити сан гералд», у которой есть дочь того же возраста, что и Люси. Именно Китти посоветовала ей пойти к Ди в «Стрижки-завивки», хотя волосы у Люси позеленели почти незаметно. Когда дочь Китти, Джейни (теперь хозяйка кафе возле площадок для гольфа), была подростком, она ходила поплавать в муниципальный бассейн, и волосы у нее от той воды так позеленели, что один бестолковый попугай принял ее за капустную пальму и спикировал прямо на голову, после чего она много лет боялась птиц. Новость эта Люси не радует, поскольку попугаи эти живут в Верити на крышах целыми стаями. Порой, когда в сумерках она подъезжает к дому, в небе только и видно, что волны горячего воздуха и попугаев. Краем глаза она замечает их бирюзовые или желто-зеленые крылья над самыми проводами и светофорами. Люси не выходит из дому, не надев на голову шарф или какую-нибудь бейсболку Кейта.

— Милая моя, у тебя просто неспокойный характер, — сказала ей как-то за обедом Китти, когда они, сидя на веранде в кафе, ели салат «аллигатор».

Люси вздрагивала каждый раз, когда над головой пролетал попугай. Она пересыпала в салат перца, и ей пришлось снимать его со шпинатного листа бумажной салфеткой.

— Разве тебе не о чем больше беспокоиться, кроме как о попугаях? — спросила Китти.

Разумеется, у нее есть о чем беспокоиться. У нее есть Марта Рид, классный руководитель Кейта, переехавшая сюда из Вэлли-Стрим, штат Нью-Йорк, которая каждый день звонит с отчетом о преступлениях Кейта. Есть ответственность за двенадцатилетнего мальчишку, который носит в ухе серьгу в виде черепа и вычеркивает дни в календаре в ожидании, когда наступит лето и он вернется в Нью-Йорк. Есть «мустанг» с неисправной системой охлаждения, который нужно везти в ремонт, потому что, если включить кондиционер на полную, мотор глохнет. И наконец, есть работа в «Сан гералд», где она пишет некрологи и культурные новости, ничуть не менее тоскливые, чем некрологи. В начале недели она, например, писала о школьной постановке «Вестсайдской истории», разумеется, упомянув Шеннон, внучку Китти, которая сыграла роль Аниты, ради чего перекрасила в черный цвет свои русые волосы в тех же «Стрижках-завивках». И слишком часто она стала пить диетический «Доктор Пеппер» и есть пирожки с повидлом, которые приносит Китти, так что скоро, похоже, не влезет уже ни в какие джинсы.

Каждый день, когда стрелки часов показывают без четверти пять, Люси начинает нервничать, потому что приближается время ехать домой, где ее ждет ежевечерняя война с Кейтом. Он воюет за свою свободу, а она роется в его рюкзаке, выкапывает последствия флоридской жары — плохие отметки и замечания за поведение. Один раз они чуть не подрались, как дикари, поспорив, как правильно вставлять в холодильник форму для кубиков льда. Настойчивость их аргументов как будто растет вместе с процентом влажности, а сегодня влажность в воздухе такая, что за время поездки, пока Люси едет к дому, даже ее прямые волосы начинают виться. Дурная примета. Примета, предвещающая крики, обвинения, хлопанье дверями и бессонную ночь. В пять тридцать на парковке возле дома номер 27 по Лонгбоут-стрит сумасшедший дом, и примерно то же творится и в холле. Последние пять месяцев кто-то регулярно взламывает почтовые ящики и ворует квитанции на получение алиментов и детских пособий, поэтому все сразу торопятся к ящикам, особенно в первые дни месяца. В доме живет тринадцать разведенных женщин, и они не любят говорить о своем прошлом, хотя и делятся друг с другом номерами телефонов приходящих нянек и обедают вместе в кафе. Впрочем, иногда какие-то мелочи из прошлой жизни всплывают вдруг на поверхность. Так, Карен Райт с восьмого этажа, оказывается, жила, как и Люси, в Грейт-Неке и тоже стриглась в салоне Салвуки за пятьдесят долларов, а Джин Миллер и Нина Росси учились в одно и то же время в одном и том же колледже в Университете Хофстра[10]. Впрочем, подробности их прошлой жизни здесь не важны, все они знают, что в настоящем у них куда больше общего: горькое разочарование, которое-то и привело их во Флориду, а об этом лучше не вспоминать.

Вот почему Люси знает, что Дайан Фрэнкел, которая сегодня придержала для нее лифт, в обеденный перерыв ходит на аэробику и за день съедает только легкий овощной салатик, запивая его двумя порциями коктейля для похудения, но понятия не имеет ни где выросла Дайан, ни как звали ее бывшего мужа.

— Есть хочу — умираю, — говорит Дайан, когда Люси входит в лифт.

— Вот-вот, — угрюмо ворчит ее пятнадцатилетняя дочь Дженни. — Оно и видно.

— Радуйся, что у тебя нет дочери, — говорит Дайан, обращаясь к Люси.

— Радуюсь, — отвечает Люси. — Зато у меня есть сын.

Люси и Дайан натянуто улыбаются друг другу, а Дженни старательно испепеляет их взглядом. У Дженни длинные темные волосы, заплетенные в многочисленные косички, и она, насколько Люси известно по разговорам в прачечной, уже принимает противозачаточные таблетки.

— Неубедительно, — говорит Дженни. — Как будто мы вас просили нас рожать.

Люси понимает, что девчонка права, но забывает об этой правоте, едва входит в квартиру и слышит рев стерео. «Ганз энд Роузис». Она достает из холодильника банку диетического «Доктора Пеппера», снимает обувь, считает до ста и только потом направляется к Кейту. Она стучит коротко, потому что он все равно не услышит, и открывает дверь. В комнате, как всегда, опущены шторы и пахнет попкорном и сигаретами. Кейт сидит на коврике в центре комнаты и методично разбирает управляемый автомобиль, который ему в ноябре Эван прислал ко дню рождения. Ростом он уже почти с Люси, и волосы у него так же коротко острижены, как у нее, только у него они впереди приподняты, будто всегда стоят дыбом. Нос у него, с тех пор как они перебрались во Флориду, всегда обгоревший. Люси в одну секунду улавливает запах масла от картошки фри, которым пахнут его руки.

— Откуда у тебя деньги на «Бургер-Кинг»? — спрашивает она.

— Кто сказал, что я был в «Бургер-Кинге»? — холодно интересуется Кейт.

Люси подходит к окну и поднимает штору.

— Как дела в школе?

— Нормально, — отвечает Кейт, пробегая рукой по волосам, что он делает всякий раз, когда врет. Он уже научился превосходно подделывать ее подпись на официальных письмах из школы об отстранении его от занятий и особо не волнуется по этому поводу. — Тоска.

Рюкзак его висит на спинке кровати. Марта Рид советовала ей забыть про чувство вины, у нее есть полное право рыться в его вещах.

— Не возражаешь, если я посмотрю?

Он отдает ей честь, будто она эсэсовка, и, ухмыляясь, смотрит, как она расстегивает молнию. Когда она, вскрикнув, роняет рюкзак, Кейт поднимает его. Тоже сует туда руку и достает крохотного аллигатора, которого нашел возле туалета в «Бургер-Кинге».

— Потрясающе, — говорит Люси. — Глазам не верю.

— Не мог же я бросить его умирать, — говорит Кейт. — И ты меня не заставишь.

Люси вполне в состоянии с ним справиться. В состоянии выбросить аллигатора или позвать суперинтенданта и затеять с сыном ссору, последнюю, которая кончится тем, что тот побежит к шоссе, встанет там с поднятой рукой и кто-нибудь остановится и отвезет его в Нью-Йорк, если по пути не убьет. Представляя себе все это, Люси оставляет его слова без ответа. Она поворачивается, идет и набирает в ванну холодной воды. Китти Басс говорит, что двенадцать-тринадцать лет — самый ужасный возраст и, если перетерпеть, дальше будет лучше.

Кейт приносит аллигатора, и они оба, сидя на краю ванны, смотрят, очухается тот или нет.

— Нам здесь запрещено держать животных, — напоминает сыну Люси.

— Нам здесь все запрещено, — отвечает Кейт, сует в воду листок салата-латука и делает им волны.

Похоже, этот аллигатор не одну неделю подыхал в «Бургер-Кинге», а теперь в их ванне решил завершить процесс.

— Он выживет, обязательно выживет, — шепчет Кейт.

Впервые за долгое время в глазах у него надежда. Дома в Нью-Йорке у мальчишек у всех есть или аквариум с неонами тетра, или золотистый ретривер. У них там есть все, что угодно, и даже больше. Потому Люси, выбросив из головы мысли о том, что ванну придется драить «Комметом», спокойно переодевается в домашние джинсы и футболку, собирает для стирки белье и ужинает своим йогуртом. Кейт появляется в гостиной только в десять, когда начинаются новости. Он говорит, что пора отдохнуть, что у него ноги затекли от сидения на краю ванны, но дело совсем не в этом, а в том, что он и сам знает, что поздно, и когда Люси наконец, собравшись с духом, входит в ванную, то видит мертвого аллигатора. Кейт начинает говорить, что его нужно похоронить, и оттого, что у него срывается голос и что она и сама не знает, как поступить, она соглашается. Они достают из шкафа обувную коробку, заворачивают аллигатора в рекламную страницу «Метро» из «Сан гералда». Трупик крохотный, и это странно, что мертвый аллигатор занимает места меньше, чем пара туфель восьмого размера на каблуках, которые Люси уже не надевала лет сто.

На улице воздух густой, как суп. Очень быстро они понимают, что во Флориде вырыть могилку не такое простое дело. Земля тут песчаная, и песок снова сыплется в ямку, не успеваешь из нее хоть сколько-то выбрать большой серебряной ложкой от столового набора, подаренного матерью Эвана на десятилетие свадьбы. Они сидят, скорчившись, у дальнего края бассейна возле фикусовой ограды, боясь, что их заметит комендант или кто-нибудь из проезжающих машин. Под водой в бассейне уже зажглись лампы, отчего кажется, будто он вместе с ночными бабочками парит в черноте пространства. Ямка наконец достигает нужных размеров, Кейт ставит туда коробку, и они засыпают ее песком. Где-то в конце Лонгбоут-стрит раздается звук сирены; возле бассейна слышно, как шаркают по бетонным дорожкам крабы, которые прятались от дневной жары в корнях морского винограда. На чьем-то балконе звякают ветряные колокольчики — с таким звуком, будто падают звезды или бьется стекло.

Оба они сидят рядом, и обоих в жаркой темноте под черно-золотым небом колотит дрожь. За навесом, куда складывают шезлонги, на клумбе раскрываются белоснежные ночные цветы. Когда Кейт наконец встает на ноги, дышит он тяжело и быстро.

— Ты в порядке? — шепотом спрашивает у него Люси.

Кейт кивает, но он не в порядке. Это видно и без слов.

— Это был всего лишь аллигатор, — говорит Люси.

— Ага, — шепотом отвечает Кейт. — Точно.

Они возвращаются к дому, запах белых цветов преследует их. Никто в Верити вам не скажет, до какой температуры может подниматься здесь майская жара. Никто не расскажет, что после шторма в сточных канавах тут находят акульи зубы размером с большой палец взрослого человека, а если ночью не закрыть окна, то сквозняк принесет в дом тоску и тяжелые сны. Когда они входят в квартиру, Кейт сразу захлопывает за собой дверь. Люси идет чистить ванну и дважды надраивает ее «Комметом», который смывает горячей водой, почти кипятком, а потом собирает в стирку полотенца. Когда она наконец садится писать некролог для «Сан гералд», она признается себе, как ей здесь тяжело. Мысли ее о болезни и смерти коротки и просты. Юный аллигатор, скончавшийся от неизвестной причины, погибший то ли насильственной, то ли естественной смертью, не оставивший после себя потомства, оплакан только угрюмым мальчишкой, который и через миллион лет не признается, что часто засыпает в слезах.

Уже ближе к полуночи Люси, собравшись в прачечную, сначала стучится к Кейту. Он не отвечает, и Люси, в надежде, что сын уснул, берет в руки плетеную корзину и стиральный порошок. Оттого что уже очень поздно, в прачечной людей меньше, чем бывает обычно в среду. Карен Райт и Нина Росси ждут уже, когда отключится сушилка. Карен сняла два золотых кольца, чтобы не сделать ими затяжек на детских вещичках, а Нина так и сидит при всех своих драгоценностях; она говорит, что это единственное, что она извлекла из замужества, и никогда не снимает ни браслет, ни цепочки, даже в бассейне. Люси запихивает в барабан белье, сыплет порошок и садится с ними рядом на пластиковую скамейку.

— Ты здесь до утра просидишь, — говорит ей Нина Росси. — Такая влажность, что ничего не сохнет.

— Отличная погода, как всегда, — говорит Люси.

— Для черепах, — хмыкает Карен Райт.

Она вертит в руках домашний переговорник, который всегда берет с собой, чтобы слушать, как там на восьмом этаже ведет себя ее малышка.

— Для дохлых черепах, — говорит Нина и начинает вынимать из сушилки огромную гору одежек, которая скапливается за неделю у двух ее дочерей. — Хорошая стрижка, — говорит она Люси.

— Ди в «Стрижках-завивках», — угадывает Карен. — Правильно?

Рыжие волосы Карен тоже подстрижены, хотя, конечно, не так коротко, как у Люси.

— Что, очень плохо? — спрашивает Люси у Карен, когда Нина уходит.

— Послушай, у Салвуки с тебя за это содрали бы пятьдесят баксов, — говорит Карен.

— Это без чаевых. А еще всучили бы какой-нибудь кондиционер.

— Или мусс, — говорит Карен. — Нужен он мне был дальше некуда.

Из переговорника раздается детский плач, и Карен вздрагивает. Люси это понимает. К плачу ребенка невозможно привыкнуть, звук этот будто пронизывает тебя насквозь.

— Хоть бы раз, — говорит Карен, торопливо направляясь к лестнице, — хоть бы раз она мне дала поспать одну ночь.

Люси тоже не высыпалась, пока Кейту не исполнилось пять лет. Все время что-нибудь было не так: то тревожный сон, то ветрянка, то потом он начал бояться темноты. Карен, похоже, выспаться не удастся. Плач в переговорнике не умолкает, но, когда Люси начинает складывать в корзину выстиранные вещи, Карен снова появляется в прачечной с девочкой на руках.

— Я сдалась, — говорит Карен, обращаясь к Люси, когда они уступают друг другу дорогу.

Может быть, когда появляются дети, все перестают спать. Вместе с детьми в жизнь входит страх. Входит и остается навсегда. Люси возвращается к себе почти в полвторого и видит на полу в прихожей полоску света, которая пробивается из-под двери Кейта напротив ее спальни. Пожарная лестница за окном пышет жаром. Окна в квартире закрыты, кондиционер включен на полную мощность, но Люси все равно слышит, как на парковке падает с веток инжир, и, возможно, этот звук и мешает уснуть ее сыну. Звук этот напоминает о том, что все можно, нужно только выйти за дверь.

Глава 2

Ночью произошло короткое замыкание — между двенадцатью и тремя, когда вода в заливе пожелтела от очередного сброса мусора и стала похожей на масло. Чуть позже, без четверти четыре, кто-то позвонил в полицию, звонок можно было бы посчитать за розыгрыш, отчасти потому, что голос звонившего смахивал на детский, но Ричи Платт, отряхнув все же остатки сна, поднялся и поехал по адресу, а когда в квартире номер 8 «С» вскрыли дверь, то на полу в кухне лежала мертвая женщина. В руке у нее были зажаты четыре четвертака, которые оказались холодными как лед.

В десять тридцать возле дома номер 27 по Лонгбоут-стрит уже стояли, припарковавшись на полукруглой площадке перед входами, четыре полицейские патрульные машины и два черных, без надписей, «форда», перекрыв все подъезды. Некоторые из полицейских — взрослые люди, видевшие и дорожные аварии, и пожары третьей степени, — так были потрясены, что по очереди уходили за дом, курили и думали, зачем только они пошли на эту работу. Там все было глухо, никакой вообще утечки информации, но Пол Сэлли — сын владельца «Верити сан гералд», и местного радио, и еще много чего в городе — как уселся в прихожей, так и сидит. Он мечтал о таком убийстве с тех самых пор, как получил диплом с магистерской степенью, закончив факультет журналистики в Университете Майами. Некоторые его считают везунчиком, он себя считает умным. Радио у него настроено на полицейскую волну, и он слышал все, что было сказано об убийстве. Ему так не терпится первым все узнать, что он даже не позвонил ни главному редактору, ни редактору колонки, чтобы те не примазались к сенсации.

— Пол — это нечто, — сказал начальник полиции Уолт Хэннен. — Ему в лицо плюют, а он думает, что дождик.

Никто не дал Полу ни одного факта, даже времени убийства ему не назвали, но правда заключалась в том, что не было этих фактов, и если не считать трупа на полу в кухне, то в квартире 8 «С» все было в полном порядке. В шкафу и в ящиках комода никто не рылся, а под кроватью нашли чемодан, где лежало в пакете больше трех тысяч наличными. Судя по всему, жертва собралась в прачечную и вошла в гостиную с полной корзиной белья, чтобы, наверное, поискать мелочь, и, вероятно, вор испугался от неожиданности, и, возможно, они даже боролись, потому он и не украл ничего ценного, а сбежал. Но есть там еще кое-что, в этой квартире, поэтому Уолт Хэннен сидит в машине на стоянке, ждет и курит третью сигарету меньше чем за полчаса, хотя месяц назад бросил курить. Из-за Пола Сэлли, который болтается в холле, из-за одиноких женщин, которых стало в городе слишком много, им придется постараться, чтобы теперь не поднялся шум, но к вечеру точно начнется паломничество в магазин скобяных товаров за надежными замками. Очень много народу захочет знать, что случилось, и потребуют чью-то голову, и это будет голова Уолта Хэннена.

Наконец подтягивается Джулиан Кэш, который опаздывает, как всегда, появляясь, только когда Уолт достает из пачки и закуривает уже четвертую сигарету. Воздух такой тяжелый, что дым не улетучивается вверх спиралями, а зависает перед носом сизым облаком, и сквозь это облако почти ничего не видно. Когда, после всего что было, Уолт взял на работу Джулиана, все подумали, что он рехнулся, но Уолт Джулиану доверял. У Джулиана был природный нюх на людей и невероятная способность объясняться с животными. Никто ему не верит, но Уолт видел своими глазами, как Джулиан свистнул и красноплечий канюк замер в воздухе, а потом камнем упал вниз и уселся в траве не больше чем в пятидесяти ярдах от них. Он слышал, как кречеты, которые гнездятся в кипарисах на подъездной дороге к дому Джулиана, каждый раз поднимают крик не хуже сторожевых псов, когда туда сворачивает какая-нибудь машина.

Собаку Джулиан оставляет в машине, а сам подходит к Уолту, становится рядом и, прищурившись, изучает дом номер 27 по Лонгбоут-стрит.

— Дела-то так себе, — говорит Джулиан.

— Так себе, — соглашается Уолт, понимая, что нет никакого смысла выговаривать ему за опоздание.

О Джулиане болтали за глаза с тех самых пор, как он родился. Говорят, будто младенцем он орал громче всех и хуже любого ребенка, когда-либо рождавшегося в штате Флорида, и хотя теперь он говорит всегда тихо, как человек, еще толком не проснувшийся после глубокого сна, Уолт не стал бы его сердить по-настоящему.

— Говорил я тебе в прошлом году: уходи в отставку, — говорит Джулиан.

— Надо было лучше убеждать, — сухо отвечает Уолт.

— Черт побери, — говорит Джулиан. — Ладно, пошли разбираться.

Он выпускает из машины Лоретту, и та, описав круг у его ног, садится сбоку. Она абсолютно черная, если не считать палевых бровок; Уолт Хэннен стоит не шевелится, пока Джулиан пристегивает поводок.

— Господи, — говорит Джулиан, когда они входят в холл и он видит Пола Сэлли.

Они знакомы с начальной школы, но, хотя за последние лет пять они не сказали друг другу ни слова, Джулиан все еще не прочь двинуть ему по физиономии. Богатые детки не в чести в городке Верити, даже если уже выросли.

— Стервятник на месте, — говорит Уолт Хэннен.

Не успевают они подойти к лифту, как к ним бросается Пол Сэлли, однако притормаживает, увидев Лоррету.

— Привет, Джулиан, — говорит он, как будто он тоже один из них, хотя все знают, что он и дня в своей жизни не проработал и при этом живет припеваючи.

Джулиан поднимает глаза и начинает разглядывать потолок, как будто для него нет ничего интересней. На самом деле так и есть, потолок отделан акустической плиткой; никто из тех, кто живет этажом ниже убитой, не слышал ни звука.

— Как всегда, дружелюбен, — говорит Пол Сэлли и поворачивается к Уолту. — Вы же знаете, я все равно все узнаю, рано или поздно. Так что лучше расскажите сами, и дело с концом.

— Для человека с вашими талантами это чуть ли не оскорбление, правда? — говорит Уолт Хэннен.

— Ладно, только попросите меня о чем-нибудь, — говорит Пол.

— Да боже меня сохрани, — кротко отвечает Уолт Хэннен. — Хорошо бы кто-нибудь выломал у него из машины это полицейское радио, — добавляет он Джулиану уже в лифте.

— Ночью, — говорит Джулиан. — Чтобы никто не видел.

Они еще не знают, что в этом убийстве не все так просто, как кажется на первый взгляд. Никакой Карен Райт до октября, похоже, не существовало. Все ее документы — водительские права, автомобильная страховка, дисконтная карта из супермаркета, — все фальшивое. Предыдущего адреса, какой она назвала коменданту, в Шорт-Хиллз, штат Нью-Джерси, не существует. Даже цвет волос у нее на самом деле другой. Все, что о ней известно, это что лет ей не меньше двадцати пяти и не больше тридцати и что, когда ее обнаружили на полу в кухне, она была мертва как минимум три часа. А еще бесследно исчезла ее дочь. К тому времени, когда Джулиан вслед за Уолтом появляется в квартире, следственная бригада из Хартфорд-Бич почти заканчивает работу. Когда входит Лоретта, Ричи Платт, который вроде как возглавляет группу, вжимается в угол, будто испуганный кролик.

— Пола Сэлли не впускать, — говорит Уолт Хэннен Ричи. — Даже не разговаривай с ним.

— Да с ним вообще никто никогда не разговаривает, — отвечает Ричи. — Так ведь? — говорит он Джулиану.

— Я-то точно нет, — говорит Джулиан.

Они с Ричи тоже знакомы с начальной школы. Джулиан ничуть не сожалеет, что сам он гражданский, а не полицейский, потому что, насколько ему известно, если Уолт уйдет в отставку, Ричи, скорее всего, займет его место.

— Если мы тут что-то найдем, вряд ли нам это понравится, — многозначительно говорит Уолт.

Джулиану из коридора видно часть кухни и полосу крови на полу. Лоретта чувствует кровь; она так тянет, что хозяину приходится крепче держать поводок и застегнуть «строгач». Они проходятся по гостиной, остановившись, только когда Лоретта обнюхала коврик, а потом выходят в коридор и идут к спальням. В детской Джулиан щелкает выключателем и закрывает за собой дверь. Стены здесь недавно выкрашены в розовый цвет, а над детской кроваткой висят, покачиваясь, луна и звезды. Выяснять, кто убит и почему убит, не входит в обязанности Джулиана. Он об этом даже не думает. Ему здесь нужна лишь детская подушечка, которая в его ручищах кажется крохотной. По краю на ней вышиты синие зайчики, и от этого, по непонятной причине, Джулиану вдруг делается нехорошо. Он наклоняется, дает Лоретте понюхать подушку, и та обнюхивает углы. Подушка пахнет молоком, детским шампунем и детской присыпкой. Но под всеми этими запахами остался запах ребенка. Как будто запах ночью стекает с человека в подушку, как пыльца насыпается в ладонь, если подержать руку под цветком.

— Ха-рошая девочка, — говорит Джулиан Лоретте, пока та обнюхивает подушку.

Когда они выходят из комнаты, он забирает подушку с собой и несет ее за уголок — аккуратно, так, чтобы она не пропахла им.

Кто-то приносит Уолту Хэннену стаканчик черного кофе, и тот выпивает его одним глотком, хотя кофе такой горячий, что обжигает рот. Он кивком подзывает Джулиана, и они выходят в коридор.

— Я уверен, должна остаться видеозапись, — говорит Уолт. — Сгоняй в «Счастливый удар».

Уолт поворачивается к Джулиану и по его лицу абсолютно не понимает, о чем тот думает. Его темные глаза непроницаемы.

— Слушай, если тебе не хочется, я пошлю Ричи.

— Я думал, тебе нужна здесь собака, — отвечает Джулиан. — Я думал, поэтому нас и вызвали.

— Ну да, — соглашается Уолт. — Так и есть.

— Слушай, личной жизни у меня и так нет, — говорит Джулиан. — На этот счет можешь не беспокоиться.

— Отлично, — ухмыляется Уолт.

Они спускаются вниз и идут к парковке: Уолту нужно назад в участок, чтобы прикрыть информацию об убийстве, а Джулиан, так и быть, согласился сходить за пленкой. Но Лоретта считает иначе. Она вдруг замирает около фикусов, мимо которых они проходят. Уши торчком, нос подрагивает, в горле клокочет глухое рычание. Джулиан ощущает, как вибрирует в руке поводок. Там, прямо перед ними, они обнаруживают пятно свежей земли.

Они идут к коменданту, берут у него две лопаты и зовут Ричи Платта. Пока копают, Лоретта начинает так волноваться, что ее приходится привязать к велосипедной стойке. Когда, наклонившись, Ричи поднимает коробку, облепленную песком, Уолт Хэннен закуривает еще одну сигарету, абсолютно не думая, что будет с его дыхательными путями.

— Хочешь забрать? — спрашивает Ричи и протягивает Уолту коробку.

— Нет, — говорит Уолт. — Я не хочу даже тут находиться.

Коробку обследует Джулиан, приподнимает крышку. Внутри, под смятой газетой, лежит мертвый аллигатор.

— Черт возьми, до чего же мне все это не нравится, — говорит Уолт Хэннен.

На аллигаторе сверху лежат два золотых кольца.

— Блин, — говорит Уолт.

Джулиан снова вручает коробку Ричи. Он и думать не хочет, что все это значит.

— Держите язык за зубами, — говорит Уолт Хэннен.

Джулиан никогда не был болтливым, и Ричи понимает, что сказанное относится к нему, и в ответ кивает головой.

— Не хочу, чтобы Пол Сэлли что-то пронюхал, — сообщает им Уолт. — Ну что за месяц, черт бы его побрал, — добавляет он, потому что чувствует, что увязли они в этом деле по уши.

Джулиан Кэш хорошо его понимает. Он родился третьего мая. Самый плохой день самого плохого месяца. В такой день не требуется, чтобы тебя кто-то проклял над колыбелью, сам соберешь все шишки и без посторонней помощи.

Отвязывая Лоретту от велосипедной стойки и направляясь к машине, Джулиан думает о том, что у него есть двадцать четыре часа, потому что шансы вернуть ребенка сокращаются вдвое с каждым часом. Он думает только о ребенке. Он умеет собраться, когда захочет. В тот вечер, когда он на скорости семьдесят миль впилился в лавандовое дерево, он сказал, что не затормозит, и не затормозил. Если он вобьет себе что-нибудь в голову, то становится похож на охотничьего пса, который, взяв кроличий след, может распороть себе лапу и не заметить этого, пока не потеряет пинту крови. Потому Джулиан и способен делать свою работу в жару, в месяце мае, и делать ее независимо от того, нравится она ему или нет.

Джейни Басс такая до сих пор хорошенькая, что когда идет мимо подростков, те свистят ей вслед. Такая сладенькая, что по утрам ей приходится поливать себя дезодорантом, чтобы мухи не липли, не садились на ноги и пальцы. Удивительно, что она так выглядит — в августе ей исполняется тридцать пять, а ее дочери Шеннон шестнадцать, и от одного этого уже можно состариться. У Джейни просто хорошие гены. Ее мать Китти, которой пятьдесят восемь, выглядит фантастически, даже после всех историй, в которые влипала Джейни и которые они переживали вместе, или, по крайней мере, тех из них, которые Джейни позволила ей переживать вместе.

Теперь Джейни считает, что их кошмарный брак с Кенни был предопределен, включая тот заключительный этап, когда она размахивала кулачком и грозила разбить Кенни нос. Она была тогда очень хорошенькой, в те времена. А теперь стала еще лучше. Поэтому после развода она снова взяла девичью фамилию: она считала, что Джейни Басс заслуживает еще одного шанса, и делала все, что могла, ради того, чтобы все начать заново. Она похожа на свою мать, которая могла когда-то засидеться глубоко за полночь, пришивая дочери кружево на подол оборчатой юбки для школьного спектакля. Джейни жалеет Кенни, у которого один бизнес лопается за другим, но потому и может себе позволить его пожалеть, что не зависит от алиментов. Ей порой самой становится жутко оттого, как она отважилась развернуть свою жизнь совсем в другую сторону, как и не помышляла.

Каждое утро Джейни поднимается в четыре тридцать, когда небо еще похоже на черный шелк, но сегодня она проснулась до звонка будильника. Проснулась в полной уверенности — что-то случилось, и потому, мигом выбравшись из постели, бросилась в спальню дочери и успокоилась, лишь увидев, что та крепко спит. Тогда Джейни отправилась в кухню, сварила себе кофе и выпила две чашки одну за другой. У нее было странное ощущение под ложечкой, какое бывало когда-то, когда ей было столько, сколько сейчас Шеннон. Тогда она была ленивой и беззаботной, могла проспать до полудня, и порой ее мать, чтобы разбудить дочь и выставить в школу, брала садовую брызгалку и прыскала ей в лицо водой.

Дело было в том, что в те времена Джейни думала только о мальчиках. Ей было не проснуться утром, потому что ночью она удирала из дома, выбравшись из своего окна, и возвращалась только к рассвету. Она выделывала такое, за что свою дочь пристукнула бы, если бы та посмела не то что сделать, а только подумать о чем-нибудь подобном. Джейни крутила любовь с одним мальчиком, а сама была влюблена в другого. Днем она проводила время с тем, кого все считали ее женихом, а ночью, едва дождавшись полуночи, выскальзывала из окна и сломя голову неслась по Западной Мейн-стрит на свидание с другим, к его машине, да так, что не могла сразу слова сказать, нужно было сначала отдышаться. Когда он расстегивал пуговки на ее блузке, она едва не теряла сознание, потому что понимала, какими недозволенными вещами они занимаются. Они считали свои свидания тайной, но даже не подозревали, сколько людей знает об этой тайне, и никто в здравом уме не мог и подумать, что это он с ней порвет. К счастью, теперь Верити не такой уж и маленький город, так что не обязательно сталкиваться там с человеком, с которым у тебя что-то было. Если постараться, можно вообще с ним никогда не встречаться. А если вдруг вспомнишь о нем, то можно пойти постоять под горячим душем минут этак десять, и все пройдет.

Сегодня, проснувшись, Джейни никак не могла сообразить даже, что надеть. Обычно она быстро натягивала на себя футболку и джинсы, а тут, поломав голову минут пятнадцать, выбрала наконец белое платье и сандалии, а потом еще и долго причесывалась, как будто была какая-то разница, заколет она волосы заколкой или нет. Думать о том, не проспит ли Шеннон, ей не было нужды, потому что Шеннон была настолько же ответственной, насколько легкомысленной была Джейни. Она просыпалась, делала себе на завтрак оладьи с апельсиновым соком, мыла посуду и отправлялась в школу. В последнее время, правда, она была чем-то расстроена, и Джейни думала о ней с тревогой, направляясь в своей «хонде» к площадкам для гольфа. Еще не рассвело, и Джейни следила за дорогой, чтобы не переехать черепаху. Мать ее всегда говорила, что Джейни чувствительна не в меру. Она чувствует острее, чем нормальные люди. Она не способна убить комара, потому что знает, что он почувствует, когда у него будут расплющены крылья и переломаны ноги. Она не ходит на школьные футбольные матчи, хотя Шеннон возглавляет команду поддержки, потому что ей невыносимо смотреть на всех этих маленьких «Гаторов», которые в восторге орут и скачут, а она-то видит, что они проигрывают. Если у нее возникает дурное предчувствие, она впадает в смятение и панику, как в ту ночь, когда случилась авария. Она просто знала тогда, что будет что-то страшное. Она сидела у себя в комнате одна, было поздно, и вдруг ей почудилось, будто ее разнесло на части и она превратилась в свет, воздух, в атомы, перестала быть человеком.

Сегодня в четыре тридцать утра улицы были пусты, но Джейни останавливалась на перекрестках, пережидая красный. К кортам она все равно подъехала без четверти пять. Удивив этим Фреда и Мори, которые жарили там пирожки, еще когда Джейни не развелась, еще когда она не только не начала там работать, но даже и не собиралась покупать эту забегаловку.

— Привет! — поздоровались они, когда она вошла через заднюю дверь. Руки у них были все в муке.

— Ранняя пташка, — сказал Фред.

— Ранняя-то, может, и ранняя, но выглядит хорошо, — хмыкнул Мори. — Для хозяйки.

— Спасибо, — сказала Джейни, подхватывая свежий пирожок. — Да, диетологи такого не посоветуют.

Она пошла включать кофеварку и слышала, как они засмеялись. Ее любовь к сладкому была общеизвестна. У Шеннон всегда было сбалансированное питание — за этим Джейни следила, а сама съедала два глазированных пончика на завтрак и пирожок с повидлом на обед. Порой ее охватывает страх, что однажды утром она проснется с лишней сотней фунтов на боках, в которые превратятся все эти пончики и пирожки. Но пока этого не произошло, и она аккуратно откусывала маленькие кусочки от своего первого за день пончика, дожидаясь, пока сварится кофе. Потом она вытерла руки бумажным полотенцем и подошла к витринному окну. В небе еще не погасли звезды. К половине седьмого стоянка заполнится; по воскресеньям у дверей закусочной с утра часто выстраивается очередь, но сегодня в самом начале шестого на востоке виднелась лишь тонкая полоска рассвета. По дорожке сновали мелкие зеленые ящерки, выискивавшие капли росы.

Лет без малого двадцать назад кто-то разбил сердце Джейни Басс. Не то чтобы теперь это было важно. Теперь она могла заполучить любого мужчину в Верити, женатого или холостого. Некоторые даже предпочитают не отпускать по воскресеньям мужей в «Счастливый удар», как будто Джейни они нужны. Джейни считает, что любовь и учащенный пульс — это для подростков; ей нужно поднимать Шеннон и дел у нее по горло, но это не означает, что она никогда не думает о прошлом.

Так она и стояла возле окна, размышляя, не стоило ли оставить Шеннон записку с напоминанием купить к обеду жареного цыпленка, когда взгляд ее уловил какое-то движение в тени возле мусорного контейнера, где валялись сладкими слипшимися грудами выброшенные вчерашние пирожки. Джейни Басс прижалась носом к стеклу; она могла бы поклясться, что видит ребенка, сидящего на траве. Вытянув ручонки, малышка с жадностью хватала еду, которую давал ей ее спутник. К тому времени, когда Джейни отперла дверь и вышла, дети исчезли. Все утро Джейни пыталась понять, привиделась ли ей эта малышка, или ей показалось, что привиделась, потому что знала, кого пришлют, если она позвонит в полицию. Она позвонила в одиннадцать, и уже за полдень Джулиан Кэш въехал на парковку возле кафе. Он вышел, хлопнув дверцей, но так и остался стоять, облокотившись на машину. В руках у него был стаканчик с кофе, который он прихватил по пути в кафешке «Кофе и пончики», потому что «Счастливый удар» привык обходить стороной. Несмотря на горячий кофе, в горле его был плотный ком. Сегодня, когда они с Лореттой закончат свои дела, они пройдут столько, что Лоретта сотрет лапы до крови. Но пока что она лежит на заднем сиденье патрульной машины, свернувшись калачиком на потертом синем армейском одеяле, уткнувшись носом в детскую подушку.

Джейни Басс ждала его, но теперь понимает, что внутрь он не войдет, хотя можно подумать, будто ей это нужно. Рывком она открывает дверь и выходит в своем белом платье. Кожа у нее гладкая и безупречная даже при безжалостном полуденном свете. На лбу и на шее блестят бисеринки пота.

— Я гляжу, ты работаешь на моих конкурентов, — говорит Джейни, кивая на картонный стаканчик с кофе.

Она подходит к нему, хотя отводит глаза. Она смотрит не на него, а на заднее сиденье.

— Привет, малышка, — говорит она через окошко собаке.

Руки у Джейни дрожат. Она так долго ждала, когда Джулиан Кэш придет и о чем-нибудь у нее попросит, а сейчас это, похоже, случится. Ей не нужно смотреть на него, она и так знает каждую его черточку. Она видела его один раз в субботу возле «Волмарта», а другой раз на параде в День города Красивые мужчины иногда с возрастом меняются ужасно. Так, на глазах у Джейни, постарел Кенни, но Джулиан почти не изменился с тех самых пор. Только шрам появился. Раньше его не было.

— Понимаю, тебе было бы приятнее, если бы приехал не я, — выдавливает из себя Джулиан. — Но прислали меня. Я работаю с собакой.

— В мыслях не было, что приедешь не ты, — не подумав, отвечает Джейни. — Это тебе все хотелось, чтобы я была не я.

— Прислали меня, — упрямо повторяет Джулиан. — У меня собака.

— Вижу, — говорит Джейни.

Над головой у Джейни кружит муха, и Джейни отмахивается от нее. Она не намерена облегчать ему жизнь.

— Не хочешь сказать, что я нисколько не изменилась? — спрашивает она.

Джулиан, как всегда осторожно, поднимает на нее глаза. Джейни смотрит прямо ему в лицо, с вызовом. На носу у нее, как и раньше, полоска веснушек.

— Ты нисколько не изменилась, — говорит Джулиан.

— О нет, очень даже изменилась, — победно говорит Джейни.

— О'кей, — говорит Джулиан. — Значит, я опять ошибся.

— «Кофе и пончики», — с отвращением говорит Джейни.

— Если мы закончили перечислять мои ошибки, то, может, расскажешь о ребенке, — говорит Джулиан. — И кстати, на будущее: если вдруг снова в пять утра увидишь что-нибудь подозрительное, не нужно ждать до одиннадцати, чтобы позвонить в полицию.

— Да пошел ты, — говорит Джейни. — Я вообще не обязана звонить.

Джулиан обдумывает ее слова и допивает остатки почти остывшего кофе.

— Ладно, Джейни, — произносит он наконец, — ты хочешь, чтобы я выпрашивал у тебя информацию на коленях?

— Ага, — отвечает Джейни и невольно улыбается. — Для начала было бы в самый раз.

Джулиан ставит стаканчик на крышу машины и — прямо там, на стоянке, — опускается на колени. Если бы у Джейни не перехватило дыхание, она бы от души рассмеялась. Он до сих пор способен сделать это ради нее. Она обхватывает себя за плечи, как будто ей вдруг стало холодно.

— Встань, — говорит она.

Джулиан поднимается на ноги, выуживает из кармана куртки сигарету. Он сам не ожидал, что ему до сих пор даже смотреть на нее больно. Он старается не отводить глаз от дороги, но это та самая дорога, которая идет к федеральной трассе мимо тех самых болот, где когда-то было полно птиц, где когда-то он гулял с самой красивой девушкой в городе, а вокруг только кричали крачки и шелестела, как рисовая бумага, меч-трава.

— По-моему, я видела девочку. Ей, может, годик, может, немного больше. За контейнером, минут пятнадцать шестого. Может, в половине шестого.

— По-твоему, ты ее видела, — говорит Джулиан.

— Я видела ее, — сухо говорит Джейни. — Ее и мальчика.

— Ты и мальчика видела? — говорит Джулиан, абсолютно спокойно, поэтому Джейни и в голову не приходит, что о втором ребенке он ничего не слышал.

Вероятно, это плохая новость.

— Обоих, — кивает Джейни.

— А мальчик на вид…

Он умолкает, предоставив ей закончить фразу.

— Лет одиннадцати или двенадцати, — отвечает Джейни. — Кажется, в синих джинсах. Волосы светлые, — добавляет она. — По-моему, худой.

Джулиан кивает так, будто она отвечает правильно.

— Они направлялись в сторону шоссе? — спрашивает он.

— Не знаю. Они быстро исчезли. Кто они? Пропавшие дети или кто? — спрашивает она.

— Вроде того, — говорит Джулиан.

Он открывает заднюю дверцу и выпускает Лоретту.

— Но не совсем, — ровным голосом откликается Джейни.

Если бы он взглянул на нее сейчас, то вспомнил бы, что, когда она забиралась по водосточной трубе в свою спальню, ее юбка развевалась, как колокол. Иногда у нее щиколотки были в паутине, а подошвы в ржавчине.

— В общем, все как всегда, — говорит Джейни. — Старая история. Говори поменьше, иначе кто-нибудь поймет, что ты чувствуешь.

Джулиан берет Лоретту на поводок. Глаза у него, как всегда, темны, и выражают они так мало, что можно подумать, будто и выражать им нечего.

— Ничего больше не видела? — спрашивает Джулиан. — Незнакомую машину? Может, человека где-нибудь за теми кустами?

— Нет, — говорит Джейни.

Она вдруг чувствует усталость; полуденное солнце слишком печет, а она стоит посреди парковки. Он вернулся на двадцать лет позже, вот и все.

— Было еще темно, только-только начинало светать, — говорит Джейни. — Над океаном. Ты же знаешь, какая темень в пять утра.

Ему не раз приходилось ждать, выключив фары, пока она благополучно влезет в свое окно, и потому он точно знает, что темно. Сначала только желтеет узенькая полоска на горизонте, а потом небо вдруг становится просторным и голубым.

— Знаю, — говорит Джулиан, потому что в том, что случилось между ними, ее вины не было.

Джейни Басс хочет улыбнуться, а потом отворачивается и идет к себе. Джулиан благодарен ей за то, что она даже не говорит «до свидания». Она честная, вот и все. Им больше нечего сказать друг другу. Но когда он идет через парковку, он знает, что она смотрит на него в окно. Знает также, что скоро она отвернется, отойдет от окна и не оглянется, и у него не будет случая сказать, что она ошибается. Она не изменилась. Она прекрасна, как и прежде, но это не имеет ни малейшего отношения к тому, что он не вернулся.

Асфальт возле контейнера плавится от жары. Лоретта стоит неподвижно, слегка помахивая хвостом. Потом, когда он слышит ее глухое рычание, Джулиан наклоняется и спускает ее с поводка, и она начинает кружить вокруг контейнера, все быстрее и быстрее, и наконец замирает, стоя носом в землю. Там, на плавящемся асфальте, рассыпан сахар и крошки.

Они уйдут, куда поведут следы, и, если позволит погода, продолжат поиски ночью. Джулиан за все эти годы научился искать так тщательно, что способен заметить белого мотылька на белом песчаном холме. Способен по звуку одного упавшего листа определить направление ветра. Он делал в своей жизни ошибки, губительные ошибки. Но одно он теперь знает точно. Он ничего не пропустит. Больше ничего не пропустит.

О том, что самые худшие кошмары обычно приключаются в полдень, знают даже те, кто боится темноты. Может, это из-за гравитационного поля солнца в зените, или просто оттого, что в этот час все очень уязвимы и не ждут манны небесной. Проходя по торговому комплексу, Люси вдруг понимает: случится что-то страшное. В горле у нее появляется резь, как будто ее заставили проглотить нож. Пятиклассники младшей школы сделали из зубочисток макет дома Чарльза Верити, который установили на большом, обитом сукном столе перед «Сан банком». Для Верити это считалось культурным событием, и Люси наверняка придется писать о нем в своем обзоре, но слезы у нее подступили к глазам по другой причине. Она смотрела на этих пятиклассников, на их славные, гордые физиономии, на перемазанные клеем руки, и впервые ей отчаянно захотелось поверить, что и ее сын способен быть счастливым. Чего бы она только не отдала за то, чтобы, уезжая утром на работу, знать, что он вовремя проснулся и пошел в школу, а не отправился к Лэдди или не полез в шкафчик за выпивкой. Чего бы она не отдала за одно только доброе слово.

Но, вернувшись в «Сан гералд», она находит на своем столе записку с просьбой позвонить в учительскую Марте Рид, потому что им нужно назначить встречу и поговорить о восстановлении Кейта. Он либо не знает, либо не хочет знать, что после третьего отстранения от уроков ученику, чтобы вернуться в класс, нужно прийти в школу с кем-то из родителей. Если Кейт будет продолжать в том же духе, он поставит рекорд средней школы по административным наказаниям. Люси швыряет записку в корзину и тотчас звонит домой. С каждым гудком, остающимся без ответа, ярость ее растет, и в конце концов Люси готова свернуть ему шею. Ну конечно, вчера он сказал, что в школе все в порядке, и просто забыл добавить, что только не у него. Наверное, провалялся в постели до полудня, а сейчас, думает Люси, или торчит в «Бургер-Кинге», или ищет приключений вместе с Лэдди Стерном. После недолгого колебания Люси звонит Лэдди. Он снимает трубку и клянется, что он один, что сидит дома с гриппом, и голос у него хриплый и больной. Люси чувствует, что Лэдди не врет, но он не сказал бы, где Кейт, если бы знал, и это она тоже понимает. Она направляется в коридор к автомату, берет холодную банку диетического «Доктора Пеппера», потом идет в кабинет Китти и присаживается с краю на кондиционер.

— Слышала? — говорит Китти.

Все знают, что будь у Китти немного больше амбиций или везения, она стала бы главным редактором «Сан гералд». Ей известны секреты каждого, недостатки каждого, и она прикроет тебя, только если ты ей нравишься.

— Не знаю, что делать, — говорит Люси.

— Еще бы, — говорит Китти.

— Я что, должна нанять телохранителя, чтобы водил его в школу и следил, чтобы не сбежал?

— Ты говоришь о Кейте? — смущается Китти.

— Нет, — говорит Люси и на минуту замолкает, чтобы сделать глоток «Доктора Пеппера». — Я говорю о двенадцатилетнем чудовище.

Китти встает и закрывает дверь, чего она почти никогда не делает с тех пор, как у нее сломался кондиционер.

— В чем дело? — спрашивает Люси.

В горле снова першение и резь, как будто Люси выпила шесть банок «Доктора Пеппера» и все равно умирает от жажды.

— Не знаю, нужно ли тебе это знать, — говорит Китти. — А раз уж узнаешь, то помалкивай, поскольку предполагается, будто я ничего не знаю. Я и не знала бы, если бы не подслушала, как Пол по телефону говорил с Ронни. Вышло абсолютно случайно. Ты же знаешь Пола — он требует эксклюзивных прав, когда видит пеликана на Западной Мейн-стрит. Я и не думала нарочно снимать трубку.

— Рассказывай, — говорит Люси.

Китти садится на свое место и налегает грудью на стол. Она начинает рассказывать, и шепот ее прерывается, как будто по телефону, когда плохая связь.

— Сегодня ночью в вашем доме кого-то убили. Не спрашивай кого. Я не знаю.

Люси чувствует, как кровь отливает от лица; она побелела как бумага, задрожала и съежилась.

— Не нужно было тебе говорить, — говорит Китти. — Черт.

— Кейта нигде нет, ни дома, ни в школе.

Люси отчаянно пытается вспомнить, куда положила ключи от машины. Она роется по очереди во всех карманах.

— Может, он включил музыку на полную громкость и надел наушники, — делает предположение Китти.

Но Люси думает о том, что нужно было лучше следить за сыном; если бы она не привезла его сюда из Нью-Йорка, ему не пришлось бы жить в доме, где могут убить человека, и он катался бы на велосипеде в дубовой аллее или играл с отцом в бейсбол на заднем дворе, где цветет сирень.

— Поезжай домой, а я скажу, что у тебя голова разболелась, — решает Китти.

Этот хороший совет оказывается пророческим.

По дороге домой Люси проезжает перекресток на красный свет, а потом, уже возле Лонгбоут-стрит, у нее в самом деле начинает болеть голова — да так, что темнеет в глазах. Сердце у Люси колотится так, что боль отдается в ребрах. Пол Сэлли уехал следом за Уолтом Хэнненом в полицейский участок на Мейн-стрит, и на парковке стоят лишь две полицейские патрульные машины, но в вестибюле оставили дежурного офицера, и он просит Люси назваться и только потом пропускает к лифту. Люси рисует себе в воображении Кейта — как он, милый, хороший мальчик, сидит в наушниках, с хмурой физиономией у себя в комнате и слушает музыку, но, открыв входную дверь, она сразу понимает, что дома никого нет. За холодильником трещит застрявший там сверчок, и его голосок разносится эхом над терракотовой плиткой. В конце концов, в том, что, как выясняется, люди знают то, чего вроде бы знать не должны, нет ничего невероятного, и Люси, еще не заглянув в комнату Кейта, уже знает, что его постель не смята. Она встает на пороге, дышит запахом сигарет и грязных футболок и думает об обвинениях, которые обрушит на ее голову Эван, если она позвонит и скажет, что сын их исчез. Когда оцепенение наконец проходит, Люси бежит в кухню и звонит в полицию. Сверчок за холодильником действует на нервы; телефонный шнур Люси накручивает на руку, как медицинский жгут. Она хочет, чтобы в полиции ее успокоили. Но дежурный в участке делает еще один звонок, в квартиру 8 «С», где находится Ричи Платт, и просит его спуститься к Люси и ждать Уолта Хэннена.

Люси сидит в кухне на табуретке и раскачивается вперед и назад, обхватив себя за плечи. Ричи Платт боится, что у нее поехала крыша; он не хочет ни смотреть на нее, ни отвечать на вопросы. Велено, объясняет он, держать язык за зубами. Когда приезжает Уолт Хэннен, вид у Люси такой измученный, что Уолт, которому кажется, что она вот-вот потеряет сознание, идет прямиком к холодильнику, достает кувшин с апельсиновым соком и заставляет ее выпить полный стакан, чтобы она не потеряла сознание. Он усаживается рядом, а когда говорит, что убита ее соседка из квартиры 8 «С» и пропала девочка, Люси начинает трясти. Не помогает даже одеяло, которым ее укутывают Уолт и Ричи. Люси пытается думать о Карен, вспомнить ее лицо, ее стрижку, но на самом деле ее волнует только одно — пропали двое детей, и один из них Кейт. Ей трудно сосредоточиться, ей мучительно слушать утешения Уолта, но одно она понимает: если дети вместе и если их ищут, то найдут, скорее всего, засветло. В эту самую минуту кто-то уже пошел по их следу. Люси должна дать им список друзей сына и тех мест, где он чаще всего бывает, а потом она может ждать здесь, у себя в кухне. Она не будет впадать в панику и обвязываться телефонным шнуром. Что она может сделать? Смотреть из окошка на небо и отмечать, где в эту минуту находится солнце. Может спуститься вниз и, выйдя за стеклянные двери, молиться о ясной погоде, которая в мае в Верити бывает до того редко, что даже самые рьяные астрономы убирают свои телескопы до июня.

Когда начинает темнеть, Уолт Хэннен едет обратно на Лонгбоут-стрит, а за ним подъезжает патрульная машина К-9. Воздух неподвижен, а небо покрыто легкими низкими тучами. Плохо, что первая ночь поисков оказывается неудачной из-за того, что не видно луны, и еще хуже смотреть на женщину, которая ждет тебя на подъездной дорожке рядом с кроваво-красным гибискусом, вышагивая из стороны в сторону.

— Проклятье, — говорит Уолт Джулиану, когда они вышли каждый из своей машины. — Она на пределе.

Год назад в мае у них выпрыгнула из окна сотрудница социальной службы из Нью-Йорка, и Уолт ездил к ее родителям в дом престарелых в Дел-Рэй-Бич сообщить им об этом. Иногда ему приходится делать то, что должен бы делать священник, а он, с его точки зрения, не подходит для такой работы.

— Приготовься к истерике, — на ходу тихо говорит он Джулиану.

Над озерцом уже вьются тучами комары. Люси расхаживает перед домом в длинном сером свитере и беговых шортах; глаза у нее красные и распухшие. Весь день она разваливалась на части. Вот и развалилась. Наверное, на ней лежит проклятие, потому ей и досталась в «Сан гералд» колонка некрологов и она потеряла всех, кого любила. Едва Люси видит Уолта, она сразу же понимает, что сына ее не нашли.

— Вы ничего не нашли, — говорит она с укором.

Она в таком отчаянии, что Джулиан мгновенно ныряет в тень гибискуса, надеясь, что она его не заметит.

— Пока еще нет причин так огорчаться, — говорит Уолт Хэннен.

Голос у него глубокий, неторопливый и, как считает его жена, такой приятный, что понравится даже мертвому.

— Нет причин огорчаться! — говорит Люси.

Губы у нее сжимаются в тонкую линию; она смотрит на них опасно, как будто готова вцепиться в обоих.

— Миссис Роузен, — говорит Уолт. — Люси.

Люси шарахается в сторону, как будто он хотел ее ударить. Когда погибли ее родители, то, наверное, все соседи по дому старались ее погладить; ей казалось, что она сама ляжет и умрет, если к ней еще кто-то подойдет.

— Просто успокойтесь, — говорит Уолт.

— Да, хорошо, — отвечает Люси. — Конечно.

По рукам у нее бегут мурашки. Она сказала это голосом, до того похожим на голос Кейта, что во рту становится горько.

— Джулиан сегодня же продолжит поиски, и, должен вам сказать, он способен разыскать снежинку в преисподней, — говорит Уолт. — Я не шучу.

Люси впервые переводит глаза на Джулиана. Она видит шрам на лбу, красные полосы на лице и на руках от колючих кустов, через которые он продирался. Он взгляда не отводит. Он стоит вымотавшийся, грязный, и ему абсолютно нечего ей сказать. Если у Люси и была какая-то надежда, тут она улетучивается; Люси без сил опускается на поребрик и не успевает спохватиться, как с губ ее легкой спиральной струйкой срывается тоненький вой. Лоретта поднимает голову на заднем сиденье машины Джулиана и скулит.

Уолт и Джулиан переглядываются. Они терпеть этого не могут. Уолт садится рядом с Люси на корточки и заставляет ее наклонить голову между колен и восстановить дыхание.

— В этом деле загадка на загадке, — говорит ей Уолт.

Он поднимает глаза на Джулиана в надежде на подсказку, что дальше говорить, но Джулиан только смотрит на него, и никаких идей у него нет.

— Что мы имеем? — говорит Уолт. Он прикуривает, чтобы потянуть время. — Мертвую женщину с фальшивыми документами и двух пропавших детей. Один ребенок ее, другой ваш. Таковы факты.

Много лет Уолт чувствовал себя несчастным, но теперь тот факт, что у них с женой никогда не будет детей, кажется ему божьим даром. Мать мальчишки выть перестала, но в глазах у нее паника, а на шее пульсирует жилка. Вот уже пять лет Уолт с женой Роуз выращивают лабрадоров; всякий раз, когда появляются щенки, Уолт всю ночь торчит в гараже, чтобы знать наверняка, что щенкам тепло, и все поняли, где им кормиться. За пять лет только один щенок умер, умер у него на руках, прежде чем у бедняги открылись глаза. Воспоминание об этой крохотной смерти заставляет Уолта открыться больше, чем следует.

— Мы не знаем, кто забрал детей, почему забрал, или они просто сбежали со страху. Но у нас есть основания считать, что они останавливались возле «Счастливого удара». И у нас есть одна любопытная улика. Обувная коробка.

Как только он упоминает обувную коробку, Люси выпрямляет спину, плечи становятся похожими на проволочную вешалку. С этой минуты Джулиан Кэш начинает на нее смотреть.

— Мы ее откопали вон там. — Уолт Хэннен машет сигаретой в сторону фикусов.

Джулиан отмечает про себя, что Люси точно знает, куда смотреть, хотя Уолт махнул неопределенно, просто в сторону бассейна.

— Это, может быть, какой-то знак для нас, — продолжает Уолт. — Подсказка, которую нам оставил тот, кто хочет, чтобы мы его поймали. Если золотые кольца, которые лежали в коробке, принадлежали убитой, то, возможно, они нам помогут.

— Что было внутри? — говорит Люси. Теперь она в настоящем отчаянии; видно, что она едва сдерживается. — Кольца?

— Не хочу забивать вам этим голову, — говорит Уолт.

— Ладно, — ровным голосом отвечает Люси. Слишком спокойно.

— Вы когда-нибудь замечали, носила ли убитая два золотых кольца? — спрашивает Уолт.

— Нет, — отвечает Люси. — Не видела.

Стрижка у Люси короткая, и Джулиан видит ее шею. Только от вида ее он чувствует желание. Но причина того, что его вдруг к ней потянуло, состоит не в том, что он уже может представить себе ее в постели. А в том, что она солгала и намерена лгать и дальше.

— Нам нужно от вас, только чтобы вы позволили Джулиану подняться с вами и взять что-нибудь из вещей вашего сына для собаки, — говорит Уолт и помогает Люси встать на ноги. Она пошатывается, и Уолту приходится взять ее под локоть. — Вы можете это сделать?

Люси кивает и направляется к дому. Она движется как во сне, глядя в темноту остановившимся взглядом. Уолт на минуту придерживает Джулиана.

— Бери что-нибудь и давай оттуда, пока она опять не завелась, — говорит Уолт.

Люси встала около двери и ждет Джулиана. Она напоминает ему дербников, которые живут в кипарисах возле его дома, готовые метнуться прочь каждую минуту.

— Поосторожней с ней, — предостерегает Уолт. — Помалкивай про чертова аллигатора.

— Я не собираюсь с ней разговаривать, — отвечает Джулиан. — С какой стати?

В лифте он стоит у нее за спиной, понимая, что от этого ей неуютно. Когда она открывает дверь в квартиру, он остается на площадке.

— Земля на ногах, — объясняет он.

На полу у нее светло-серое ковровое покрытие, а башмаки Джулиана невесть сколько сегодня ходили по болотам. Поэтому сам он предпочитает голый дощатый пол, подметать который можно раз в месяц.

— Неужели вы думаете, я сейчас беспокоюсь о ковре? — говорит Люси. — Вы о чем думаете?

— Ладно, оставим это, — говорит Джулиан. — Хорошо?

Люси открывает рот — так, будто собирается возразить, но не издает ни звука. Она не будет сегодня спать, и она это знает. Она не станет ему рассказывать то, что должна. Джулиан, который все же переступает порог и догоняет Люси, отмечает, что расположение комнат здесь такое же, как в квартире 8 «С». Тот же терракотовый кафель на кухне и в ванной, та же акустическая плитка на потолке, тот же светящийся шар в прихожей. Люси еще не успевает открыть дверь в комнату сына, как Джулиан уже чувствует гнетущую пустоту, словно густым сизым облаком нависает она до самого пола. Следом за Люси он входит в комнату и стоит на коврике, изучая наклеенные на потолке серебристые звезды которые светятся в темноте. Он узнает запах попкорна и сигарет. Окна закрыты плотными шторами, которые, видимо, не поднимались месяцами.

— У него были какие-нибудь проблемы? — спокойно спрашивает Джулиан, направляясь к стенному шкафу. Он открывает дверцы, ждет ответа, но Люси молчит.

— У вашего мальчика? — добавляет Джулиан. — Когда-нибудь были какие-нибудь проблемы?

Джулиан достает из шкафа джинсовую куртку, а когда снимает ее с проволочной вешалки, бросает взгляд на Люси.

— Нет, — отвечает Люси.

Когда она открывает рот, слева на шее у нее пульсирует жилка.

— Нет? — говорит Джулиан. Он нащупывает в кармане куртки коробок спичек. На подкладке находит прорезь, сделанную острым ножом, идеально подходящим для магазинного воровства. — Это нормально, — говорит он. — У большинства мальчишек в его возрасте бывают какие-нибудь проблемы. Сигареты, магазинные кражи и тому подобное.

— Да?

Люси так говорит это «да», что Джулиану хочется ее поцеловать. Кровь вскипает, и как будто это уже не его кровь. Люси готова защищать своего сына, причем любой ценой — Джулиан уже это понял. Всю жизнь он пытался понять, что заставляет мать любить своего ребенка и что заставляет ее бросить его. Он видел, с какой нежностью самки пеликана ухаживают за птенцами, как выщипывают у себя перья, чтобы выстелить гнездо, оставляя на груди кровавые крапины. Они умрут от голода, если понадобится, ради их детенышей. Хотя нет на свете существа безобразней, чем птенцы пеликана — они и ходить-то не могут нормально из-за огромного тяжелого клюва, который волочится по земле. Тем не менее Джулиан не раз видел, с какой любовью к ним относятся матери. Видел и лису весом фунтов в двадцать, которая встала перед Лореттой, вздыбив в ярости шерсть, потому что где-то у нее за спиной пряталась пара лисят. Видел на своем подоконнике муравьих, которые падали от усталости замертво, перепрятав сотню яиц. Значит ли в таком случае, что какая-нибудь медведица любила бы Джулиана больше, чем его мать? Он родился преждевременно, и мать не успела добраться до больницы в Хартфорд-Бич, родился крохотным и безобразным, так что его можно было счесть наказанием. Через два часа после того, как Джулиан родился, он умер. Он просто перестал дышать и так бы и не ожил, если бы мать не кинулась к Лилиан Джайлз. Мисс Джайлз растерла ему руки и ноги, сделала искусственное дыхание, завернула его в кухонные полотенца, а потом положила в печку на решетку, где он лежал, пока не отошла синева. Он пытался вызвать из памяти тот день, когда ему вернули жизнь. Ему рассказывали, что кормили его сладкой водой, давая смоченный в ней клочок ткани, и он сосал его, пока не научился пить молоко из рожка. Когда он орал, садовые жабы зарывались в пыль, а с диких лаймов осыпались плоды.

Личного опыта Джулиан не имеет, но ему известно, что есть вещи, которые нельзя делать в присутствии любящей матери. Нельзя искать в ящиках стола крошки марихуаны или, например, сатанинские послания в школьной тетради.

— Как насчет колы? — спрашивает Джулиан. — Хорошо бы со льдом.

— Сейчас? — говорит Люси.

— Умираю от жажды.

Джулиан берется рукой за горло и понимает, что сказал правду.

— У меня только диетическая, — отвечает Люси.

— Диетическая, — повторяет Джулиан. — Диетическая — это замечательно.

Избавившись от Люси, Джулиан быстренько проходится по ящикам стола, проверяет ворох вещей, брошенных на пол. Становится на четвереньки и заглядывает под кровать. Не то чтобы он знал, что ищет, но о мальчишках, которые ищут себе приключений, пока не найдут, он знает больше, чем ему бы хотелось. Кроме того, он знает, когда ему лгут.

Люси приносит колу, и от света в коридоре у нее за спиной кажется, будто над ней светлый круг. Именно в эту минуту Джулиан понимает, что знает она много. Он вдруг протягивает руку и притягивает Люси к себе, кола проливается на ковер. Колени у Люси подгибаются, и потом, много часов спустя, она ломает голову, почему она его не оттолкнула. Одна его рука лежит у нее на талии, другая быстро ползет вниз по ноге. Люси приникает к нему, а он хватает ее ступню и снимает сандалию. Когда он ее отпускает, Люси пятится, пока не чувствует спиной оштукатуренную холодную стену.

— Восьмой размер, — говорит Джулиан, изучая сандалию. — И почему это я не удивлен?

Наступило то время ночи, когда влажность становится нестерпимой, тот черный, как сажа, час, когда ничто не хочет подниматься, даже душа. Они стоят друг против друга под флуоресцентными звездами, не замечая, как от тяжести влажного воздуха звезды начинают падать, одна за другой. Ни он, ни она не знают, что когда кто-то пропадает, на его месте появляется камешек. И стоит покатать этот камешек в лодочке из ладони, как из него потечет кровь.

Глава 3

Еще не рассвело, но уже слышно птиц. Голоса их поднимаются вверх — медленно, по спиралькам, — голос пересмешника, зеленой кваквы, зяблика, мухоловки. Если спал под открытым небом и проснулся от этих звуков, сердце бьется учащенно. И не знаешь, снится это тебе или нет, пока не увидишь, как в утреннем небе гаснут мерцающие звезды.

На берегу зеленого озерца, возле его грязной сырой кромки, самый скверный мальчишка в городке Верити, еще не открывший глаз, в своем тайном убежище из тростника и листьев фикуса встает на четвереньки, со сна чувствуя во рту сухость. Грудь у него ходит ходуном, но, как ни странно, енот у воды, который моет там свои лапы, услышав стук его сердца, ничуть не пугается. Рядом с мальчишкой, свернувшись калачиком и посасывая большой палец, спит малютка. Она придвигается к нему поближе, прижавшись спиной к мальчишкиной ноге. Потому что он целые сутки кормил ее черствыми пирожками и поил тепловатой водой из пластикового стаканчика. На дне его рюкзака еще остается сэндвич с арахисовым маслом, найденный в мусорном баке возле площадок для гольфа. Едва гаснут последние звезды, зеленое озерцо начинает сверкать; это то самое озерцо, в котором пропал Чарльз Верити. Некоторые местные мальчишки считают, что тот крокодил жив до сих пор. Время от времени кто-нибудь из игроков в гольф принимает за него толстый, наполовину ушедший в воду ствол упавшего дерева. Посреди озерца обычно плавает белый островок сгрудившихся чаек, и порой какая-нибудь из них вдруг уходит под воду, и только рябь бежит там, где над ней смыкаются легкие волны. Сегодняшнее утро выдалось влажное, и футболка на мальчишке сырая; а джинсы у него в грязи и налипших крыльях жуков. Мальчишка садится в своем убежище из тростника, разминает затекшие ноги, но спину там не выпрямить. Воздух утром сырой и плотный, и когда мальчишка открывает рот, он кашляет, и изо рта вылетает неприятное темное облачко.

Этот мальчишка столько наделал такого, чего делать было не нужно, что сбился со счета. Не нужно было притворяться спящим, поджидая, пока у матери в спальне закроется дверь. Не нужно было спускаться вниз в три часа ночи за деньгами, которые он спер у Донни Абрамса, лучше бы держал их в тумбочке возле кровати. Не нужно было устраивать тайник ни в прачечной, ни где-нибудь еще, и, уж конечно, не нужно было переезжать во Флориду.

Когда он спустился в подвал, там было темно, и только на стиральных машинах мигали лампочки. Ему всего-то и нужно было подойти ко второй машине и, перегнувшись через нее, нащупать рукой дыру в штукатурке и достать оттуда жестяную коробку, в которой он хранил свой контрабандный товар. Но он, заметив с другой стороны над сушилками блеск двух золотых колец, кем-то забытых на полке, пошел туда, привлеченный этим блеском, будто сорока или законченный воришка. Не раздумывая, он сгреб кольца в карман. Он мгновенно прикинул, что в том ломбарде, про который ему говорил Лэдди, за них могут дать столько, что хватило бы на билет до Нью-Йорка. Нужно было поворачиваться и бежать сломя голову, но именно в этот момент он сквозь шум воды в трубах над головой услышал совершенно другие звуки. Кричала женщина, и он сразу сообразил, что стряслась беда.

Он вжался спиной в холодную стену из шлакобетона и затаил дыхание. Он не знал, сколько простоял так, ему показалось, что вечность, виноград бы успел прорасти, подняться и обвиться вокруг его коленей. Потом крики стихли, и он услышал частое дыхание и еще какие-то звуки, похожие на звуковые помехи. Тогда он увидел забытый на скамье переговорник, а рядом на полу металлическую корзину для белья, в которой спала малютка, может, чуть старше года. Девочка открыла глаза, и он взял ее на руки, а она его обняла за шею. От нее пахло детским стиральным порошком и молоком. Потянувшись, она взяла из корзины своего мягкого игрушечного кролика. Он ее знал: в бассейне она всегда была в надувном жилете, который мать надевала ей, даже если она не совалась в воду. Иногда, когда они, возвращаясь из магазина, шли за руку через холл, на полу за ней оставалась цепочка из кукурузных колечек. И вот теперь по каким-то причинам, которые он даже не пытался понять, она оказалась у него на руках, не спросив, нравится это ему или нет.

Он подхватил из корзины несколько подгузников и понес девочку, уже на лестнице обнаружив, что она тяжелее, чем кажется. Но что ему было делать? Оставить ребенка в прачечной, бросить на лестнице, отнести в квартиру, где только что раздавались ужасные крики? Во дворе он прямиком направился к фикусам, где усадил ее на землю, чтобы освободить руки. Потом откопал коробку и бросил под крышку кольца. Это было необходимо. Иначе все бы узнали, что он их стащил. Наверное, ему следовало уповать на милость и идти домой, но он ни у кого не заслужил доверия. Родная мать и та подумала бы только плохое.

Он действовал по наитию и потому, услышав шорох вращавшейся двери, не колебался ни секунды. Он подхватил ребенка и кинулся прочь, оглянувшись только на середине парковки. Тогда он увидел мужчину, а тот, заметив их, торопливо пошел к машине, и мальчишка свернул на незаметную тропинку, которую они нашли вместе с Лэдди в конце Лонгбоут-стрит. Машине там было не проехать, и по ней он добежал до дренажной канавы вдоль обочины федерального шоссе. Он знал, что у него есть все причины бояться. Игрушечный кролик колотил его по груди, рукой он чувствовал, что подгузник промок. Но он рискнул выбраться из канавы и позвонить в 911 только возле площадок для гольфа. С девочкой на руках он зашел в телефонную будку, дождался ответа и сказал офицеру полиции, хорошенько прикрыв трубку ладонью, что в квартире 8 «С», похоже, совершено убийство. Тут он трубку повесил, и голос у него сорвался, так что он не может до сих пор говорить даже шепотом. Каждый раз, когда он хочет что-то сказать, горло перехватывает, и он начинает кашлять.

Девочка, кажется, ничего не имеет против отсутствия у него голоса. Сама она не крикливая, у нее хороший сон. И она крепко спит до тех пор, когда над прудом начинают летать стрекозы, а в небе прорезывается полоса жемчужного света. Девочка спит, зажав своего кролика в сгибе локтя и ерзая под боком у плохого мальчишки. Просыпаясь, она всякий раз хваталась за его джинсы. Сначала он пытался ее отцеплять, но она оказалась упрямой, так что он смирился с этим, постоянным, как гравитация, ощущением тяжести на ноге. Он даже собрался с духом и поменял подгузник, хотя сначала думал, что у него кишка тонка. Про кишки он старается не вспоминать. Раньше он всегда смеялся над бойскаутами и всякими любителями природы, а теперь не прочь бы вспомнить, что в лесу съедобного. Стебли сахарного тростника, мальки, которых можно поймать рукой, недозрелый инжир в ветках над головой. Не нужно и говорить, что, проснувшись, девочка хочет есть. Она крепче вцепляется в джинсы и начинает хныкать. Еще немного, и ему нужно будет как следует подумать, что делать дальше. В таких случаях у человека должен быть план. Полиция наверняка уже нашла его тайник, где лежат краденые деньги и сигареты и колечко с зеленым камнем, которое он спер у одноклассницы перед уроком физкультуры. Сколько нужно наловить стрекоз, чтобы приготовить завтрак? Как их ловить, чтобы не свалиться в воду? Если бы у него был голос, он приказал бы себе не бояться, но голоса у него нет, и он молча достает из рюкзака сэндвич с арахисовым маслом, аккуратно делит его на четыре равных куска, а потом смотрит, как девочка съедает их все, до последней крошки.

Есть мамаши, которые будут клятвенно уверять, что их сыночек всю ночь безмятежно спал рядом с ними на диване, даже если им предъявить фотографию, где он застигнут на месте преступления. Они скорее вздернут его собственноручно на подоле его же футболки, чем отдадут полицейским. Они верят сердцу, а не глазам. Но если мать всю ночь не спала, если забыла закрыть окно, впустив в дом тяжелый ночной воздух, от которого началась такая мигрень, что не помогает никакое лекарство, тогда она может поверить, что ее ребенок в чем-то виноват. Это не значит, что она не станет за него драться, как дерутся лебеди-трубачи, раскрывая свои огромные белые крылья при любой опасности, мнимой или реальной, готовые заклевать насмерть всякого, кто приблизится к их птенцам. Разница между ними одна. Когда птенец родится больным — с исковерканным крылом или с поврежденным позвоночником — мать убивает его сама, чтобы не страдал. В конце концов, лебеди-трубачи видят все в черно-белом цвете.

В начале шестого утра, в третий день мая месяца, перебрав про себя все возможные причины исчезновения сына, Люси наконец звонит Эвану. Она знает, что он немедленно обвинит ее во всем, и он с этого и начинает.

— Господи, Люси! Ты что, совсем за ним не смотришь? Ты хочешь сказать, что он встает, когда захочет, а потом то ли идет в школу, то ли нет, а ты, черт возьми, даже понятия не имеешь, где он?

— Это твоя идея, чтобы он ехал домой, — не остается Люси в долгу. — Твоя.

— Да, он хочет приехать летом, — парирует Эван. — Очень. А почему бы и нет?

Люси вспоминает о календаре в стенном шкафу Кейта, где последний день занятий обведен красным кружком, а вокруг нарисованы бомбы. Там неровным почерком сына написано слово «Домой».

— Люси, — зовет Эван.

Зря он всегда ее во всем обвиняет, и она, наверное, поэтому не могла ему рассказывать о том, что у них случалось за это время. Но если она не могла сказать о кражах в школе, об отстранении от уроков, то как теперь объяснить, откуда в коробке, которую они с Кейтом зарыли вместе, оказались два золотых кольца, принадлежавших убитой женщине? Люси вдруг вспоминает, как ее притянул к себе Джулиан Кэш. Двадцать лет подряд Эван верил каждому ее слову. Люси всегда думала, что Эван ее толком не знает, потому что она сама этого не хочет, но теперь уверенность ее пошатнулась. Джулиан Кэш угадывал ложь каждый раз, прежде чем Люси успевала раскрыть рот.

— Я прилечу сегодня же, — говорит Эван.

Он работает архитектором в крупной фирме, и пока они были женаты, у него всегда не хватало времени. После развода он стал свободнее. Он не ездит в офис по пятницам, соглашается взять менее важных заказчиков, проектирует летние домики в Беллпорте и перестраивает гостиные.

— Я могу прямо сейчас поехать в аэропорт.

— Нет, — говорит Люси. — Не нужно. Он, может, как раз сейчас едет в Нью-Йорк.

— Господи, — говорит Эван. — Ты права. Я остаюсь. Черт побери, — добавляет он. Голос у него несчастный. — Послушай, давай не будем винить друг друга во всем каждый раз, когда с ним что-то случается. Нельзя же так.

— Мы всегда так делали, — произносит Люси тихо.

— Ну, тогда у нас все было в порядке, — мягко говорит Эван. — Мы были женаты.

Он говорит с ней так ласково, что это невыносимо, а еще невыносимей сидеть дома и ждать, пока Кейта отловят. Ей хочется взять ситуацию в свои руки, хоть немного.

— Я позвоню тебе сразу, как только что-нибудь узнаю, — говорит Люси Эвану, и ее слова звучат весьма убедительно.

Положив трубку, она включает автоответчик, потом одевается, умывается холодной водой. В темных очках, чтобы скрыть распухшие глаза, она садится за руль и едет в «Сан гералд». Искать Пола ей не приходится, он сам подходит к ней из-за спины, когда она запирает машину.

— Беда с твоим мальчишкой, сочувствую, — говорит он.

Люси резко поворачивается. Он тоже в темных очках, так что преимуществ нет ни у кого. Асфальт под ногами горячий, и жар поднимается вверх прозрачными змейками.

— С таким послужным списком рано или поздно он все равно кинулся бы в бега, — говорит Пол. — Если верить статистике.

Люси догадывается, что у нее, наверное, отвисла челюсть, потому что Пол добавляет с ухмылкой:

— Откуда я знаю, что он сбежал? — Он постукивает себя по лбу с таким видом, будто там у него секретное оружие. — Послушай, да не волнуйся ты, — советует он Люси. — Ну, дернул он в Атланту, или в Сан-Франциско, или к отцу. Могу поспорить.

Люси улыбается ему; мысль о том, что ее сын сбежал не один, а в компании с тем самым ребенком, следы которого ищет Пол, приносит ей странное, горькое удовлетворение.

— Расскажи мне о Карен Райт, — просит Люси, шагая за Полом, когда он идет к своему припаркованному невдалеке «вольво».

— На самом деле это не ее имя, — отвечает Пол. — И цвет волос не ее, и возраст, и автомобильные права тоже.

Вдруг он поворачивается.

— Зачем тебе? Что ты о ней знаешь?

— Ничего, — говорит Люси.

Она отступает на шаг и поправляет на носу темные очки.

— Если ты хочешь когда-нибудь писать не только некрологи, учись обращать внимание на детали, — говорит Пол.

— Ты прав, — говорит Люси и прикусывает губу — слегка, не до крови.

— Ты в лифте с ней сталкивалась? — говорит Пол, рывком открывая дверцу машины.

— Ну да, — признается Люси.

— У бассейна сидела в соседнем шезлонге? Просила у нее крем от загара?

— Кажется, да, — говорит Люси.

— Тогда, если бы ты обращала внимание на детали, ты знала бы о ней минимум десять вещей, которые навели бы нас на след.

«Вольво» исчезает в конце Западной Мейн-стрит, а Люси так и стоит на дороге в сизом облаке выхлопов. Она снимает очки, надевает их на макушку. Стоит в свете яркого, окрашенного лимонным солнцем утра, еще и не позднего и по-настоящему не жаркого, и до нее постепенно начинает доходить, что она, Люси, знает о своей соседке намного больше, чем Пол мог бы мечтать. Знает, например, в какой парикмахерской та стриглась, и не только в Верити, но и раньше, в той, прежней жизни. В Нью-Йорке.

— Детка, ты тут изжаришься, — говорит ей Китти Басс.

Люси так пугается звука ее голоса, раздавшегося у самого уха, что шарахается в сторону. На мгновение ей кажется, будто это голос Карен, нежный, ровный и очень далекий.

Китти обнимает ее за плечи, чтобы удержать.

— В любом случае здесь тебе делать нечего. Ты должна сидеть дома и ждать Кейта. Вопрос не в том, вернется он домой или нет, а в том, наорешь ты на него или нет. И прекрати думать о своей убитой соседке.

— А о ком я должна думать? — спрашивает Люси. — О Джулиане Кэше?

— Ты серьезно? — говорит Китти. — Слушай, я расскажу тебе про него все, что тебе следует знать. — Она взмахивает рукой, и два серебряных браслета у нее на запястье стукаются друг о друга, звякнув, как колокольчики. — Первое: держись от него подальше.

— Я бы с радостью, — говорит Люси. — Но именно он ищет Кейта.

— Вот и хорошо. Свое дело он знает, — говорит Китти. — Когда-то, миллион лет назад, Джулиан Кэш сделал несчастной мою Джейни. Тогда мы все думали, что ему прямая дорога в ад, но он попал не в ад, а в армию.

Люси обещает Китти отправиться домой, непременно что-нибудь съесть, а потом лечь на диван и положить на лоб мокрую салфетку. Но вместо этого она едет на угол Западной Мейн-стрит и Седьмой, и ей даже удается найти место для парковки возле парикмахерской.

— Люси, у меня все расписано, — говорит при виде ее Ди. — Возьми номерок. У меня будет время только после обеда.

Она отходит от кресла, обмотав голову клиентки полотенцем и оставляя ее сидеть перед зеркалом.

— Я слышала, у тебя сын сбежал, — мрачно говорит Ди.

Она достает из кармана рабочего халата пачку легкого «Кента» и нашаривает коробок спичек.

— Слава богу, мои уже выросли и живут отдельно. Запросто могут свести с ума, без проблем.

Ди протягивает руку, берет в пальцы прядку волос Люси, рассматривая цвет.

— Все-таки я считаю, тебе надо слегка подкраситься, — говорит она. — Нужно меняться.

— Это ведь ты стригла Карен Райт? — спрашивает Люси.

Ди делает глубокую затяжку и кивает.

— Веришь? — говорит она. — Она была тут у меня всего две недели назад. Теперь буду на ночь запирать дверь на два замка.

— У нее был друг или кто-нибудь, с кем она была близка? — спрашивает Люси.

— Со своей дочкой. Вот с кем она была близка. Она держала ее на коленях, даже когда я ей голову мыла. Даже думать не хочу, где теперь девочка.

— Она не работала?

— Она работала матерью на полную ставку, — говорит Ди. — Некоторые теперь, когда это слышат, реагируют так, будто это преступление. — Ди гасит окурок в пепельнице. — Вообще-то она, конечно, не рвалась на работу, — признает Ди. — Не то чтобы я хотела сказать что-то против. По-моему, у нее заканчивались деньги. Она никогда не расплачивалась ни кредиткой, ни чеком, хотя мне это удобнее. Только наличными. А когда была на мели, то смеялась, мол, пора опять в Хартфорд-Бич.

Люси явно не понимает смысла этой фразы, и Ди добавляет:

— Тебе, значит, не приходилось бывать на мели.

— Пока нет, — говорит Люси.

— В Хартфорд-Бич ломбард. Обручальных колец там полно — когда долги за квартиру, все едут туда.

Пятнадцать минут уходит у Люси на то, чтобы добраться до Хартфорд-Бич, хотя теперь на перекрестках она останавливает свой «мустанг» на красный свет; потом еще пятнадцать минут колесит по городу, разыскивая «Ломбард Хэллета». Когда она наконец выключает зажигание, система охлаждения выходит из строя, и в радиаторе вскипает вода. Люси выскакивает из машины, распахивает капот и отскакивает назад, увернувшись от струи горячего пара. Она вспоминает Нью-Йорк, где цветут кизил и азалии. Здесь, в Хартфорд-Бич, стоят поблекшие от жары лаймы, вонючие, как дешевый крем после бритья. Люси идет по улице в поисках бензоколонки, и туфли ее увязают в горячем асфальте. По правую руку она видит ломбард, «Макдоналдс» и «Сан банк». Слева — патрульная машина из Верити, до того заляпанная грязью, что Люси не сразу удается прочесть надпись «К-9». Из машины выходит Джулиан Кэш и, облокотившись о капот, разминает поясницу. В руке, которой он приветствует Люси, он держит банку теплой колы. Все стекла в патрульной машине опущены, из окошка высовывает голову Лоретта.

— Удивительно, как могут собаки выдерживать такую жару, правда? — говорит Джулиан, когда Люси подходит ближе. — Кажется, вот-вот спятит и кинется на первого встречного.

— Глазам не верю, — говорит Люси. — Выследили за мной.

— Вы мне солгали, — говорит Джулиан. — Вы не сказали, что обувную коробку зарыл ваш сын, так что, по-моему, я вам ничем не обязан.

— Разве? — говорит Люси. — А по-моему, вы обязаны заниматься розысками моего сына. Вам это и поручено.

— Я всего лишь хотел убедиться, что вы не знаете, где он.

Джулиан допивает колу, внимательно наблюдая за Люси, и она это видит.

— Я не знаю, — говорит она.

— Теперь верю, — отвечает ей Джулиан. — Вы слишком интересуетесь погибшей девушкой.

— Женщиной, — говорит Люси.

— У нас тут всех называют парнями да девушками, — говорит Джулиан. — Будто взрослеть — это беда.

Джулиан достает сигарету, прикуривает и потому замолкает. Он и сам не знает, с чего это он так разговорился; будто кто-то нажал у него внутри на кнопку, вот он и болтает, чего в жизни не болтал. Даже знать не знал, что думал о таких вещах.

— Китти Басс вам обо мне наверняка наговорила. Но знаете, у Китти есть одно прозвище. — Он и впрямь не может остановиться; может, инфекция такая есть, и он ее подхватил. — Китти Длинный Язык, — произносит он. А когда Люси одаривает его ледяным взглядом, то прибавляет: — Как вы понимаете, не я это придумал. Просто вспомнил. Лично я Китти очень уважаю.

— Вы и дальше намерены за мной следить? — спрашивает Люси.

Лицо у нее красное, а платье взмокло от пота и липнет к телу, как змеиная кожа.

— Нет, — говорит Джулиан. — Я намерен позвонить Марти Шарпу, чтобы он прислал эвакуатор, пока вы тут будете выяснять, что отдавала в залог ваша соседка. А потом поеду домой за другой собакой.

Вид у Люси такой, будто она изо всех сил сдерживается, потому что если даст себе волю хоть на секундочку, то разрыдается прямо тут на тротуаре.

— Мы с Лореттой выехали из дома в четыре утра и вернулись ни с чем. Второй пес у меня работает по ветру. То есть в смысле, что у него сверхчутье.

Джулиан треплется и треплется, так что уже язык заболел. Он даже вдруг думает, что если еще постоит тут немного, то может произойти катастрофа вполне в духе мая месяца, короче, из тех, что меняют жизнь навсегда.

— Ладно, идите, — говорит Джулиан. — Сейчас я вам вызову эвакуатор.

Джулиан звонит на станцию и просит связать его с Марти, после чего садится в свою машину, внутри которой такая жара, что у человека вполне может вскипеть кровь. Он смотрит на витрину ломбарда; зеленый тент над входом тот же самый, что много лет назад. Когда Джулиану было тринадцать, он прибежал сюда из Верити, двенадцать миль туда и двенадцать обратно, чтобы купить охотничий нож. Он не думал, в какое отчаянное положение нужно было попасть, чтобы заложить за гроши нож с настоящей костяной рукояткой. Нож этот потом Джулиан не один год хранил за отодранной доской в кладовке мисс Джайлз, а чистил его спиртом и шлифовал мягкой фланелькой. Едва в дверях появляется Люси, Джулиан сразу же понимает, что она там что-то выяснила; у нее та же торопливая походка, как у Лоретты, когда та берет след. Люси огибает свою машину и неохотно подходит к патрульной машине. Она садится на пассажирское место, а Джулиан старательно не отводит глаз от витрины ломбарда.

— Ну? — спрашивает Джулиан.

— Я была бы вам очень признательна, если бы вы подбросили меня домой, — говорит Люси. — Если вам не по пути, я вызову такси.

Расстояние между ними меньше двадцати дюймов, поэтому Джулиан отодвигается к своей дверце.

— Я не сказал Уолту Хэннену, что в «девять-один-один» звонил ваш сын. Мы-то с вами знаем, что это был он. И что аллигатор в коробке не жертвоприношение в духе вуду, тоже не сказал. По-моему, мне можно рассказать, что она там заложила.

Пока Люси обдумывает его слова, он успевает включить зажигание, тронуться с места и развернуться в обратную сторону.

— Ожерелье с сапфирами, две с лишним недели назад, — наконец произносит Люси.

— Значит, у нее были деньги, — говорит Джулиан.

— Были, — говорит Люси. — До развода.

Она смотрит в окно на дорогу; машина движется на восток, к Верити.

— Он не виноват, что аллигатор умер, — наконец говорит она. — Он пытался его накормить латуком, но тот все равно умер.

— Я и не говорил, что он виноват, — говорит Джулиан.

— Он умер сам у нас в ванне.

— Ладно, он умер сам. А когда вы его хоронили или бог знает что вы там с ним делали, вы положили в коробку два золотых кольца, так?

Люси кладет ногу на ногу и отодвигается на сиденье, повернувшись к дверце спиной.

— Нет, — сознается она. — Колец не было.

— Все понятно, — говорит Джулиан.

— И что же вам понятно? — требовательно вопрошает Люси.

— Что кольца он спер. — Джулиан смотрит на Люси, хотя должен смотреть на дорогу. — Мы с вами оба это знаем.

— Ну и что это доказывает? — говорит Люси.

— Ничего, — отвечает Джулиан. — Кроме того, что ваш сын вор.

Они проезжают окрестности Верити, где когда-то фермеры выращивали аллигаторов, и Джулиан вдруг думает, что как можно скорее нужно от нее избавиться. Болтает он как ненормальный. Еще немного, он и вести себя станет как ненормальный.

— Я не сказал, что ваш сын кого-то убил.

— Но подумали, — холодно говорит Люси.

— Нет, — говорит Джулиан. — Никто так не подумал, кроме вас.

Украдкой он скашивает глаза в ее сторону и снова видит пульсирующую на шее жилку.

— Слушайте, не ешьте вы себя поедом. У вас все основания подозревать сына в чем угодно. Он сам ищет себе приключения. Можете мне поверить. Я-то знаю. Я в семнадцать лет убил человека.

Он слышит, как у Люси участилось дыхание, и думает про себя, что зашел слишком далеко. Если он немедленно не заткнется, придется купить себе намордник.

— Вы сказали это, чтобы мне стало легче? — говорит Люси.

В стекло машины бьет свет, до того золотой и ясный, что Джулиан почти забывает, какой нынче день. Это день его рождения, самый жуткий день в самом жутком месяце, когда не хочется вообще никакого света. Хорошо, хоть об этом он не проболтался, потому что если бы она — да хоть и не она — его пожалела, это было бы выше его сил. Он бы лег и загнулся тут, прямо на дороге, которая ведет в Верити, и уже никогда бы не встал.

Ангел лежит на спине под деревом и сквозь ветки смотрит на самолет компании «Дельта», нацелившийся на Ла Гуардиа. Ему давно минуло девятнадцать, очень давно, и хотя он все так же умеет мгновенно взобраться на верхушку лавандового дерева, носит все ту же белую футболку и синие джинсы, никто его не замечает. И он больше не оставляет на земле следов.

Когда-то он был самым красивым мальчишкой в Верити. У него были волосы цвета сливочного масла; улыбаться он научился в две недели, когда только ворочался в своей кроватке. Все его называли Бобби, кроме матери, которая называла его «мой дорогой» и «солнышко», как будто имя было недостаточно хорошо для него. Мать его обожала, и у нее были для этого все основания, но ее золовка, Айрин, так ей завидовала, что прокляла день, когда он родился. В два года Бобби стал замечать, что тетя Айрин увеличилась в размерах, как будто она съела арбузное семечко и оно проросло у нее в животе. Но сама она была кислая, как лимон; за обедом ссорилась с Карлом из-за цены чашки кофе, а в универсаме, куда приходила за банкой супа или за мелассой[11], бродила по проходам, глотая слезы. Щеки у нее заплыли, а под конец она стала такая толстая, что даже ходить не могла без палки. Когда же она снова похудела, а ребенок куда-то подевался, никто ее ни о чем не спрашивал. Но взрослые болтали о ней, когда, устроившись на крылечках и отмахиваясь от комаров, пили темными звездными вечерами чай со льдом, и вот из этих разговоров Бобби и узнал, что у него есть двоюродный брат.

Он часто думал об этом ребенке, а в девять лет, когда ему разрешили гулять самостоятельно, он принялся его искать. Его семилетний двоюродный брат жил у женщины, годившейся ему в бабушки. Каждый день он сидел на крыльце и ловил детенышей красной жабы, только и ждавших, чтобы их поймали. С тех пор как они нашлись, мальчики каждый день играли вместе, сначала втайне от всех, а к тому времени, как им исполнилось одиннадцать и тринадцать, они стали неразделимы. Ничто не могло их разлучить. Айрин давно из городка уехала — то ли в Виргинию, то ли в Северную Каролину, никто толком не знал, — и уже мало кто помнил, что они не родные братья. Младший ходил тенью за старшим и был на него похож во всем, кроме одного. Была в нем какая-то порча, и все это понимали с первого взгляда. Когда он злился, то поднимал ор такой, что всем, кто был рядом, приходилось затыкать уши. Став постарше, он начал искать себе приключения. Начал пить и, что еще хуже, воровать, даже у брата, которого любил больше всех на свете. Он как будто не мог остановиться, и закончилось тем, что он украл у своего брата девушку, хотя в ту ночь, когда все произошло, они подрались не из-за нее.

В тот день у младшего был день рождения, и он напился. Он сидел за рулем «олдсмобиля», своей старой, потрепанной колымаги, с чиненым-перечиненым движком, когда они возвращались домой, цапаясь из-за расчески, которую он спер в универсаме. О девушке они не говорили никогда, и даже если Бобби и знал, что его предали, он не подавал виду. По причине, младшему непонятной, отчего он старался быть хуже, чем был; он даже не любил эту девушку, но продолжал с ней видеться и заниматься любовью, раз от разу чувствуя себя все ужасней. В тот вечер они ссорились из-за того, что он украл серебристую расческу с длинной острой ручкой, которая, случись что, пригодилась бы как оружие. Обыкновенную, идиотскую расческу, каких полно в любом магазине, но младший уперся и ни в какую не желал вернуться и заплатить. Не желал никому подчиняться, даже брату. И вот чтобы ему показать — чтобы доказать, — он изо всех сил нажал на газ, на той самой дороге, вдоль которой растет инжир, скользкой от лопнувших шкурок, и случилось это третьего числа месяца мая.

За мгновение до удара старший брат, который так прелестно, так удивительно улыбался, когда ему было две недели от роду, схватился за руль и крутанул изо всех сил, так что «олдсмобиль» вписался пассажирской дверцей в ствол лавандового дерева. Младший брат, который, несмотря на боль, даже не потерял сознания, отделался шрамом на лбу. Старший, которого звали Бобби Кэш, остался под этим деревом и с тех пор двадцать лет ждет.

Ангел мало знает о том, что произошло после. Не знает, что его младшего брата, пережившего страшное лето, отправили учиться в Таллахасси в государственной школе, что тот порвал с девушкой, которая почти ничего для него не значила, и что он до сих пор не может спокойно смотреться в зеркало. Не знает того, что тринадцать дней после его гибели мать не могла есть и только пила воду, что в годовщину его смерти родители решили уехать из Флориды и перебрались в Шарлотсвилль, в Виргинию, куда следом за ними постепенно переехала почти вся семья. Ничего этого он знать не может, потому что не может отойти от дерева дальше чем на два фута. Много лет назад, когда сок лавандового дерева от жары превращался в смолу, в нее ловились певчие птички, а потом в нее попался Бобби. Обычно он похож на дымку над землей или на тень от птичьего крыла. Но в мае, когда какой-нибудь девятнадцатилетний юнец мчится с недозволенной скоростью, он становится видимым, чтобы броситься наперерез между стволом и машиной.

Все эти годы он ждет, когда сможет простить брата, по крайней мере, он так думает. Как только он простит его, они оба станут свободными, и Бобби не нужно будет больше оставаться девятнадцатилетним. Но брат ни разу не подошел к дереву, ни разу, а с Бобби случилась — всего два дня назад — странная история. Он влюбился. Он сидел там же, где и всегда, под деревом, прижавшись спиной к стволу, когда появилась она и пошла от парковки в его сторону. На вид ей было лет семнадцать, волосы у нее были черные и стянуты на затылке в хвост. Она села рядом с ним, и Ангел замер, как замирал, когда ястребы устраивались на ночлег.

Шеннон открыла бумажный пакет, достала гамбургер, диетическую колу и аккуратно накрыла себе стол на траве. Всю жизнь она слышала сплетни об этом дереве и даже знала людей, которые в самом деле верили, будто здесь живет привидение. Дерево обходили стороной, и, возможно, поэтому трава под ним росла мягкая — никто ее не топтал двадцать лет. А Шеннон только и нужно было, что уединенное место да немного времени, чтобы спокойно подумать. Она страшно нервничала, и ей казалось, что она вот-вот сойдет с ума. Ее никто не понимал. Никто не замечал, что все идет не так, как надо. Сколько Шеннон помнила себя, она всегда строила планы на будущее. Больше всего на свете она мечтала уехать и не видела другого способа вырваться из Верити, кроме как поступить в колледж на стипендию. А теперь, когда ее зачислили в летнюю программу для хорошо успевающих старшеклассников в Маунт-Холиоке[12], она засомневалась, нужно ли ей это. Весь год, начиная с сентября, она вредила сама себе — забывала дома бумаги, в школе учебники, торчала у окна допоздна, ничего не делая, просто глядя на улицу. Она забросила все внеклассные занятия, обходила стороной вербовщиков из колледжей, таких заманчивых прежде. Она никак не решалась признаться матери, но на этой неделе ее уже дважды вызывали в учительскую — так она запустила уроки. Она даже не попыталась получить роль в следующем школьном спектакле, хотя наверняка могла рассчитывать на главную. Все дело было в мальчишках, которые не давали ей проходу. Если она потеряет осторожность, то забеременеет и выйдет замуж в восемнадцать лет, как ее мать, и тогда уж навсегда застрянет в Верити.

Лучше бы у нее не было такого голоса, хрипловатого, как будто она всегда немножечко задыхается, лучше бы не убегали все время в сторону глаза, придавая лицу вид растерянный и даже слегка глуповатый. В школе нужно решать задачи, когда их задают, а она красится и носит короткие юбки, и будущее поэтому становится с каждым днем все туманнее и туманнее. Какое, в конце концов, облегчение просто побыть одной. Ей спокойно под лавандовым деревом. Она уже больше не кажется себе всего лишь глупой, запутавшейся девчонкой, которая красит губы клубничным «блеском». С каждой минутой, проведенной под сенью этих ветвей, она понимает себя лучше и лучше, и в конце концов ей начинает казаться, что это единственное место на свете, где ей хорошо. Потом, сидя на уроках, она думает о том, как просвечивает сквозь листву солнце; едва звенит звонок на большую перемену, она сломя голову бежит в сторону «Бургер-Кинга», и, как только видит свое дерево, все сомнения и тревоги исчезают. Оно манит ее и во сне; во сне постель у нее из веток, и укрывается она листьями, а когда она просыпается, порой на подушке видны следы слез. Она стала задумываться над тем, как же она от него уедет, как будет жить среди сосен и северных кленов.

При виде ее Ангел каждый раз испытывает мучения. Когда она подходит, он вибрирует, как электромагнитное поле, и спалил уже несколько листьев на нижних ветках. Чего бы он только не сделал, чтобы ее поцеловать, но этого он не может и потому лишь произносит про себя слово «целую». Иногда он так концентрируется на нем, что рот Шеннон округляется от удивления, а щеки вспыхивают алым цветом. Чего бы он только не отдал за то, чтобы хоть на час стать снова живым, положить ей руку на талию, сплести пальцы с ее пальцами и пойти с ней в поле за «Бургер-Кингом». Она похожа на мать и напоминает ему о прошлом, но не потому он при виде ее начинает сиять и травинки под ним принимают золотистый оттенок. Он понимает ее, как никто другой; он-то знает, что значит мечтать о свободе, мечтать отчаянно. Когда она начинает думать о будущем, он видит его вместе с ней и благодарен ей за это.

Все те годы, что он провел у дерева, время двигалось вереницей мгновений, похожих на пустые, не наполненные ничем белые вспышки. А теперь, с ней рядом, час кажется вечностью. И надо же такому случиться, что, когда, после стольких лет ожидания, Ангел склоняется к ней, думая о любви, Джулиан Кэш вдруг оказывается рядом с местом своего преступления.

— Заедем сюда, — говорит Люси, завидев «Бургер-Кинг».

Джулиан немедленно чувствует приступ головокружения, ладони становятся потными.

— Не стоит, — говорит он.

— Нужно спросить, не видел ли кто Кейта. Он все время тут ошивается. И аллигатора тут нашел. — Люси уже набросила на плечо ремень сумки. — Остановитесь вот здесь.

Джулиан нажимает на тормоз, но внезапно отпускает руль.

— Что-то не так? — спрашивает Люси.

— Все в порядке, — отвечает Джулиан.

Чувствует он себя так, будто наелся песка.

— Вон там есть место, — говорит Люси.

Джулиан проглатывает комок и наконец поворачивает руль. Он въезжает на стоянку возле кафе медленно и втискивается на свободное место с краю.

— Вы со мной? — спрашивает Люси, открывая дверцу.

— Идите, — говорит Джулиан.

Он откидывается назад, закрывает глаза и слушает звук ее шагов по асфальту. Ему хочется поднять стекла и запереться изнутри, но он приказывает себе выйти. Лоретта смотрит на него, но он оставляет ее на заднем сиденье. На солнце слишком жарко для собаки, впрочем, для человека тоже. Иногда Джулиану кажется, что от жары что-то происходит с мозгами. В такие дни, как этот, воздух становится похож на волны, и волны эти расходятся ярко-белыми, слепящими кругами, так что среди бела дня чувствуешь себя так, будто плывешь меж звезд.

Он шагает в сторону дерева, но идет как сквозь патоку. Когда он проходит стоянку, сил у него уже нет. Он даже не слышит шума движения, доносящегося с Западной Мейн-стрит. У него на пути оранжевая саламандра, застывшая от страха. Если она так постоит хоть немного, лапы у нее прилипнут к асфальту, и поэтому Джулиан бросает в нее камешек, чтобы прогнать, пока не поздно. Возле дальнего угла «Бургер-Кинга» ему вспоминается, как он сидит в деревянном детском манежике, а над головой у него яркое небо. Потом в памяти всплывает, как они с Бобби идут через мангровую рощу искать синих змей, которых больше нигде не увидишь. Там, среди черно-красных теней, он следовал за Бобби как тень, он и был его тенью, не существующей без него. И всегда ему приходилось ждать — на углу или на пыльной дороге, скорчившись на земле в ожидании брата, пока тот не приходил и не возвращал его к жизни. А теперь он вернулся туда, где они были вместе в последний раз. Красивая женщина внутри закусочной сейчас покупает ему гамбургер; она думает, что он не тень, а настоящий живой человек. Думает, что он ее с нетерпением ждет в машине, а он испуганно стоит на том месте, где когда-то росли лавандовые деревья, а над головой у него небо до того яркое, что на глазах выступают слезы. Всю свою взрослую жизнь Джулиан Кэш занимался тем, что разыскивал пропавших людей. Он научился видеть в темноте, не отставать от собаки в ежевичных зарослях, слышать то, чего не слышат другие, и все это стало его второй натурой. Поэтому он замечает, как зашуршала сухая трава. И поэтому застывает на месте.

Над горячими испарениями, за волнами жара, прямо перед ним встает его брат, и на лице у него играет улыбка. У него босые ноги, в волосах листья. Джулиан встряхивает головой, но брат под деревом не исчезает. Ангел медленно открывает свои голубые глаза, и если бы Джулиан не потерял сознание, он получил бы свободу, там и тогда.

Они подъезжают к дому Джулиана, который стоит среди пальметто[13] и лавровых деревьев в двух милях от кафе Чака и Карла, когда жара доходит до тридцати восьми. Прямо у дороги растет болотная капуста, а воздух здесь до того густой, что кажется, будто патрульная машина то и дело стучится о него. Джулиан подпрыгивает на переднем сиденье. В машину его загрузили четверо парней, которые работают в «Бургер-Кинге» за стойкой, а вид у него был при этом до того помертвевший, что Люси настояла на том, чтобы заехать в универсам и купить аспирин и банку холодной колы.

Шрам у Джулиана на лбу становится лиловым, как сливовая кожица. Куртку он снял, две пуговицы на вороте рубашки расстегнул, пистолет сунул в перчаточный ящик. Плохо ему до ужаса, того и гляди вывернет. В довершение ко всему водит Люси хуже некуда. Джулиан готов под присягой поклясться, что она нарочно метит в колдобины. Каждый раз, когда они подпрыгивают на очередном ухабе, она извиняется. Смотрит она на него так, будто он вот-вот отдаст концы у нее на руках. Он сказал, что это был просто легкий сердечный приступ, но она не поверила. Она уже научилась отличать ложь от правды, к тому же он и сам толком не знает, что это было. Может быть, и впрямь приступ; все же лучше, чем привидение, созданное его тоской и чувством вины.

— Выпейте аспирин, — говорит Люси, кивая на баночку на приборном щитке, которая подпрыгивает на каждой колдобине.

В «Бургер-Кинге» никто Кейта несколько дней не видел, и теперь Люси нужно от Джулиана только одно — чтобы он как можно скорее взял свою вторую собаку и продолжил поиски.

Джулиан делает большой глоток колы. Во время похорон он смотрел на Бобби и был абсолютно уверен, что, если подождать, тот откроет глаза. Веки затрепещут, потом распахнутся. И он откроет глаза, голубые, как и раньше, ярче летнего неба.

— Две таблетки, — не отстает Люси.

Она бросает баночку с аспирином ему на колени. От больного от него толка не будет.

Джулиан бросает две таблетки аспирина в банку с колой, встряхивает и опустошает ее. Он совершил ошибку, когда поехал за Люси, — он знал это и знает, — но не смог остановиться. А теперь посмотрите-ка на него, он даже за руль сесть не может.

— Направо, — говорит он, когда видит свою дорогу.

Люси поворачивает руль слишком резко, так что Джулиана швыряет к дверце. Бок у него болит, он ушибся, когда упал на асфальт; он в жизни бы не поверил, что от страха может сомлеть, как кролик. Они въезжают на подъездную дорогу, и кречеты в кипарисах хлопают крыльями и орут так, будто от горя.

— Они каждый раз так, — говорит Джулиан, ему почему-то кажется, что лучше ей знать об этом.

Сбросив скорость, Люси смотрит на птиц. За патрульной машиной поднимается облако рыжей пыли. Эрроу услышал звук мотора прежде, чем увидел машину, и, когда та появляется из-за кипарисов, он уже вышел из будки и бегает на цепи вдоль ограды.

— Оставайтесь здесь, — говорит Джулиан, открывая дверцу.

Он выпускает с заднего сиденья Лоретту, и та трусцой бежит к деревьям.

Люси не слушается его, но не успевает выйти, как Эрроу бросается на сетчатую ограду, обнажая клыки. Из ежевичных кустов вспархивают несколько дятлов.

— Господи, — говорит Люси.

Она захлопывает дверцу и быстренько, несмотря на жару, поднимает до половины стекло.

— Лучше я здесь побуду, — сообщает она Джулиану.

— Хорошая мысль, — говорит Джулиан.

Свистом он подзывает Лоретту, и та следом за ним бежит к дому. Дом, немногим больше обычного коттеджа, с просторной, затененной верандой, выкрашен серой краской. Двор зарос нестрижеными кустами, а вдоль крыльца растет старый жасмин с цветками размером с чашку. Давным-давно, когда Джулиан был еще ребенком, он гулял здесь с мисс Джайлз. Дом тогда стоял пустой, но жасмин был. Из этих чашечек пьют ангелы, говорила мисс Джайлз. Они и сейчас из них пьют, но их жажда неведома нам.

— Не задерживайтесь! — крикнула Люси из своего убежища.

Джулиан знает, что в Нью-Йорке все считают, будто быстро это и есть хорошо. Все любят распоряжаться, учат вас делать вашу работу и думают, что это и есть контролировать ситуацию. Люси хочет, чтобы он как можно быстрее возобновил поиски, но она понятия не имеет, к чему они могут привести. Да Джулиан и не хочет этого. Он наливает Лоретте воды и насыпает корма, достает себе из холодильника еще одну банку колы, а потом звонит Рою Шенку в «Красное такси». Теперь пора от нее избавиться; он уже побывал из-за нее в единственном месте на свете, которого боится, почему и был этот то ли нервный срыв, то ли галлюцинация. Он сказал ей, что Эрроу особенный пес, он работает по ветру, и это чистая правда. Не сказал только, что еще это называется «работать по трупам». Эрроу не волнуют звук или запах, он различает только живое и мертвое.

В отличие от Лоретты, которая, оставаясь одна, скулит и спит на постели Джулиана, Эрроу никогда не лижет ему руку и не терпит нежностей. Когда Джулиан приносит ему обед в большой металлической миске, Эрроу смотрит в сторону и, какой бы ни был голодный, не притрагивается к еде, пока Джулиан не уйдет. Иногда вечерами, когда Джулиан готовит себе в кухне перед телевизором ужин или разогревает пиццу, вдруг находит такая тоска, что ему не сидится на месте. Тогда он выбрасывает пиццу в ведро и идет к собачьей будке. Эрроу никогда не дает понять, что знает о его присутствии. Ночью, когда светит луна, собаки предпочитают одиночество. Будь у него хоть какой-то шанс, Эрроу сбежал бы подальше от своей будки, и только его бы и видели. Джулиан это понимает, ему и самому иногда этого хочется: бежать, не оглядываясь, подальше от любой клетки, бежать со всех ног.

Это желание возникает у него сразу, как только он выходит за дверь. Тут все еще хуже, чем он ожидал: Люси в машине плачет. Слезы у нее до того горячие, что на щеках от них остаются красные полосы, будто это ожог от спичек. Джулиан подходит и встает рядом с наполовину поднятым стеклом.

— Не надо, — говорит он.

На подъездной дороге появляется «Красное такси» и сигналит. Эрроу встает на задние лапы и бросается на ограду.

Теперь, когда Люси заплакала, ей никак не остановиться. Она думает о заблудившихся детях, которым указывают дорогу только звезды в небе. Думает о мальчиках, пропавших навсегда, запутавшихся в траве, не выбравшихся из канавы, чьи маленькие тела вода вымывает в море, где рыбы дочиста объедают их кости.

Джулиан открывает дверцу, но Люси сидит неподвижно. Джулиан в отчаянии поднимает голову и видит Эрроу, который продолжает рычать и скалиться.

— Посмотрите на него, — говорит Джулиан и ждет, пока она посмотрит. — Это пес-маньяк, и разрешите вам кое-что объяснить про маньяков. Они видят и слышат то, чего больше никто не умеет. Поэтому этот пес отыщет вашего мальчика.

Не успевает он закрыть рот, как уже понимает, что поздно поворачиваться и бежать. Он никогда ничего не обещает, и, хотя он сейчас не сказал, что мальчик найдется живой или мертвый, лучше бы он держал язык за зубами. Вот что бывает, когда у тебя день рождения третьего мая, в самый мерзкий месяц в году. Все то, что ты сделал, что ты любил или хотел, начинает тебя преследовать. А если вдруг возле твоего дома, в машине под кипарисом женщина начинает плакать, то в самом деле можно поверить, пусть ненадолго, что ты еще способен любить.

— Не плачьте, — говорит Джулиан. — Даже не думайте об этом.

Люси поднимает на него глаза и кивает, а потом ладонями вытирает лицо. Вместе они идут к такси, которое стоит с невыключенным движком, а над ними в замершем воздухе кружат кречеты. Размах крыльев у них такой, что если лечь в их тени на дорогу, то они заслонят от солнца и взрослого человека. Когда такси трогается с места, Люси изо всех сил пытается следовать совету Джулиана. Вокруг них поднимается небольшая пыльная буря и остро пахнут лавры. На заднем сиденье такси Люси думает о совершенной чепухе: об абрикосах, персиках и сливах, фруктах, до того вкусных, что еще не укусишь, а уже чувствуешь их сладость. А потом она не успевает остановиться, и мысль ее перескакивает на желание, которое живет у тебя внутри и все-таки от тебя отдельно, выныривая на поверхность без спросу, когда захочет само, при жарком полуденном свете, когда ты его совершенно не ждешь.

Глава 4

В разгар дневной жары, когда стрекозы, чтобы не обжечь крылья, садятся на воду, самый скверный мальчишка в городке Верити пробирается по дренажной канаве вдоль подсобной дороги, которая идет от федерального шоссе до площадок для гольфа. Воды в канаве не было с самой зимы, на дне в ней только пыль и черные жабки. Каждый раз, когда канава проходит под перекрестком и нужно нырять в черный бетонный тоннель, сердце у мальчишки колотится, заглушая гул машин над головой. В горле у него комок размером с мячик для гольфа, так что ни охнуть, ни вздохнуть. Нос обгорел, спина и плечи покрылись волдырями. Девочка у него на руках снова уснула; голова ее прикрыта от солнца его футболкой, а ноги болтаются и колотят его по животу. Каждый раз, когда на подсобной дороге показывается автомобиль, мальчишка застывает на месте, но, похоже, никто его не замечает. Стекла во всех этих машинах подняты, кондиционеры включены на полную мощность. Они пролетают мимо, как ветер, вспугивая птиц в придорожной осоке, несутся так, что на расплавленном асфальте за ними не остается следов.

Мальчишка уже осознал, что ребенок — это проблема, потому что о ребенке нужно заботиться. Ребенок виснет у тебя на руках, хнычет, ждет, чтобы ты принес ему еды и воды. Обнимает тебя за шею, прижимаясь горячей щекой и засыпая в полной уверенности, что, когда проснется, все будет хорошо. Самый скверный мальчишка в городке Верити сел бы в дорожную пыль и заплакал, не будь он так обезвожен. Он сейчас весь как порох, и он крепкий мальчишка. Если бы кто-нибудь тронул его за плечо, он цапнул бы за руку, а уж потом кинулся бы прочь. Сейчас все, что когда-то было с ним, исчезло. Для него нет ни «раньше», ни «потом». Он помнит и знает только ослепительный свет солнца, спокойное, ровное дыхание ребенка и биение своего сердца.

Как волк, он идет назад, туда, где раз уже нашел пищу. Девочка проснется, увидит, что он для нее раздобыл, и начнет улыбаться и гукать; она разомкнет пальцы и отпустит его шею, пока будет есть. Они сядут в густой зеленой тени и напьются апельсиновым соком или холодным кофе, тем, что найдется в выброшенных стаканчиках, а потом набьют животы и будут сыты, а пальцы станут сладкими и липкими. Ему так хочется поскорее добраться до мусорного бака, верней, до его содержимого, что мальчишка пускается бегом, хотя бежать с ребенком на руках тяжело. Девочка крупная; на руках и на ногах у нее красные расчесы на месте комариных укусов. Грязная она жутко, но пахнет от нее чистотой. Дыхание у нее во сне легкое, веки трепещут, как будто она все видит с закрытыми глазами.

Дренажная канава заканчивается, видно пирожковую под вывеской «Счастливый удар», и мальчишка без сил садится на землю в высокой траве. Просыпается девочка, и он расцепляет на шее ее пальцы и усаживает малышку рядом с собой. Однако едва он собирается встать, как она крепко хватает его ручонками за ногу и не отпускает. Парнишка выжидает, а когда она отворачивается, быстренько от нее отъезжает, но она ползет следом, не отстает. Она не желает, чтобы он ее оставлял. Выбора у него нет, и приходится с ней на руках идти через дорогу на виду у всех проезжающих машин. Он бегом бежит к площадке для мусора, усаживает ребенка на поребрик, а сам подползает к баку и встает, чтобы открыть крышку. Найдя первый огрызок пирожка, он стряхивает с него красных муравьев и, пригнувшись, возвращается к девочке. Та хватает огрызок обеими руками и принимается есть, причмокивая от жадности. Пока она занята пирожком, мальчишка пробирается к баку, где начинает обыскивать все подряд пластиковые стаканчики, срывая крышки, руки у него дрожат. Наконец он находит полстаканчика кофе, залпом выпивает, и это самый лучший кофе в его жизни, и пусть на ободке краснеют следы от губной помады.

Жара такая, что воздух потрескивает. Если не считать этого звука и шума время от времени проезжающих мимо машин, то вокруг стоит полная тишина. Птицы не такие дурные, чтобы летать в такое пекло, насекомые давно попрятались по своим норам, которых полно в здешней песчаной почве. Шеннон смотрит из кухни закусочной сквозь сетчатую дверь. Поверх футболки и шортов на ней розовый передник, длинные волосы собраны в конский хвост. После школы и по выходным она работает в «Счастливом ударе» на кассе, а сейчас доедает мороженое и думает о себе. Она думает, не наваждение ли мешает ей в последнее время жить своей жизнью. Как она мечтала вырваться из этого городишки, а теперь не может расстаться с лавандовым деревом, и сердце каждый раз разрывается на части, когда она уходит от него. Сегодня большую перемену пришлось просидеть в классе, потому что учитель математики заставил ее делать домашнее задание, и теперь внутри до того пусто, как будто она пропустила что-то самое важное. Не то чтобы она считала, будто дерево ее ждет, но у нее все равно такое чувство, будто она совершила предательство. Ей почти всерьез кажется, что дерево скучает, и печаль поселяется без нее среди ветвей, и птицы летят прочь.

Как она дальше будет жить, если ее никто не понимает? Мать до сих пор готовит ей обеды по всем правилам здорового питания и трогает лоб, проверяя, нет ли температуры. Бабушка подсовывает витамины группы В с железом, как будто витамины могут помочь. Она настолько привыкла скрывать свои чувства, что, увидев детей на мусорной площадке, не подает виду. Она продолжает жевать мороженое, стоя, как и стояла, прямо и держась за сетку одной рукой. Но в глубине души она мгновенно чувствует, что происходит что-то очень серьезное. Шеннон давно научилась действовать тихо, потому что это единственный способ жить своей жизнью в крохотном домике, с матерью, которая каждый чих принимает за пневмонию. Беззвучно Шеннон отходит от двери, достает из холодильника молоко и наливает полный стакан.

— О нет, — поддразнивает ее Мори, начищая противень. — Только не рассказывай мне, что ешь одну здоровую пищу. Ты же не такая, как твоя мать.

Именно так про себя и думает Шеннон и страдает оттого, что так думает. Она любит свою мать, она ее обожает, она просто не хочет быть на нее похожей.

— Нехватка кальция, — отвечает Шеннон.

Ухмыльнувшись, она хватает два шоколадных пончика, посыпанных сахарной пудрой, а потом возвращается к двери. На вид мальчишке лет тринадцать-четырнадцать, он высокий, тощий и грязный с ног до головы. Сестра у него совсем кроха; голова у нее прикрыта какой-то тряпкой, а руки в чем-то перепачканы. Шеннон толкает дверь ногой и выходит на заднее крыльцо. Так она делала дома, когда родители еще жили вместе, и там к ним на задний двор заглядывал олень; мальчишка замечает ее и убегает с ребенком на руках, когда ей до них остается всего несколько шагов. Тогда она оставляет пончики и молоко на ступеньках. Она о чем-то сосредоточенно думает — язык у нее прикушен, как всегда, когда она слишком задумывается, — и спиной, на цыпочках, медленно возвращается в кухню.

Мальчишка слышит стук закрывшейся двери. Он оглядывается, повернув голову точно тем же движением, как оглядывался среди высокой травы олень у них на заднем дворе, и замирает как вкопанный. Кроха, которая вцепилась в его джинсы, начинает тоненько подвывать. Ему видно через сетку Шеннон: видно розовый передник, видно профиль, когда она протягивает руку, останавливая раскачивающуюся дверь, чтобы та перестала скрипеть. Они смотрят друг на друга — она из-за двери, а он с дальнего края стоянки, где плавится асфальт и волны горячего воздуха трепещут, как крылья бабочки. В кухне шипят противни, брошенные в мойку с мыльной зеленоватой водой. В воздухе висит густой запах масла, и так жарко, что можно упасть в обморок. Шеннон облизывает губы. Когда-нибудь она будет жить там, где в октябре по утрам заморозки и небо оранжевого цвета. Но сейчас на улице тридцать семь градусов, и в такую погоду молоко может скиснуть за несколько минут. Поэтому Шеннон отходит от двери и идет за кассу. Через час, уверив мать, что не простудилась, а румянец у нее на щеках не от высокой температуры, а от жары, Шеннон возвращается в кухню. Она выглядывает на крыльцо и видит, что стакан пустой, пончики съедены, а на ступеньках следы сахарной пудры, которые исчезнут сразу, как только стемнеет и еноты выберутся из леса.

На следующий день, когда сгущаются сумерки, в «Счастливом ударе» пусто, и только несколько мальчишек из старшей школы пьют пепси за стойкой и глазеют на Шеннон, которая пересчитывает долларовые бумажки в кассовом ящичке. Люси сидит в «мустанге» с выключенным кондиционером, потому что отбуксировавший его накануне Марти посоветовал сначала сменить радиатор. Через окно ей видно, как мальчишки дуют на бумажные обертки от соломин, гоняя их по прилавку, чтобы привлечь внимание Шеннон.

Люси сидит здесь, хотя прекрасно знает, что Кейту хватит ума не приходить сюда больше, а если он и придет, то при виде ее машины побежит в обратном направлении. Ей нисколько не легче на душе оттого, что она находится там, где его видели в последний раз; воздух стал оранжевым и мягким, но вид у пустынной парковки зловещий, асфальт похож на воду огромного, черного моря.

Люси выходит и идет в пирожковую, где устраивается у дальнего конца стойки.

— Сейчас я к вам подойду! — кричит ей из-за кассы Шеннон.

С того момента, как Кейт пропал, нервы у Люси будто обнажены, она остро чувствует такие вещи, о которых раньше не подозревала. Флуоресцентные лампы горят чересчур ярко, мелочь, брошенная на пластиковый прилавок, грохочет, отдаваясь звоном в ушах. Думает она о том, хорошо ли ей будет обнимать шею Джулиана Кэша и хорошо ли ему будет держать ее за талию. Может, она испугается, услышав стук его сердца? Может, струсит и убежит? Люси так старательно пытается о нем не думать, что не замечает, как из кухни появляется Джейни и начинает вытирать полки за стойкой.

— Вы берете что-нибудь, ребята? — спрашивает Джейни у мальчишек. — Или вы зашли посидеть под моим кондиционером?

Она работает с пяти утра и едва держится на ногах, но выглядит все равно потрясающе.

— Они только что заказали еще пепси, — отвечает за них Шеннон.

— Ну конечно, — говорит Джейни. — Значит, они пришли попить.

Потом она узнает Люси, которую ей два раза Китти показывала в супермаркете, и говорит дочери:

— Я сама ее обслужу. А ты давай заканчивай.

Джейни наливает две чашки кофе и идет с ними в дальний конец стойки.

— Это вы боитесь попугаев, — говорит Джейни, ставя перед Люси кофе.

— Я думала, это вы их боитесь, — говорит Люси.

— Нет, — говорит Джейни. — Я их раньше боялась. Теперь вы.

Джейни отходит к закрытым подносам, берет сладкий пирожок с джемом и приносит его Люси на белой фарфоровой тарелке.

— Вы такие любите, правда?

Люси удивленно кивает.

— Вы ведь знаете, как дразнят мою мать, — говорит Джейни. — Длинный Язык.

Мальчишки все подходят к кассе расплачиваться за пепси. Наверное, Шеннон самая красивая в классе, но мальчишки ее не интересуют; она просто выдает им сдачу, а когда они мрачно направляются к выходу, кричит матери:

— Мам, закрываемся.

— Иди вперед, подожди меня в машине, — отвечает Джейни и снова поворачивается к Люси. — Кто бы мог подумать, что у такой, как я, будет такая умная дочь? Вот и поди пойми.

Когда Джейни смеется, она запрокидывает голову. Люси видно три родинки: две слева на щеке и одну на шее возле плеча. Люси пытается представить себе Джейни с Джулианом, но безуспешно: трудно найти людей, которые подходили бы друг другу меньше, чем эти двое. Рассматривая Джейни, она начинает сомневаться в себе. Зачем только подстриглась так коротко, с ума, что ли, сошла. Тогда она думала, что по жаре так удобней, а совсем не о том, как будет выглядеть.

— Я слышала, у вас масса проблем с вашим мальчиком, — говорит Джейни.

— Попробую-ка угадать, — говорит Люси. — Вы говорили обо мне с Китти.

— Точно, — говорит Джейни.

— Как мило. — Сама не понимая почему, Люси вдруг чувствует себя как на ринге.

— Это, знаете ли, я увидела вашего мальчика, — говорит Джейни. — Вообще-то я его не виню, что он сбежал от всех своих неприятностей, хотя, по-моему, зря он взял девочку, правда? Да не волнуйтесь, я не рассказала матери про ребенка, так что она ничего не знает. Я сказала про нее только Джулиану.

Люси отодвигает чашку. Она чувствует, что краснеет.

— Вот оно что, — говорит Джейни.

Она улыбается, но улыбка ее напоминает кошачью — не знаешь, то ли есть она, то ли нет.

— Что вы этим хотите сказать? — спрашивает Люси.

— То, что и сказала, — кивает Джейни. — Когда-то я была на вашем месте. Теперь, значит, вы.

Люси убирает со стойки руки. Она чувствует, как на запястьях пульсируют жилки.

— Я не знаю, что вы подумали, но вы ошибаетесь.

— Надо же, — говорит Джейни. — Ничего я не ошибаюсь. Я думала, вы тут в обморок упадете, когда я назвала его имя. Мало кто поймет вас так, как я. — Люси в ответ хлопает глазами, и Джейни нетерпеливо встряхивает головой: — Я о том, как к нему тянет. Не устоять.

Джейни не уверена на сто процентов, что угадала, пока не видит реакцию Люси: та смотрит до того виновато, что можно подумать, будто это преступление. На минуту Джейни становится стыдно за то, что она поставила Люси в неловкое положение. Ревность незнакома Джейни, как-то не довелось ей ревновать. Да и Джулиан ей больше не нужен. Она просто вспомнила, что было раньше. До того вспомнила, что горло перехватывает.

— Знаете, что я думаю? — Люси встает, вытягивает из кармана джинсов доллар и бросает его на стойку. — Я думаю, вам с Китти лучше выбрать другой объект для бесед.

— Эй, я не хотела вас обидеть, — говорит Джейни.

— Неужели?

Люси идет к выходу, и ее всю трясет. На улице она останавливается и роется в сумочке в поисках ключа от машины. На самом деле ее задели не столько слова Джейни, сколько своя реакция; что-то в ней, значит, такое сидит, а она даже не знает что.

— Погодите минуточку, — зовет ее Джейни.

Она выходит из кафе и направляется к Люси, но та, с сумкой под мышкой, спешит к машине.

— Ладно, — говорит Джейни. — Бегите.

Тогда Люси останавливается и поворачивается к ней.

— Думаете, я вас боюсь? Думаете, мне есть дело до того, что вы скажете?

— Одного мужчины никогда не могут понять, — говорит Джейни. Она подходит к Люси. — На самом деле нам наплевать, как они выглядят. Они этого не понимают, ведь им-то не наплевать, но нас заводит совсем другое. Я знаю, что чувствуешь, когда Джулиан тебя хочет.

Люси наконец находит ключи и так их сжимает, что ключи врезаются в ладонь.

— Может, я ревную, — говорит Джейни. — Может, нужно было ехать за ним, когда он меня бросил. Но я стала слушать всех вокруг, а они все твердили, что я рехнулась, и я осталась.

Шеннон в «хонде» на другой стороне парковки жмет на клаксон.

— Надо же, я о ней забыла, — хмыкает Джейни. — Наверное, лучше бы мне помалкивать про Джулиана, а я разболталась. Тоже Длинный Язык.

Позже, когда солнце сядет, небо очистится, открыв Люси страхи, которых она раньше не знала. А пока что она стоит перед Джейни, чувствуя себя такой же беспомощной, как оранжевые цветки текомы[14].

— Хотите совет? — спрашивает Джейни.

— Нет, — говорит Люси.

Они смотрят друг на друга и смеются.

— Не насчет Джулиана, — говорит Джейни. — Тем более что я все делала не так.

Шеннон высовывается из окошка.

— Мам, — зовет она.

— Не гони лошадей, — откликается Джейни. — Сполосните волосы лимонным соком, — говорит она. — Некоторые не верят, но, когда у меня концы зеленели, мне помогало.

Когда Люси едет домой под коралловым небом, она дважды пропускает поворот. И тогда она решает — хватит кружить вокруг пирожковых в раздумьях о внезапно вспыхнувшей страсти, надо во что бы то ни стало сделать то, чего ни Пол Сэлли, ни городская полиция, быть может, не сумеют сделать. Ей необходимо узнать, кто такая Карен Райт и кто ее убил. Это единственный способ отвлечь внимание от Кейта. Если его схватят, не разобравшись, он погиб. Дело не в том, обвинят его или нет, а в том, как он будет жить дальше. Если Кейт убедит себя, что он презренный и жалкий, то никогда больше не вернется в нормальную жизнь: ложь из мелкой станет большой, как раскормленная рыбешка, мелкие кражи станут более крупными и более рискованными, нитка бисера превратится в петлю на шее.

И потому, вместо того чтобы идти к себе, Люси направляется в квартиру 1 «А», где живет комендант. Ей не нужно притворяться, будто она волнуется, говоря, что ей необходимо попасть в квартиру 8 «С». Это, конечно, все глупости, но Карен брала у нее блузку, которую она теперь хочет забрать. Комендант — человек за шестьдесят, перебравшийся сюда из Бронкса, — начинает ворчать, отвечает, что квартира опечатана. Люси упрашивает. Говорит, что купила эту блузку в «Мейсиз»[15], что никогда ей больше такой не найти, и в конце концов комендант поднимается с ней наверх, говорит, что у нее две минуты, и остается ждать в холле.

Очень глупо бояться пустой квартиры. Кондиционер выключен, в комнатах духота Кто-то вымыл пол в кухне, и в воздухе висит тяжелый запах моющих средств. Кухню Люси обходит и направляется в спальню. Включив свет, она на мгновение застывает, остолбенев. Люси видела такое покрывало на Западной Мейн-стрит в «Спальнях и ваннах» — огромные дикие розы на мятно-зеленом фоне. Если долго смотреть на эти розы, сердце рвется на части. Люси распахивает стенной шкаф и сдергивает с плечиков первую попавшуюся блузку. Очень жаль, но Карен Райт никогда в жизни ничего у нее не брала. Блузка из белого льна с перламутровыми пуговицами, но Люси на нее даже не смотрит. Она идет к тумбочке возле кровати — она знает, где обычно хранят самое важное. Открыв верхний ящик, Люси роется среди брошенных как попало сережек, таблеток от кашля и наконец находит то, что искала. Это фотография, на которой сняты Карен с дочерью: днем на пляже, где нормальная влажность и небо простерлось, как вечность. Смотреть на нее хуже даже, чем на дикие розы, поэтому Люси сует карточку в карман джинсов, а потом выходит из квартиры.

Немного позднее она достанет фотографию из кармана, прикрепит над умывальником в ванной. Потом возьмется за телефон и закажет билет на самолет, туда, куда не думала, что когда-нибудь вернется по своей воле, а потом будет изучать лицо Карен до тех пор, пока не запомнит его, как свое. А потом она достанет из холодильника лимон, разрежет на две половинки и сбрызнет волосы, но совсем не потому, что так ей посоветовала Джейни Басс.

Эрроу бежит вперед по кустам и терновникам, носом вниз, хвостом вверх. За последние три дня он отрыл всех дохлых кротов, всех морских чаек, всех оцепеневших от жары сверчков. Они с Джулианом всегда работают молча, в полной тишине, слышно только их дыхание да порой хруст ветки, попавшейся под ноги. Эрроу не отвлекается ни на что и ни на кого — ни на пролетевший над головой самолет, ни на игроков в гольф на лужайке.

Поводок у них сорок футов длиной, так что Эрроу почти свободен. Обыкновенная поисковая собака может не заметить тело в траве, если испанский мох уже оплел его своими усами, и запахи земли и свежей зелени заслонили запах человека, но для пса, который работает по ветру, чтобы учуять тело, достаточно, чтобы в воздухе оставалась хотя бы одна молекула. Поэтому, когда на берегу озерца, где погиб Чарльз Верити, пес останавливается, Джулиан тоже останавливается. Он слишком увлекся мыслями о своем брате. На руках у него кровавые ссадины, и если бы он не знал точно, что поцарапался, когда продирался через терновник, то мог бы и в самом деле поверить, будто это наглядное доказательство его вины. Нужно сосредоточиться и перестать думать о Бобби, иначе прозевает следы, которые они ищут, и вообще все испортит, потому что, видите ли, он испугался привидения.

Джулиан достает сигареты и ждет, пока Эрроу двинется дальше. Солнце уже почти садится, а Джулиан и не заметил, что день прошел. Еще немного, и проснутся ночные птицы. Джулиан ходит по кругу вокруг озерца следом за псом, и так наступает вечер. Над водой поднимаются тучи комаров, воздух становится тяжелым. Джулиану кажется, будто что-то коснулось его между лопаток, и он замирает. Все в точности так, как и говорят про такие вечера: души не могут подняться, потому что воздух слишком тяжелый. Джулиан ничуть не удивляется, что к нему прилепилась заблудшая душа, он и сам жив только по чистой случайности. Дважды он должен был умереть, но вот ведь живет. Эрроу правду знает, Джулиан видит это по его глазам. Он, Джулиан, мертвец, у которого по какой-то причине бьется сердце. Неважно, чего он заслуживает, но он жив, а другие нет.

То ли чужая душа, то ли тяжелый воздух, то ли еще что-то толкает его в спину. Пошатнувшись, Джулиан делает шаг туда, где стоит стеной сахарный тростник, а пес его вздрагивает и поднимает голову. Из груди у него вырывается глухое рычание, и он бросается в зеленую чащу. Джулиану сил не занимать, он способен в драке (неважно, насколько честной) одолеть противника, тяжелее его фунтов на пятьдесят, но он не может удержать пса. Пес тянет его сквозь заросли тростника и шиповника, даже когда Джулиан, не удержавшись на ногах, едет за ним на животе. Когда это наконец прекратилось, Джулиан полетел туда, куда ведет обвисший поводок. Там он видит расчищенный пятачок, где улегся, навострив уши, Эрроу. В темноте глаза у него сверкают, как черной ночью черные звезды. Перед ним между лапами лежит мягкая игрушка — белый кролик.

— Хороший мальчик, — говорит Джулиан.

Джулиан садится рядом и зажигает спичку, чтобы осмотреть место, где спали дети. Эрроу, поднявший голову, моргает от неожиданной вспышки света, а потом, решив, что пора, поднимается и приносит к ногам Джулиана белого кролика.

— Молодец, — говорит Джулиан, поднимает кролика и гладит пса по загривку.

Выбираются они той же дорогой, но уже в темноте. Эрроу бежит по следу детей вдоль дренажной канавы, пес торопится, и Джулиану приходится хорошенько смотреть под ноги, чтобы не споткнуться о сорняки. Перед входом в первую бетонную трубу Эрроу останавливается. Он поднимает голову к небу и лает, коротко и отрывисто, словно подает неизвестно кому сигнал SOS. Когда-то давно Джулиан Кэш, которому некуда было больше идти, тоже сюда приходил. Часто приходил с упаковкой пива, которое покупал в универсаме по совету одного из Платтов. Приходил подряд несколько месяцев после той аварии. Садился, прижавшись спиной к прохладной бетонной стенке, а в голову лезли мысли, слишком черные не только для мальчишки. Они и сейчас его не оставляют, и никогда он, наверное, не поймет, почему, черт возьми, человек не может жить в одиночестве. Глупо тянуться к кому-то, если ты — это ты и ничего с этим не поделать.

Джулиан подтягивает поводок, чтобы пес не бросился вдруг на детей. Бок о бок они входят в тоннель, где прячутся в пересохшей земле полевые мыши и ковыляют вдоль бетонной стенки голубые крабы. Дети спят, обнявшись. Будить их не хочется, хотя Джулиан сам не знает, по какой такой причине. Он смотрит, как они спят, а его страшный пес, которому ничего не стоит загрызть человека, опускает голову и тихонько скулит.

Мальчик во сне ерзает. Он никак не устроится. Он потерял голос, растерял всю свою храбрость, но, когда наконец Джулиан, наклонившись, трогает его за плечо, мальчишка не собирается сдаваться. Он вскакивает на четвереньки, задыхаясь и дрожа спросонок. Вслепую, на ощупь тянется к девочке, рукой натыкается на громадного пса, но его, в отличие от Джулиана, нисколько не удивляет, что этот пес, нашедший их в тоннеле, спокойно ложится рядом с ним, самым скверным мальчишкой в городке Верити, и отказывается подняться.

На прошлой неделе у Лилиан Джайлз срубили и вывезли три старые ивы. Она давно хотела это сделать, еще лет тридцать назад, потому что боялась, что какой-нибудь ее гость в конце концов споткнется об их узловатые корни. Рано или поздно кто-нибудь сломал бы себе ногу, потому она и приняла это решение и, надо сказать, довольна. На том месте, где стояли деревья, уже проклюнулась круглолистная мята.

У Лилиан всегда много бурых кроликов, которых она всех зовет Паршивцами, хотя там явно есть крольчихи, поскольку каждую весну у них родятся крольчата, Лилиан сажает их на ладонь и кормит латуком и подсолнечными семечками. Лилиан выходила столько детей, сколько никто другой, так что все социальные работники в городе обращаются к ней по имени. Не так давно один из ее бывших подопечных, который стал налоговым бухгалтером, купил ей спутниковую тарелку, так что в последнее время она, когда разболятся ноги, вытянет их на скамеечку, включит шоу Опры[16], и вроде как легче.

У Лилиан дар обращаться с детьми, и она всегда могла укачать за пару минут любого самого трудного младенца. Топор с длинной рукояткой, которым сердитые мальчишки рубили ей дрова, до сих пор висит в сарае. Ни разу она не пригласила на ужин ни одного из них, сколько бы дров он ей ни нарубил, только когда они становились добрыми и хорошими, а уж тогда она готовила сосиски с фасолью, а на десерт давала шоколадный кекс. В кладовке у нее хранятся две детские кроватки, две раскладушки и несколько больших плетеных корзин для белья, полных игрушек. Она забывает имя ведущего передачи, которую смотрит каждый день, зато помнит по именам каждого ребенка, кто провел в ее доме хотя бы день. И за все эти годы у нее среди них не было любимчиков, разве что один, по имени Джулиан Кэш, возможно, самый некрасивый и самый крикливый. Время у мисс Джайлз путается. Пеленки она меняла Джулиану будто вчера, а вот заехал он проверить, выкорчевали работники корни или нет, потому что решила она спилить ивы как раз из-за корней, будто бы давным-давно. Она понимает, что так ей только кажется, потому что кувшин, из которого она наливала лимонад Джулиану и работникам, все еще стоит в холодильнике. На ее лимонад жалуются все, она никогда не кладет туда сахар, но через некоторое время привыкают, а потом, когда вырастут, сами не могут пить магазинный, он слишком для них сладкий.

Когда-то давно у Лилиан была любовь с правнуком Чарльза Верити, но потом он уехал в Нью-Йорк, где женился на богатой девушке, а Лилиан осталась ни с чем. На ее счастье, то, что одному в тягость, другому в радость, и потому у нее появился Джулиан, а потом и другие дети. Она, может быть, глуховата, но это не преступление, к тому же звук мотора Джулиана она узнает, как только он сворачивает к дому. В этот раз Джулиан приезжает поздно, когда лягушки в кустах поют ту же майскую песню, что и всегда. Сон у Лилиан чуткий и всегда был чуткий. Она поднимается, надевает халат и идет к холодильнику в надежде, что еды хватит, чтобы его накормить, потому что, как она знает, сам он себе не готовит. Она идет к двери и смотрит сквозь сетку, как он выбирается из машины, и душа у нее радуется. Она приоткрывает ему дверь, а он наклоняется к ней и целует.

— Привез тебе мелочь, — говорит Джулиан.

— И сколько же этой мелочи?

Лилиан понимает, что речь не о покупке, не о спутниковой, например, тарелке или микроволновке.

— Около года, — говорит Джулиан. — Ты же знаешь, я не разбираюсь.

Лилиан выглядывает за дверь и видит Кейта, который спит в машине, привалившись к окошку.

— На вид старше.

— А второму двенадцать, — признается Джулиан.

— Нашел у дороги? — спрашивает Лилиан.

Джулиан хмыкает. Так она говорила всегда, когда в доме появлялся очередной ребенок. Просто, мол, вышла прогуляться и нашла его или ее у дороги. Однажды мисс Джайлз нашла младенца, такого крохотного и обезвоженного, что пришлось кормить его из пипетки, как иногда она кормила крольчат. Джулиан стоял в пижаме с ней рядом, возле кресла-качалки, и слушал, как она уговаривает младенца открыть свой розовый ротик. Тогда он верил, что мисс Джайлз умеет видеть, как сова, ночью, иначе как бы она находила всех этих детей у дороги. Став постарше, он не раз замечал, как уже посреди ночи подкатывал к их дому кто-нибудь из социальной службы. Иногда Джулиан прикладывал ухо к стене и слышал за ней в кухне женский плач. Однажды ночью он сквозь щелку увидел женщину, которая сидела в кресле мисс Джайлз и качалась вперед и назад, в руках у нее был ребенок, а лицо скрывали длинные волосы. Может быть, то была игра лунного света, а может, и правда лужица из слез серебрилась на линолеумном полу, а может, это было и вовсе неважно, только наутро исчезли и серебряные слезы, и женщина, зато в пустой комнате спал новый младенец.

Сегодня, стоя перед сетчатой дверью, Джулиан замечает, что мисс Джайлз стала меньше ростом. Она будто вся съежилась, а он и не замечал. По его расчетам, ей должно быть за семьдесят, но наверняка он не знает. Знает только, что, когда его отправили в другой штат, мисс Джайлз собрала ему чемодан и выдала дюжину завернутых в фольгу кексов на случай, если он проголодается в автобусе, а потом ушла в ванную и закрылась, чтобы он не слышал, как она плачет. Каждую неделю он получал от нее письмо на тонкой голубой бумаге. «Детка, — писала она, — тут кое-кто скучает по тебе так, что становится каждый день меньше на четверть дюйма, и сердце у нее болит за тебя».

— Давай-ка сюда свою мелочь, — говорит ему Лилиан Джайлз.

Она идет стелить постель в кроватке и на раскладушке, а Джулиан возвращается к машине. Эрроу мечется на заднем сиденье за металлической сеткой. В тоннеле Джулиану пришлось силой оттянуть его от мальчишки, а потом привязать к телефонному столбу, чтобы подойти к детям. А теперь, когда Джулиан открывает свою дверцу, Эрроу на него рычит.

— Господи, — шепчет Джулиан.

Он не ждет от Эрроу полного повиновения, но не хватало еще, чтобы пес не пускал его в собственную машину. Девочка спит на руках у Кейта и не просыпается, когда ее берет Джулиан. Она только слегка вздрагивает, когда он передает ее Лилиан.

— Ш-ш-ш, — успокаивает ребенка Лилиан.

Даже веки у крошки не дрогнули, когда Лилиан, погладив ее спутанные волосики, уносит девочку в дом.

Идя к машине, Джулиан думает о том, что совершает ошибку. Впрочем, он ее уже совершил. В тот момент, когда вместо того, чтобы ехать в участок, свернул на дорогу к мисс Джайлз. Та женщина из Нью-Йорка совсем заморочила ему голову, он все время думает о ней, против своей воли. Сейчас такой месяц, что нужно быть осторожным, даже через не могу. В довершение ко всему мальчишка вроде как онемел; каждый раз, когда он пытался что-то сказать Джулиану, из горла вырывался только хрип. Уснул он нечаянно, спящий и без рубашки он кажется меньше своих двенадцати лет.

Джулиан наклоняется к нему.

— Просыпайся, — говорит он.

Самый скверный мальчишка в городке Верити так и подпрыгивает на месте. Потом видит Джулиана, видит, что девочки нет, и в глазах у него появляется выражение, как у Эрроу, когда того загоняют в угол.

— Расслабься, — говорит Джулиан и похлопывает по металлической сетке, чтобы утихомирить Эрроу, который продолжает рычать.

Мальчишка сидит неподвижно, но мышцы у него все напряжены — на случай, если вдруг придется бежать.

— Что у тебя с горлом?

Мальчишка не отвечает, и Джулиан добавляет, пожав плечами:

— Может, оно и к лучшему. Не будешь вешать лапшу на уши.

Джулиан достает из бардачка пачку сигарет, вытряхивает одну, а потом протягивает еще одну мальчишке.

— Бери, — говорит он, когда мальчишка сидит, не шелохнувшись. — Я же тебе сказал. Мне лапшу не навешаешь.

Джулиан подносит ему огонек, мальчишка затягивается поглубже и тут же заходится сухим, безудержным кашлем. Он не может скрыть испуга, и потому Джулиан говорит с ним мягко, как будто сидит возле собачьей конуры, где лежит на земле цепь.

— Влип ты, парень, дальше некуда. Но я тебе вот что скажу. Я тебя сдавать не собираюсь.

Мальчишка прячет сигарету в кулак, глаза суживаются. Джулиан видит, что он правой рукой берется за ручку дверцы. Если мальчишка решит удрать, побежит он быстро.

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты дурак? — спрашивает Джулиан. — Тебе не приходило в голову, что ты делаешь все, чтобы подвести себя под обвинение, включая обвинение в убийстве?

Он видит, как пальцы на ручке сжимаются.

— Беги, если хочешь, — говорит Джулиан. — Но в таком случае тот, кто убил твою соседку, тебя найдет и перережет глотку. В одном точно можешь быть уверен — я тебя убивать не собираюсь.

Мальчишка отпускает ручку и, сникнув, обнимает себя за плечи.

— О'кей, — говорит Джулиан. — Ты принял правильное решение. Только затуши сигарету, пока не прожег мне сиденье, и пошли в дом.

Мальчишку бьет дрожь, но губы у него упрямо поджаты. Джулиан пытается вспомнить, что он сам хотел доказать в этом возрасте. Тогда он выбирался из окна своей спальни и встречался с братом на том месте, где до прошлой недели стояли ивы. Они легко ориентировались без всякого фонаря, даже в безлунные ночи.

Мальчишка сует пальцы за проволоку, и Эрроу обнюхивает его руку.

— Оставь собаку в покое, — говорит Джулиан, выходя. — Это опасный пес.

Джулиан обходит машину, открывает дверцу мальчишке и ждет. Тот поднимает на него глаза, а потом выходит. Волосы у него сбоку слиплись, потому что он спал, привалившись к стеклу.

— Смотри под ноги, здесь полно коралловых змей, — говорит Джулиан на всякий случай, вдруг мальчишка все же решит сбежать.

Мальчишку трясет так, что зубы стучат, и Джулиан прикидывает, не дать ли ему свою рубашку. Они идут к двери, и Джулиан вдруг замечает, как обветшал дом; порог просел, листья на крыше не убраны. За сетчатой дверью стоит мисс Джайлз, придерживая на груди халат. И Джулиан думает, что в темноте, когда налетает ветер, мальчишка легко может решить, будто он привез их туда, где детей жарят в печке и едят.

— Только не говори, что ты испугался, — тихо произносит Джулиан, заметив, что парень колеблется.

Мальчишка бросает в его сторону взгляд, полный откровенной ненависти, и шагает вперед. Джулиан помнит, что он в двенадцать лет не любил, когда к нему подходили близко, и потому отстает на пару шагов. На крыльце он все же заходит вперед, открывает перед мальчишкой сетчатую дверь, видит, что в другой руке у мисс Джайлз топор на длинной рукоятке, и, чтобы не расхохотаться, прикусывает губу. Это проверка. Если мальчишке доверять нельзя, лучше выяснить это сразу. Она здоровается с мальчишкой, а тот едва не шарахается, испугавшись старухи в халате и смешных шлепанцах с мордами, которых она считает мулами.

— Если хочешь, чтобы я сварила тебе горячий шоколад, пойди наруби дров, — говорит Лилиан Джайлз.

Она протягивает ему топор, мальчишка вытаращивает глаза, и Джулиан видит, как напряглось его горло.

— Сразу за дверью на заднем дворе, — говорит Лилиан Джайлз.

Мальчишка берет топор и в этот момент замечает на полу грязного, в земле и шоколаде, плюшевого кролика, и тут до него доходит, что никуда он один не убежит. Мальчишка открывает рот, но не произносит ни звука.

— Он немой? — спрашивает Лилиан.

— Что-то с горлом, — говорит Джулиан. — Не знаю, может, ангина.

Мальчишка все так и смотрит на кролика, а пальцы его перебирают рукоять топора. Вид у него такой, будто он сидел в грязи по уши, а когда поворачивает голову, над ним взлетают несколько комаров.

— Я скажу твоей матери, что с тобой все в порядке, — говорит ему Джулиан. — А ты пойди и наруби дровишек да помалкивай, впрочем, это тебе как раз и не трудно теперь.

Мальчишка стоит не двигаясь, и мисс Джайлз тянет его к двери гостевой комнаты. Ждет немного, пока он, собравшись с духом, за ней пойдет, и открывает дверь, так что ему становится видно девочку, которая спит в кроватке, грязная и спокойная, посасывая большой палец.

— Теперь можешь идти во двор, — велит она мальчику.

Она никогда не боялась командовать беглецами, у которых в руках острый топор.

Мальчишке некуда деваться; без ребенка сбежать он не может, значит, придется делать, что велено. Собака в машине смотрит, как он идет к поленнице. Она тихонько воет, и от этого воя мальчишку начинает еще сильнее трясти. Ему холодно без рубашки в холодном свете луны, но он поднимает топор и начинает рубить дрова.

Этот звук слышно в кухне, где мисс Джайлз греет в ковшике молоко. Ей давным-давно не нужно топить дровяную печку — с тех пор, как один из ее приемышей открыл в Хартфорд-Бич хозяйственный магазин, но дрова иногда нужны.

— Ты устал, — говорит Лилиан, когда Джулиан закуривает сигарету, привалившись к печке. — Взгляд у тебя лягушачий.

Джулиан хмыкает и поворачивается уходить, но на пороге останавливается, оглянувшись.

— Ты уверена, что можно его тебе оставить? — спрашивает он, кивая на заднюю дверь.

— Детка, мне можно оставить еще десятерых таких, как он, — говорит Лилиан Джайлз.

Если бы Джулиан был другим, он бы сейчас ее обнял. Он всегда любил смотреть, как мисс Джайлз варит горячий шоколад; она помешивала его большой деревянной ложкой, медленными круговыми движениями, и вид у нее был такой, будто на это уходят все ее силы.

— У тебя есть пеленки и все такое? — спрашивает Джулиан, не решаясь переступить порог.

— Все у меня есть, — отвечает мисс Джайлз. — Катись.

Джулиан направляется к машине, и в этот момент в небе появляется четвертушка луны. Джулиан садится за руль и первым делом включает дворники, чтобы согнать комаров, облепивших ветровое стекло. Пес на заднем сиденье потягивается, стонет и начинает вылизывать разодранную в терновнике лапу. Слушая, как мальчишка рубит дрова, Джулиан вспоминает, что полено раскалывают в три удара. Но чтобы мисс Джайлз осталась довольна, дров нужно много. Мальчишка выдохнется вконец, плечи у него будут болеть, и руки будут болеть, волдыри на ладонях полопаются, так что сил ему хватит ровно на то, чтобы добраться до раскладушки, а там он уснет мертвым сном.

Глава 5

Телефонный звонок будит Люси, которая уснула на диване. Она, естественно, сначала думает, что это Эван, потому что тот звонит ей постоянно. Узнав голос, она мгновенно садится, сна как не бывало. Джулиан говорит, что ее сын в безопасности, но ей мало этого. Даже когда он объясняет, что мисс Джайлз живет далеко, даже когда он, сдавшись, рассказывает, где именно живет мисс Джайлз, Люси не отстает. Ей нужно знать, сколько у нее есть времени до того, как Джулиан отвезет ее сына на допрос в полицейский участок. Уже ночь, но Люси вскакивает и одевается. Наряд выбран тщательно: короткая черная юбка, шелковая блузка, туфли на каблуке. Когда собираешься просить, нельзя выглядеть как проситель. Это здравый смысл. Нужно выглядеть, будто имеешь право на то, о чем просишь, а она просит только о времени.

Она садится за руль и едет к болотам, но в темноте все выглядит иначе, и Люси боится, что не узнает дороги, пока не замечает поворот. Люси паркуется на обочине, возле лавровых деревьев, и на одежде остается их легкий запах, когда она пешком направляется к дому. В темноте она смотрит под ноги, повторяя, что ему скажет. Она скажет «прошу вас», и «спасибо», и «если бы у вас был сын, вы бы понимали». Но просить о милосердии труднее, чем быть милосердным, и Люси останавливается в нерешительности почти у порога. Она не замечает, что перед ней на дорожке сидит жаба. Оступившись, она поднимает пыль, и за оградой раздается лай. Низкий, жуткий утробный лай, как будто собака ранена.

Неужели в дом Джулиана Кэша наведались воры? Он не снял джинсы и потому только сует ноги в башмаки и выходит. Хватает непрошеного гостя за ворот, за мягкий отложной воротничок женской блузки. Потом в темноте, возле крыльца, видит, что это Люси, что выглядит она потрясающе, о такой женщине можно только мечтать. Джулиан успокаивает Лоретту, командует ей сесть. Белые ночные мотыльки устремляются к открытой двери, крыльцо сбоку прогнившее. Джулиан как завороженный смотрит на Люси, не в силах отвести глаз от ее беспокойных рук, она беспрестанно сжимает и разжимает ладони, продолжая говорить, словно пытается объясниться на языке жестов. Черное небо над ее головой вспыхивает всякой ночной живностью — это летают наперегонки комары, ночные жуки и бабочки.

— Я хочу заключить с вами сделку, — говорит Люси.

Джулиан знаком зовет ее в дом. Может, он ее не расслышал, может, поэтому и пригласил, может, поэтому она идет за ним следом. Лоретта подходит к своему месту около двери. Домик маленький, в нем одна комната, где есть диван и разобранная постель, а на полу плетеный ковер, пыльный, хотя его наверняка не раз выколачивали на заборе. В кухне видны все штрихи ежедневной жизни: тостер, пластиковая сушилка для посуды, синий старый чайник на плите. На потолке в центре кухни висит круглая флуоресцентная люстра, но когда Люси тянет руку к шнурку, Джулиан ее останавливает. Он не хочет, чтобы было видно. Не хочет, чтобы она знала, как ему жарко в этой крохотной кухоньке, где можно открыть окно, только если поддеть раму консервным ножом. Белые мотыльки бьются в оконное стекло, Джулиан усаживается на деревянный стул. Он вытряхивает из пачки сигарету, зажигает спичку, и желтый язычок пламени вспыхивает вдруг неожиданно ярко. Джулиан трясет спичкой, погасив огонь, так и не прикурив.

— Могу сделать кофе, — предлагает он.

В этой кухне, выпив чашку горячего кофе, можно от жара потерять сознание. И самоконтроль.

— Нет, — говорит Люси. — Спасибо.

— Вот и хорошо, кофе у меня мерзкий. Зато есть сухие сливки, — говорит Джулиан.

Он знает, что похож на последнего идиота.

— Я хочу, чтобы вы никому не говорили, где дети, — просит Люси. — Всего несколько дней, — добавляет она, когда он переводит на нее глаза. — Пока я не выясню, кто такая была Карен Райт и почему ее убили.

Он не протестует, хотя она думала, что будет; не спрашивает, с какой стати она решила, будто у нее для этого больше возможностей, чем у полиции Верити или у Пола Сэлли. Он продолжает смотреть на нее, не отрывая глаз.

— Я не хочу, чтобы Кейт выглядел виноватым, — сознается Люси.

— Пока что он таковым и выглядит, — говорит Джулиан. Он кладет на стол неприкуренную сигарету. — А мне-то от этого какой прок?

— Вы узнаете имя убитой, а может, и убийцы.

Он должен снять трубку и позвонить Уолту Хэннену сию же минуту. Он поднимает глаза и видит белого мотылька, который нашел в стекле трещину: мотылек удрал от ночной прохлады, крылья его трепещут.

— Вряд ли меня это заинтересует, — говорит Джулиан.

Люси, стоя у двери, чувствует, как его к ней тянет. Если бы в кухне был свет, она увидела бы, что шрам на его лбу потемнел.

— Теперь вы отправите меня домой, — говорит Люси от двери.

— Езжайте домой, — говорит Джулиан, и он в самом деле думает, что ей лучше уехать.

Но посредине ночи они оба не говорят правды, до нее десятки световых лет. Джулиан ни за что не шагнул бы навстречу первым. Он знает, что днем она сбежала бы, и кто бы ее упрекнул? Ему не нужно зеркало, чтобы знать, какой он. В детстве он пугался не призраков и не пауков, а собственного лица. Но его желание притягивает ее, и Люси делает шаг от двери, а как только она его делает, назад больше хода нет. Джулиан протягивает к ней руку, она оказывается у него на коленях, и он знает, что ни за что теперь не остановится.

Люси чувствует его руки под блузкой. Слышит, как стучит его сердце. Воздух в кухне невыносимо горячий, горячей, чем его губы, когда он целует ее шею. В таком воздухе можно раствориться. Он берет в ладони ее лицо и целует ее в губы, пожелав, чтобы она закрыла глаза, и она закрывает глаза. Это и называют майским безумием — когда делаешь то, чего не собирался и даже не знал, что на такое способен. Оно находит на тебя внезапно, и от него нет спасения. Люси чувствует его плечи, спину, его ребра, под которыми прячется сердце. Она сползает к его ногам, юбка у нее задирается. Тут он отрывается от нее, перестает целовать, резко, так что Люси едва не задыхается. Он хочет, чтобы она открыла глаза, дает ей еще один шанс взглянуть на него и бежать.

Но именно в это мгновение Люси принимает решение плюнуть на свет дневной и совершенства, на здравый смысл и бесхитростные мысли. Она тянется губами к его уху и шепчет, что хочет быть с ним, и он ведет ее в свою постель, застеленную голубыми неглажеными простынями. Он стаскивает с нее юбку и то, что под ней, и это у него не получается быстро; он увлекает ее за собой на постель, впечатываясь в ее кожу. Он стонет, будто от боли, и пальцы их рук сплетаются.

Люси целует его в губы, уверенная в том, что ее околдовали. Она потеряла голову, потеряла на эту ночь, так что оказалась в его постели, а он прижимает ее к себе так, что уж невозможно понять, жарко ли от майской жары, или это от них исходит такой жар, что невозможно дышать. К утру, когда начинают гаснуть звезды, простыни влажны, а жар заполняет всю комнату. В жизни бы Джулиан не поверил, что способен уснуть в постели, когда рядом кто-то лежит. Но и этому он удивляется меньше, чем тому, что просыпается в одиночестве. Логично было бы, если бы его разбудил лай собак и торопливые шаги женщины, которая бежит по дорожке к машине в свете занимающегося утра.

До сих пор Лилиан Джайлз ни разу не рассердилась на ребенка. Она всегда жалела родителей — работа у них тяжелая и очень многим испортила жизнь. Возможно, и мисс Джайлз тоже бы сердилась, если бы у нее были свои дети, и кричала бы на них, может, часто, может, не очень; била бы ореховой палкой сына за то, что снова прогулял школу, или оставляла без ужина нахальную дочь за то, что нагрубила матери. Но своих детей нет, и терпения у нее не меньше, чем у паука, который много лет живет на чердаке. Лилиан считает, что так она стала относиться к детям из-за Джулиана. Если спасешь ребенка от смерти, то потом ничему уже не огорчаешься. Все остальное кажется пустяками.

Она поднимает штору и смотрит в окно. Дети играют в высокой, нестриженой траве, и девочка по-прежнему цепляется за мальчишку. Это, наверное, самый спокойный ребенок, какого видела Лилиан; утром, когда она кормила ее овсянкой с коричным сахаром, та, как птичка, открывала рот для следующей ложки. Лилиан не хочет к ней привыкать, потому что рано или поздно кто-нибудь придет и заберет ее. Старовата она теперь для таких душевных встрясок, но невольно ее глаза обращаются к девочке. Хотелось бы ей хоть раз вырастить ребенка от начала и до конца. С Джулианом почти так и вышло, но его отправили в школу для мальчиков, да и не был он никогда совсем уж ее ребенком. Мисс Джайлз с самого начала старалась поменьше его обнимать; он даже младенцем не любил, когда его брали на руки, предпочитал сидеть в манеже, во дворе под открытым небом.

Эта деточка совсем другая. Эту можно взять на руки и побаюкать; если ей рассказывать сказку, она будет смотреть своими огромными темными глазищами и ловить каждое твое слово. В отделе социальной службы решили, что мисс Джайлз слишком стара для такой работы, но они ошибаются. Этому ребенку она нужна, потому что без нее бедная крошка очень скоро станет несчастной. От того, как малышка смотрит на растерянного, запутавшегося парня, у мисс Джайлз холодок по спине, хотя она и пьет горячий чай с лимоном. Когда их разлучат — а их придется в конце концов разлучить, — девочка так будет плакать, что и мертвого тронет. Она перестанет спать по ночам, будет просить бутылочку, хотя ей пора уже от нее отвыкать, и мисс Джайлз хочется быть тогда с ней рядом, чтобы утешить бедняжку.

Для мальчишки она сделала, что могла, но всё оказалось без толку. Давала ему меду, давала лакричных капель от кашля, но ничего не помогло; пускала в ванной горячую воду, так что ничего не было видно, и мальчишка дышал паром, сидя на краю ванны, но голос так и не вернулся. Вечером мисс Джайлз уронила ему на ногу кастрюлю — уронила нарочно, чтобы он крикнул, — большую кастрюлю, в которой варит кукурузу, но тот от боли только зажмурился и побледнел.

А сегодня утром, когда еще и не рассвело толком, а мальчишка сидел за кухонным столом, подбрасывая малышке в овсянку изюм, мисс Джайлз пошла налить воды в чайник, и ее чуть не хватил удар. Мисс Джайлз включила воду и, поджидая, пока наберется чайник, посмотрела в окно. Девочка молотила по столу ложкой, на плите начинало вскипать молоко для горячего шоколада. Забеспокоились кролики в клетках, и оказалось, что на том самом месте, где еще недавно росли три ивы, стоит женщина и смотрит к ним в окно; но не на мисс Джайлз, а на мальчика.

Мисс Джайлз даже не сразу сообразила, что женщина ей не мерещится, а когда сообразила, то догадалась, что это мать мальчика. Она вдруг ужасно испугалась и поняла, что ни одного ребенка не любила сильнее, чем эту кроху, так неожиданно появившуюся в ее жизни сегодня ночью. Мисс Джайлз проследила за взглядом женщины и посмотрела на мальчишку, который вяло доедал свой завтрак, а когда снова повернулась к окну, той уже не было. Тогда мисс Джайлз сняла с плиты молоко и поставила на огонь чайник; за всю жизнь она так и не смогла понять, почему иногда мальчишки не желают замечать, что их кто-то любит.

Вот он, как ни в чем не бывало, сидит в высокой траве. Мисс Джайлз кажется, будто он разглядывает травинки, но на самом деле он обдумывает, что делать. Он не может не думать о том, что где-то по городу ходит человек, который хочет его убить. Он уверен, что тот, кто заметил их на парковке той ночью, торопился к своей машине, чтобы догнать беглецов. Он вспоминает круглое белое лицо в ветровом стекле, ему даже кажется, что он видел кровь на рубашке. И хотя это могла быть и не кровь, но при мысли о ней его снова начинает бить дрожь. Узнает ли он его среди других, если попросят опознать этого типа? Он не уверен, зато хорошо понимает, что тот, скорее всего, узнает его и в городской толпе. Мальчишка понятия не имеет, как замаскироваться; единственное, что приходит на ум, это вынуть из уха серьгу в форме черепа и зашвырнуть подальше в траву.

Малышка сидит в красном сарафанчике, который мисс Джайлз извлекла из нижнего ящика комода. Волосы у нее чистые, причесанные, на ногах белые сандалики, мисс Джайлз нашла их на самой верхней полке в кладовке. Одной рукой малютка держится за ногу мальчика, а другой рвет травинки и складывает их в кучку. Мальчишка уверен, что ее лица тот тип не видел. Девочка тогда уткнулась в его плечо, да и темно было — хоть глаз выколи. Поэтому тот тип не может знать, что когда она улыбается, губы у нее слегка кривятся, что на коленке небольшой шрам и что, если она в жару хватает тебя за руку, ладонь быстро становится мокрой от пота.

Девочка знать не знает о том, что с ними произошло, знает только, что они вместе. В ее глазах, устремленных на него, мальчишка постоянно читает вопрос. Останемся здесь или убежим? Будем есть овсянку, которую нам дают, или выплюнем? Лэдди Стерн, наверное, уже нашел себе нового лучшего друга, а может, они и не были никогда лучшими друзьями. Он думает о том, что в тысяче миль от этого городишки, на его родной улице, все уже забыли, как его зовут. Он думает о матери и почему-то вспоминает одну ночь, вскоре после их переезда во Флориду, когда он лежал в постели, одинокий и несчастный, и ему ужасно хотелось ее позвать, но он запретил себе это делать. Теперь он не мог бы ее позвать, даже если бы захотел. Это ему наказание за все, думает мальчишка, он наговорил столько гадостей, что у него отнялся язык. Он рад, что девочка не умеет разговаривать: с ее языка не слетало ни одного страшного слова. Она не знает, что значит мечтать забрать свои слова назад.

Самый скверный мальчишка в городке Верити разглядывает пыль, стрекоз и низкие белые облака над головой. Когда солнце добирается до зенита, он уводит девочку в дом. Она делает все, что он ни пожелает, и мальчишке приходится делать, что велят. Приходится возвращаться в кухню, когда мисс Джайлз зовет их обедать, иначе ребенок не съест свой куриный суп с рисом и морковью. Приходится слушаться мисс Джайлз, иначе ребенок не будет слушаться, после обеда приходится прилечь на раскладушке, иначе ребенок будет капризничать и не уснет.

Мальчишка вытягивается на раскладушке, разглядывает трещины в потолке, слушает пересмешников, которые щиплют траву рядом с корнями спиленных ив. Девочка спит в своей кроватке; она повернулась на бок, сосет большой палец и постанывает во сне, как всегда, если устает. Простыни и наволочки у него белые и чистые, их стирали так много раз, что они стали мягкими как снег. Он слышит шарканье шлепанцев и скрип старых медных петель, когда мисс Джайлз, приоткрыв дверь спальни, заглядывает к ним. Он никогда в жизни не спал после обеда, но тут по какой-то причине закрывает глаза и засыпает, и ему снится пес, который их нашел, и дальние края, где не нужно ничего говорить, чтобы стать свободным.

Уолт Хэннен пьет кофе в забегаловке Чака и Карла в самой дальней кабинке. Кофе напоминает по вкусу ракетное топливо, но язва у Уолта разыгралась не от него. Уолту отлично известно, как порой зависают дела в эти проклятые майские дни. У преступника были все шансы пуститься в бега, и вполне возможно, что его не найдут. На улице желтый сумеречный свет и чертова влажность. Тут охнуть не успеешь, как улики, которые только что вроде держал в руках, взяли и испарились.

Опытный полицейский всегда знает, когда ситуация выходит из-под контроля, и Уолт чувствует, что так, кажется, и есть. Уверенность его крепнет при виде патрульной машины, которая паркуется на стоянке. А когда Джулиан входит в кафе, волосы на загривке у него встают дыбом. Потому что впервые за все те годы, что Уолт с ним знаком, он видит, как Джулиан улыбается.

— Привет, — говорит Джулиан, опускаясь на стул напротив.

— Что, черт возьми, происходит? — спрашивает Уолт.

— А что? — смутившись, спрашивает Джулиан.

Он вспомнил, что забыл причесаться, и принимается расчесывать волосы пальцами.

— Ты улыбаешься, — говорит Уолт.

Джулиан изумлен.

— Я? Ничего подобного!

— Ладно, — соглашается Уолт, чтобы его успокоить. Он заказывает еще два кофе и пачку легкого «Кэмела». — Завтра беру расчет, — сообщает он Джулиану, вытряхивая ему сигарету.

— Вот уж порадовал, — говорит Джулиан.

Смотрит он на Уолта, но ловит себя на мыслях о Люси и решает, что хватит. Он умеет отключаться, если захочет, и знает это. Он, наверное, совсем потерял голову, если готов рискнуть всем, что у него есть, ради женщины, которую затащил в постель.

— Ты помнишь про этих пропавших детей? — спрашивает он.

— К сожалению, — говорит Уолт.

— Я прошу тебя отложить поиски на пару дней, — говорит Джулиан, когда официантка приносит им кофе и отходит.

Уолт Хэннен прикладывает к уху ладонь.

— Простите? — говорит он. — Я не ослышался?

— Ты же можешь продолжать искать убийцу и все такое, — говорит Джулиан, понимая, что зашел дальше, чем собирался, и делает чудовищную глупость.

— Вот спасибо, — нарочито медленно говорит Уолт Хэннен. — Непременно этим займусь.

— Придержи только поиски детей, вот и все.

Джулиан ищет глазами официантку: к этому кофе требуются в комплекте молоко, сахар и детонатор.

— Ты хочешь сказать, что нашел их? — говорит Уолт.

— Этого я не говорил. — Джулиан отхлебывает кофе и отставляет чашку. — Как ты можешь это пить?

— Господи Иисусе, Джулиан, — говорит Уолт. — Не темни.

— Мне нужно только два дня.

— Да-а? — протягивает Уолт. Он кладет локти на пластиковую поверхность стола и подается вперед. — И что же хочешь предложить мне в обмен на мою любезность?

— А что ты хочешь?

Джулиан сегодня сказал больше слов, чем за десять лет их знакомства, и это сбивает с толку.

— Я хочу, чтобы ты мне сказал, с кем ты сегодня трахался. — Уолт с ухмылкой вытряхивает из пачки вторую сигарету, но, взглянув на Джулиана, видит, что тот откинулся на спинку стула с таким видом, будто наступил на электрический провод. — Да пошутил я, — говорит Уолт. — То есть хотел пошутить.

Невольно Уолт думает, что жена его Роузи, наверное, права. Быть может, дар ясновидения у него и в самом деле есть. Он знал заранее, что ее брат проиграет все деньги в Атлантик-Сити, и что Дисней купит кусок земли во Флориде, задолго до того, как тот облюбовал Орландо[17], а теперь, похоже, угадал и про Джулиана. Он не сплетник и будет держать рот на замке, но, елки-палки, как же ему хочется обсудить эту новость с Роузи и спросить у нее, с кем это Джулиан мог закрутить роман. За последние два дня Уолт выступал на двух городских митингах и оба раза был вынужден прикусить язык, когда кто-нибудь из толпы вдруг напоминал ему о преступлении, так живо описанном Полом Сэлли из «Сан гералд». Если бы удалось предъявить детей и поместить их фотографии на первой полосе «Гералда», то недовольство горожан его работой немного поутихло бы, несмотря на нераскрытое убийство. Ведь кто, если не Уолт, должен приходить на помощь всякому, попавшему в беду в этом городе. Это его работа, да и будущая пенсия как-никак. Вот почему он не осмелится обсуждать это с Роузи. Да она просто озвереет и будет совершенно права, если узнает, что Уолт уже твердо решил довериться чутью Джулиана.

Двадцать лет назад, в такой же месяц май, Уолт Хэннен только начинал свою службу; он тогда вернулся из армии, где получил ранение и был награжден медалью, и недавно женился на Роузи. Он успел прослужить в полиции Верити три недели, когда поступил звонок. Он тогда был единственным дежурным офицером в участке, а когда сел в новенькую патрульную машину и помчался в непроглядную влажную ночь, давя черепашьи панцири, ему показалось, будто он один и во всем свете. Он следил за белой полосой на асфальте, забыв по неопытности включить сирену, в крови играл адреналин. Все стекла были опущены, воздух врывался внутрь плотными волнами, и он не снимал ноги с педали газа, пока не увидел следы заноса, которые заканчивались где-то под лавандовым деревом.

Он выпрыгнул из машины и побежал туда, в ушах еще свистело от ветра. Ощупью, ослепленный светом фар, он обошел «олдсмобиль». Машина была вся всмятку, и Уолт не сразу нашел Джулиана, который сидел на земле, обнимая голову брата.

— Спокойно, — сказал Уолт.

Он услышал в своем голосе панику, но не мог ничего с собой поделать.

— Я сейчас вызову «скорую». Ты слышишь меня? — спросил он, приходя в ужас от звенящей тишины.

Он опустился на колено, протянул руку и осторожно похлопал Джулиана по плечу. Тот резко повернулся, и по его лицу Уолт понял, что парень, не задумываясь, убьет, если он только попытается прикоснуться к его брату.

— Разреши, я проверю пульс, — сказал ему Уолт Хэннен.

Тогда Джулиан запрокинул голову и закричал, крик его будто пронзил Уолта насквозь, и у него выступили слезы. Уолт узнал этот крик — так кричат, когда душа рвется надвое, — и понял, не коснувшись запястья лежавшего на земле парнишки, что пульса нет. Он сел на сырую землю под деревом, кора которого была красной, как кровь, и сидел там, беспомощно слушая рыдания Джулиана. Когда смотришь на человека в такие минуты, то, нравится это тебе или нет, чувствуешь себя в долгу перед ним, потому что знаешь теперь о нем то, чего никто больше не знает.

И вот, сидя в дальней кабинке закусочной, они заключают соглашение. Больше они эту тему не обсуждают и впредь обсуждать не будут. О том, что скажет комиссия избирателей, узнав про сговор двух блюстителей порядка, они тоже не говорят. Они спорят, кому платить за кофе, просто из вежливости, и расстаются, кивнув друг другу на прощание, как будто не сделали сейчас ничего такого, за что обоих могут погнать в шею.

Джулиан направляется прямиком к платному телефону на парковке, чтобы позвонить Люси. Ну и пусть его тянет к ней, это же не преступление. И это не обязательно означает, что он спятил. Но что такое безумие в сравнении с тем, что он чувствует, когда Люси не берет трубку. Внутри у него все клокочет, он снова и снова набирает номер, но никто не отвечает. Он заходит во все телефонные будки и к вечеру помнит ее номер наизусть. Будь на ее месте любая другая, он бы давно поехал и вышиб дверь ногой, но с ней он робеет. Вернувшись домой, он старается не думать о ней, хотя именно из-за нее не может заснуть всю ночь и сидит в кресле до утра. Утром, не успев сварить себе кофе, он снова пытается ей дозвониться, еда не лезет в горло, сосредоточиться он ни на чем не может, и если это не безумие, то он уж и не знает, что же это такое.

Весь день он ничего не делает, только колесит по городу, останавливаясь возле каждой телефонной будки и проклиная себя за глупость. Он приезжает на Берег утопленников, где останавливается на часок, пытаясь разобраться в том, что наделал за несколько дней. Но разобраться не удается, потому что не в чем тут разбираться, нет в этом никакого смысла. В конце концов уже к вечеру он едет на Лонгбоут-стрит. На парковке стоит ее «мустанг», и при виде машины ему становится легче, но когда он, поднявшись на седьмой этаж, звонит в дверь, никто ему не открывает. Он стоит, соображая, что делать, потом достает из бумажника банковскую карточку и с ее помощью открывает замок. Замок ей нужно сменить, этот уж совсем ерундовый.

Он быстро проходит по квартире. Все вроде бы на своих местах, только в ее спальне открыт платяной шкаф, и он наполовину пуст. Джулиан подходит ближе, достает белую шелковую комбинацию, и тут до него доходит, что она сбежала. Звонит телефон, он поднимает трубку, подносит к уху.

— Люси, детка? — слышит он женский голос.

Это Китти Басс, и он сразу кладет трубку. Она бы сразу узнала его голос; она тогда терпеть его не могла, так что вряд ли забыла. Потом он снова снимает трубку, кладет рядом с аппаратом на тумбочку возле кровати и тут замечает белый конверт. Рассматривает его, вынимает приглашение на встречу выпускников. Он роется в выдвижном ящике, находит чек с алиментами на ребенка, еще и не обналиченный, и быстро переписывает адрес ее бывшего мужа на клочок бумаги. По пути к выходу он замечает на кофейном столике ключи от машины и перекладывает к себе в карман. Он никогда не летал самолетом и не собирается начинать, но если он двинет на север в полицейской машине, его сразу же обнаружат. На парковке его видит Дайан Фрэнкел, и как раз в тот момент, когда он отпирает «мустанг» Люси. С подозрением она за ним наблюдает, на всякий случай обняв за плечи свою угрюмую дочь.

— Радиатор, — говорит ей Джулиан. — Миссис Роузен просила проверить систему охлаждения.

Краем глаза он видит, что плечо своей дочки она отпустила, но продолжает смотреть, как он заводит «мустанг» и выезжает на улицу. На его патрульную машину в дальнем углу парковки вряд ли кто-нибудь обратит внимание после всех полицейских машин, перебывавших здесь за последние дни. Всю дорогу до болот он думает про плечевую, ключичную и все прочие кости, которые так легко переломать, если позабыть об осторожности. Он ведет машину по дороге, по которой ездил тысячу раз, и думает о Люси и о том, что она не найдет ничего, кроме неприятностей. У него есть план, и он надеется, что мальчишка заговорит.

Уже почти семь, когда он подъезжает к дому мисс Джайлз. Он дважды давит на гудок и тянется за сигаретой. Кейт выходит из дома, видит машину матери, подходит и останавливается возле задней дверцы.

— Хорошая машина у твоей матери, — говорит Джулиан, высунувшись в окно. — Только кондиционер не работает.

Он помнит, как в двенадцать лет летними ночами его мучили кошмарные сны. Он просыпался в страхе, не зная, где сон, а где реальность. В одну из таких ночей в окно к нему влетел камень, он испуганно вскочил с постели, спросонок подошел к окну и увидел за ивовыми стволами улыбающуюся физиономию Бобби Кэша, который знаками звал его во двор. Это было в то лето, когда Джулиан сунул голову в старую печку мисс Джайлз. В ту самую печку, в которой она и отогрела его, бездыханного, когда ему было всего несколько часов от роду. Старую печь топили дровами, поэтому ели они в основном салаты да сосиски, но Джулиан, наверное, думал, что без газа печки работать не могут. Он продержал там голову минут двадцать, перемазал лицо в саже, волосы стали пахнуть как тосты, а больше он ничего не добился. Он вынул голову, прихватил кусок персикового пирога и отправился ловить жаб.

Мальчишка выжидательно смотрит на машину, и Джулиан не сразу понимает, что он вовсе не ищет свою мать, а пытается разглядеть на заднем сиденье Эрроу.

Джулиан выходит и идет к дому.

— Если ты ищешь нашего общего приятеля, то я решил сегодня оставить его дома.

Мальчишка прищуривается и быстро отводит взгляд, будто ему плевать. На нем чистые голубые джинсы и черная футболка, выцветшая после многих стирок. Если память не подводит Джулиана, то эту самую одежду он носил, когда ему было двенадцать.

— Хочу объяснить тебе кое-что, чтобы ты не обольщался насчет этого пса, — говорит Джулиан. — Это не домашний питомец. Цапнет так, что ты и пикнуть не успеешь.

Мальчишка дергает головой. Он что, должен стоять и слушать?

Джулиан достает сигарету и тычет ею в мальчишку.

— Я звонил тебе домой, — говорит он.

Мальчишка нетерпеливо фыркает. Ну-ну. И что дальше?

Джулиан протягивает сигарету, а когда тот ее не берет, кладет на ступеньку, а рядом коробок спичек.

— Я частенько сидел тут часами, — говорит Джулиан, садясь на верхнюю ступеньку. Оттуда ему видно, как одна из этих чертовых майских черепах забирается под заднее левое колесо. — Я думал тогда, как кого-нибудь отдубасить, или плюнуть в морду, и черт знает что еще, — все, что лезет в голову в двенадцать лет.

Мальчишка вдруг напрягся. Да если бы он захотел, если бы ему не нужно было заботиться о ребенке, он пустился бы в бега в ту же минуту. Он моложе, быстрее, он наверняка бы удрал.

— Да возьмешь ты эту чертову сигарету или нет? — говорит Джулиан.

Мальчишка поднимает глаза, потом тянется за сигаретой. Натянут он, как струна.

— Вчера ночью мы с твоей матерью заключили сделку, — говорит Джулиан. Мальчишка тем временем прикурил, затянулся, но при упоминании о матери заходится кашлем. — Вы побудете здесь два дня, я дал ей отсрочку. И все потому, что я дурак.

Джулиан отодвигается на ступеньке, так чтобы лучше видеть мальчишку, но тот не реагирует. Взгляд у него хмурый, и, похоже, ему до лампочки.

— Милости просим, всегда пожалуйста, — говорит Джулиан. — Давайте, не стесняйтесь.

Он докуривает сигарету и хмыкает.

— Ладно, — говорит он. — Я забыл. Ты же язык проглотил. Но мне нужно задать тебе несколько вопросов. Можно и без слов обойтись. Просто кивай, и все.

Мальчишка смотрит на него сквозь облако дыма.

— Ты нашел ребенка в квартире?

Никакой реакции.

— Внизу в прачечной?

Веки парня дрогнули, и Джулиан понимает, что угадал.

— Ты нашел ее в прачечной, когда уже стащил кольца, и как дурак пустился в бега, потому что чувствовал себя виноватым. Тебе нужно было просто оставить ее там. Ты и сам это понял, да?

Дыхание у мальчишки немного меняется; он знает, что это главная его ошибка.

— И прятать кольца в коробку тоже было глупо, — качает головой Джулиан. — Ты мог просто зашвырнуть их в кусты. Их в жизни бы никто не нашел.

Мальчишка нервничает все больше и больше. Он похож на хорька, которого они с Бобби однажды нашли в охотничьем капкане. Проклятый зверь не подпускал Бобби, когда тот хотел освободить его. Даже укусил Бобби за палец и готов был драться до последнего, если бы Джулиан не пнул его. А когда они вынимали его из капкана, он укусил Бобби еще раз, так что даже кровь пошла.

Мисс Джайлз в кухне стучит в окошко и машет Джулиану.

— Сиди здесь, — говорит Джулиан мальчишке. — И попробуй только шевельнуться.

Джулиан проходит в кухню, минуя чуланчик, где за швабрами и пылесосом у мисс Джайлз хранится ружье. Отец мисс Джайлз стрелял из него енотов, воровавших у них из кладовки соленья и сливочное масло. Он и научил мисс Джайлз стрелять. Пули она всегда прячет, но Джулиан уже сто лет назад выяснил, что она их держит в жестянке на банке с мукой.

Джулиан идет к холодильнику, наливает себе лимонада. Раньше он делал это каждый день, в те времена для него не было других напитков, чтобы утолить жажду.

— Малышка уснула, — сообщает Лилиан Джайлз. — Знаешь, со мной такое в первый раз. Этот мальчишка так ни слова и не сказал. Даже кетчуп не попросил.

— Я хочу, чтобы никто их здесь не увидел еще пару дней, — говорит Джулиан. — Это я на случай, вдруг кто-нибудь будет их искать.

— Я позабочусь о них, говорит мисс Джайлз. — Не беспокойся.

Джулиан ставит пустой стакан в мойку, как его учили.

— Я и не беспокоюсь, — говорит он, хотя раньше ему не приходило в голову подумать, сколько от нее до ближайших соседей и до врача.

Через окно за мойкой ему видно крыльцо и мальчишку; тот сидит не шелохнувшись, не подвинувшись ни на дюйм. Неподвижен он и когда на крыльце появляется Джулиан, даже когда громко хлопает сетчатая дверь. Плечи так напряжены, что смотреть больно; кеды, выданные мисс Джайлз вместо тех, что были на нем, велики на размер. И когда только Джулиан успел превратиться в такого слюнтяя, он и представить себе не мог.

— Пошли, — говорит он мальчишке.

Тот смотрит на него, но не двигается с места.

— Знаю, я велел тебе не двигаться, но я передумал. Двигайся.

Мальчишка встает и неохотно идет за ним к машине.

— И не вздумай огорчать мисс Джайлз, понял? — говорит он уже в машине. — Пристегнись.

Мальчишка закусывает губу, но ремень пристегивает.

— Знаешь, я никогда не уезжал из Флориды, — говорит Джулиан, выруливая за ворота. — Запоминай, куда мы едем, — добавляет он, выезжая на дорогу. — От ворот полмили прямо.

Мальчишка слушать не хочет, Джулиан тычет его локтем в бок, и тот тихонько рычит.

— Даже снега никогда не видел, — продолжает Джулиан.

Они проезжают мимо закусочной Чака и Карла, мимо бензоколонки.

— Вот отсюда, от телефонного столба, поворачиваешь налево.

Самый скверный мальчишка в городке Верити плевать хотел на его указания. Он откидывается на сиденье и закрывает глаза, но Джулиан резко давит на тормоза, так что мальчишку сначала швыряет вперед, а потом ремень безопасности тянет его назад.

— Могу я теперь рассчитывать на твое внимание? — спрашивает Джулиан. — Потом резко сворачиваешь направо на подъездную дорогу.

Мальчишка неуверенно кивает, и Джулиан едет дальше, к дому, мимо кипарисов, где гнездятся ястребы. Собаки поднимают лай: Лоретта в доме, Эрроу из своей будки; Когда они выходят из машины, Эрроу бросается на ограду, но, узнав Джулиана и мальчика, успокаивается. Джулиан идет первым и машет мальчишке, чтобы шел за ним. Возле ограды стоит металлическое ведро с собачьим кормом, на крышке лежит кирпич, чтобы до корма не добрались еноты. Джулиан открывает маленькую калитку в ограде, которая больше подошла бы для кошки, и достает миску.

— Насыпь восемь стаканчиков, — говорит он мальчику.

Пока Джулиан роется в поисках мерного пластикового стаканчика, мальчишка кладет руку на проволочную ограду. Эрроу подходит и тычется носом в его ладонь.

— Ты меня слушаешь? — говорит Джулиан.

Мальчик послушно начинает набирать корм, а Джулиан уходит в дом. Достает из шкафа чемоданчик, бросает туда несколько пар носков, белье, чистые джинсы и обойму тридцать восьмого калибра. В кухне он берет пакет кукурузных чипсов и упаковку колы из шести банок. Большинство людей, уезжая из дома, уже думают о возвращении. Джулиан выключает свет в кухне, зовет Лоретту и пристегивает поводок. Выйдя на крыльцо, он ставит чемоданчик на землю и велит собаке сторожить. Пока он ехал сюда, он всю дорогу думал о Люси и о том, что ее руки тоже касались руля.

Почти стемнело, и Джулиану пора в путь, но на минуту он замирает, глядя, как мальчишка гладит по голове Эрроу, пока тот с жадностью приканчивает свой ужин. Если бы сам Джулиан отважился просунуть руку за ограду в ту минуту, когда Эрроу ест, пес наверняка бы цапнул его. С чего это он сегодня такой тихий, сама покорность? Вылизав миску, пес ложится и кладет голову на лапы, а мальчик продолжает ласкать его.

Джулиан с Лореттой идут к машине, где он впускает ее на заднее сиденье и бросает туда же чемодан.

— Ты все же убрал бы оттуда руки, — кричит Джулиан.

Самый скверный мальчишка смущается; быстро убирает руки и закрывает на защелку дверцу. Он так и сидит на корточках, когда подходит Джулиан.

— Я должен уехать из города, — говорит Джулиан. — А его надо кормить.

Мальчик озадаченно смотрит на него снизу вверх.

— Если ты про него забудешь, он умрет с голоду, так что не забывай. Ты ему вроде как понравился, но не вздумай выпускать его из будки. Загрызет кого угодно.

Мальчишка встает, а Джулиана так и тянет ему сказать, чтобы не разговаривал с незнакомцами, но он молчит. Это вообще не его дело, да он и не сможет за ним присматривать, его и в городе-то не будет. К утру он должен быть уже в Виргинии, где часок поспит на обочине. Но он знает, как себя чувствуешь, когда тебе никто не доверяет: тогда все до того наизнанку, что не тень следует за тобой, а ты за тенью. Он точно знает, что плохие мальчишки не обязательно норовят сбежать, даже если у них есть возможность. Одно дело, как они попали в беду. Другое — как им оттуда выбраться.

— Тебя подбросить до мисс Джайлз или хочешь пройтись пешком? — говорит Джулиан.

Мальчишка поворачивается, и Джулиан по его лицу видит, что тот не верит своим ушам. Он так и стоит, словно остолбенев. Джулиан садится в машину, поворачивает ключ в замке зажигания, выхлопная труба выстреливает в темноту клубом сизого выхлопа, и мальчишка только тогда понимает, что все по-честному. Он понимает, что Джулиан в самом деле уезжает, потому ястребы и взвились в воздух. Самый скверный мальчишка в городке Верити в темноте прислушивается к их крикам. Как хорошо, что он здесь один. Как хорошо просто смотреть в ночное небо. Скоро он отсюда уйдет и пойдет в темноте один под этими звездами, и найти дорогу обратно будет проще пареной репы.

Глава 6

В нью-йоркском районе Грейт-Нек в мае пахнет сиренью, свежескошенной травой и витает жгучий запах хлорки — начинают чистить бассейны к лету. На Истербрук-лейн высятся тенистые столетние деревья, а за изгородями из рододендронов порой не видно домов, но знакомое крыльцо Люси видит сразу, едва такси поворачивает за угол. Белый, с зелеными ставнями дом, построенный в колониальном стиле, и вправду очень красив, и хотя он всего в нескольких шагах от дома ее дяди Джека в Кингз-Пойнт, Люси с удивлением отмечает, какой он большой, каким ухоженным стал в ее отсутствие, как будто это по ее вине отваливались петли у ставней и зарастала травой кирпичная дорожка.

По утрам в Грейт-Неке прохладно; Люси уже об этом забыла. Небо голубое и ясное, и слышно, как на задних дворах лают за заборами собаки. Люси отдает таксисту деньги, берет сумочку и чемодан, но все так и стоит на кирпичной дорожке, даже когда такси, развернувшись, исчезает за углом. Вдоль дорожки кто-то высадил новые розовые кусты, и к июню распустятся крупные цветы. С того момента, как она уехала, Люси по частям стирала в памяти этот дом, пока он не уменьшился до размеров детской игрушки, которую можно держать на ладони. И вот он стоит перед ней, огромный и прочный, со своей красной кирпичной каминной трубой. У дверей Люси ставит чемодан на белую скамейку, которую сама когда-то купила по каталогу садовой мебели, и проводит рукой по волосам. Ночевала она в Атланте, где пыталась уснуть, свернувшись клубочком в пластмассовом кресле, и теперь спереди волосы стоят дыбом, будто от ужаса. С собой она почти ничего не взяла, в чемодане только майки и джинсы. Она, похоже, забыла даже расческу.

Стучит она дважды, но проходит немало времени, прежде чем в дверях появляется Эван. Она разбудила его, и он стоит перед ней в своем синем халате, сонный, ничего не понимая. Он высокий, хорош собой, у него такие же светлые и густые волосы, как у Кейта, и открытое лицо, на котором все написано, даже то, что он не сразу узнает свою бывшую жену.

— Люси, — произносит наконец Эван. Сквозь сетчатую дверь, которую он еще не открыл, видно, как кровь отливает от его лица. — Что случилось? Где Кейт?

— С ним все в порядке, — говорит Люси. Все становится много проще, если набрать в грудь побольше воздуха и врать без остановки. — Он уехал к приятелю и забыл мне сказать. Ты ведь знаешь, какой он, — добавляет она, увидев в его глазах сомнение.

— Ты прилетела сюда сказать мне об этом вместо того, чтобы позвонить? — говорит Эван.

— Вообще-то я прилетела на встречу выпускников, — говорит Люси.

Ей все равно пришлось бы соврать, не одно, так другое, а если сказать правду, то добьется она только того, что Эван возобновит дело об опекунстве, и все. На улице невдалеке включаются несколько автоматических газонных оросителей; до них доносится шорох воды и густой запах земли.

— Ты прилетела на встречу? — переспрашивает Эван, растерявшись еще больше. — Ты мне не позвонила, не сказала, что все в порядке. Я думал, его похитили. Я даже телефоном не пользовался — вдруг будет звонок. Я не выходил из дома — а вдруг приедет Кейт.

— Прости, — говорит Люси, прося прощения и за то, о чем Эван никогда не узнает.

— Я имею право знать такие вещи, — говорит Эван. — Я хочу сказать… Господи, я же не посторонний.

Люси глотает ком в горле.

— Не спорю.

— Где же он был все это время?

Люси смотрит в сторону, жилка на шее пульсирует. Если бы здесь был Джулиан Кэш, он понял бы, что она врет.

— У своего приятеля Лэдди.

— Господи, — говорит Эван. — Всех поднять на ноги. Послушай, Люси, тут что-то очень серьезное. Очень.

— Почему ты говоришь таким тоном, будто я во всем виновата? — спрашивает Люси.

— Потому что он несчастен.

— Ну это не новость! — Люси не остается в долгу. — Он у нас был несчастен с того самого дня, когда родился на свет, то есть задолго до того, как я ему испортила жизнь.

— Я не это хотел сказать, — говорит Эван.

— Послушай, — спрашивает Люси, — можно мне войти?

— Может, и хорошо, что ты здесь, — говорит Эван, все еще так и не открыв сетчатую дверь. — Нам нужно серьезно поговорить о Кейте. Мне не хотелось задевать твои чувства, но он мне пишет после зимних каникул. Просит его забрать. Он хочет домой.

Люси смотрит в лицо человеку, за которого вышла замуж, когда ей был двадцать один год, когда волосы у нее были длинные и доставали до пояса, когда она думала, что впереди вся жизнь.

— Насовсем, — говорит он.

Она забыла, как холодно здесь по утрам. То ли дело во Флориде, где жара не ждет, когда придет ее час, чтобы вежливо постучаться.

— Я ужасно хочу кофе, — говорит Люси.

— Кофе? — говорит Эван. — Здесь?

Для нее никогда не составляло труда выиграть в споре с ним, Эван был слишком мягок и добр, чтобы сопротивляться.

— Я ночевала в Атланте в кресле.

Но он все равно не открывает.

— Ты не хочешь меня впускать, — произносит Люси ровно.

Женский голос из коридора нетерпеливо зовет:

— Эван?

Люси чувствует себя неловко, она вдруг понимает, что никогда не думала, даже представить себе не могла Эвана с другой женщиной. Люси не считала его своей собственностью даже в прежние времена, когда они были женаты, так что теперь сама не понимает, с какой стати ей вдруг стало стыдно. Эван стоит совершенно несчастный и смотрит на нее с таким видом, будто желает, чтобы она, или он, или они оба растаяли как дым.

— Все в порядке, — говорит Люси через сетку. — Ты же свободен.

— Послушай, Люси, по-моему, ты могла бы сначала позвонить.

За спиной Эвана появляется женщина; она успела одеться, но вид у нее заспанный. Голова растрепана.

— Эван? — говорит она, увидев на крыльце Люси.

У нее длинные темные волосы, и она, как сразу определяет Люси, моложе ее лет на десять.

— Ты ведь помнишь мою жену, — говорит Эван женщине. А потом суетливо поворачивается к Люси. — Мелисса Гарбер, — напоминает он, — подготовительная группа.

Теперь Люси вспоминает ее, это воспитательница Кейта из подготовительной группы. Бесконечные беседы о плохом поведении, уже тогда. Однажды Мелисса придумала поручить Кейту присматривать за хомячком, чтобы развить в нем чувство ответственности и повысить самооценку, но не помогло. Кейт все так же ломал библиотечный уголок и таскал из садика «Лего», а Люси каждый раз на каникулах приходилось забирать проклятого хомяка домой.

— Точно, — говорит Люси. — Мелисса. Мисс Гарбер, так? — говорит она Эвану.

Потом, когда Эван в конце концов открывает дверь и проводит ее в кухню, а Мелисса исчезает под каким-то предлогом, Люси невольно задается вопросом, когда это у них началось, неужели еще тогда, на учительских беседах с родителями. Ей вдруг приходит в голову, что в их браке не только она была несчастна, — раньше она об этом не думала.

— Как странно снова оказаться здесь, — говорит Люси.

Она сидит за столом, наблюдая за тем, как Эван возится с кофемолкой.

— Странно, что ты здесь, — говорит Эван, и оба смеются.

— Значит, ты не возражаешь, если я задержусь на несколько дней? — говорит Люси, когда Эван включает кофеварку.

— На несколько дней?

— Ты все время повторяешь за мной, но таким тоном, будто я делаю что-то преступное.

— Хочешь сходить к Наоми и Джеку? — предлагает Эван.

— Ты шутишь?

— Нисколько. Я видел его несколько недель назад. Он сказал, они ничего о тебе не знают с тех пор, как ты уехала.

— Послушай, я буду спать в комнате для гостей, — говорит Люси. — Я никак не побеспокою твою подружку, обещаю.

Хмурясь, Эван подает ей кофе. Люси помнит эти кружки; она купила их в Беннингтоне, в штате Вермонт.

— Не называй ее так, — говорит Эван.

— А как мне ее называть? — спрашивает Люси. — Мисс Гарбер?

Эван смущается и даже поворачивается к ней спиной, как он делал всегда, когда не хотел ссориться.

— Ладно, — говорит Люси. — Если ты меня не выгонишь, мы поговорим о Кейте.

Она, конечно, не сообщает, что не собирается объяснять истинное положение дел, но оправдывает себя тем, что уже через несколько часов будет знать, кто убийца, и тогда с Кейта снимут все обвинения.

— Я буду спокойно говорить, — обещает Люси.

— И подумаешь о его возвращении домой? — говорит Эван.

Ей ужасно трудно с Кейтом, они только и делают, что ссорятся, она даже толком не знает, любит ли она его, но ладони мгновенно становятся липкими.

— Я сказала, мы поговорим, — осторожничает Люси. — Мне это тоже нужно.

Эван садится за стол напротив. На лице у него ухмылка.

— Что с твоими волосами?

Люси подправляет челку.

— А что, ужасно? — спрашивает она.

— Необычно. — Он улыбается.

— Отлично. Спасибо. Тебе никогда не нравилось, когда я меняла прическу.

— Это неправда, — говорит Эван. — Честно.

Мелисса уже довольно давно стоит в дверях. На плече у нее большая сумка с ее вещами, которые она в спешке собирала в спальне.

— Не нужно из-за меня уезжать, — говорит ей Люси, не совсем, правда, уверенная, что искренне.

Мелисса вопросительно смотрит на Эвана. Он никогда не умел выходить из неловких ситуаций, теперь Люси понимает, что он слишком честен, чтобы притворяться веселым, когда совсем невесело.

— Нет. Я пойду. — Мелисса минуту медлит, ожидая, что ее остановят. — Как Кейт? — спрашивает она, видя, что никто этого делать не собирается.

— Прекрасно, — говорит Люси. — Ему просто нужно было войти в нормальную школьную среду.

Это вранье, причем жестокое, и они все это знают.

— Простите, — говорит Люси. — Я очень устала. Мне нужно прилечь.

Последние слова обращены к Эвану.

— Здесь? — говорит Мелисса.

Люси собирается полежать лишь несколько минут, но, едва вытянувшись на диване, который она в День труда купила в «Блумингдейлс» на распродаже, тут же проваливается в сон. Когда она просыпается, в гостиной темно, и Люси испуганно вскакивает, не соображая, где она. Даже включив свет, она не сразу узнает комнату. Тут много новых вещей: столовое серебро, дорогой фарфор, литографии на стенах и толстые шерстяные ковры, которым, судя по виду, лет сто. Она выходит из дома, и хотя вечер только начинается, к Салвуки ехать уже слишком поздно. Поэтому Люси просто идет по улице, мимо газонов, скрытых густой тьмой, как будто уже полночь. Когда после смерти родителей Люси впервые попала в Грейт-Нек, здешняя зелень ее околдовала; казалось, тут можно уснуть и долго-долго не просыпаться под голоса пересмешников и плачущих горлиц. Сейчас с ней опять происходит то же самое, и стоит большого труда дойти до середины квартала. Когда-то она часто здесь гуляла с коляской, а теперь смотрит на чужого мальчишку, ровесника ее сына — возможно, это кто-то из его приятелей, издалека не разобрать, — как тот ведет баскетбольный мяч, направляясь к соседскому дому, рядом с ним скачет спаниель, пытаясь напасть на мяч всякий раз, когда он касается дороги. На ногах у мальчишки кроссовки «Найк» за сто двадцать долларов — Кейт долго клянчил такие, но она бы их не купила, даже если бы они могли себе это позволить. Кроссовки белые, чистые и, наверное, не растрескаются, даже когда нога у мальчишки вырастет и он получит новую пару.

Когда Люси возвращается к дому, Эван ее уже ждет. Он принес пиццу, и они дружно уплетают ее в полной тишине. Они привыкли есть молча; почти весь последний год их совместной жизни они старались избегать разговоров.

— Ты уверена, что с тобой все в порядке? — спрашивает Эван, когда в четверть девятого Люси снова собирается идти спать.

— Последствия ночного перелета, — говорит Люси, и снова неправду.

Она вспоминает лицо Кейта, когда увидела его в окошке дома мисс Джайлз. В слабом свете раннего утра волосы казались светлее, он сильно похудел, одни косточки торчат. Он был как чужой, этот мальчик, найденный в лесу, весь в царапинах от ежевичных кустов, но в чистой одежде, но в безопасности в доме, где овсянку посыпают коричным сахаром.

Потом Люси забывает про Кейта и про осторожность, и перед ней встает Джулиан Кэш, Люси гонит его прочь, но это не лечится, разве что только сном. Люси спит наверху, в гостевой спальне, на желтых простынях, которых она не помнит. Простыни наверняка выбирала Мелисса, сама она всегда терпеть не могла яркие вещи в спальне. Люси спит, не раздеваясь, обняв себя за плечи. А утром, проснувшись, видит из окна, что внизу уже стоит автомобиль Мелиссы.

— Она мне не доверяет, — говорит Люси Эвану, спустившись в кухню.

Эван поднимает штору и машет Мелиссе рукой.

— Ей не о чем беспокоиться, — говорит он. — Ты понимаешь, о чем я, — добавляет он, заметив, как изменилась в лице Люси.

— Очень хорошо понимаю, — говорит Люси. — Но раз уж она тебя отвезет, может, одолжишь машину?

Эван неохотно протягивает ключи, а когда Люси, одевшись, открывает гараж, ей становится понятно его колебание. В гараже стоит новенькая, блестящая «тойота селика» с откидным верхом. Он всегда мечтал о машине с откидным верхом, и Люси ценит его доверие, которое тем более ценно, если учесть ее нынешнее состояние. Она сразу сворачивает на Миддл-Нек-роуд, к главному торговому району, и ей даже удается припарковать машину всего в двух кварталах от салона Салвуки. Когда Люси сюда переехала, все здешние девчонки, независимо от того, умели они танцевать или нет, мечтали о балетках от Капецио[18], а мальчишки носили мокасины, высокие кроссовки, а кое-кто и начищенные до блеска ботинки «Фрай»[19]. Первую пару балеток ей купила тетя Наоми. В легких розовых туфельках походка стала неслышной, а ее нога восьмого размера казалась изящной, как те самые розы, которые скоро расцветут перед дверью дома Эвана. Заперев машину, Люси вдруг вспоминает, что до сих пор у нее в сумке лежит ключ от этой самой двери. Она просто о нем забыла. Когда они жили вместе, то каждый раз, особенно под конец, когда она, возвращаясь из магазина, открывала дверь, у нее появлялось такое чувство, будто она вламывается в чужой дом.

То же самое чувство возникает у Люси, когда она входит в салон Салвуки, хотя на столике у входа все так же стоит кофейник и поднос со слоеными рогаликами. Воздух, как и раньше, пахнет кокосовым шампунем, который стоит двенадцать долларов за флакон, а голову не промывает. Именно здесь перед самой свадьбой ей подкоротили волосы до плеч, и она потом проплакала всю ночь, хотя тетя Наоми пыталась ее утешить, говоря, что замужней женщине грива ни к чему. Сейчас у нее вид такой, что не поможет и сам Салвуки; Люси морщится при виде своего отражения в зеркале за спиной регистраторши.

— Я ищу Салвуки, — говорит Люси.

Вообще-то ей приходится сказать это трижды, прежде чем регистраторша обращает на нее внимание.

— Мистера Салвуки сегодня нет. Он обслуживает свадьбу, — сообщает она. — И он не берет новых клиентов, у него запись только для постоянных.

— Я постоянная, — говорит ей Люси.

Регистраторша, ни на секунду не усомнившись в ее лжи, разглядывает позеленевшие кончики волос Люси.

— То есть, — сознается Люси, — была постоянной. Я переехала во Флориду.

— Боже. Что они там с вами сделали? — спрашивает регистраторша.

— У меня тетя здесь постоянная, Наоми Фридман, — говорит Люси. — Одна из его любимых клиенток.

— Миссис Фридман, — кивает регистраторша. — Она была у нас вчера.

Люси открывает сумочку и достает оттуда фотографию своей соседки.

— Вы ведь ее не знаете, правда?

— Правда, — говорит регистраторша, взглянув на снимок и быстро возвращая его Люси. — Но можете мне поверить, красили ее не здесь.

Люси подходит к раковинам и показывает фотографию девушкам, которые работают на мытье волос, но никто из них ее не знает, они все работают в салоне самое большее несколько месяцев. Из стилистов Люси сама никого не узнает, она помнит другие лица, но у Салвуки никто не задерживается надолго, он всегда был невыносим, видно, таким и остался. Придется ждать до завтра, Люси расстроена потерей целого дня, и, возможно, поэтому ее так привлекает белое платье без бретелек в витрине магазина на Миддл-Нек-роуд. Платье с очень мелкой плиссировкой — кошмар для химчистки — и безумно дорогое. Но оно восхитительно, как частичка лунного света, и к нему есть серебряные босоножки, которые продавщица тоже уговаривает ее купить. Ведь в конце концов ей все же придется идти на эту встречу выпускников, и к тому моменту, когда она направляется к выходу, Люси успевает потратить триста долларов, а все потому, что она снова в Грейт-Неке, где продавщицы не докучают вам такими скучными подробностями, как цена, пока не пробьют чек и у вас в руках не появится кредитная карточка.

Вернувшись на Истербрук-лейн, Люси ставит машину в гараж и через гараж проходит в кухню. Ключи от машины Эвана она по привычке вешает на крючок рядом с телефоном. Готовя себе кофе, она против воли думает о Джулиане Кэше, о том, как он удивится, услышав от нее настоящее имя убитой, и о том, как он защитил Кейта от всей этой неразберихи. Она вспоминает его взгляд, когда он предлагал ей уехать домой в тот вечер. Может, и надо было уехать, и все было бы проще теперь. Но время было позднее, ночь была темная, и как бы она ехала в такой темноте. Теперь здесь, в Грейт-Неке, где не бывает никакого майского безумия, она думает о том, что делала в постели Джулиана Кэша, и сама себе не верит. Лучше не вспоминать.

Люси моет кофейную чашку, а потом идет с покупками наверх, в гостевую спальню. Там она вытряхивает новое платье, вешает его в шкаф и наконец решается пройти в комнату Кейта. Она боялась туда заходить и теперь понимает почему. Это как открыть дверь в прежнюю жизнь. Когда-то она постаралась, чтобы у Кейта все было идеально; заказывала мини-жалюзи цвета радуги, искала глубокие полки под аквариум и под глобусы. Кейт не был здесь с февральских каникул, но на тумбочке возле кровати еще лежит стопка его комиксов. На крючке на дверце шкафа висит его желтый дождевик. Из окна видно задний двор, бассейн, игровые конструкции, которые Эван выписал ко дню рождения сына, когда ему исполнялось шесть лет: горка зеленого цвета, лесенки и качели. Видна полянка, где Люси посадила полезные травы, и она так прилежно за ними ухаживала, но уехала раньше, чем они созрели. На магнолии висит тот же птичий домик. Любой нормальный ребенок захотел бы сюда вернуться. Только безумцу может больше нравиться пыль, волны горячего воздуха и старая узкая кровать, купленная на барахолке.

Закрыв дверь, Люси идет в гостевую ванную. Она долго стоит под душем, а когда возвращается к себе, ложится на желтые простыни, чтобы отдохнуть минут пять, но почти сразу же засыпает, а волосы у нее еще влажные, и потому ей во сне холодно и одиноко. Она никогда столько не спит, но с тех пор, как вернулась сюда, чувствует себя ужасно уставшей, будто после тяжелой болезни. Она спит до вечера, пока ее не будит голос Эвана, который вернулся после работы. Она вскакивает и понимает, что с такой головой нельзя идти на вечер. Находит какой-то мусс в шкафчике в ванной и немного приводит волосы в порядок, потом надевает белое платье. Лифчик приходится снять, отчего Люси чувствует себя немного неловко, серебряные босоножки на полразмера малы. Но когда она, повернувшись, видит себя в большом зеркале, то сразу понимает, почему люди готовы столько платить за одежду. Платье потрясающее. Люси даже сама себя не узнает. Из-за короткой стрижки и без украшений шея кажется стройной, просто лебединой. Плиссированные складки похожи на перья или на слои морской раковины.

Полный эффект от переодевания Люси наблюдает внизу, когда спускается по лестнице и Эван смотрит на нее, как смотрел когда-то давно, когда назначал ей свидание в саду дяди Джека. Если бы Джулиан сейчас ее видел, он бы погиб. Пошел бы за ней как миленький, если бы она захотела.

— Ты в самом деле хочешь ехать на встречу? — говорит Эван.

— Я же тебе сказала, — отвечает Люси.

— Мне казалось, ты терпеть не можешь вспоминать прошлое, — говорит Эван.

В руках у него прозрачный пакет из химчистки с серым костюмом, который Люси прежде не видела.

— Разве? — Люси немного раздражена оттого, что Эван всегда все про нее знает.

— Так это всегда выглядело, — говорит Эван. — Ты никогда не рассказывала о своих родителях. О твоей жизни до шестнадцати лет я вообще ничего не знаю. Одноклассников, насколько я помню, видеть ты никогда не хотела. Мелисса сейчас собирает историю своей семьи. Это в самом деле очень интересно. Она даже нашла родственников в Новом Орлеане.

— Прекрасно, — говорит Люси. — Вот что ты делаешь? Сравниваешь ее со мной, а когда она поступает ровно наоборот, ставишь пятерки с плюсом?

Эван не отвечает, он тут же замыкается, как всегда, когда обижен. Но Люси не умеет останавливаться.

— И что дальше? — вопрошает она. — Женишься на ней, а потом подашь на опеку, потому что живешь лучше, чем я? Так, что ли? У большинства мужчин доходы в три раза выше, чем у их бывших жен.

— Я же не такой, — говорит Эван, уязвленный. — Я же предлагал тебе дом, ты сама не захотела. Тебе никогда от меня ничего не было нужно.

Он отворачивается, побежденный, но, по сути, он прав. За все годы совместной жизни она ничего у него не брала, потому что ей ничего было не нужно, а когда он ей все же что-то дарил — серьги, которые ему обошлись очень недешево, или серебряную цепочку, заказанную за несколько месяцев, — она бросала их в ящик ночного столика и никогда больше не брала в руки.

— Зато теперь нужно, — говорит Люси. — Возьми меня с собой на вечер.

— У меня только два пригласительных, и я иду с Мелиссой, — отвечает Эван.

Она вернулась в Нью-Йорк совсем не ради вечера, но теперь ей отчаянно хочется пойти. Эван прав: она не оглядывается назад, никогда; она прячет воспоминания о прошлом, как Кейт сейчас прячет монеты с головами индейцев, которые Эван копил для него в стеклянной банке. Иногда она готова поклясться, что слышит в своей кухне какой-то шорох, похожий на шорох маминой юбки, когда та прислонилась к покрытому куском линолеума кухонному столу, а Скаут обнял ее и целует.

— Это не ее прошлое, — говорит Люси. — Разве не так?

Она выходит из дома, чтобы дать ему время подумать, а когда почти через двадцать минут он появляется, приняв душ и переодевшись в серый костюм, Люси знает, что он позвонил Мелиссе. Он всегда был великодушным и таким и остался, несмотря ни на что, да и прошлое у них общее. В загородный клуб они едут молча, хотя оба вспоминают те дни, когда ездили вместе по этой извилистой гравиевой дороге. Эван машет рукой сторожу у железных ворот; он до сих пор приезжает сюда по воскресеньям сыграть в гольф с кем-нибудь из своих приятелей, с которыми вместе учился, и Мелисса хочет, чтобы их свадебный прием прошел именно здесь. Двадцать лет назад здесь проходил их выпускной, Люси была в розовом шифоновом платье и не танцевала ни с кем, кроме Эвана. Тогда она еще ничего не знала, а он уже принял решение просить ее руки.

Сегодня зелень на площадках в сумерках мерцает; жасминовые кусты стали еще пышнее, их изумрудные листья поблескивают, как звездочки. Люси с Эваном идут через парковку; они хорошо смотрятся вместе. И всегда хорошо смотрелись. Люси всегда хотела, чтобы ее брак не был похож на родительский, она получила это, и знает, даже теперь, что ей некого винить, кроме себя.

— Хорошо, что у тебя есть Мелисса, — говорит она Эвану. — Кейт будет рад, когда ты ему скажешь.

Наверное, он будет ее обожать; у нее есть все, чего нет у Люси: молодость, терпение, и никакой плохой наследственности.

— Ты так думаешь? — с надеждой спрашивает Эван.

— Ну, насколько Кейт способен радоваться, — уточняет Люси.

Они входят в клуб, и Эван берет ее под руку. В этом его легком жесте чувствуется жалость, и в памяти их воскресают все те часы, когда они вместе пытались найти причину, почему их сын несчастен. В клубе толпа людей, все стоят в очереди, чтобы заполнить карточку с именем, все за двадцать лет изменились, и Люси никого не узнает. Несколько человек здороваются с Эваном, старые приятели и просто знакомые, а с Люси никто, и только когда они входят в зал, к ней обращается какая-то женщина.

— Выглядишь невероятно, — говорит она Люси, неизвестно что имея в виду. Потом женщина бросает взгляд на Эвана. — Я думала, вы развелись.

Тут Люси вспоминает, что это чужая женщина — Элисон Рид, с которой она сидела на алгебре за одной партой.

— Мы развелись, — говорит Люси.

Она хочет, но не может вспомнить, чтобы они разговаривали друг с другом, даже на уроке.

Эван оглядывается, ищет глазами Люси, машет ей и направляется в бар.

— Алиментов он не платит, — понимающе говорит Элисон.

Люси выдавливает из себя улыбку, потом извиняется и отправляется в другой зал, где стоят закуски. Во всем чувствуется легкая гавайская тема, как и на их далеком выпускном, — ананасные ломтики на столах, оркестранты в белых смокингах, с цветочными гирляндами на шеях. В зале немного прохладно, и у Люси вдруг появляется чувство, что здесь все, кроме нее, знают друг друга. Так же она себя чувствовала и в старшей школе, но теперь, подойдя к столу с бутербродами, она сразу узнает Хайди Каплан. Ее густые рыжие волосы сияют по-прежнему, особенно на фоне черного шелкового платья. Все эти годы Люси думала, что Хайди превратится в противную толстуху, а она стала еще красивее, чем была.

— Люси Роузен, — говорит Хайди, подходя к Люси, когда та набирает на тарелку сэндвичи с крабовым мясом и ананасные ломтики. — Все уж думали, что ты исчезла с лица земли.

— Нет, — отвечает Люси, — просто живу во Флориде.

— Весь год? — опешив, говорит Хайди. — Мы ездим в феврале в Боку[20], а все остальное время здесь, если не считать лета, когда мы на побережье.

Похоже, собрались все голодные; вокруг стола плотная толпа, и Люси все время подталкивают к Хайди.

— Так чем ты там занимаешься в этой Флориде? — спрашивает Хайди. — Ты ведь у нас всегда была умная.

Люси улыбается, откусывает от ломтика.

— Да какая умная, — говорит она и оглядывается назад; свет горит неяркий, и она не узнает никого в толпе танцующих.

— Правда-правда, — говорит Хайди. — Я тебе завидовала ужасно.

Они обе смеются над нелепыми фантазиями глупых школьниц. Потом Люси вежливо слушает, как Хайди рассказывает про своего мужа-онколога, у которого кабинет на углу Семьдесят третьей и Мэдисон, а потом ей удается улизнуть. Возле бара она видит Эвана, который болтает в кругу старых приятелей. Наверное, мужчины стареют быстрее, у этих почти у всех лысины и животы. Они похожи на своих отцов, какими те были, когда они заканчивали школу. Ее дядя Джек был немногим их старше, когда она переехала к ним. А ее родителям, когда они погибли, было почти столько, сколько сейчас ей. Люси обычно не пьет, но сейчас заказывает «Маргариту». Бар платный, и она роется в сумочке в поисках мелочи. Случайно она натыкается на фотографию соседки и снова разглядывает ее лицо, чувствуя, как холодный воздух из кондиционера обдувает плечи. Люси сует фотографию в бумажник, расплачивается за выпивку, а когда отходит от бара, то видит, что за ней наблюдают. Возле стеклянных дверей, которые ведут во внутренний каменный дворик с азалиями вдоль стен, стоит Андреа Фридман, двоюродная сестра Люси. Под ее пристальным взглядом платье на Люси как будто съеживается, и она остается почти голая. Она медленно делает глоток, а потом, потому что выбора у нее нет, идет через зал к Андреа.

— Никто не остается прежним, — говорит Люси. — Что да, то да.

Они не виделись три года, да и раньше встречались один или два раза в год после тех мучительных лет, проведенных под одной крышей. Андреа оказалась девушкой с амбициями. Она стала адвокатом крупной корпорации и вышла замуж за одного из партнеров, человека серьезного и умного, которого хоть умри не затащить на двадцатую годовщину выпуска. По правде говоря, Андреа как раз выглядит прежней, только теперь она вместо очков носит контактные линзы, а шапка ее непослушных темных волос смотрится весьма экстравагантно.

— Могу поспорить, мои родители не знают, что ты в городе, — говорит Андреа.

Она по-прежнему смотрит в сторону бара. В руках у нее бокал белого вина с сельтерской.

— Да, — сознается Люси. — Я приехала неожиданно. Так вышло.

Андреа поворачивается к ней и оценивающе смотрит на волосы.

— Смело, — говорит она.

— Знаешь что? — говорит Люси. — Нам как было нечего сказать друг другу, так и сейчас нет.

Они потягивают каждая свое питье и смотрят на танцплощадку, где танцует с одним из своих бывших дружков Хайди Каплан.

— Вот ведь сука, — печально говорит Андреа.

— Хайди?

— Она всем разболтала, что ты пьешь пилюли, — говорит Андреа. — Поэтому тогда на выпускном ее выбрали королевой, а ты так и осталась одной из принцесс.

Люси внимательно на нее смотрит.

— А откуда она узнала?

Андреа потягивает вино.

— Спасибо большое, — говорит Люси своей кузине.

— Я прилетела только повидаться с родителями, — говорит Андреа. — Из этого города надо бежать как от чумы. Ты ведь не представляешь, что значит быть некрасивой. Ты была так погружена в себя, что понятия не имеешь, через что мне пришлось пройти. — Андpea допивает вино и ставит стакан на подоконник. — Вон они все. — Она кивает влево.

Люси видит компанию мужчин, в каждом из них, почти сорокалетних, живет мальчишка, когда-то бегавший за Люси по школьным коридорам.

— Никто из них на меня даже не смотрел, — говорит Андреа. — Я бы на лоботомию согласилась ради этого. Ну а теперь почти все выглядят дерьмово, — добавляет она и сигналит официанту, чтобы принес еще вина, — Это и есть идеальная справедливость?

— Если угодно, — отвечает Люси.

— Ты прилетела из-за Эвана? — спрашивает Андреа. — Потому что у него роман с какой-то детсадовской воспитательницей. Родители видели их вместе.

Люси не обращает внимания на ее слова, как и прежде, когда они жили вместе и ей приходилось не обращать внимания на многое. Она привыкла тогда запирать свою дверь на оба замка, привыкла не замечать Андреа, когда они сталкивались в коридоре.

— Прости, — говорит Андреа. — Я по старой привычке. Сплетни мне тогда помогали. Я знала по имени всех, кто ходил с нами в школу. Знала все их маленькие грязные тайны, и поверь мне, их было немало.

Андреа смотрит на танцующих, прижав к щеке бокал с белым вином. Люси роется в сумочке и достает фотографию.

— Ты ее знаешь?

— С нами она не училась, — говорит Андреа. — Слишком молодая.

— Ты могла ее видеть в городе. В прошлом году или в позапрошлом. Мы с ней подружились во Флориде, а она вдруг уехала.

— Ты сама так любила делать. — Андреа, пожав плечами, возвращает фотографию Люси. — Никогда ее не видела. Вообще-то интересно, что у тебя появилась подруга.

— Неужели? — холодно говорит Люси.

— Давай без драки, — говорит Андреа.

— Ты всегда так говорила, когда сама начинала, — говорит Люси. — И ты это знаешь.

Сзади них, у двери, ведущей во дворик, раздается мужской голос:

— Люси!

Она узнает его в ту же секунду. Рэнди был среди тех мальчишек, ради которых Андреа была готова на лоботомию, и он хорош собой, как и раньше. Рэнди протягивает ей руку, и она, быстро сунув фотографию в сумочку, отвечает на рукопожатие.

— И нет обручального кольца, — ухмыляется Рэнди. — Приятный сюрприз.

— Ты ведь помнишь мою двоюродную сестру, — говорит Люси, потому что Андреа мрачно наблюдает за ними. — Андреа Фридман.

Рэнди явно ее не узнает.

— Я тебе делала минет, когда отмечали бар-мицву Тедди Шиффа.

Рэнди бледнеет, а Люси смеется, совершенно опешив. Это самые человеческие слова, которые когда-либо говорила Андреа.

— Позвони моим родителям, — говорит Андреа, направляясь к бару.

— Кто это? — говорит Рэнди, еще не пришедший в себя.

— А что? — говорит Люси. — Это правда?

Рэнди сладко улыбается ей.

— Пятая поправка[21], — говорит он. — А если серьезно, я думал, ты замужем. Я слежу за всеми красивыми девушками.

— Мы с Эваном развелись, — говорит Люси.

— Я тоже развелся, — говорит Рэнди. — В октябре. Думаю, это судьба.

— Просто статистическая вероятность, — говорит Люси. Но невольно чувствует, что его слова ей приятны. Она помнит, как на самом деле хотела назначить свидание Рэнди, но он казался ей слишком красивым, слишком занятым собой, чтобы у них что-то вышло.

— Я всегда думал, что мы были бы хорошей парой, — говорит Рэнди.

Он придвигается ближе, и она остается на месте, хотя и знает, что лучше отойти. Она помнит то ликование, которое поднималось в душе всякий раз, когда звонил телефон; она любила смотреться в зеркало и видеть ту девочку, какой они все ее тогда считали.

— Тогда в школе у меня не было девушки. Я был не готов, — говорит Рэнди. — Но с тех пор я изменился.

— В самом деле? — отвечает она. — Ты со мной флиртуешь. В этом ты прежний.

На них начали обращать внимание, и Люси прекрасно понимает, что если она с ним не распрощается, то они станут объектом для сплетен. К утру их имена будут соединены вместе, независимо от развития событий.

— Я так и не смог потанцевать с тобой на выпускном из-за Эвана.

Он уже обнял ее за талию. И Люси вспоминает, что он всегда умел так на тебя смотреть, как будто вокруг никого больше нет. Вспоминает, что Андреа писала его имя в своем блокнотике. Оркестр играет медленную музыку, и Люси разрешает ему повести себя к танцевальной площадке, мимо Хайди Каплан, мимо всех одноклассников, чьих имен Люси не помнит. Один танец превращается в десять. У Рэнди большая практика, он знает, что шепнуть тебе на ухо, как провести рукой по спине. После полуночи к ним подходит Эван, но Люси, оказывается, уезжать не готова. Ей не хочется ни о чем думать, когда она танцует с Рэнди; ей даже не нужно ничего решать, потому что он предлагает сам отвезти ее домой.

— Ты уверена, что этого хочешь? — говорит Эван, когда Рэнди отходит за очередной «Маргаритой» для нее.

— А что? Мне грозит опасность? Он плохой водитель?

— Ты знаешь, о чем я, — говорит Эван. — Он всегда умел добиваться, чего захочет.

— Тебя это беспокоит, — говорит Люси с широкой улыбкой.

— Я всегда беспокоился, когда он был рядом, — признается Эван. — Я боялся, что он тебя уведет у меня.

— Со мной все будет в порядке, — говорит Люси.

С ней в самом деле все в порядке, пока они не выходят из зала, но по пути к парковке до Люси доходит, сколько она выпила. Звезды в небе плывут слишком быстро, земля под ногами качается.

— Куда тебя отвезти? — спрашивает Рэнди.

Он держит руку на ее голой спине и не отвечает, когда несколько человек, идущих к машинам, прощаются с ними. Его «порше» такого же цвета, как была у него в школе, только модель подороже.

— К Эвану, — говорит Люси. А когда Рэнди приподнимает брови, добавляет: — Ты не о том подумал. Мы в самом деле развелись.

— Тогда можно ко мне, — говорит Рэнди.

Он берет у нее из рук сумочку и кладет на крышу машины. В школе он нравился ей, он всем нравился. Что было бы, если бы его тоже пригласили к Андреа на шестнадцатилетие, на ту детскую вечеринку, если бы с ним она гуляла в ту ночь возле бассейна? Что сейчас будет с ней, если они проведут вместе хотя бы одну ночь?

— Мы не школьники, — говорит Люси.

— И слава богу, — отвечает Рэнди. — Ну же, — настаивает он, — поехали ко мне.

Если бы она вышла замуж за него, а не за Эвана, то, может быть, они бы не развелись, а их ребенок сейчас сладко спал бы дома в постели под лоскутным одеялом. Именно за такого человека ей и следовало выйти замуж, так почему же сейчас она мечтает о том, чтобы под ногами был не асфальт, а рыжая пыль? Почему вспоминает белого мотылька, синие тени, ястребов в ветвях кипарисов, которые так охраняют свои деревья, что не хотят улетать.

— Не сегодня, — говорит Люси.

— А когда? — спрашивает Рэнди. — Завтра?

— Послушай, — говорит Люси, — это глупо, я даже живу в другом городе.

— В воскресенье? — продолжает настаивать Рэнди.

— В воскресенье меня здесь, наверное, уже не будет. Вернусь во Флориду.

— В Палм-Бич? — спрашивает Рэнди.

— В городок, о котором ты и не слышал.

— Проверь, а вдруг слышал, — говорит Рэнди.

У него такая улыбка, что ни одна девушка не устоит.

— Верити, — отвечает Люси.

— Действительно, — смеется Рэнди. — Ты права.

Он подступает к ней, чтобы поцеловать. Люси быстро делает шаг назад.

— Я серьезно, — говорит она. — Нет.

— Тогда позволь пригласить тебя на ужин. Без всяких условий, — говорит Рэнди. — В субботу вечером.

— Хорошо, — неожиданно для себя говорит Люси.

Рэнди широко улыбается и распахивает перед ней пассажирскую дверцу.

— Я верю в судьбу, — говорит он. — И верю, что мы не зря встретились на этой вечеринке.

Но Люси не слушает его. У нее будто узел под ложечкой, а в горле першит, словно она пыли наглоталась. Если у нее все в порядке с глазами, то вон там, в дальнем конце парковки, стоит ее машина. В самом углу, рядом с магнолией с пышными кремовыми цветами.

— Не знаю, чем я думала, — говорит она. — Я на машине.

Ночь вдруг кажется ей темнее; зеленые склоны позади здания клуба на самом деле всего-навсего обычные насыпные горки, устроенные для забавы членов клуба. Однажды кто-то рассказал ей, как раньше гольф-клуб выписывал по почте светлячков, которых присылали в июне в больших картонных коробках, и когда гости смотрели через стеклянные двери, казалось, что они и в самом деле живут здесь в кустах и в траве.

— Ты не забудешь? — спрашивает Рэнди, потому что она смотрит в сторону.

— В субботу вечером, — говорит Люси. — Возможно. Посмотрим.

Она идет через опустевшую парковку в своем белом платье и наконец замечает, как ноги в тесных босоножках болят после танцев. Замечает, что в траве поют сверчки, что сердце колотится. Ее машина припаркована криво, все стекла опущены. Из радиоприемника слышна музыка, и пусть Люси не знает этой песни, она припускает бегом и бежит так, как только позволяют новые босоножки.

Глава 7

Самый скверный мальчишка в городке Верити знает, что за сомнения надо платить. Знает давно. Если тебе дается возможность, хватайся за нее, и неважно, какая это возможность — кошелек, брошенный без присмотра, продавец в магазине дисков, который смотрит в другую сторону, или темная, пустая дорога, у которой есть два конца. И не думай, иначе внезапный порыв растает без следа. Стоит только представить себе, как утром ребенок проснется и будет искать тебя по всему дому, или как пес умрет мучительной смертью от голода и жажды под палящим солнцем, и, вместо того чтобы пойти в сторону федерального шоссе, куда ты и собирался, ты повернешь на дорогу, по которой тебя привезли сюда. Всю ночь мальчишка не спал, пытаясь найти ответ, почему он не сбежал, когда Джулиан дал ему шанс, исчезнув за поворотом, и утром, поедая овсянку с изюмом, он все еще продолжал укорять себя за это.

Он не собирается снова упускать такую возможность и спокойно ждать, пока ему предъявят обвинение в убийстве, в похищении ребенка или хоть просто в воровстве. Да, он ставит посуду в раковину, чтобы помочь мисс Джайлз, наполняет водой маленький детский бассейн и держит девочку за руку, чтобы не хлебнула воды, пока она там плещется, но это не значит, что он решил остаться. Девочка любит играть с водой, он помнит, как в их доме на Лонгбоут-стрит она сидела на ступеньках бассейна рядом с матерью, с пластмассовой лейкой и розовым пластмассовым ситечком в руках, когда они с Лэдди брызгались друг в дружку и топили друг дружку, держа под водой, насколько хватало храбрости. Эта малышка никогда никого не будет топить в бассейне — это понятно уже сейчас. Она задумчивая, осторожная; когда он отпускает ее руку, чтобы отойти за поленницу спрятать сигарету, в голосе у нее появляются слезы, и нужно сразу же торопиться назад и присматривать, когда она осторожно садится в воду, вытягивает ножки и шевелит пальчиками.

Он не обязан отвечать за нее и не будет. Не обязан замечать, как она бросает быстрый взгляд в его сторону каждый раз, когда он делает какое-нибудь движение, будто хочет убедиться, что он рядом. Что с того, если она сразу выбирается из бассейна, едва он, услышав голос мисс Джайлз, которая зовет их к обеду, приказывает ей кивком выходить и берется за полотенце; все это не значит, что он что-то кому-то должен. Он старается не показывать, о чем думает и что затеял. Он ест сосиски с фасолью, хотя его от них воротит. Лежит на раскладушке, пока девочка не уснет. Он даже помогает мисс Джайлз развешивать белье, хотя его никто не просит. Ему ни до кого нет дела, и никто его не заставит. Ему ни до кого нет дела, когда он сидит в кухне и смотрит, как мисс Джайлз замешивает тесто для своего песочного печенья, ему плевать, что там болтают какие-то гости какой-то Опры, ему нет до них дела так же, как до него его матери, которая даже не попыталась его отыскать.

— У тебя сегодня странное лицо, — говорит ему мисс Джайлз, когда девочка просыпается и переползает к его ноге.

Мальчишка старается придать лицу выражение невинное и смущенное, хотя уже знает, что мисс Джайлз легко не проведешь. К ней вон и девчонка привыкает и разрешает не только отлепить себя от его ноги, но даже увести во двор и кормить крольчат кусочками салатных листьев. Она даже отдает мисс Джайлз в стирку своего старого и грязного плюшевого кролика, правда, потом сидит рядом с ним на крыльце, пока тот сохнет. Может, мисс Джайлз и умная, но если ее беспокоит выражение его лица, то вот это напрасно. Не увидит она никакого. Раз они такие дураки, что ему доверяют, то пусть получат что заслужили. Он уверен, что Джулиан Кэш на его месте сделал бы то же самое. Слинял бы при первой возможности; а сейчас он, должно быть, уже далеко, за много миль отсюда.

Ему трудно дождаться, когда закончится день, а потом — когда закончится ужин и тарелка песочного печенья, которое испекла мисс Джайлз. А потом девочка соглашается, чтобы мисс Джайлз ее уложила, в первый раз за все время; до сих пор она поднимала крик, требуя, чтобы именно он подоткнул ей одеяло и дал старого кролика, с которым она спит. Но это хорошо, это очень даже хорошо, и ничуточки не важно. Нужно быть полным дураком, чтобы ревновать ее к мисс Джайлз, он же не собирается возиться с ней до скончания жизни. Он поглядывает на большие часы в кухне, ожидая, пока небо наполнится оранжевым светом, а потом постепенно начнет темнеть. Незадолго до девяти, когда девочка уже спит, мисс Джайлз, оторвавшись от вчерашнего номера «Сан гералд», говорит:

— У тебя разве нет больше дел на сегодня?

Как будто бы он забыл, как будто не ждал весь день этого момента. Мальчишка отвечает мисс Джайлз вежливым кивком, открывает нараспашку заднюю дверь — и он на свободе. Небо к этому времени стало лиловым, почти того же оттенка, каким было лоскутное одеяло на родительской постели. Выйдя на дорогу, мальчишка сворачивает не направо, а налево, и вместо того, чтобы идти к дому Джулиана, направляется в противоположную сторону. Он бежит по обочине сквозь лиловую, влажную ночь, и сердце у него в груди колотится. Потом мальчишка соображает, что здесь можно запросто поймать машину, которая его подбросит до федерального шоссе, и переходит на шаг. Выуживает из кармана джинсов сморщенную сигарету, которую спер в кухне у Джулиана, достает спички, прикуривает и с жадностью делает затяжку. Небо над головой чернеет, и как будто из ниоткуда в нем появляются белые мотыльки. Он точно знает, чего хочет, и продолжает идти вперед, скоро он будет дома.

Немного дальше по дороге, на ступеньках кафе «Счастливый удар» Шеннон ждет знака, который определит ее судьбу на всю оставшуюся жизнь. Днем она сидела под лавандовым деревом и думала, каково — это навсегда быть привязанным к одному месту. Думала, сколько приходится терпеть дереву: выхлопные газы, дятлов, термитов, ураганы, а потом заплакала, прижавшись щекой к шершавой коре. Пора решать, иначе будет поздно. Она, конечно, может остаться под этим деревом и сидеть здесь и дальше; ей покажется, что прошло всего несколько часов, но когда она встанет, то увидит, что превратилась в старуху и ее длинные седые волосы сплелись с травой. Если летом она поедет на север, то вся ее жизнь изменится. Потом она вернется закончить последний класс, а после будет приезжать на рождественские и пасхальные каникулы, но тогда она будет уже другая, и она не уверена, что готова к этому.

Вечером, стоя возле маминого кафе, она думает, что ничего не изменится от того, останется ли она на всю жизнь в Верити, или улетит на север на летний курс в Маунт-Холиок. Она поднимает голову, но звезд не видно. Слышно, как мать перебрасывается шутками с Мори и Фредом, собираясь закрываться, как всегда по пятницам, позже обычного. Ее мать здесь работает с того самого лета, когда ей исполнилось восемнадцать, немногим больше, чем сейчас Шеннон. Ей никто не предлагал ни стипендии, ни билета на самолет. Шеннон даже не помнит, чтобы мать брала отпуск, кроме одного раза, когда несколько лет назад они ездили в Диснейленд. Они прокатились тогда на всех аттракционах — и в «Пиратах Карибского моря», и на «Большой Громовой горе», чтобы потом ни о чем не жалеть, потому что, наверное, обе понимали, что больше туда не попадут. Их принимали за сестер, но Джейни, вместо того, чтобы радоваться, страшно на это злилась. «Я свои долги отдала», — сказала она тогда Шеннон.

При одной мысли о матери Шеннон хочется плакать, хотя она и не знает почему. Дыхание становится быстрым и частым, а от такого дыхания начинает немного плыть голова, и потому Шеннон, увидев на обочине одинокую фигуру, думает сначала, что та ей мерещится. Шеннон стоит, как стояла, а фигура тем временем приближается, и Шеннон узнает того самого мальчишку, которого видела возле мусорного бака. Ей становится тревожно, как будто это и есть тот знак, которого она ждала, и она, не задумываясь, делает шаг ему навстречу.

Мальчишка пугается, даже отступает на несколько шагов, точь-в-точь как олень у них во дворе.

— Убегаешь? — спрашивает Шеннон.

Мальчишка сначала смотрит на нее молча, потом кивает.

— Я вот тоже подумываю, — говорит Шеннон, потому что в эту минуту в самом деле так думает.

Мальчишка отступает еще на шаг. Он должен был убежать до того, как она откроет рот. Если она такая дура, что все еще сомневается, это не значит, что он тоже дурак.

— Никак не могу принять решение, — сознается Шеннон. — Вроде бы уже решила, а потом оказывается, что нет. Такое чувство, будто сходишь с ума.

Мальчишке кажется, будто сила, погнавшая его из дома мисс Джайлз, начинает покидать его, стекая на землю с кончиков пальцев.

— Где твоя сестренка? — спрашивает Шеннон. — Малышка, с которой я тебя видела?

Если бы он мог говорить, он сказал бы, что девочка спит в кроватке под старым байковым одеялом милях в пяти от них. Сказал бы, что девочка эта слишком мала и не знает, что ее бросили. Она все равно не поймет, даже когда утром не найдет его. Но голоса у него нет. Ему остается только злиться и мечтать, чтобы эта девчонка сгинула. Она ему никто, и он не обязан проникаться ее сомнениями, он знать о них не желает. Ровно через две минуты его здесь не будет, он уйдет и не оглянется. Что он кому должен? Абсолютно ничего он никому не должен. Что он сейчас чувствует? Да ничего.

Из темноты появляется машина, она несется мимо, ярко освещая дорогу, и Шеннон с мальчишкой невольно делают шаг друг к другу. Он в первую секунду пугается, во вторую — колеблется. Когда машина исчезает в темноте, мальчишка смотрит на Шеннон с испуганным видом, как будто боится всего — темноты, яркого света фар, сладкого запаха цветущих лимонов, — а потом срывается с места и бежит назад сломя голову.

— Подожди! — кричит ему Шеннон, она так и не успела понять, был ли он тем самым знаком, которого она ждала.

Мальчишка несется по обочине, и вскоре его фигурка тонет в ночи. Он исчезает так неожиданно, не сказав ни единого слова, что, если бы Шеннон не постояла с ним рядом, чувствуя живое тепло, она решила бы, будто его и не было. Ей жарко, и она обмахивается ладонью, отбрасывает с плеча прядь длинных волос. Она привыкла к комарам и жаре; и белые мотыльки, которые появляются в мае и исчезают в июне, знакомы ей всю жизнь. Она слышит, как Фред и Мори идут к машине. Слышит, как мать вышла на заднее крыльцо и зовет ее, точь-в-точь как в те времена, когда Шеннон была маленькой и вставала ни свет ни заря, чтобы ждать во дворе оленя. Тогда она еще не знала, что можно выйти со двора и поискать оленя в лесу, куда отец носил каменную соль, как не знает она сейчас, что уже приняла решение. Что, стоя возле дороги и слушая голос матери, она прощается с домом.

Уже третью ночь Джулиан Кэш проводит в машине, скрючившись на переднем сиденье, чтобы на заднем могла устроиться Лоретта. От двух предыдущих ночей эта отличается только тем, что всего в двухстах ярдах от него, в гостевой комнате в доме ее бывшего мужа спит Люси, а еще тем, что лишь несколько часов назад, когда небо еще было чернильного цвета и весь квартал спал, произошло то, о чем он мечтал, и это сводило его с ума.

С того момента, как Люси исчезла в дверях, он почти не спал. Каждый раз, просыпаясь, он пугался, увидев висевшую перед ним луну, потому что она была похожа на платье, которое порвалось, когда он к нему прикоснулся, и казалось, что в руках остался свет. Он думал, что Люси злится, когда она только села в машину, но он ошибся. Она привалилась к дверце, поджав под себя ноги. И смотрела на него так, словно в любую минуту могла вскочить и убежать.

— Ты думаешь, что я сама не справлюсь, поэтому и приехал? — спросила она.

— Нет, — сказал Джулиан, и это была чистая правда.

Он припарковался рядом с этим гольф-клубом и простоял там несколько часов, слушая, как веселятся гости и не разрешая Лоретте выйти из машины только потому, что не мог заставить себя уехать. Когда тот парень, с «порше», наклонился, чтобы поцеловать Люси, Джулиан невольно протянул руку к бардачку за револьвером. Это был просто рефлекс, он не собирался его убивать. Но хотел убить и знал, что это значит. Он потерял способность рассуждать; если в самое ближайшее время его никто не остановит, придется остановить себя самому.

— Я смогу сама узнать ее имя, — сказала ему Люси. Белое короткое платье поползло от колен вверх, и Люси пришлось его одернуть. — Даже если ты так не думаешь.

— Я думаю, ты правильно сделала, что не поехала к нему, — сказал Джулиан, ведя ее «мустанг» к подъездной дороге.

Он все-таки сказал это; слова сами сорвались с его губ.

— Кто знает? — сказала Люси. — Вот если бы я поехала…

— Ну нет, — сказал Джулиан. — Мы точно знаем.

Лично он знал, что его преследует безумие. Оно сидело в нем, независимо от того, был он в Верити или за тысячу миль. Он хотел ее всю дорогу до дома бывшего мужа, но в жизни бы ничего не сделал, если бы она вдруг не потянулась к нему и не обняла. Это случилось так быстро, почти без предупреждения, едва он выключил мотор, припарковавшись перед домом, что у обоих мысли разлетелись. И не успела Люси передумать или хоть перевести дыхание, как он скользнул рукой ей под платье, а почувствовав ее жар, понял, что ничего не закончилось. Он целовал ее и не мог остановиться. Он притянул ее к себе так, что рулевое колесо давило ей в спину, и, самое удивительное, Люси его не останавливала. Она сама хотела, чтобы он сорвал с нее платье. Конечно хотела, потому что, когда он это сделал, потянулась к нему. Она не оттолкнула его, не бросилась прочь, когда он расстегнул джинсы и перебрался со своего сиденья к ней. Она ни разу не закрыла глаза.

Он мог бы поклясться, что она просила его не останавливаться. Кто-то же это говорил. Он слышал ее жаркий шепот в машине, стоящей под уличным фонарем. И ему было наплевать, что это никогда больше не повторится, он не отпускал ее до тех пор, пока небо не стало молочно-серым, пока не выехал из-за угла почтовый фургон «Нью-Йорк таймс». А теперь во рту сухо, на виске пульсирует жилка, и он чувствует на себе руки Люси, как будто она никуда не уходила. Он хочет больше, чем себе обещал, и оттого, что не смеет ни на что надеяться, вдруг чувствует, как он ненавидит Нью-Йорк и все, что связано с этим городом. От ненависти он задыхается.

И дело вовсе не в том, какой большой дом у ее бывшего мужа, и в том, что на парковке гольф-клуба он вчера насчитал тридцать один «ягуар». Совершенно не важно, что ему одному пришлось показывать охраннику у ворот удостоверение личности и никого больше не останавливали. Когда, оправляя на себе платье, Люси вышла из машины, она попросила его не ездить за ней. Ты нервируешь людей, сказала она. Поразмыслив, он решил, что она права. Он нервирует людей всю свою жизнь. Он и ее нервирует, иначе почему она так пятилась от машины. Скоро улица начнет просыпаться, кто-нибудь прошлепает по зеленой лужайке к почтовому ящику за своей «Нью-Йорк таймс», заметит его, вызовет полицию, и придется ему подавать рапорт в полицию штата Нью-Йорк за разрешением на ношение оружия.

Ему всегда было наплевать на дома и машины, и он не собирается меняться, только не подхватил ли он какой вирус, или, может, воздух здесь отравлен? Лоретта похрапывает на заднем сиденье «мустанга», не замечая никакой разницы между воздухом Нью-Йорка и Флориды, а должна бы, потому что тут сразу чувствуешь его кожей, как ветрянку.

Когда наконец в самом начале девятого Люси выходит из дома, Джулиан ныряет вниз, прячась за приборным щитком. Вместе с ней выходит бывший муж, и они о чем-то спорят, возможно, о мальчике. Раньше Джулиан думал, что поступил правильно, предоставив парню свободу, теперь он в этом не уверен. Мальчишка, выросший здесь, на Истербруклейн, вряд ли отличит долгоножку от скорпиона; вряд ли знает, что нужно остерегаться филинов и хорьков; он не сможет найти в темноте дорогу. Мальчишка, выросший здесь, не знает, что после дождя нельзя соваться в дренажную канаву, что даже в самые жаркие дни нельзя ходить босиком из-за красных муравьев. Если бы Люси знала, что ее сын ходит один по ночным дорогам и сует руки за сетку к Эрроу, она, наверное, сейчас ссорилась бы не с бывшим мужем, а с Джулианом. Могла бы, наверное, даже дать по физиономии, пусть и знала бы, как сильно он ее хочет. Он бы ее понял и не обиделся. Люси и ее бывший муж стоят и ссорятся до тех пор, пока к дому не подъезжает белая «вольво» и дважды сигналит. Бывший муж улыбается водителю «вольво» и машет рукой, подходит и берется за дверцу, но останавливается на минуту и провожает глазами Люси, которая идет к «селике», припаркованной перед домом.

Джулиан дает ей отъехать на приличное расстояние, а потом и сам трогается с места. Он едет за ней через весь Грейт-Нек и въезжает в Кингз-Пойнт, где стоят дома, по размерам больше тех мотелей, где ночевал Джулиан. Там, наверное, и чище, и постельное белье наглажено так, что нет ни единой морщинки. Он никогда не скажет, что между ними произошло, если она сама не захочет. Он так решил. Будет держать язык за зубами и выбросит все это из головы, а когда вернется домой, то станет жить, как жил. Скоро он уедет из Нью-Йорка и никогда сюда не вернется.

И все же, когда Люси через железные ворота въезжает на дорожку, ведущую к дому за буковыми деревьями, Джулиан досадует, что сейчас не зима. По крайней мере, посмотрел бы на снег. Он ставит «мустанг» на обочине, откуда ему виден голубоватый изгиб моста Трогс-Нек[22]. Джулиан выходит размять ноги, выпускает Лоретту на чужой газон, время от времени подзывая ее свистом, чтобы не убегала далеко. Он представляет, как снег падал бы крупными хлопьями на следы от колес его машины и на придорожные кусты, похожий на лепестки апельсинового дерева. Холодные, чистые, белые лепестки; наверное, наступать на них все равно что ходить по облаку. Возможно, зима понравилась бы ему больше, зимой хотя бы не слышно назойливого жужжания пчел, которые сейчас вьются в цветущем саду за железными воротами. Когда ему было лет пять, он наступил на пчелиное гнездо, запрятанное в корнях старой ивы. Пчелы так облепили его, что он был весь желтый, в таком виде его и нашла мисс Джайлз. Она отмывала его в ванне овсяным мылом и не нашла на его теле ни одного следа от пчелиного жала, уже тогда Джулиан не удивился этому. Мисс Джайлз считала это чудом, но он-то знал, что чудо здесь совсем ни при чем. Если бы он протянул руку и поймал любую пчелу в кулак, ее крылышки перестали бы трепетать только от одного его взгляда.

За воротами и высокими буковыми деревьями мало что переменилось с тех пор, как Люси вошла сюда в первый раз. В тот день на ней была плиссированная юбка и голубая блузка с круглым воротничком. В руках она несла два чемодана, а волосы были завязаны в конский хвост. Едва она переступила порог и остановилась посреди отделанного мрамором холла, ей стало нехорошо. С трудом она добежала до дамской комнаты, где ее вырвало в раковину с розовыми прожилками и золочеными ручками. И хотя было это больше двадцати лет назад, Люси, нажимая на кнопку звонка, и сейчас чувствует ту же дурноту. Она нарочно приехала еще до рассвета, потому что решения, принятые в предрассветных сумерках, кажутся не такими твердыми, как принятые при ярком утреннем свете. Расставшись с Джулианом, она сразу прошла наверх в гостевую ванную и встала под горячий душ, но дрожь не унялась. Бросила белое платье в плетеную корзину, провела по горлу рукой, там, где остались следы от его нежных укусов. И с тех пор она снова и снова думает о последнем объятии ее родителей в машине. Она почти чувствует вкус их последнего поцелуя. Такого страстного и неистового, что внутри все обрывается. Они всегда казались ей смешными, со своей нелепой манерой держаться за руки и влюбленным взглядом смотреть друг на друга за кухонным столом по утрам, когда они, заспанные, выходили к завтраку. В шестнадцать лет, когда она впервые вошла в этот дом и заперлась в своей спальне почти на целое лето, она не понимала, почему мать так волновалась всякий раз, когда Скаут брал ее за руку, не обращая внимания на кофе, стоящий перед ним. Глупая, беспечная женщина, как она могла не заметить огни поезда, который несся прямо на них. И вот теперь, стоя перед дверью дома своих дяди и тети, она наконец знает, как такое может быть; она тоже заметила почтовый фургон, только когда Джулиан прикрыл их обоих разорванным платьем, чтобы их не увидели.

Позвонив в звонок во второй раз, Люси ждет появления горничной, но открывает дверь тетя Наоми. В первое мгновение Наоми, похоже, не узнает Люси; у нее тот же самый взгляд, каким она встречала племянницу, когда та опаздывала к обеду.

— Нужно было позвонить, — говорит Наоми. Она обнимает Люси быстрым движением и тянет ее за собой в холл. — Я отменила бы все встречи на сегодня.

Наоми всегда умудрялась дать Люси почувствовать себя виноватой; за обедом она поднимала на нее глаза именно в ту минуту, когда Люси задевала бокал с водой или роняла на пол нож для масла.

— Мы вчера виделись с Андреа, — говорит Люси. — Разве она не сказала?

— Да уж сказала, — говорит Наоми.

Наоми под шестьдесят, но она мало изменилась с тех пор, как Люси впервые вошла в этот дом. Волосы стали немного светлее, украшения незаметнее и дороже.

— Но я же знаю, что ты к нам не ходишь, — говорит Наоми. — Как же, как же, боже упаси.

Они входят в столовую, полную света, где арочные окна смотрят на сад и бассейн, и Наоми наливает кофе себе и Люси. Люси берет чашку и немедленно проливает кофе на белую полотняную скатерть.

— Все в порядке, — говорит Наоми спокойно, но брови хмурит.

Люси смотрит в сад. Рядом с бассейном тот самый павильон, который она так хорошо помнит, и мощенная камнем дорожка, вдоль которой растут лилии и рододендроны. В бассейне кто-то плавает. Дядя Джек.

— У него сердце, — говорит Наоми. — Нет, ничего страшного, — быстро добавляет она. — Просто сердце надо тренировать.

Она отхлебывает кофе и добавляет немного обезжиренного молока.

— Что ты думаешь об Андреа? — спрашивает она без перехода.

— Она добилась успеха, — говорит Люси.

— Да, и вполне заслужила его, — говорит Наоми. — Это мы виноваты в том, что она так на тебя реагировала. — Наоми явно хотела сказать это давно. — Особенно Джек.

За окном в саду дядя Джек выбирается из бассейна и хватает толстое полотенце.

— Он чувствовал такую огромную вину перед твоим отцом, что ты у него сразу стала любимицей, а для Андреа это было тяжело.

— Я не была его любимицей, — возражает Люси.

— Была, хотя ничего хорошего он от этого не видел. Ты разве не знала, что ему месяц назад стукнуло шестьдесят? Ты хоть открытку ему прислала?

Люси ставит чашку на стол. Она помнит, как мать часто до полудня ходила в махровом халате и подпевала всем песням, которые передавали по радио. Люси слышала ее нежный, глубокий голос, даже когда не хотела, когда убегала к себе, громко захлопывая за собой дверь. Слышала, как отец, отодвинувшись вместе с табуреткой, аплодировал в конце каждой песни.

— Прости за откровенность, — говорит Наоми. — Он боготворил твоего отца. Ты этого не знала? Но он сделал то, что велели родители, и отказался от Скаута, а потом мучился.

Люси смотрит на белую скатерть. В центре стола стоит ваза с розовыми розами. Наоми всегда предпочитала розовые, красные она считает вульгарными.

— Ты не знала бабушку с дедушкой, так вот их всегда все слушались. Разумеется, кроме Скаута, он никого не слушал.

— Чего ты добиваешься, Наоми? Мой отец мертв. Тебе хочется покарать его еще больше?

Они смотрят друг на друга поверх роз. Люси вспоминает, что однажды отец купил маме шифоновый шарфик точно такого же оттенка, в прохладные вечера мама накидывала его на голову, а Люси иногда надевала его с бордовым свитером.

— Нет, — задумчиво говорит Наоми. — Мне бы хотелось, чтобы его вообще никогда не было.

Открывается стеклянная дверь, и входит дядя Джек в длинном махровом халате.

— Глазам не верю, — восклицает он. — Люси?

Люси встает и подходит, целуя его в щеку. От щеки пахнет хлоркой и лосьоном для загара.

— Я вчера видела Андреа, — говорит она.

— Да, — гордо говорит Джек. — Она мой адвокат.

И тогда Люси понимает, что тетя Наоми ошибается. Никогда она не была у него любимицей, хотя, возможно, когда-то он пытался убедить себя в этом.

— Она тебе сказала, что беременна? — спрашивает Джек. — Я уж думал, у них никогда не получится.

— Джек! — возмущается Наоми.

— Это хорошая новость, — говорит Джек. — Хорошие новости нужно рассказывать. Пока, правда, ничего не заметно.

Джек садится за стол и берет кофе, который Наоми налила ему из другого кофейника.

— Без кофеина, — объясняет она Люси.

Люси думает, что Скаут, будь он жив сейчас, не стал бы пить кофе без кофеина, хотя как знать. Скауту не было сорока, когда он погиб. Ему не нужно было думать о бескофеиновом кофе и медицинской страховке и о том, как будешь выглядеть после бессонной ночи, не говоря уже о том, что значит лишиться своего маленького плота, когда ты вступишь в средний возраст.

— Где наш мальчик? — спрашивает Джек, разламывая пополам луковый рогалик. — Где Кейт?

— Никаких жиров, — говорит Наоми, когда он тянется за маслом.

— Во Флориде, — говорит Люси. Это чистая правда; на этот раз не нужно чувствовать себя виноватой.

— Все такой же смышленый? — спрашивает Джек. — Ты прекратишь это наконец? — говорит он Наоми, когда та пододвигает к нему коробку с заменителем масла. — Эта женщина вдруг стала у нас министром здравоохранения, — снова обращается он к Люси. — Ты, случайно, не получила степень доктора медицины, пока я отлучался? — Это уже Наоми.

Джек и Наоми улыбаются друг к другу, но Наоми продолжает упрямо подсовывать ему заменитель.

— Мне нужно было вам позвонить из Флориды, когда я уехала, — говорит Люси. — Но после развода все стало так сложно.

— Развод — это всегда сложно, — соглашается Джек.

Люси трогает пальцами кофейное пятно на скатерти. Теперь она знает, как просто быть жестоким, даже не нужно прикладывать никаких усилий; дети практикуются в этом каждый день.

— Прости, — говорит она дяде.

— Ничего страшного, — говорит дядя Джек. — Скатерть можно отдать в химчистку.

Но она никогда уже не будет прежней, Люси об этом знает. Желтоватое пятно останется навсегда, и даже если скатерть не выбросят, то под хороший фарфор уже не постелют. Они пьют свой кофе с булочками из лукового теста, обсуждают интенсивность движения на скоростной автостраде на Лонг-Айленде и досиживают до того момента, когда Люси пора откланяться.

— Скаут, — неожиданно говорит возле двери Джек, который пошел ее проводить.

Слово вырвалось случайно. Раньше он никогда не произносил имени своего брата в присутствии Люси, и когда она тут поселилась, то была почти благодарна за это. Она ничего не взяла из родительского дома, только свои вещи, а теперь жалеет, что оставила там мамин розовый шарфик и потрепанный портфель Скаута, в котором он носил ноты. Люси поднимает глаза на Джека, и тот оправдывается:

— Это из-за стрижки. Ты так на него похожа. Профиль. Нос.

От дверей слышно, как Наоми убирает со стола в гостиной. Слышно, как возле бассейна гудят фильтры.

— Я был ребенком, — говорит Джек. — Это странно, но факт.

Когда Люси выходит из дома, ей немного трудно дышать. Она вспоминает, что у нее всегда была легкая аллергия на лилии. У Кейта тоже. У него всегда с мая по июль заложен нос, а потом еще в конце августа, когда цветет амброзия. Когда он был маленький, она в этот период старалась его не выпускать, а он, даже еще не умевший ходить, молотил по сетчатой двери, пока не вываливался во двор. Выруливая на улицу от дома Наоми и Джека, Люси газует так, что мелкий гравий стучит по свеженькой краске «селики», но уже на Миддл-Нек сбрасывает скорость: Нью-Йорк не Флорида. Во-первых, машин больше, во-вторых, езда быстрее и жестче. Наверное, Люси должна рассердиться, она ведь просила Джулиана не ездить за ней; спасибо, хоть держится на расстоянии. И все же неприятно, когда за тобой хвост, даже если о нем знаешь, это все равно как если бы тень твоя растянулась на три квартала вместо того, чтобы быть там, где ей полагается.

Если бы она даже старалась понять, с какой стати вчера так воспылала страстью, все равно бы не поняла. Тут нет рациональных причин, они за пределами логики. Люси не собирается думать о Джулиане, вот и не думает, но это дается с таким трудом, что, когда она ставит машину на переполненной муниципальной парковке, у нее просто нет сил. В салоне Салвуки ей снова приходится объяснять регистраторше, кто она такая, прежде чем ей позволяют пройти к нему. Люси входит в зал в тот момент, когда он занят с беловолосой клиенткой с таким чудовищным загаром, что непонятно, где она умудрилась так загореть в мае. Люси называет себя, и он на мгновение отрывается от укладки, изучая ее отражение в зеркале.

— Ты у меня не была почти год, — говорит он укоризненно. С виду Салвуки больше похож то ли на бухгалтера, то ли на наемного убийцу, только не на парикмахера. — Что с тобой сделали?

— Это из-за хлорки, — сознается Люси. — Пришлось состричь.

— Не знаю, могу ли я чем-то помочь, — говорит Салвуки.

— На самом деле я пытаюсь найти одну вашу клиентку, — говорит Люси.

Порывшись в сумочке, она достает фотографию. Сейчас он скажет, кто это, и Люси свободна. Она может выметаться отсюда, добыв это имя, и полиция обалдеет, а тем более Пол Сэлли; она спасет сына да в придачу попадет на первые полосы. Если повезет, то не придется говорить про Джулиана Кэша, и она о нем забудет, и не будет он вставать перед глазами.

— Это не моя клиентка, — говорит Салвуки, возвращая Люси фотографию и берясь за щетку.

— Она стриглась здесь, — настаивает Люси. — Она сама говорила. Посмотрите еще раз.

— Такой цвет я бы запомнил, — говорит Салвуки. — И лицо бы запомнил.

— Она недавно перекрасилась, — в панике говорит Люси.

До сих пор ей не приходило в голову, что память может его подвести. Он бы и ее не узнал, если бы кто-нибудь вдруг заявился в салон с фотографией самой Люси, где она, стриженная почти под ноль, стояла бы под полуденным флоридским солнцем. Люси смотрит на Салвуки, который занят укладкой: он видит только волосы, остальное для него лишь приложение.

— Пожалуйста, — просит Люси. — Подумайте еще раз.

— Послушай, если тебе нужна моя помощь, я попробую что-нибудь сделать. Но не могу ничего обещать. Уж слишком тебя обкорнали.

Выйдя на улицу, Люси стоит на тротуаре, с трудом переводя дыхание, словно вокруг плотное кольцо из лилий. Возвращаться не с чем, защищаться нечем. На руках один крохотный фактик, а этого мало. Пока неизвестно имя, Кейт остается единственной ниточкой, а когда его начнут допрашивать в полиции, он будет молчать или станет плеваться и сыпать ругательствами, а если его задержат, то сами же не поверят ни единому его слову. Люси стоит лицом к витрине магазина детских игрушек, где красуется замок из «Лего». Над замком, словно розовые облачка, висят легкие детские платьица. Люси помнит этот магазин: здесь она обычно выбирала подарки Кейту на день рождения. Люси вдруг входит внутрь. Она выбирает дракона с мягкими атласными крыльями, у которого изо рта вылетает шелковый огонь.

— Классный, правда? — говорит ей хозяйка магазина.

Люси подходит с драконом к прилавку и достает бумажник.

— Девочка или мальчик? — спрашивает хозяйка. А когда Люси смотрит на нее непонимающе, говорит: — Для кого дракон?

— Мальчик, — отвечает Люси. Причем слишком большой для таких игрушек.

— Мальчишки любят всяких монстров, — говорит хозяйка.

Люси открывает бумажник, где в кармашке у нее с одной стороны водительские права, с другой — фотография убитой женщины.

— Это Бетани? — вдруг спрашивает хозяйка магазина.

Люси поднимает глаза; сердце отчаянно колотится.

— Она. У нее очаровательная малышка.

— Да. Бетани, — ровным голосом говорит Люси.

— Раньше она заходила два раза в неделю, — говорит хозяйка, заворачивая дракона. — А потом перестала. Вон ее спецзаказ. — Возле дальней стены стоит розовая лошадка-качалка, расписанная цветами и украшенная стразами. — Оставила задаток, а сама исчезла.

— Вот как? — говорит Люси.

— Если вы подруги, напомните ей про лошадку, пожалуйста. Не могу же я держать ее у себя вечно.

— Конечно, — говорит Люси. Во рту у нее пересохло, и она облизнула губы. — Конечно, не можете.

Очень возможно, что Люси стоит на том самом месте, где стояла Бетани, выкладывая задаток за лошадку. Порыв, наверное, думает Люси, игрушка красивая, и она не подумала, что дорого, а быть может, тогда могла себе это позволить.

— Мы давно не виделись, — говорит Люси. Сердце у нее екает от новой лжи, и Люси думает, что у Кейта оно екает постоянно. — Будь у меня ее адрес, я бы к ней съездила. Просто стыд не забрать такую прелестную лошадку.

— Я посылала открытки, но никто мне не ответил, — продолжает хозяйка магазина. — А когда звонила, автоответчик говорит, что номер изменился, а на какой, не сказал. Может, вам больше повезет.

Она перелистывает визитницу, находит адрес и переписывает его для Люси, а Люси тем временем подписывает свой чек.

— Вашему малышу понравится, — улыбается хозяйка магазина.

Люси бегом несется к парковке. Открывает «селику», бросает дракона на заднее сиденье. В спешке она даже сначала не смотрит на адрес и, только встав на красный, лезет в перчаточный ящик за картой города. Ехать, оказывается, нужно назад в Кингз-Пойнт. На улице, где жила Бетани, везде цветут лилии, и у Люси, несмотря на закрытые окна, начинают слезиться глаза. Когда она видит нужный ей номер дома, сердце ухается в пятки. Дом просто восхитительный, больше, чем у них с Эваном; на крыльце висят подвешенные в корзинках фуксии, дорожка выложена прочным голубоватым камнем. Машину Люси оставляет за полквартала и к дому идет пешком, вспоминая Бетани в прачечной и выражение ее лица, когда из переговорника слышался детский плач. Тут до Люси доходит, что ей придется сообщить незнакомому человеку страшную новость. Она всегда думала, почему именно ее соседка тогда сказала ей о гибели родителей и почему она плакала, если это Люси потеряла самых близких ей людей.

Постояв под фуксиями на крыльце, выкрашенном голубой краской, Люси наконец звонит в дверь. Она начинает рыться в сумке в поисках расчески, когда дверь открывается.

— Мне казалось, свидание у нас завтра.

При звуках этого голоса, голоса мужа убитой соседки, Люси холодеет. Солнечные лучи слепят глаза, и она приставляет ладонь козырьком ко лбу, чтобы увидеть лицо. Он только что принял душ, на нем широкие брюки и белая футболка.

— Только не говори, — ухмыляется Рэнди, — что ты не могла дождаться.

— Угадал, — говорит Люси.

Переступив порог, она входит в прохладный вестибюль; щеки горят, в горле пересохло.

— Как ты меня нашла? — спрашивает он. — Ехала за мной?

— Моя кузина Андреа все обо всех знает, и где кто живет — тоже.

Удивительно, до чего легко врать, раз начав. Даже не знаешь зачем, просто чувствуешь, когда надо.

— Прекрасный дом, — говорит Люси.

— Пойдем покажу, — говорит Рэнди и ведет ее в гостиную. — Я тут только что все переделал. Немного, похоже, перестарался.

— Я уверена, что все прекрасно, — говорит Люси. На самом деле ей совершенно не хочется идти в глубину дома. — Послушай, мне нужно поговорить с тобой о твоей жене, — говорит она.

Это будет, конечно, ужасно. Может, он ей даже не поверит, может, заплачет.

— Бывшей жене, — поправляет ее Рэнди. — Я не женат. Забыла?

— Да, — говорит Люси.

— Жена у меня была голландка, — говорит Рэнди. — Мы с ней познакомились, когда я путешествовал по Европе, а после развода она вернулась домой. Ребенка она, разумеется, забрала с собой. Право на опекунство — самая паршивая часть этой истории.

Какие у него красивые глаза; когда он лжет, они меняют цвет. Он проводит рукой по волосам, и, если бы у нее не было дома своего лжеца, она, может быть, и не обратила бы внимания на этот жест и не заметила бы в его взгляде искорки желтого света.

— Теперь моя очередь, — говорит Рэнди. — Я хочу знать о твоем прошлом.

Паника сводит ей горло и плечи. Еще вчера Люси собиралась ехать к нему домой, она даже хотела этого.

— В школе ты спала с Эваном?

Каждый раз, когда в школьных спектаклях участвовал Рэнди, в первых трех рядах сидели девушки, ни одна из них не забывала от души накрасить ресницы и подвести губы. Андреа никогда не входила в столовую, не выяснив, где он сидит, чтобы пристроиться где-нибудь поближе. Вспоминая, Люси задается вопросом, был ли Рэнди лжецом уже тогда.

— В последнем классе, — говорит она.

Сейчас она признает все, что угодно, но ни слова не скажет о лошадке, ничего не расскажет о Бетани.

— Я так и думал! — говорит Рэнди. — Я в этом разбирался. Теперь остается выяснить только одно. — Он подходит вплотную к Люси. — Ты переспишь со мной?

— На первом свидании? Никогда, — говорит Люси.

Рэнди внимательно вглядывается в ее лицо.

— Тогда зачем ты здесь, Люси?

В руке у нее ключи от машины Эвана, и Люси безотчетно перехватывает их между пальцами, как оружие.

— Если я приехала сегодня, завтра у нас будет второе свидание, — говорит она.

— А-а, — улыбается Рэнди.

Этой улыбкой он пользовался уже миллион раз.

— Давай не пойдем в ресторан, — предлагает он. — Приезжай завтра сразу сюда.

Воздух в этом доме до того тяжелый, что непонятно, как Бетани могла им дышать. Рэнди приближается к Люси, волосы его пахнут кокосовым шампунем. Он целует ее, коротко и умело, давно усвоив, что после такого поцелуя женщинам хочется еще.

— В семь тридцать, — шепчет он ей на ухо.

Люси кивает, а потом уходит.

Она идет — по дорожке, потом по улице, — но, дойдя до машины, проходит мимо и идет дальше. День уже в разгаре, но улица пустынна, и слышно только жужжание машинки, которой где-то в глубине двора подстригают заросшие кусты. Люси по опыту знает, что одна ложь тянет за собой другую. Она идет, пока не видит «мустанг». Вот он, припаркован на углу, возле дорожного знака, все еще в рыжей пыли. На капоте видны въевшиеся в краску следы инжира; их ничем теперь не возьмешь. Люси хватается за ручку, забирается внутрь. Машина пропахла картофельными чипсами, на полу пустые банки из-под кока-колы, и Люси приходится из-за них широко ставить ноги. Отвернувшись, она закрывает дверцу, а когда поворачивается к нему, Джулиан снимает темные очки.

— Дай-ка попробую угадать, — говорит он. — Ты думаешь, что нашла убийцу.

Глава 8

Самый скверный мальчишка в городке Верити знает, что правильно, а что нет, хотя не каждый одобрил бы порой его решения. С той самой ночи, когда он, к собственному удивлению, отказался от бегства, он нарушает одно правило, и не из вредности, а потому что в глубине души знает, что так надо. Так бывает, когда появляется кто-то, кто от тебя зависит. Начинаешь считаться не только с собой. Начинаешь понимать, каково это — сидеть в клетке ночью, когда в лесу кричат филины. Вот почему каждый вечер, после того как Эрроу доедает свой ужин и получает миску свежей, прохладной воды, мальчишка отпирает клетку и медленно открывает калитку. Первый раз, когда он ее открыл, пес смотрел на него озадаченно и не двигался с места. Тогда мальчишка присел на корточки и тихонько хлопнул в ладоши. Эрроу наклонил голову и медленно вышел из будки. Он посмотрел в сторону леса, где стоял густой запах сосен и кипарисов и быстро ложилась темнота, укрывая на ночь дикие травы, а потом подошел и сел рядом с мальчиком.

Мальчишка похлопал себя по ноге и пошел через двор к лесу. Пес остался сидеть на месте и смотрел ему в спину. Мальчишка оглянулся, позвал его кивком и снова похлопал по ноге, и пес наконец понял. Он догнал мальчишку и побежал дальше. Мальчишка сначала слышал, как пес ломится через подлесок, и пытался его догнать, а потом наступила тишина. Мальчишка сел на поваленное дерево и понял, что заблудился. Он слышал какие-то шорохи, летучих мышей на деревьях, тихие шажки опоссумов и хлопковых крыс. Он сидел там в темноте и думал, как объяснит Джулиану, зачем он это сделал, но когда вдруг поднял голову, увидел, что пес стоит с ним рядом. Он тяжело дышал после бега, и бока ходили ходуном. В зубах он держал палку — старый корень от поваленного мангрового дерева. Потом аккуратно положил свою добычу перед мальчиком и отбежал назад. Мальчик взял палку, поднял над головой и изо всех сил бросил.

С тех пор они играют так каждый вечер, заходя в лес все глубже и глубже. Теперь мальчишка не выходит из дома мисс Джайлз, как следует не обрызгав себя спреем от комаров, и берет с собой фонарик, хотя почти уже научился видеть в темноте. Всю дорогу он бежит рысцой, а когда подбегает к дому Джулиана, пес ждет его у калитки. При виде мальчишки Эрроу лает от счастья и машет хвостом, сначала медленно, потом все быстрее. На свободе пес мчится к лесу, но то и дело останавливается и поджидает мальчишку. В небе выходит неполная луна, мальчишка смотрит на пса при ее бледном свете, и ему кажется, что никогда он не видел создания более совершенного, и он благодарен псу за то, что тот великодушно ждет, пока он продерется через кусты. На поляне в глубине леса, где никто не бывал с тех пор, как там играли Бобби и Джулиан Кэш, мальчишка находит хорошую палку и подбрасывает ее в воздух. Белки и летучие мыши, спавшие на деревьях, бросаются врассыпную. Темные комариные тучки поднимаются до самых верхних веток. Снова и снова бросает он палку, пока не начинает болеть рука. Тогда он садится на упавший ствол, а пес подбегает и кладет ему на колени свою огромную голову.

За то время, что он потерял голос, мальчишка понял, что ему, в сущности, всегда нечего было сказать. Паника, охватившая его в первый раз, когда, открыв рот, он не сумел издать ни звука, прошла. За свою жизнь он успел наговорить много лишнего, без слов теперь даже спокойней. Он вспоминает всех тех, кто считал, что знает его. Они его не знали, они просто слушали, что он говорил. Никто в жизни не знал его так, как этот пес. Знает, что он хочет подняться, когда мальчишка еще даже не шевельнулся; знает, сколько нужно времени, чтобы доковылять в темноте до дома; знает, что завтра вечером мальчишка снова вернется, чтобы выпустить его на свободу.

Бегство становится невозможным. Собственно, так и бывает. Одни понимают это, взглянув первый раз в глаза своему новорожденному ребенку, другие — когда влюбляются; мальчишка это узнал от пса, который ждет, пока он догонит его в лесу. К будке они возвращаются бок о бок, но уже во дворе мальчик вдруг замечает, что пса нет рядом, он остановился. Шерсть на загривке становится дыбом, уши настороже, как будто пес прислушивается к чему-то, что слышно только ему. Лапы подрагивают, будто пес не знает, бежать или нет. Мальчик возвращается, смотрит назад в темноту. Там никого нет, только на кипарисах устраиваются на ночлег ястребы и старые филины. Разве что хрустнула ветка и загудел среди крон ветер.

Мальчик треплет пса по загривку, Эрроу вздрагивает, взгляд у него дикий. Мальчик ласкает его, гладит за ушами, и пес наконец успокаивается, тревога его утихает. Пес идет за мальчиком к будке, шагая по рыжей пыли, и пыль взлетает облачками там, где он ставит лапу. Собаки чувствуют зло раньше, чем оно проснется; они по запаху слышат его потаенную суть, скрытую в человеке. Эрроу, входя в свою будку, знает точно, что в мальчишке, который закрывает за ним калитку, зла нет и в помине. Но оно есть где-то рядом. Спрятавшись за ветром, оно наблюдает за ними из леса, и потому, когда, закрыв калитку на два замка, мальчик уходит, пес кладет голову на лапы и начинает выть, а луна к тому времени скрывается за темно-синими тучами, и тень человека в лесу сливается с темнотой, так что никто не смог бы ее разглядеть, даже если бы захотел.

Джулиан Кэш снова проводит ночь в машине, но не спит до рассвета. Посреди ночи он решил было забраться по шпалере в окно гостевой спальни, но передумал. Обхватив себя руками и привалившись головой к окну, он только поглубже устроился на водительском сиденье. Когда он открывает глаза, уже почти одиннадцать, и мышцы у него все свело. Машины Эвана нет на месте, так что Джулиан сначала выгуливает Лоретту, потом хватает чемодан и, воспользовавшись своей банковской картой как ключом, входит в дом. Он слышит, как Люси что-то делает в кухне, но, продумав о ней всю ночь, к встрече не готов. Он отпускает с поводка Лоретту, а сам поднимается наверх, где идет в гостевую ванную и принимает душ. Такой огромной ванны он никогда не видел. Там полно ручек, краников и прочих штучек, которые бывают в джакузи, но Джулиан ничего этого не трогает, не трогает и шампунь, пахнущий кокосами и лимоном, а намыливает голову мылом. Горячая вода течет плохо, и он не без злорадства отмечает тот факт, что неприятности случаются и в роскошных ваннах. Закончив мыться, он натягивает старые джинсы и с удовольствием облачается в чистую рубашку, так как не менял одежды с тех пор, как выехал из Флориды. Его джинсы все еще в рыжей пыли, которая осыпается на пол, и Джулиан на корточках вытирает полотенцем белые плитки, но, похоже, только разносит песок по всей ванной.

Он быстро, не глядя в зеркало, бреется. Он брился так много раз и ни разу не порезался и потому считает, что делает это лучше любого слепого. Что он вообще здесь забыл? Нет, он все-таки спятил. Ему даже вода из крана в Нью-Йорке не нравится, чересчур мягкая и с металлическим привкусом, какого не бывает у колодезной. Лоретту он оставил внизу, потому что просто не хочет оставлять Люси одну. Поэтому он и в мотель не поехал, а не потому, что не может себе этого позволить. У него предчувствие, будто скоро что-то случится.

Джулиан запихивает в чемодан грязную одежду, вешает на крючок полотенце, чтобы просохло, и спускается с чемоданом вниз. Он уже заглянул во все спальни, хотя и сам понимает, что это любопытство нездоровое. Нужно взять себя в руки, и чем раньше, тем лучше. О спальнях они говорить не будут, это понятно. Больше у них ничего не будет. Если это значит, что нельзя к ней подходить, отлично, он будет стоять в другом углу комнаты. Если нельзя на нее смотреть, может и не смотреть. Он обнаруживает, что закончились сигареты. Джулиан собирается пойти поискать ближайший магазин, но сначала заглядывает в кухню, где Люси, оказывается, уже налила ему кофе. Он не помнит, чтобы кто-нибудь готовил кофе не просто так, а специально для него, потому что он, наверное, хочет кофе, потому что, быть может, потому он и пришел. Поразмыслив, он решает, что сможет выпить кофе, не выставив себя полным идиотом.

— Вот он, — говорит Люси.

Перед ней на столе лежит старый выпускной альбом, и она толкает его к Джулиану.

На парковке возле клуба Джулиан видел только спину Рэнди, но и этого было достаточно, чтобы понять про него все. Теперь, глядя на черно-белый снимок двадцатилетней давности, он только еще раз убедился, что уже тогда этот парень мог получить все, что захотел бы, и прекрасно знал это. Рэнди Скотт Ли. Внизу под фотографией список наград — парень, похоже, все перепробовал.

— А это что? — спрашивает Джулиан. — Бифф?

— «Смерть коммивояжера»[23], — говорит Люси. — Он ходил в драмкружок.

— Ну, коммивояжера он, может, и убил, — говорит Джулиан, листая страницы, — но жену не убивал.

— Да он врал мне в лицо, что его жена с ребенком в Европе, когда я сама видела заказ на лошадку.

Джулиан пожимает плечами. Он наконец нашел, что искал, — на странице 52. Фотографию Люси.

— Ты можешь сказать, что он не убивал, только посмотрев на него? — говорит Люси. — На фотографию двадцатилетней давности?

В семнадцать лет взгляд у Люси был более отстраненный, словно она была очень далеко от той комнаты, где ее снимал школьный фотограф.

— У него кишка тонка, — говорит Джулиан, закрывая альбом. Он отхлебывает глоток кофе; тот уже остыл, но хороший, крепче, чем Джулиан пьет обычно. — Он слишком высокого о себе мнения.

— Это ты слишком высокого о себе мнения, — сердится Люси.

Джулиан смеется.

— Я всего-навсего показал, как тебя легко обдурить.

— Думаешь, умнее всех, — упрямо стоит на своем Люси.

— Подозрительность и ум разные вещи, — не сдается Джулиан. — Просто тогда тебе трудней навешать лапшу. Парням вроде этого не нужно убивать жену. Если он захочет избавиться от нее, достаточно подать на развод. У него есть деньги, есть адвокаты, есть желание начать все заново уже с другой.

— Мне все равно, что ты говоришь. Это он виноват в ее смерти, — упирается Люси.

Она даже не может сидеть с ним за одним столом, потому что снова начинает думать о том, о чем обещала себе не думать. Она поднимается и идет к холодильнику, достает несколько кубиков льда и бросает в свой кофе. Лицо у нее пылает; ей страшно жарко, как, впрочем, и всякий раз, когда она его видит. Все это безумие, потому что у них нет и не может быть ничего общего. Они оба это знают. Даже здесь, далеко от Верити, где нет сокрушительной жары, которая заставляет тебя делать то, о чем после будешь жалеть.

— Я хочу выяснить, что он знает, — говорит Люси.

— Хорошо, — говорит Джулиан.

Ее не переубедить, он и пытаться не будет.

Джулиан оставляет Люси в кухне и выводит Лоретту на задний двор. Она гоняет теннисный мячик, который он нашел в шкафу в прихожей, Джулиан смотрит на нее из патио. Он ловит себя на мысли, что здесь не хочется ходить по траве, уж слишком она ухожена. Лучше постоять на каменных плитах патио, под кружевным навесом. Он там и стоит, и ненавидит Рэнди Ли, справедливо ли, нет — неважно, ненавидит за умение получать все, что тот хочет. Прибегает Лоретта, кладет к его ногам мячик, отступает назад и нетерпеливо ждет. Джулиан слишком сильно бросает мяч и сбивает с магнолии птичью кормушку. Идя по газону, Джулиан вспоминает, как Бобби мгновенно умел взлетать на деревья. Подтягивался на ветке, обхватив ствол руками, тут же исчезая в листве, не успевал ты сосчитать до трех. Умел подражать сове, да так, что ему отвечали все совы на несколько миль окрест. Джулиан до десяти лет сам вообще не мог забраться на дерево. Он становился внизу, поднимал руки, а Бобби хватал его за руки, и Джулиан взлетал вверх к небесам.

Кормушка, развалившаяся на две части, лежит на газоне. Джулиан наклоняется и подбирает обе половинки. Сразу видно, что делал ребенок, под руководством отца, конечно. Вряд ли какая-нибудь пичуга хоть однажды залетала в этот домик, крыша приделана криво и внутрь наверняка попадает дождь. Никаких следов гостей — ни старых, ни новых — нет и в помине, ни перышка, ни соломинки, ни травинки. Джулиан не удивлен, что первая вещь, до которой он здесь дотронулся, сломалась. Ему просто не дано владеть тем, что другой получает с такой легкостью.

Можно вспоминать о Бобби сколько угодно или стереть его из памяти навсегда, можно встать на стоянке возле «Бургер-Кинга» или уехать оттуда за тысячу миль, только ничего уже не изменишь. Он не сможет отменить тех последних секунд, раздавленных ягод инжира на дороге, визг тормозов в темноте, ножом пронзивший ему сердце. Не сможет помочь Бобби отвернуть руль тем же резким сильным движением, каким когда-то его друг поднимал его на дерево.

Джулиан свистом подзывает Лоретту и несет в дом расколотую кормушку. Аккуратно ставит обломки на дубовый стол в прихожей и снова разглядывает их, когда в дверях появляется Эван, в руках у него два пакета с едой из ресторана. Лоретта встает рядом с Джулианом и глухо рычит. Эван замирает на месте — он смотрит на Лоретту и Джулиана, а потом на номер на двери.

— Это мой дом? — спрашивает Эван.

— Это ваш дом, — говорит Джулиан.

— Но собака не моя, — говорит Эван.

Джулиан хмыкает и говорит Лоретте, что все в порядке, та подбегает к Эвану, который стоит не шелохнувшись, давая себя обнюхать, а потом отходит.

— Я кормушку сломал, — говорит Джулиан, кивнув на стол. Он подходит к Эвану и берет у него из рук один пакет. — Я друг семьи, — объясняет он.

— Это хорошо, — говорит Эван, бросив быстрый взгляд на шрам на лбу Джулиана. — Это большое облегчение.

Они идут в кухню, где Эван ставит пакеты на разделочный стол.

— Готовый обед? — говорит Джулиан.

— Высший класс, — отвечает Эван.

Эван идет к холодильнику и достает два пива.

— Вы давно знакомы с Люси? — спрашивает он.

— С первого числа этого месяца.

Джулиан берет пиво, которое ему протягивает Эван, и садится.

— Близкий друг семьи, — сухо произносит Эван. Он открывает ящик, где лежит столовое серебро. — Вы не собираетесь меня грабить, я надеюсь?

— Я пригнал Люси ее машину, — говорит Джулиан, и это отчасти правда.

— Вы знаете Кейта? — спрашивает Эван.

— Неплохо, — отвечает Джулиан.

— Здесь ему было бы лучше.

— Возможно, — говорит Джулиан, не желая вмешиваться в семейную драму.

— Если вы и в самом деле друг, поговорите с ней, — говорит Эван. — Убедите ее отпустить Кейта.

Джулиан пьет пиво и смотрит, как Эван открывает контейнеры с едой. Он никогда не пробовал китайскую еду, и пробовать ему не хочется. Во-первых, там непонятно что, а Джулиан не любит сюрпризов.

— Это ей решать, — говорит Джулиан. — Не так ли?

Он кладет ноги на кухонный стул и следит за тем, как Эван накрывает на стол. Вид у него опасный, даже когда он неподвижен; не говоря о собаке, которая легла в кухне на полу возле двери.

— Ладно, будем откровенны, — говорит Эван, выкладывая на стол салфетки. — Мне немного не по себе, когда по моему дому ходит неизвестно кто. — Он останавливается перед Джулианом. — Без обид.

— Не беспокойтесь, — говорит Джулиан. — Сплю я в машине. Я просто зашел принять душ.

— У меня какое-то тревожное чувство, — говорит Эван.

— У вас не найдется кукурузных хлопьев каких-нибудь? — спрашивает Джулиан, глядя на китайскую еду. — Без обид.

Когда спускается Люси, Джулиан с Лореттой едят залитые молоком хлопья, а Эван открыл себе второе пиво. Люси кажется, что пол уходит из-под ног. Вся одежда на ней чужая: белая блузка прихвачена из квартиры соседки, а короткую желтую юбку, явно Мелиссы, Люси взяла в спальне Эвана. При виде Джулиана и Эвана рядом, которых не совместить не то что в одной комнате, а в одной вселенной, в желудке у нее екает.

— Вы познакомились, — говорит она ровным голосом.

— Мне начинает казаться, что у меня тут номера с завтраком, — говорит Эван. — Без обид, — поворачивается он к Джулиану.

— Он ночевал в машине, — говорит Люси.

Она садится за стол, хотя даже смотреть на еду не может. Она только что была в комнате Кейта, где усадила плюшевого дракона в центре подушки, хотя знает, что когда он приедет, он засунет его куда-нибудь с глаз долой — на верхнюю полку в шкафу или за стопку комиксов на книжном стеллаже.

— Уже знаю, — кивает Эван.

Люси смотрит на свою тарелку с китайской едой, которую Эван поставил перед ней. Джулиан наблюдает за ней, и она чувствует его взгляд так же, как биение пульса на шее.

— Ты не хочешь мне объяснить, что здесь происходит? — говорит Эван.

Люси поднимает на него большие серые глаза, прищуривается.

— Ничего не происходит.

Чтобы не расхохотаться, Джулиан сосредоточивается на хлопьях.

— Ты что ему сказал? — спрашивает Люси у Джулиана.

Она готова поклясться, что он что-то сказал.

Джулиан аккуратно кладет ложку на стол.

— Ты хочешь, чтобы я что-нибудь сказал?

— Нет, — говорит Люси. — Это вообще не твое дело.

— Что не его дело? — Эван подается вперед. — Если это имеет отношение к Кейту, я должен знать.

Джулиан смотрит, как Люси будет выкручиваться.

— Ничего не происходит, — говорит Люси.

Если она будет неосторожна, она запутается, поэтому Джулиан откидывается на стуле и тянется за своим пивом.

— Знаете, что самое удивительное? — говорит он. Эван и Люси удивленно поворачивают к нему головы. — Я никогда не видел снега.

— Означает ли это, что вы остаетесь здесь до ноября? — говорит Эван. — Я пошутил, — добавляет он. — Это шутка.

— Мне кажется, человек, который никогда не видел снега, должен смотреть на мир совсем не так, как тот, кто его видел. Любопытно, а как у собак? — Джулиан ставит пустую бутылку на стол. Интересно, когда же он заткнется? — О чем они думают, когда смотрят на снег? Может, они думают, что это падает небо?

Джулиан уже знает, что не отпустит Люси одну к Рэнди Ли. Она смотрит на него во все глаза, пока он распинается о снеге, он так много говорит, что язык заболел. И все же он уверен, что она ошибается: Рэнди не знает о смерти жены. Может быть, он пытался произвести впечатление на Люси, может, просто привык врать, а может, это Люси так отчаянно хочется вытащить из петли своего сына, что она принимает желаемое за действительное. Но у Джулиана по-прежнему такое предчувствие, что сегодня что-то непременно случится, и, быть может, даже с ним. Он не будет больше сидеть в машине. Он подождет, пока она зайдет в дом, а потом пойдет за ней следом. На траве останутся следы от его башмаков, и он будет так близко, что от его дыхания запотеет оконное стекло. Он никому не позволит отнять ее у себя.

Ангел сидит на ветке. С тех пор как он влюбился в девушку, его стали замечать птицы, и теперь они облетают дерево стороной. Он скучает по голосу иволги, по трескотне диких попугаев. Если он так и будет ее любить, то станет еще тяжелее и начнет оставлять следы на земле. Как только это произойдет, он навсегда останется девятнадцатилетним. Время и пространство снова стали реальны, так что если он не будет держаться тени, то может и загореть.

Давным-давно, когда они с братом целыми днями носились по болотам, он не раз возвращался домой с обгоревшими плечами, а потом мучился всю ночь. Мать, чтобы охладить жар, натирала его уксусом, и он лежал на чистых простынях и слушал голоса пересмешников за окном. Мать всегда за него волновалась, она терпеть не могла, когда он лазал по деревьям. Как-то он забрался на дуб и увидел ее сквозь листья: одна рука козырьком, другая держится за сердце. Иногда он притворялся, будто не слышит, как она велит ему спускаться. Затаившись в листве, он следил за птицами. Ему было обидно, что он заперт в тяжелую плоть и самые бестолковые птицы, дятлы или куропатки, с легкостью делают то, что для него невозможно.

По ночам он бросал в окно брата камешки, и, когда тот выходил, они бежали в дальний лес, куда им строго-настрого запрещено было ходить, совсем не думая о клещах и ужасных скорпионах. Его брат оставался внизу и смотрел, как Бобби взбирается на самое высокое дерево, какое они только смогли отыскать. Однажды брат стал упрашивать его взмахнуть руками и прыгнуть с самой верхней ветки. Бобби отчаянно замахал руками, подпрыгнул и оторвался от шаткой опоры. Лишь на одну секунду он стал выше всех, даже выше парящих ястребов — невесомый, свободный, летел он по сверкающему небу, пока не начал стремительно падать. Все произошло так быстро, что опомнился он, только сильно ударившись о землю.

Весь дух из него тогда и вышел, в ту же секунду. Подбежал брат и стал трясти его с требованием немедленно подняться с земли. Брату в тот год исполнилось всего семь лет, но голос у него был такой строгий, такой непререкаемый, что Бобби оставалось только подчиниться. Он встал и стоял, не понимая, на каком он свете, пока дух в него снова не вошел и дыхание не восстановилось. Брат его заплакал, и, что самое удивительное, по щекам у него катились не слезы, а круглые мелкие камешки, и они падали и падали, пока не нападали у его ног целой горкой.

Чего только не говорил ему тогда Бобби, но брат вбил себе в голову, что это он во всем виноват.

— Это я виноват, что ты прыгнул, — рыдал его маленький брат.

Но конечно, он был виноват не больше, чем какая-нибудь птица. Бобби сам хотел знать, что будет, если он прыгнет и поднимется в воздух. Хотел знать, что почувствует, когда воздух подбросит его вверх, к звездам.

Теперь ему хочется знать, что будет, если поцеловать Шеннон. Упадет ли он снова? Взлетит ли в бескрайнюю синеву? Станет ли снова человеком из плоти и крови или превратится в ничто? Когда он видит ее на парковке, его начинает бить дрожь. Она в синих джинсах и красной блузке, на плече у нее сумочка из винила. Черная краска, которой были выкрашены ее волосы, смылась, волосы стали своего цвета, темно-каштановые, и они так прекрасны, что у Бобби почти выступают слезы на глазах.

Не дойдя до дерева, она останавливается и щурится от солнца, прикрывая глаза ладошкой. Она может увидеть его, и поэтому Бобби прячется в листве. Он взбирается на нижнюю ветку, и когда Шеннон всматривается перед собой, то видит только тень голубя. Она подходит к дереву и вдруг начинает плакать, Бобби слетает вниз и садится на траве рядом с ней; в груди, там, где было сердце, он чувствует пульсацию.

Шеннон должна уехать и знает это. Как бы ей ни хотелось отказаться от этого решения, она не может. Слишком поздно. Бобби видит ее будущее, видит снег и оранжевую луну. Когда она станет старой, ее темно-каштановые волосы поседеют и она будет кутаться в толстые шерстяные свитера. Вся ее жизнь, от начала и до конца, проплывает у него перед глазами. Шеннон утирает глаза тыльной стороной ладони, а Бобби откидывается назад к теплому стволу и разглядывает линию ее шеи. Сколько бы лет ни прошло, она останется для него прежней.

Шеннон знает, что если срубить лавандовое дерево, то потечет сок, красный, как кровь. Если дать ему впитаться в землю, на месте упавшего дерева поднимутся двенадцать ростков. Шеннон наклоняется к дереву и прижимается губами к стволу. В том самом месте сидит Бобби Кэш, и к нему на несколько мгновений возвращается счастье быть человеком, и он целует ее в ответ.

Он знает, что она не будет скучать, хотя и думает сейчас, что будет. Она встретит свою любовь и будет жить в доме на берегу озера, которое в октябре покрывается льдом. Всю жизнь она будет стараться не приезжать сюда в мае. А сегодня, когда она наконец расскажет матери и бабушке о приглашении в Маунт-Холиок, они поедут отпраздновать это событие в ресторан, и, проезжая угол Западной Мейн-стрит и Лонгбоут, где стоит «Бургер-Кинг», она затаит дыхание, как будто проедет мимо кладбища.

Обед для нее накрыт на застекленной террасе, и он уже отпустил тех, кто его накрыл и зажег свечи. За окнами еще светло; в небе легкие розовые облака, светлячки еще прячутся в кустах. Когда он становится сзади, ладони у Люси взмокают и она молит бога, чтобы Рэнди не взял ее за руку. На работе она привыкла получать факты и просто выстраивать их в хронологическом порядке для некрологов. Сейчас ей хочется знать все о жизни Бетани Ли, до мельчайших подробностей. Хочется побежать наверх и пройтись по комнатам, где Бетани спала, где мыла голову, где укачивала ребенка.

— У меня лучше, чем в любом ресторане, — говорит Рэнди.

Он подходит к столу и выдвигает для нее стул. На столе холодная форель и спаржа на белых фарфоровых тарелках с тонкой золотой каемкой, которые Бетани наверняка долго искала по магазинам.

Когда Люси садится, он касается ее шеи.

— Выглядит потрясающе, — говорит Люси, уклоняясь от его руки.

На еду она едва может смотреть.

Она пришла задать ему несколько вопросов, но пока вопросы задает только он. Он хочет знать, прилетела ли она только на вечер встречи и не сдала ли еще обратный билет.

— Ты так спрашиваешь, будто хочешь от меня избавиться, — говорит Люси.

— Ну нет, — говорит Рэнди. — По-моему, нам надо было сделать это еще двадцать лет назад.

— Ты серьезно? — говорит Люси.

Она ест спаржу так, будто умирает от голода, хотя спаржа эта на вкус как бумага.

— Ты всегда была ледяной принцессой. — Рэнди откидывается на спинку стула и изучающе смотрит на нее. — А меня тогда интересовали жаркие девочки.

— Твоя жена тоже была ледяной? — спрашивает Люси. Ей удается выжать из себя улыбку.

Рэнди сминает салфетку.

— Мы все время возвращаемся к ней.

— Так была или нет? — настаивает Люси.

— Нет, — говорит Рэнди. — Она просто красивая женщина.

— Голландка, — говорит Люси.

Рэнди резко выпрямляется на стуле. Он больше не улыбается.

— По-моему, тебе что-то от меня нужно, — говорит он.

Люси очень хочется сделать глоток воды, но она боится пошевелиться.

— Возможно, мне следовало быть с тобой более честным, — произносит Рэнди, — но не так-то просто признаваться в том, что жена тебя бросила, а ты понятия не имеешь почему и ни разу ее с тех пор не видел. В жизни никогда не думал, что так выйдет. — Он разламывает надвое кусок багета, кладет на тарелку. — Она из Огайо, зовут ее Бетани, и я до сих пор не знаю, что я сделал не так.

— Ты не видел ее…

— С октября, — заканчивает за нее Рэнди. — Это правда.

Люси вдруг замечает, какие зеленые у него глаза. Джулиан был прав: Рэнди не способен убить. Не он притаился в прачечной, не он нашел кольца и зарыл их в саду. Это сделал человек, уже стоявший перед лицом правосудия, для которого воровство было не в новинку. Если бы его застали на месте преступления, такой человек не остановился бы ни перед чем.

— Послушай, мне нужно сообщить тебе ужасную вещь, — говорит Люси. — Бетани мертва.

Нахмурившись, Рэнди поднимает на нее глаза.

— Люси, это не смешно.

— Да, — говорит Люси. — Не смешно.

— Да, ты не шутишь, — говорит Рэнди. Он встает и подходит к окну. — Ты серьезно.

Он склоняет голову, как будто ему плохо.

Отодвинув стул, Люси тоже встает и подходит к нему.

— Прости, — говорит она. — Мы с ней жили в соседних квартирах. Я хотела найти убийцу и подумала, вдруг это ты. Жаль, что именно мне пришлось тебе сообщить о ней.

— Господи. — Рэнди смотрит на Люси. Между ними всего несколько дюймов. — Не могу поверить, — говорит он, берет ее лицо в ладони и притягивает к себе.

Люси сразу вспоминает, как после гибели родителей она не могла выносить прикосновения чужих рук.

— Не могу поверить, что ее больше нет, — шепчет он, наклоняясь к ней.

Люси вдруг становится холодно, сердце снова ухает в пятки. Он ни разу не спросил о дочери.

— Нам, кажется, лучше выйти на свежий воздух, — шепотом говорит Люси.

Он должен был сразу о ней спросить. Должен был заволноваться. Броситься к телефону, заказать билет на самолет до Флориды на ближайший рейс.

— Я так хочу тебя обнять, — говорит Рэнди.

За окнами начинает темнеть; там высокий забор из кедровых досок, и, по всей вероятности, когда они выйдут на воздух, никто их не увидит и никто не услышит, даже если она закричит.

— Рэнди, — говорит Люси.

— Мне просто нужно подумать, — говорит он.

В эту минуту раздается грохот, и Рэнди притягивает Люси к себе, защищая от осколков, которые вспыхивают над ними, как звезды. Люси отталкивает его и, вырвавшись, отбегает подальше по битому стеклу. Джулиан, уже забравшийся внутрь через разбитое окно, отпирает дверь. По его команде на террасу заскакивает Лоретта. Шерсть у нее дыбом, отчего она кажется больше, чем есть, раза в два, и Рэнди лезет спасаться на стул.

— Господи, — говорит он. В волосах у него блестят осколки. — Бог ты мой.

Джулиан берет ее на поводок, но поводок длинный, а собака лает, и видны ее зубы.

— Уберите собаку! — кричит Рэнди.

Джулиан подтягивает поводок, но Лоретта продолжает лаять. Джулиан видит, как Рэнди напуган, он нутром слышит его страх и знает, что Лоретта тоже слышит.

— Кто вы такой, черт побери? — говорит Рэнди.

— Я тот самый парень, который ни хрена тут не поверил ни одному твоему слову, — объясняет ему Джулиан. Повернувшись к Люси, он говорит: — Ты, похоже, в порядке.

Чего бы он только сейчас не отдал за сигарету!

— Что ж, давай поговорим о том, как ты убил свою жену, — говорит он Рэнди.

— Люси! — в панике произносит Рэнди.

Джулиан делает к нему шаг. Места он занимает много.

— Какого хрена ты обращаешься к ней? — спрашивает Джулиан. — Это я буду задавать тебе вопросы.

— Люси, — говорит Рэнди. — Ты же знаешь, я на такое не способен.

Люси стоит спиной к столу. Может быть, эта скатерть раньше принадлежала матери Бетани; белая льняная скатерть с вышитыми по краю розовыми кизиловыми цветочками. Джулиан подходит и становится рядом. Достает свою пушку и кладет на скатерть.

— Ладно, — говорит Рэнди, окончательно перепугавшись. — Я увидел у нее фотографию Бетани. Я только хотел выяснить, что ей известно, это же не преступление. Моя жена в розыске с октября. Мне кажется, я имею право знать, что с ней произошло.

Он так и не спросил про ребенка. Люси смотрит во двор. Там установлены детские качели, за которыми так легко наблюдать из каждого окна и не бояться за ребенка. Со всех сторон двор окружен прочным забором из кедра, и ребенку ничто не угрожает.

— Он это сделал, — говорит Люси ровным голосом.

Джулиан подходит к Рэнди. Хватает его за ворот и стаскивает со стула на пол.

— Я не убивал! — Рэнди срывается на крик.

— Значит, знаешь, кто убил, — говорит Джулиан.

— Все пошло не так, как было задумано, — кричит Рэнди.

Джулиан хватает его за горло. Что-то он совсем разучился тормозить, так недолго и шею этому типу свернуть.

— Он не должен был убивать ее? — спрашивает Джулиан.

Лоретта за спиной Джулиана грозно рычит, хотя и стоит там, где велено.

— Нет, — хрипит Рэнди. Он пытается высвободиться, но Джулиан только крепче сжимает пальцы. — Он должен был просто забрать Рейчел, но она вернулась, когда он был в квартире.

Джулиан вдруг соображает, что гром, который он слышит, это его собственный пульс; ему не хватает воздуха, впрочем, как и парню, который всегда всё получает.

— И он ее убил, — говорит Джулиан.

— Он ее убил, — говорит Рэнди.

Джулиан отпускает его, и Рэнди стукается головой об пол. Он лежит на полу, глотая воздух, а Джулиан отходит в сторону.

— Как ты? — спрашивает Джулиан у Люси.

— Все отлично, — отвечает она.

Она лжет, и оба это знают.

— Ты ему заплатил вперед? — спрашивает Джулиан у Рэнди.

Рэнди уже сидит, не отводя глаз от Лоретты.

— Половину.

— Это хорошо, — говорит Джулиан Люси. — Возможно, он вернется за деньгами. Хотя и напортачил.

Джулиан садится на стул и раскачивается, оставляя следы на безукоризненно натертом паркете.

— Что ты теперь должен сделать? — спрашивает он у Рэнди. — Поместить объявление в «Нью-Йорк таймс» о похищении ребенка или встретиться с этим чуваком в баре?

— В баре, — говорит Рэнди.

— Оригинально, — говорит Джулиан. — В баре встречаются с теми, кому доверяют.

Он вдруг замечает, как застыла Люси. Должна бы радоваться, теперь ее сын вне подозрений, а у нее в глазах страх.

— Он не все рассказывает, — говорит Люси.

Выражение лица у Рэнди подтверждает ее правоту, но Джулиан молчит. Люси берет со стола револьвер. Джулиан это видит, но не останавливает ее. Ему интересно, как далеко она зайдет.

— Ты не все нам рассказал, — говорит Люси.

Она машет пушкой у него перед носом, вид у нее решительный. Рэнди и Джулиан оба это понимают.

— Не я все это затеял, — говорит Рэнди. — Я ее предупредил, что если она решила бороться за опеку с моими родителями, то это гиблое дело.

Люси поднимает револьвер и целится ему в лицо. Она в жизни не держала в руках оружия, понятия не имеет, где там предохранитель и снят он сейчас или нет. Теперь Джулиан видит, что она не остановится и не станет мучиться сомнениями, если нужно кого-то защитить.

— Она ни разу не пустила малышку в воду без жилетки, — говорит Люси. Голос у нее срывается. — Ни одной ночи она не спала спокойно, ни одной, с тех пор, как девочка родилась.

— Думаешь, я этого хотел? — кричит Рэнди. — Он постоянно звонит, требует денег. Он все еще там, и не потому, что я так хочу. Его кто-то там видел, он хочет избавиться от свидетеля, и я ничего не могу поделать.

Свидетель этот спит сейчас в чужой пижаме за тысячу миль от Нью-Йорка, и пусть он потерял голос и ничего не может сказать, видел он больше, чем должен видеть ребенок.

Они выскакивают из дома, сломя голову бегут по дорожке, выложенной голубоватым камнем, и уже через несколько секунд садятся в машину, припаркованную в сторонке. Сзади остаются осколки стекла и смятая клумба. Оба молчат, все понятно без слов. Если гнать без остановки, они попадут домой через тридцать шесть часов, поэтому Джулиан Кэш, повернув в сторону аэропорта, жмет на газ и не смотрит на спидометр, а потом поднимается в черную ночь, впервые в жизни оторвавшись от земли.

— Однажды, — говорит мисс Джайлз мальчику, когда после ужина они сидят на крыльце, — как раз на этом месте, я чистила лимоны, и мне был знак, что моя жизнь скоро изменится.

Сверчки уже запели свою песню, но в небе еще светло. Мисс Джайлз держит на коленях дуршлаг с лимонами и время от времени дает кожуру девочке, которая сидит возле ее ног. Девочка сует кожуру в рот, кривится, смешно надувая щеки, но сосет с жадностью. Самый скверный мальчишка в городке Верити реагирует в точности так, как и ожидала, начиная свой рассказ, мисс Джайлз: закатывает глаза, отворачивается от нее и плюхается на ступеньки.

— Не надо считать меня дурой, — говорит мисс Джайлз. — Не суди раньше времени.

Девочка подползает к мальчишке со спины, сует ему в руку лимонную кожуру, а он берет ее в зубы, хотя с удовольствием предпочел бы сигарету.

— День был жаркий, — говорит мисс Джайлз. — Да еще в мае. Люди в этакое пекло падали в обморок, но я носила такую большую соломенную шляпу и в обморок не падала. Жизнь моя тогда шла наперекосяк, хотя речь не об этом, не твоего ума это дело, а о том, что в тот день я сидела и чистила лимоны и вон там появилось светлое пятнышко.

Мальчишка невольно поднимает голову и, прищурившись, смотрит туда, куда показывает мисс Джайлз. Ничего он не видит, только давно не крашенное крыльцо. Он сплевывает лимонную кожуру, но горький вкус во рту остается.

— Это было не то, что ты подумал, — говорит мисс Джайлз. Она вытряхивает очищенные лимоны в передник и отдает дуршлаг девочке, чтобы та собирала кожуру. — Религиозные штучки тут ни при чем. Это у Опры на шоу бывают такие гости — только и рассказывают о своих видениях. Но такого по телевизору не покажут.

Девочка отдает ей дуршлаг, мисс Джайлз усаживает малышку на колени и нежно обнимает, но смотрит она в затылок мальчишке. И потому перехватывает его взгляд, когда тот поворачивается, а потом быстро отводит глаза в сторону. Днем было так жарко, что все небо кажется выцветшим добела, какое уж там светлое пятнышко.

— Я поняла тогда — скоро что-то случится, — продолжает мисс Джайлз. — И конечно, была права. В ту же ночь я слышала крики в лесу.

Мальчишка сидит теперь, слегка повернувшись, так что краем глаза видит мисс Джайлз. Он за несколько дней нарубил ей столько дров, что у него мозоли на ладонях. Совсем недалеко отсюда весь седьмой класс готовится к последним экзаменам. А ему теперь придется идти в летнюю школу или оставаться на второй год и снова изнывать от скуки.

— Крики были ужасные, — говорит мисс Джайлз.

У мальчишки на затылке волосы встают дыбом.

— От таких ночью вскочишь и уж не посмотришь, где там шлепанцы, где халат.

Мисс Джайлз замолкает, пробуя лимон. Она уже знает, что мальчишка ее слушает.

— Я уже почти задремала, но точно знала, что случится что-то ужасное. Да еще пчелы жужжали, а это всегда дурной знак. Это значит, что-то их всерьез потревожило, а уж если пчелы не спят, то и никто не спит. Наверное, можно было бы не вставать, а, наоборот, забраться под одеяло и зажать уши, но слышу — кто-то плачет у меня за дверью.

Мальчишка не замечает, как подбирает ноги, и поворачивается к мисс Джайлз, так что сидит к ней почти лицом.

— Я думала, сам черт явился ко мне, — говорит мисс Джайлз.

Девочка на коленях мисс Джайлз что-то тихонько напевает; на ней только подгузник и стираная-перестираная белая маечка, которую до нее носил не один десяток ребятишек. Один лимон мисс Джайлз убирает в карман передника. Позже они будут мыть девочке голову, а лимонный сок помогает от клещей.

— А подумала я так, потому что дверная ручка вся затряслась, да еще эти пчелы, и потом вдруг ветер подул откуда ни возьмись, это в мае-то, а какой в мае ветер? Может, я сделала глупость, а может, и нет, только открыла я дверь. Смотрю, а там она. Волосы растрепанные, одежда вся рваная, и даже в темноте видно было, что рубашка в крови.

У мальчишки учащается дыхание, пальцы впиваются в деревянные перила.

— Не надо было ее пускать. Но отец всегда говорил: если черт явился к тебе в дом, прими его вежливо, как полагается, нравится тебе это или нет. Потому я ее и впустила, а когда она вошла, за ней влетел целый пчелиный рой и давай стукаться о мои столы и стулья. Я зажгла свет, и пчелы сразу вылетели в окно. А я смотрю на нее и вижу, что это моя соседка, много лет мы жили рядом, только никогда не дружили. Сразу я ее не признала, потому что вид у нее был уж больно дикий, как будто кто-то за ней гнался или что-то случилось. Говорить она не могла, только плакала да стонала, а потом смотрю — она вся в пчелиных укусах. Даже жала остались, только дело не в этом. Рубашка у нее была в крови, потому что она только что родила ребенка, одна в лесу, а что хуже всего — ребеночек у нее на руках уже весь посинел. Я взяла его у нее, потому что держала она его бестолково, как тыкву какую-нибудь, а потом завернула в махровый халат, а потом еще и в полотенца, но он как был синий, так и остался. Он был такой холодный, как будто она его изо льда выродила. Я начала ее расспрашивать, мол, что случилось, но она только плакала и не слышала меня, я и перестала ее донимать. Я пошла в кухню, растопила печь и положила младенца внутрь, потому как вдруг до меня дошло, что он мертвый и, может, был уже мертвый, когда она пришла.

Мальчишка подсаживается поближе. На дюйм поближе к мисс Джайлз.

— Я подставила стул к печке — вот этот, наверно, на котором сижу, — и села на него и смотрю за младенцем, а тем временем слышу — у меня за спиной дверь хлоп, и я поняла, что она ушла, но я не поднялась. Пчелы снова прилетели, но я на них внимания не обращала, не испугалась я их. Воздух в доме стал жаркий, тяжелый. От такого воздуха спать хочется, но только не мне в ту ночь. Я смотрела за младенцем, и через некоторое время пчелы улетели, дурной воздух вышел через трещины — у меня стена потрескалась, и нужно было замазать, а я не замазала, — и синева у младенца начала проходить. Я его из печки выхватила, а тут и птицы запели, и я поняла, что утро. С тех пор она стала приходить каждую ночь. Стояла всегда вон там, где у меня были ивы, но я слышала, что она пришла, хотя ходила она тихо. Я ждала, когда же она опять постучится, но она так и не постучалась. Только все приходила. Иногда мы с ней встречались днем, в магазине или на дороге. Она со мной не здоровалась, как будто в жизни не видела. Но ночью опять приходила, а потом стала подходить все ближе и ближе, а потом стала в окошко заглядывать. Вот тогда я и поняла, чего она хочет.

Мисс Джайлз снимает девочку с колен, усаживает на крыльцо, а сама встает.

— Болтаю тут всякие глупости, — говорит она.

Мисс Джайлз относит дуршлаг с лимонами к задней двери, потом зовет девочку, и та ползет за ней в дом. Сетчатая дверь захлопывается за ней, и самый скверный мальчишка в городке Верити остается на крыльце один — его знобит, несмотря на рекордную жару. Даже ночью температура будет не меньше тридцати семи градусов, и будут слетать с верхних веток листья, пыльные и сухие. С того места, где он сидит, мальчишке видны клетки, где кролики, вялые от жары, лежат, вытянувшись на кедровой стружке. Мальчишка поднимается, медленно открывает сетчатую дверь. Мисс Джайлз уже достала из холодильника тесто и маленький кусочек дала девочке, и та катает шарик по столу. Мисс Джайлз, услышав скрип, поворачивается с удивленным видом, как будто не ждала его здесь.

— Хочешь холодного молока? — спрашивает она.

Мальчишка качает головой. Он и так замерз, зачем ему молоко.

— Мне кажется, я могу рассказать тебе все без утайки, — задумчиво произносит мисс Джайлз. — Ты ведь не станешь болтать о том, что здесь услышал, правда?

Мальчишка пожимает плечами, но, видя, что этого для мисс Джайлз недостаточно, кивает.

— Ей нужно было знать, что мальчик жив, — продолжает мисс Джайлз. — Потому она и приходила. Понятия не имею, что там произошло в лесу, а тем более что случилось у нее раньше, но когда бросают ребенка, не отчитываются почему. Так что однажды ночью, примерно в тот час, когда она обычно приходила, я взяла его из кроватки и поднесла к окну.

Мисс Джайлз устало садится за стол. Мальчишка больше не притворяется равнодушным. Ему не по себе все больше и больше, и он уже не уверен, что хочет услышать рассказ до конца.

— Она и увидела его, когда посмотрела в окно в ту ночь. Увидела, что никакой он не синий, а самый что ни на есть живехонький ребенок, он даже заплакал, и я дала ему бутылочку с молоком. Думаю, она осталась довольна. Да, наверное, потому что больше она не приходила. Только один раз, когда я ее не видела. Через пару недель утром нашла я на крыльце листок бумаги, а поверх него камушек, чтоб ветром не сдуло.

Мальчишка не двигается с места, несмотря на жару, запах лимонов и жуткую тошноту.

— В записке она просила, чтобы я назвала его Джулианом, — говорит мисс Джайлз. — Так я и сделала.

Голос у мисс Джайлз странный, как будто вот-вот сломается.

— Я потом ему все рассказала. Почти все. Сначала забыла, а когда вспомнила, вроде как поздно было рассказывать. Когда я его закутывала, чтобы согреть, я не заметила на нем ни одного пчелиного укуса, а ведь на его матери не было живого места. Не знаю, как уж она его уберегла, но уберегла, ни одна пчела его не тронула.

Мальчишка не понимает, в чем дело, но вдруг происходит то, чего он всеми силами избегал так долго. Он опускает глаза и видит, что на столе целая лужа. Мисс Джайлз протягивает ему полотенце, которым обычно прикрывает пирог, чтобы корочка была правильная, и он вытирает глаза. Он так давно не плакал, что уже думал, что разучился. А потом вдруг, непонятно почему, оказывается, что он ужасно голодный. И он сидит в кухне, пока пирог печется в духовке, пока стынет в холодильнике, пока мисс Джайлз режет его и раскладывает по бело-голубым тарелкам, она любит подавать эти тарелки под пирог, на них нарисованы ивы, которые ей оставил отец, потому что знал свою дочь и знал, что она всегда позаботится о том, что ей будет дано.

Глава 9

День клонится к вечеру, и самолет, сделав три круга над Хартфорд-Бич, заходит на посадку. Джулиан Кэш в своем кресле возле прохода, за последние полчаса узнавший, что такое зона сильной турбулентности, то и дело ругается про себя. День весь вышел нервный: пришлось сделать две пересадки, в Рали, а потом в Атланте. Каждый раз нужно было договариваться со службой безопасности, чтобы пропустили Лоретту, а в Рали его самого хотели задержать из-за револьвера и вызвали двух полицейских, с которыми тоже пришлось объясняться. Теперь Джулиан сидит в своем кресле и думает, что не создан для полета. В салоне, похоже, больше никого не волнуют ни воздушные ямы, ни проливающаяся из пластиковых стаканчиков вода, ни пристегнутые бортпроводницы. Джулиан говорит себе: если в следующие десять минут они останутся живы, то все будет хорошо. В конце концов, до Верити всего несколько миль.

— Если мы разобьемся, ты должен кое-что знать, — говорит Люси.

Она сидит ссутулившись, зажав в руке стаканчик с имбирным элем. В ногах у них на полу лежит Лоретта, которая зевает всякий раз, когда самолет проваливается в воздушную яму.

— Ты о чем это? — спрашивает Джулиан. — Хочешь сказать, что это не нормальный полет?

Они сидят рядом, вокруг них только воздух, им и так хорошо слышен даже шепот, но Люси склонилась к нему еще ближе. Весь полет она умирала от страха. Она даже не могла закрыть глаза, потому что сразу видела Кейта, чья жизнь зависит сейчас от милости убийцы. Теперь, когда самолет наконец стал снижаться, она поворачивается к Джулиану. Вид у него спокойный, только костяшки пальцев побелели — так сильно он вцепился в подлокотники кресла.

— Это не имеет никакого значения, но я хочу, чтобы ты знал: я в жизни бы не стала спать с Рэнди, ни за что.

Джулиан невольно смеется.

— Знаю.

— Откуда ты можешь знать?

Как раз в эту секунду самолет клонится на крыло, и разве так уж важно, что ответит Джулиан да и ответит ли он.

— Потому что ты спала со мной, — говорит Джулиан.

— Китти Басс сказала, чтобы я держалась от тебя подальше, — говорит Люси.

— Надо было ее послушать, — говорит Джулиан.

Внизу появляются огни Хартфорд-Бич, похожие на звезды, рассыпанные в пыли.

— А я вот не послушала, — говорит Люси.

Джулиан Кэш ей верит, хотя он не самоуверенный. Моторы ревут, слышно плохо.

— С Кейтом ничего не случится, — говорит Люси.

— Конечно, — соглашается Джулиан.

— Я точно знаю, — говорит Люси. На этот раз она закрывает глаза, она молит бога, чтобы это было правдой. — С ним ничего не случится.

Самолет жестко касается земли, бежит по посадочной полосе и наконец замирает. Они выскакивают из самолета первыми, возле аэропорта их уже ждет арендованный автомобиль, заранее заказанный Джулианом, но, когда они выруливают на шоссе, время уже близится к вечеру. К чему он, оказывается, не готов, так это к запаху лимонов, разлитому в воздухе, и к туману, настолько густому, что приходится включить дворники. После той самой аварии он всю жизнь водил машину исключительно аккуратно, но тут жмет на газ так, что Лоретта на заднем сиденье испуганно замирает. Джулиан молчит, глядя на шоссе перед собой: он и не думает, есть ли у него хоть какие-то шансы, он вообще об этом не думает. Он сосредоточен на дороге, потому что после поворота на Верити туман становится гуще, а на влажном асфальте чернеют скользкие кляксы инжира. То и дело машина врезается в облачко белых мотыльков, которые липнут к ветровому стеклу, закрывая обзор, пока их не смахнут дворники.

Когда-то много лет назад Джулиан часто сидел возле окна и думал, что он сделал не так. Но засиживался он допоздна не только поэтому. Он ждал свою мать, даже когда давно понял, что она не придет. Он сидел так каждую ночь, и сердце его каменело, и так бы и окаменело, если бы его не нашел Бобби. Он отлично помнит, что почувствовал, когда, сидя на пороге дома с ведерком, полным жаб, заморгал от солнца, не в силах поверить, что кто-то все-таки нашел его. Даже тогда, семилетний, он уже знал, как опасна надежда. Он научился жить без надежд. И он умеет держать под контролем пусть не все, но то, что ему нужно.

Они сворачивают с шоссе на дорогу к дому мисс Джайлз, и Люси нетерпеливо отстегивает ремень. Джулиан переключается на нейтралку и, распахнув дверцу, выскакивает почти на ходу. Люси торопится за ним, но спотыкается о корень спиленной ивы и тут же впадает в панику. Возле дома мисс Джайлз такой туман, что случиться может все, что угодно. Она бежит через двор и видит, как Джулиан стучит кулаком в дверь. Открывается дверь, и на пороге появляется пожилая женщина. И Люси мгновенно понимает: что-то не так. Старушка крохотного росточка, и ей приходится встать на цыпочки, чтобы дотянуться до Джулиана. Она касается его лба губами, рядом со шрамом, словно проверяет, нет ли у него температуры. Люси сама тысячу раз так проверяла температуру у своего ребенка, потому что легче сбить жар, чем бороться потом с тем, что может случиться. А здесь определенно что-то случилось; сына ее нет в доме, и Люси это знает без всяких слов.

Они сходятся на середине двора, и у Джулиана за спиной вспыхивает свет, который включает на крыльце мисс Джайлз. Вокруг него вьются мотыльки и комары. Во рту у Люси пересохло, по ногам от страха бегают мурашки. То же самое было у нее с ногами, когда погибли родители; тогда это длилось несколько месяцев, и она даже думала, что у нее начался артрит или рассеянный склероз, потому что иногда ноги так немели, что почти отнимались. Если бы она с ними ссорилась и отказывалась оставаться по ночам одна, то, может быть, в ту ночь кто-нибудь из них не ехал бы в той проклятой машине. Если бы они не целовались так безмятежно, если бы в ту ночь светила луна.

— Он ушел кормить собаку, — говорит Джулиан.

Люси смотрит на него пустыми глазами.

— Давай, — говорит Джулиан. — Наори на меня. Скажи, что это я виноват.

Шрам у него на лбу становится страшным, и Люси невольно пятится.

— Я не должен был разрешать ему уходить, — говорит Джулиан. — Скажи это.

— Мне все равно, что ты должен! — кричит Люси. — Мне нужен мой сын, и всё.

Они снова прыгают в машину, Джулиан давит на газ, и машина летит по колейной дороге, будто по воде. На шоссе он выруливает так, что Люси чуть не въезжает лбом в ветровое стекло, но успевает упереться обеими руками в панель.

— Пристегнись, — говорит ей Джулиан.

Любая напасть, которая случалась рядом с ним, всегда происходила по его вине, и сегодня это вот-вот повторится. Он это чувствует. Когда у тебя ничего нет, то нечего и терять. Когда тебе на все наплевать, то нечего бояться.

— Не нужно мне указывать, — говорит Люси. Она поворачивается к Джулиану, ее бледное лицо искажено. — И не нужно мной командовать.

Джулиан Кэш хорошо знает, что бывает, когда слишком быстро летишь по дороге, на которой чернеют ошметки инжира, он помнит, с каким звуком разлетается вдребезги ветровое стекло.

— Пожалуйста, — просит он, — пристегнись.

Люси накидывает ремень; у нее так трясутся руки, что она с трудом попадает язычком в защелку, а когда ей это все-таки удается, Джулиан уже точно знает одно: он справится, прошлое не повторится.

Посреди поляны мальчишка находит отличную дубовую палку, немного кривую и такую гладкую, словно она отполирована человеческой рукой. Вечер до того жаркий, что даже совы не вылетели на охоту, воздух такой влажный, что спички разламываются в руках, когда мальчишка пытается прикурить. По земле у корней деревьев стелется тонкая полоска тумана, виснет на ветках лиан. Мальчишка перебирает пальцами атласную поверхность палки. Совсем недавно он стащил из шкафчика своего одноклассника восемь долларов, а теперь понимает, что не хочет ничего покупать. Тогда он был похож на жадную ворону или на белку, которые тащат к себе все, просто чтобы тащить, и хотел заполучить все, чего не имел, особенно когда это принадлежало кому-то другому. Если бы он сейчас встретил Лэдди Стерна — где-нибудь около дома или на стоянке у «Бургер-Кинга», — им не о чем было бы поговорить, потому что не было бы у них ничего общего, кроме тех мутных, тягучих часов, когда они сидели перед телевизором, потягивая пиво или «Кахлуа», да еще того мучительного раздражения, которое вызывало у них все на свете.

Мальчишка этот совсем не похож на себя прежнего. Тут нечего пугаться, не с чем спорить, это так, и все. Он почти научился видеть в темноте, отличать ястреба от дербника и может теперь метнуть палку так, как раньше и не мечтал. Эрроу сидит перед ним, и лапы у него подрагивают от нетерпения. Вечер темный, небо застелено тучами, но псу нет до этого дела. Пес тычется носом в мальчишкино колено, чтобы напомнить, зачем они пришли в лес, он наклоняется и ласково гладит пса по голове. Теперь пес хорошо пахнет; когда тот поел, мальчишка его расчесал, а потом застелил загон свежей соломой. Солома намного лучше опилок и болотной травы, которые стелет Джулиан; спать на соломе мягче, и во время дождя она так не набирается влаги. Пес переводит взгляд с лица мальчика на палку и обратно, чтобы показать, чего ждет.

Мальчишка видит себя в собачьих глазах и точно знает, что он собой представляет. Светловолосый мальчик, в белой чужой футболке и старых джинсах, который умеет так закрутить палку, что она летит выше деревьев. Мальчик, которого ночью не мучат кошмары и который может пройти через мангровый лес, ни разу не наступив на паука. Он отводит руку и бросает вверх палку. Пес срывается с места раньше, чем палка взлетает в воздух. Сначала мальчишка слышит, как он продирается через подлесок, а потом звуки замирают. Становится тихо, но когда мальчишка наклоняется завязать шнурок, вдруг он слышит, как треснула ветка, и это ему кажется странным, потому что пес бегает почти неслышно. Еще более странным кажется ему то, что в ветвях кипарисов ястребы начинают кричать и хлопать крыльями, хотя обычно в такой поздний час они спят.

Не успевает он разобраться во всех этих звуках, как сзади его хватает мужская рука и пригибает к земле так резко, что в спине что-то щелкает. Мужчина высокий или кажется высоким, потому что мальчишка смотрит на него снизу.

— Нечего было лезть куда не надо, — шипит мужчина, и руки его находят мальчишечью шею. — Сам напросился.

Мальчишка чувствует, как стало больно дышать; воздух обжигает горло.

— Больше не будешь, — говорит мужчина, и мальчишка чувствует, как в горло впивается что-то острое, кажется металлическое.

Ему вдруг становится слышно, как трещит крыльями сверчок, как бегут огненно-красные муравьи под опавшими листьями, на которые он упал. Они живут на земле внутри мертвых, упавших деревьев, и он теперь знает, что там у них целый мир, которого он никогда не замечал. Земля вздрагивает, может быть, оттого, что он бьет ногами, дергается, пытаясь избавиться от металлической штуки, а потом он слышит еще какой-то стук, глухой, вроде того, с каким валится дерево, и тогда он видит, что рядом с ним кто-то упал. Больше его никто не держит, но он все равно не может ни двигаться, ни дышать.

Это пес выскочил на поляну и так набросился на человека, что вокруг них пыль поднялась столбом. Мальчишка откидывается на спину, а потом с трудом переворачивается на бок, несмотря на боль, которая вдруг начинает жечь, как огонь. Он слышит, как рычит пес — будто ломаются ветки, — рычит так грозно, что с деревьев падают листья. Пес свалил мужчину за ногу, как валят оленя, а теперь ждет момента, чтобы вцепиться в горло. Брюки у мужчины разорваны, по ноге течет кровь, а пес прыгает на него, и тот так страшно ругается и кричит, что мальчишка невольно зажимает уши. А потом шкура у пса вдруг становится красной и влажной, и мальчишка понимает, что мужчина изловчился достать нож.

Мальчишка задыхается, он почти ничего не видит, голова кружится, и ему вдруг начинает казаться, что все вокруг словно убыстряется. Окровавленный пес поднимается и нависает над своей жертвой с громким рычанием, обнажив ужасные клыки. От этого рыка дрожит земля, сотрясается небо, он проносится по всему лесу и докатывается до грунтовой дороги, где Джулиан Кэш выскакивает из арендованного в аэропорту автомобиля. Он сразу видит, что собачий загон пустой. Калитка открыта, и потому хорошо видно свежую, золотистую, аккуратно разровненную граблями солому, на которой еще никто не спал.

— Проклятье! — ругается Джулиан. Он обходит машину и, перегнувшись через Люси, достает из бардачка револьвер. — Сиди здесь, — говорит он, но Люси выбирается из машины раньше, чем он выпускает Лоретту.

Он слышит сзади ее прерывистое дыхание, когда бежит следом за Лореттой, и радуется тому, что Люси не знает здешних лесов. Она непременно отстанет, хотя старается не отставать, и, возможно, не увидит того, чего видеть нельзя никому. Лай в лесу заглушается воем, тонким, взлетающим вверх, будто высокая температура, а потом вдруг наступает тишина, и из-за этой тишины Джулиан лишь ускоряет бег. Он почти нагоняет Лоретту. Они вместе выскакивают на поляну, и Джулиан видит Эрроу, который держит за горло человека. Пес трясет его с такой силой, что взрослый мужчина похож на тряпичную куклу, набитую соломой. Лоретта тут же поднимает лай и бросается вперед, но оглядывается на хозяина.

— Стоять! — кричит ей Джулиан.

Лоретта отступает назад и, не переставая лаять, бегает кругами, взбивая пыль.

Мальчишка с трудом поднимается на ноги. Бок у него болит, наверное, ребро сломано или два, и все так же трудно дышать, но он не обращает на это внимания. Он видит лишь красную от крови шерсть Эрроу. Остальное не имеет значения.

— Не подходи! — кричит Джулиан мальчишке. — Эрроу, назад! — приказывает он псу.

Но тот не слушает, он больше не подчиняется командам. Джулиан подбегает и пытается оттащить пса, но тщетно. Пес сжал челюсти так, что ничем не разжать.

На губах у человека пузырится слюна, и он кричит так тоненько и так страшно, что невозможно слушать. Этот крик слышит в лесу Люси, которая запуталась в корнях и ветках, и, услышав его, Люси понимает, что никто из них отныне не забудет эту ночь, сколько бы им ни суждено прожить.

— Назад! — просит пса Джулиан.

Но ничего не может поделать. Эрроу его не слышит. Он бы не смог, если бы и захотел.

Лоретта рычит и подбирается ближе, готовая броситься на помощь.

— Стоять! — приказывает ей Джулиан, и она подчиняется.

Джулиан становится на колени и дергает Эрроу за ошейник.

— Назад! Фу! — кричит он.

Человек хватает руками воздух и, ускользая, пытается уцепиться за пустоту. На залитой кровью поляне Джулиан Кэш наконец отпускает пса и, отступая на шаг назад, тянется за револьвером. Он стреляет быстро, чтобы пес не успел оглянуться и узнать его, чтобы мальчишка не успел встать между ними.

— Нет! — кричит мальчишка.

Пес медленно валится на землю, наконец разжав зубы. Джулиан видит, что человек больше не шевелится. Видит, как Эрроу валится на землю, как мальчишка с ревом бежит к нему, переломившись от боли пополам, и падает на собаку, сразу перемазавшись кровью.

— Вы его убили! — кричит мальчишка. — Зачем вы его убили?

Белая футболка стала темно-красной. Мальчишка скорчился рядом с собакой и рыдает, зарывшись лицом в шкуру.

— Зачем? — воет он, раскачиваясь вперед и назад, обняв собачью шею.

Джулиан подзывает Лоретту, но та вдруг останавливается. Она поднимает голову к небу и коротко воет, низким глухим воем, и только потом подходит и ложится у ног Джулиана. А Джулиан стоит и смотрит; у него нет права вмешиваться, потому что теперь Эрроу принадлежит не ему одному. Но чувствует он себя так, будто тем же выстрелом прострелил в себе дырку; такая внутри пустота, что будто ветер насквозь продувает. Он стягивает рубашку, идет через поляну и накрывает мертвецу лицо. Разве можно объяснить что-нибудь рыдающему от горя мальчишке, вымазанному в крови? Разве можно рассказать ему о том, что есть поступки правильные, а есть неправильные, хоть бы от этого сердце разрывалось на части? Ничего нельзя объяснить, и Джулиан просто подходит к мальчишке и кладет руку ему на плечо. Тот вскакивает, вскрикнув от боли, и молотит Джулиана кулаками, ругаясь и плача, до тех пор, пока силы его не оставляют и он разрешает Джулиану себя обнять.

Так их и видит Люси, наконец выбравшись из леса на поляну. Видит, как сын ее отходит от Джулиана, а тот поднимает собаку на руки и несет. Как сын отворачивается, когда она подбегает к нему, чтобы обнять. Кейт жив, ему ничего не грозит, но он не смотрит на нее, он ни на что не смотрит. Они уходят с поляны, и сын ее тащится сзади; ему наплевать, видит ли кто-нибудь его слезы, наплевать на сломанные ребра. Споткнувшись о корень, он вскрикивает, и голос у него оказывается неожиданно тонким. Тонким от боли, которая поселилась внутри и которая изменит его навсегда. Подойдя к дому Джулиана, Люси оглядывается, чтобы убедиться, что сын не отстал, и глазам своим не верит. Ее сын больше не похож на ребенка.

Люси входит в дом и включает везде свет. Снимает с постели одеяло, выходит во двор. Она понимает, что все кончено и она ничего не сможет исправить. Наверное, нужно было лучше за ним смотреть. Наверное, нужно было глаз с него не спускать.

— Кейт, — зовет Люси, выйдя с одеялом во двор.

Он стоит под беззвездным небом и не отвечает матери. Люси почти уверена, что он не слышит ее.

Джулиан наклоняется к Эрроу, чтобы завернуть его в одеяло. Тело уже коченеет, но рана в боку продолжает кровоточить. Джулиан прикасается к ней на мгновение. Утром он вымоет руки, но под ногтями кровяные следы останутся надолго.

Все время, что Эрроу провел в своем загоне, он был несчастен, и лишь этот мальчик, понимает он это или нет, сделал его свободным. И пусть он ненавидит Джулиана, они должны сделать это вместе. Из сарайчика в глубине двора они берут две лопаты и хоронят собаку под кипарисами; от резкого запаха деревьев у Джулиана першит в горле, и оттого сердце его рвется на части. Мальчишка стоит в темноте рядом с ним, плечи его вздрагивают. Никогда не будет на свете второй такой собаки, как Эрроу, и они оба это знают. Ищи хоть миллион лет. И когда мысль об этом становится невыносимой, в середине черного неба тучи вдруг расходятся и появляется белый диск луны, напоминая им, что они все еще живы.

Двенадцать часов спустя к телу погибшего в лесу мужчины подходит Уолт Хэннен. На его беду, он накануне бросил курить, а жена убьет его, если он снова закурит, потому что на иглотерапию в Вест Палм-Бич потрачено двести долларов. Он ненавидит, когда на его территории кто-нибудь погибает, он принимает это на свой счет. Рядом стоит Джулиан, и они оба смотрят на труп.

— Точно, мертвый, — говорит Уолт Хэннен.

Над трупом уже тучей вьются мухи, и то, что Джулиан сразу похоронил свою собаку-убийцу, а тело погибшего человека бросил лежать на солнце, говорит о многом.

— Документов при нем нет, — говорит Джулиан. — Я проверил.

— Ну конечно, сам выследил, а меня не позвал.

Приемы визуализации, которым его обучил иглотерапевт, не помогают, и Уолту нестерпимо хочется курить. Они с Джулианом держат в руках кружки с кофе, который Джулиан здорово попортил, добавив сухих сливок, и оба стараются из-за мух не подходить слишком близко к телу.

— Итак, что мы имеем? — говорит Уолт.

Он садится на поваленное дерево и отхлебывает из кружки. Он знает, что теперь все будет хорошо.

— Похоже, бродяга. Это он убил ту женщину на Лонгбоут-стрит, а потом выследил ее дочь, решив, будто она кому-то нужна. — Джулиан присаживается рядом с Уолтом. — Я нашел девочку. Она у мисс Джайлз. Я ведь тебе говорил?

— Мельком, — говорит Уолт. — Интересно, почему этот бродяга болтался по твоей территории. Ты не думал об этом?

— Тут уже не моя территория, — говорит Джулиан. — Тут заказник, земля штата.

Джулиан набирает в грудь воздуха и тут же трясет головой.

— Слушай, этот парень от жары того. Может, я позвоню Ричи?

— А что будем делать с девочкой, если у нее никого?

— Оставим у мисс Джайлз, — говорит Джулиан. — Я присмотрю.

— Уж ты присмотришь, — говорит Уолт. — Дай сигарету, — просит он.

— Нет, — говорит Джулиан.

— Какого черта, ты это что?

— Бросил я, — говорит Джулиан.

— Вот так? — говорит Уолт. — Господи.

Он прищуривает глаза.

— Роузи тебе точно не звонила? Это она тебя науськала?

— Не звонила. — Джулиан видит, что Уолт снова смотрит на труп. — Как там Роузи? — спрашивает он.

Труп воняет, мухи гудят у них над головами.

— Хочешь поболтать о Роузи? — спрашивает Уолт.

— Вообще-то нет, — сознается Джулиан.

— Значит, ты хочешь, чтобы я во все это поверил? — спрашивает Уолт.

Джулиан проглатывает остатки остывшего кофе.

— Значит, давай просто забудем про фальшивые документы и даже не будем пытаться выяснить, кто она такая, эта наша дамочка с Лонгбоут-стрит? И про то, что мальчишка пропал? Про него тоже забудем?

— Я уже говорил тебе, — отвечает Джулиан.

Он выбирает слова очень аккуратно, потому что именно сейчас легче всего проколоться. Мальчишка его никогда не простит, но он и не ждет прощения. Дело в том, что он сам никогда не сможет себя простить. И всю жизнь будет думать над тем, сделал ли он то, что должен был сделать, или то, что думал, что должен, хотя разницы никакой, потому что результат тот же. Он застрелил лучшего в мире пса ради какого-то ничтожества, чьего имени он даже не знает. Он знает, что поступил правильно; пес, который сам принял решение напасть на человека, может сделать это еще раз. Но будь ты хоть сто раз прав, это не значит, что ты сможешь спать по ночам. И не будешь об этом жалеть до конца жизни.

— Мальчишка удрал из дома из-за неприятностей в школе. Он прятался в лесу, а мисс Джайлз его нашла и взяла к себе. Она решила, что ему сначала нужно немного пожить у нее, а потом возвращаться домой. Ты же знаешь мисс Джайлз.

— Только и всего? — спрашивает Уолт.

— Так и было, — говорит Джулиан.

Они смотрят друг другу в глаза, и никто не уступает. Уолт Хэннен смотреть умеет, он отрабатывал взгляд двадцать лет.

— Неплохая история, — говорит Уолт. — Хорошо бы, оно так и было.

В небе кружат бурые дербники, которых кое-кто по невежеству принимает за краснохвостых ястребов; они уже видят приготовленную для них на земле пищу.

— Ну да, — говорит Джулиан. — Хорошо бы.

— Мне осталось сорок три недели, — говорит Уолт Хэннен. — Это, конечно, неважно.

— По-моему, отличная история для отчета, — говорит Джулиан. — Никаких зацепок.

— За ребенком никто не приедет?

— Не-а, — говорит Джулиан. — Не в этой жизни.

— Остается вопрос: почему все сходится на твоей территории? — говорит Уолт.

Уолт понимает, что никогда не узнает всей правды, и, похоже, не очень хочет это выяснять. Что бы ни было, но из-за этого Джулиан Кэш здорово изменился и, возможно, не только он. Если бы Уолт был хоть немного другим, хоть немного похож на Роя Хадли, своего начальника из Хартфорд-Бич, он докопался бы до истины, он не посчитался бы с судьбой ни двенадцатилетнего мальчишки, ни своего подчиненного.

— Я тебе уже сказал, — откликается Джулиан Кэш. — Тут не моя территория.

Уолт Хэннен задирает голову и смотрит в небо. Насколько он может судить, чутье Джулиана еще никогда его не подводило. А он сам слишком неумолим в своих оценках, и хорошо, что он не судья, иначе не одному бродяге было бы не избежать виселицы.

— Ненавижу падальщиков, — тяжко вздыхает Уолт.

Когда он выйдет на пенсию, он ненадолго уедет на Окичоби. Свозит наконец Роузи в Атлантик-Сити; возьмет и удивит ее однажды — выложит перед ней билеты на самолет, гостиничную бронь и, может, даже новое платье, ведь она никогда не тратила деньги на себя.

— Черт бы побрал этих тварей, — говорит он про грифов-стервятников.

Уолт встает, и Джулиан, глядя на него, понимает, что не собирается Уолт докапываться. А собирается принять этот отчет от Джулиана, будто и вправду ему поверил.

— Давай звонить Ричи, пусть забирает его отсюда, — говорит Уолт.

Возвращаются они тем же путем, что и пришли, а в лесу, несмотря на жару, земля до того сырая, что на ней все еще видны отпечатки лап. Джулиан знает, что большинство людей считают собачью жизнь менее ценной, чем человеческая, но они, эти люди, никогда не смотрели собаке в глаза. Никогда не стояли рядом в лунные ночи.

— Знаешь, меня вообще-то беспокоит только одно, — говорит Уолт, уже входя во двор Джулиана. — То есть мысль одна беспокоит. Терпеть не могу, когда виновный уходит от наказания.

— Никто не уходит от наказания, — говорит Джулиан.

— Ты про карму? — говорит Уолт. Иглотерапевт ему что-то такое рассказывал. Когда Джулиан непонимающе на него смотрит, Уолт объясняет: — Что посеешь, то и пожнешь.

Джулиан кивает. Он верит в такие вещи. Они доходят до кипарисов, и дербники в кронах ведут себя на удивление тихо. Всю жизнь, подходя к этому месту, он будет вспоминать Эрроу.

— Сочувствую насчет твоей собаки, — говорит Уолт Хэннен.

Джулиан, справившись с собой, отводит от кипарисов глаза.

— Он никогда не считал себя моей собакой, — говорит Джулиан.

— Говорил тебе, возьми Лабрадора, — говорит Уолт. — Берут след не хуже овчарки.

— Это не то, — отвечает Джулиан.

— Да уж конечно не то, — ухмыляется Уолт. — Лабрадор бы тебя слушал.

— Эрроу меня слушал. Просто плевать ему было на мои слова.

Уолт идет к своей машине, стараясь не смотреть на собачью могилу. Он звонит Ричи, чтобы тот направил сюда сантранспорт, который отвезет тело в морг. Потом достает из перчаточного ящика жевательную резинку, заботливо положенную туда его женой. Поскольку он еще начальник, никто не станет подвергать сомнению его решение обойтись без вскрытия. Никто даже знать не будет, сделал ли он запрос в полицию штата относительно личности погибшего. Уолт всегда был общительным: он ездит в Хартфорд-Бич поиграть в покер с некоторыми из тамошних полицейских, у него есть парочка закадычных друзей с детства, и они с Роузи частенько ходят в гости к кому-нибудь из знакомых заводчиков лабрадоров, с которыми дружат много лет. Но Уолт думает, что, доведись ему выбирать, на кого положиться, кому довериться, он выбрал бы Джулиана. Он даже толком не знает почему — возможно, потому, что когда-то, в ночь аварии, он оказался на дежурстве, а может, потому, что он хорошо разбирается в людях.

— У меня щенки родились, — говорит Уолт Джулиану, когда они стоят, облокотившись на перила крыльца в ожидании Ричи. — Четыре желтых и два черных. Я бы тебе выбрал.

— У тебя когда-нибудь было ощущение, будто твоя жизнь не совсем твоя, а ты нужен только затем, чтобы что-то через тебя случилось? — спрашивает Джулиан.

Уолт переводит на него глаза, чтобы убедиться, что эту длинную фразу произнес именно Джулиан Кэш.

— Нет, — сознается Уолт. — Хотя что-то похожее бывает, когда я везу Роузи в Хартфорд-Бич по магазинам.

Джулиан громко смеется, но посредине смех вдруг ломается, превращается во что-то еще. Может, в стон или плач.

— Ты всегда теперь будешь столько болтать, или тебя кто заколдовал? — спрашивает Уолт.

— Терпеть не могу болтунов, — говорит Джулиан. — А теперь я сам стал такой.

Доносится звук полицейской сирены, и Джулиан прикидывает, что Ричи как раз проехал мимо закусочной Чака и Карла. Наверное, посетители все повытягивали шеи, чтобы увидеть, что происходит. Ладно, имеют право смотреть сколько угодно, правды они все равно не узнают: не узнают, что огромный, весом в сто фунтов, пес, способный растерзать человека, так полюбил ребенка, что и раненный, бросился защищать его и что такой тип, как Джулиан, после всего того, что с ним было, оказался способен чувствовать.

— Ты у меня тут, случайно, не расклеился? — мягко спрашивает Уолт, глядя на машину Ричи и «скорую помощь», появившиеся на грунтовке; чертовы дербники сразу подняли гвалт.

Джулиан смотрит туда, где под кипарисами в земле лежит его пес, отныне и навсегда. Лоретта, наверное, сейчас в доме, спит на постели, хотя ей это и запрещено. Двадцать лет назад он мог уехать отсюда куда угодно, а он вернулся и живет всего в нескольких милях от места, где родился. В ту ночь в лесу от крика его матери поднялся рой пчел. Не накрой она его тогда своим платьем, они закусали бы его. Не пробеги она бегом весь путь до дома мисс Джайлз, он бы так и не ожил. Может, он вспомнил бы, если бы поднапрягся, складки ее платья, пчел, испуганных темнотой и преследовавших их всю дорогу до крыльца мисс Джайлз.

— Может, это ты у нас расклеился? — говорит Джулиан Уолту. — Может, это у тебя никотиновая ломка. Не приходило в голову?

— Нет, не приходило, — говорит Уолт, искренне удивленный тем чувством облегчения, с каким он снова слышал голос Джулиана.

Уолт не будет скучать по работе. Он уходит, пока давление у него нормально высокое, а язва под контролем. Ричи Платт не готов занять его место, так что, скорее всего, придется поискать замену за пределами Верити. Дело не в том, что он не считает Джулиана достойной заменой. Считает, хотя и знает, что пришлось бы его отстаивать перед городским советом. Он просто не хочет подкладывать свинью Джулиану. Упакует он свои вещички в кабинете, и все, даже оглядываться не будет. Вот только к Джулиану будет заезжать иногда, когда нечем будет заняться или захочется поболтать.

Через две недели Кейт собирает вещи и с удивлением обнаруживает, что ему почти ничего не нужно. Он кладет в чемодан свитер, любимые джинсы, банку с монетами и — в последнюю минуту — теннисную ракетку, которую отец подарил прошлым летом, а он к ней не прикоснулся с тех пор, как они уехали из Нью-Йорка, и неизвестно, когда прикоснется, потому что записался в летнюю школу в Грейт-Неке. Отец не знает подробностей, знает только, что были неприятности. Он уже звонил с предупреждением, что введет для него комендантский час, отбой в десять часов, даже по выходным, и Кейт не стал спорить. Он не позвонил Лэдди Стерну, хотя, может быть, никогда не вернется. Ему разрешено остаться в Нью-Йорке до конца лета, если он захочет. Но на самом деле он хочет только одного: вернуть своего пса, но это невозможно.

Он мало говорит с тех пор, как вернулся голос. Два раза он говорил с отцом по телефону, один раз с комендантом, когда у них испортилась посудомоечная машина и нужно было чинить, и один раз сказал «спасибо» Китти Басс, которая привезла ему огромную коробку сладких пирожков. Он боится ехать в аэропорт. Дома ему удавалось избегать матери, а в машине они будут заперты один на один.

Сегодня Кейт встал задолго до рассвета, когда еще не зашла луна. Ему снова приснился пес, и, когда он проснулся, сердце колотилось как сумасшедшее. Сломанные ребра ему хорошо зафиксировали, но подниматься с постели все равно больно. Как был неодетый, он прошел через темную гостиную, вышел на балкон и стоял там, дрожа от холода. Был отлив, и в воздухе стоял сильный горький запах водорослей. Примерно в это время девочка всегда начинала хныкать во сне, и ее нужно было немного покачать на руках. Мисс Джайлз, может, и глуховата, но она всегда умудряется услышать, что кто-то проснулся. Если бы Кейт сейчас был там, она бы вышла из спальни, в своем халате и шлепанцах, и сделала бы ему горячего шоколаду или чаю, несмотря на ранний час.

Накануне он съездил туда попрощаться. Взял такси, за которое заплатил из своих личных денег, а с собой привез вещи, которые брал у мисс Джайлз, выстиранные и выглаженные. Девочка была во дворе возле кроличьих клеток, рядом стояла миска с латуком и ростками люцерны. Она немного подросла — наверняка подросла, потому что сама теперь дотягивалась до клеток и совала кроликам листья латука. Поскольку никто не знает, когда у нее день рождения, мисс Джайлз позволила выбрать Кейту, и он выбрал первое марта. Он всегда будет присылать ей к этому дню подарок, где бы он ни был — даже если она совсем его забудет.

Вчера он попросил таксиста не уезжать, он знал, что долго не задержится. Он подошел к клеткам, и когда девочка увидела его, она подняла руки и сказала «учки». Это было что-то новенькое, он раньше этого от нее не слышал. Он поднял ее на руки и поднес ближе к клетке с ее любимым кроликом. Может, и хорошо, что у маленьких детей такая короткая память, подумал он. Она уже так любит этих живых кроликов, что часто стала игрушечного забывать в кухне на полу, а ведь раньше ни на минуту не выпускала его из рук, и если кто-то пытался взять игрушку из кроватки, она сразу просыпалась и начинала плакать.

Он никогда не называл ее по имени, никогда с ней не разговаривал и, наверное, уже никогда не будет. Когда он опустил ее на землю, его руки вспомнили ее тяжесть, когда он бежал с ней по дренажной канаве. К началу следующей весны ей уже не нужна будет помощь, она сможет сама кормить кроликов — будет подтаскивать к клеткам старый деревянный стул и, вскарабкавшись на него, открывать верхние клетки. Такси ждало его на дороге, счетчик щелкал, и он наклонился, чтобы она обняла его своими ручонками. От нее пахло лимонным соком и пшеничными хлебцами. Из окна кухни на них смотрела мисс Джайлз — она всегда так делает, чтобы человек думал, будто он один, когда он на самом деле не один. Кейт выпрямился, отнес девочку на крыльцо и кивком показал, чтобы она шла в дом.

Может, в марте, когда ей будет два, она уперла бы руки в боки и заупрямилась, но вчера она пошла в дом, а там, наверное, направилась прямиком к кухонному столу, за который мисс Джайлз каждый вечер усаживает ее, чтобы перед сном выдать печенье и молоко, неважно, хорошо ты себя вел или нет.

Дрова, которые наколол Кейт, были сложены аккуратной поленницей возле крыльца, и он подивился, как их много. Ему захотелось плакать, но он не заплакал, а вернулся к такси и попросил водителя ехать обратно на Лонгбоут-стрит. А теперь, стоя на балконе и глядя на берег внизу, он вдруг думает, что не помнит, как пахнет лето в Нью-Йорке, но он никогда не забудет этот запах кипарисов, водорослей и лимонов. Он будет помнить его даже в запертой, герметичной комнате с кондиционированным воздухом.

Он возвращается к себе, одевается и заканчивает укладывать вещи. Когда в шесть часов встает Люси, он уже сидит в кухне и пьет из стакана апельсиновый сок. Он видит, что мать расстроена, потому что она не делает себе, как всегда, йогурт с гранолой[24], а просто выпивает чашку растворимого кофе, который обычно терпеть не может. Мать никогда не поверила бы, но все, что он сделал и собирается сделать, никак не связано с ней. Джулиан Кэш, наверное, понял бы; он знает, что жизнь иногда ведет тебя туда, куда ты должен идти один, и только если повезет, с тобой рядом будет собака, которая полюбит тебя всем сердцем, какой бы ты ни был.

Он бы хотел остаться с матерью и стать таким, как ей хочется, но он не может. Это не со зла и не нарочно, просто он другой. Поэтому он идет умываться и чистить зубы, а потом берет свой чемодан. Когда они идут через парковку, в небе появляются первые солнечные лучи. Через несколько часов над асфальтом поплывут волны жаркого воздуха, и после отлива на берегу мальчишки будут подбирать самые красивые раковины. Люси путается в ключах, потом наконец открывает багажник, и Кейт кладет чемодан.

— Я хочу, чтобы ты знал одно, — говорит Люси, когда они усаживаются в машине, стараясь не смотреть друг на друга. — Ты всегда можешь вернуться.

— Спасибо, — говорит Кейт.

— Не нужно меня благодарить, — говорит Люси и даже сама не узнает своего голоса.

— Я знаю, что могу вернуться, — говорит Кейт.

— Отлично, — говорит Люси и включает зажигание.

На нее всегда накатывала зависть, когда она смотрела в парке на детей, которые держат своих мам за руку. Она помнит, что почувствовала, когда какой-то малыш на перекрестке, прежде чем ступить на дорогу, потянулся к матери. В прачечной она не раз слышала, что некоторые дети начинают плакать, когда наступает лето и приходится ехать к отцу на каникулы, а значит, расставаться с мамой. Начинается бессонница, приступы икоты, дети отказываются от еды и сидят на воде и тостах, плачут всю дорогу в аэропорт, а потом бортпроводники бегают туда-сюда, потому что их то тошнит, то на нервной почве после взлета высыпает крапивница. Но Кейт, когда они подъезжают к аэропорту в Хартфорд-Бич, опускает стекло и высовывает голову, высматривая самолеты, нацелившиеся на север.

Люси паркует машину на краткосрочной стоянке, выходит, открывает багажник и пытается вытащить чемодан.

— Я сам могу, — говорит Кейт.

Небо в этот ранний утренний час бледное, как яйцо синешейки.

— Правда, — говорит Кейт, потому что она не отпускает ручку. — Я достану.

Люси отступает от багажника, подпуская Кейта. Банка с монетами звякает в чемодане на каждом шагу. Сегодня к вечеру он будет уже там, где кусты сирени поднимаются выше человеческого роста, где газоны зеленые, а ночи такие прохладные, что редко приходится включать кондиционер.

— У тебя одна остановка, в Атланте, — говорит Люси. — Но выходить тебе не нужно. Сиди в самолете.

— Хорошо, — говорит Кейт.

В здании аэропорта он подходит к стойке регистрации и поднимает чемодан, на который вешают бирку.

— У меня рейс на Ла Гуардиа, — говорит он регистраторше. — Через Атланту.

Люси слышит, как он говорит эти слова, смотрит, как он вписывает в багажную квитанцию нью-йоркский адрес, и знает, что он не вернется, никогда не вернется.

— Все? — спрашивает Люси.

Кейт приглаживает волосы и кивает, но на мгновение вид у него становится потерянным. Люси обнимает его быстро, а потом быстро отпускает, пока он не отстранился от нее. Вчера в магазине Люси встретила Китти и Джейни Басс, вместе с Шеннон они выбирали обновки для девочки, которая в конце недели уезжает в Маунт-Холиок. Все трое весело смеялись, но Люси заметила, что глаза у них красные, как у кроликов, и было понятно, что они плачут дни напролет.

— Господи, ну я просто как дитя малое, — сказала Джейни. — Как будто теряю мою девочку.

Но Джейни никогда не потеряет Шеннон, это было видно по тому, как они обнимались, стоя среди вешалок со свитерами. Когда придет время Джейни везти свою дочь в аэропорт, Джейни не придется глотать слезы, она сможет рыдать хоть во все горло.

— Ладно, — говорит Кейт, отступая назад. — Кажется, мне пора.

Люси смотрит, как он проходит через металлоискатель. Потом она опускает глаза, потому что не хочет видеть, как он идет на посадку, но через секунду он уже исчезает из виду. Исчезает так безвозвратно, словно его и не было никогда, только Люси вдруг ясно вспоминает тот миг, когда он родился. Вспоминает приступ боли, как будто рвалось сердце, а потом он отделился от нее, оставшись ее частью.

Она идет к фонтанчику и наклоняется, чтобы напиться, но вода ей не помогает. Когда она поворачивается к окнам, в противоположном конце у выхода она видит Джулиана. Он о чем-то спорит с офицером службы безопасности аэропорта.

— Я только говорю, что это против правил, — говорит тот. Но Джулиан его уже не слушает; он смотрит на Люси, которая идет к ним.

— Сегодня нет турбулентности, — сообщает ей Джулиан. — Я узнавал.

Люси смотрит мимо него. Солнце бьет в глаза; стоит только один раз взглянуть, как глаза начинает жечь.

— Думаю, теперь я всегда буду ненавидеть аэропорты, — говорит Джулиан.

Он достает бумажник, открывает и показывает офицеру свое удостоверение. Офицер отступает в сторону, хотя вид у него мрачный.

— Все в порядке? — спрашивает его Джулиан.

Джулиан наклоняется к деревянному ящику, а когда он подтаскивает его к офицеру, оттуда раздается странный писк.

— Что это? — спрашивает Люси.

— Ничего странного, если я больше никогда не полечу самолетом, — говорит Джулиан. — Учитывая мой единственный опыт. — Он поворачивается к сотруднику службы безопасности. — Окажете мне любезность? Или хотите, чтобы я висел у вас на хвосте каждый раз, когда вы сядете за руль?

Люси смотрит, как офицер несет ящик к выходу. Здесь должен быть кондиционер, но в зале немыслимо жарко.

— С чего ты взял, что ему нужен щенок? — спрашивает Люси.

— Иногда людям бывает нужно то, о чем они и не догадываются, — говорит Джулиан. — Ты же знаешь.

Самолет отрывается от земли, и они смотрят ему вслед вдвоем. После того как там, высоко над головами, мальчик откроет ящик, то, может быть, он найдет способ жить дальше с тем, что случилось, и Джулиан тоже, может быть, найдет. Удивительно, сколько утрат способен пережить человек. Если Люси уйдет сейчас, Джулиан переживет. Он знает это так же точно, как и то, что после обеда жара поднимется выше тридцати двух градусов. Он умеет, взглянув на тоненькое облачко, растаявшее над летным полем, сказать, какая будет погода. Но поскольку уже конец мая, можно жить и в жару. Местные жители к ней привыкли; когда май проходит, жара — это не самое страшное. Это просто погода, которую нужно потерпеть до конца лета.

Когда Джулиан был маленьким, мисс Джайлз обычно в это время года вешала над кроватями противомоскитную сетку. Он помнит, как по ночам, когда он украдкой убегал из дома, все комары летали над Бобби, а его не кусали. Он понять не мог почему — то ли у него была какая-то особенная защита, то ли даже комары им брезговали. Пчела, которую он поймал на лету, и та его испугалась, так что даже не укусила, пока сидела в ладони. Даже красные муравьи разбегаются от его тени, чего же ожидать от Люси? Лучшее, что он может сделать, это стоять и помалкивать, пока самолет бежит по взлетной дорожке. Самолет исчезает из виду, и Джулиан спрашивает у Люси, не подвезти ли ее домой, хотя знает, что она уедет сама. В конце концов, май заканчивается, все заколдованные постепенно приходят в себя и понимают наконец, что едва не разрушили свою жизнь.

В последнюю майскую пятницу Люси возвращается на работу, садится за свой стол и находит там информацию о двух женщинах, которые умерли прошлой ночью по естественным причинам в доме престарелых на Западной Мейн-стрит. Одна из них когда-то работала учительницей в Нью-Джерси, другая пятьдесят восемь лет была домохозяйкой. У обеих когда-то были семьи, рассеявшиеся по Восточному побережью — дети, внуки и правнуки, — для которых они жаркими местными вечерами вязали из шерсти «афгани»[25] на крылечке дома престарелых.

Люси печатает на машинке текст, а в голове крутится некролог для Бетани Ли, который она никогда не напишет. Ее фотографию Люси так и хранит в бумажнике, в отделении между водительскими правами и банковской картой, и будет хранить еще долго после того, как в квартиру номер 8 «С» въедут новые жильцы. Сначала ее волновала мысль, что Рэнди не понес наказания, но теперь она знает, что понес, неважно, осознает он это или нет. Рэнди никогда не узнает, как быстро его дочь выучила все цвета и цифры. Не узнает, какими золотистыми становятся ее волосы, если их после мытья сполоснуть лимонным соком.

Если бы Люси писала некролог для Бетани, она не смогла бы написать о том, как искажалось ее лицо, когда она слышала в переговорнике плач своего ребенка, о том, как она держала свою малютку в бассейне, чтобы та могла болтать ножками, будто плывет, о том, как колотилось ее бедное сердечко, когда она пересекала границу штата Нью-Йорк. Тогда Люси пришлось бы держаться строго в рамках фактов, а по ним историю жизни не прочтешь. Люси это надоело. И потому, дописав два своих последних некролога, она собирает вещички. Если она что-то и усвоила на этой работе, так это что каждая потерянная секунда складывается в дни.

Уходит она ровно в пять, и оказывается, что она по-прежнему боится этого часа, хотя Кейт теперь далеко и ей не с кем ссориться. Она может делать все, что захочет, но в том-то и беда. На улице Люси повязывает голову шарфом и идет к машине. Теперь «мустанг» заводится лучше: Эван, прежде чем отправить его к ней из Нью-Йорка, заменил радиатор. Люси тормозит возле магазина, где покупает йогурт, газировку и небольшой пакет куриных крылышек, а оттуда едет домой. Но на Лонгбоут-стрит вместо того, чтобы свернуть на стоянку, она останавливается у обочины. В этот самый час чувствуешь приближение вечера, хотя небо по-прежнему залито светом. И почти видишь, как выглядели эти места, когда здесь еще не было домов и асфальта. Здесь, на месте парковки дома номер 27, тогда было крохотное озерцо, где спали в мутной воде аллигаторы, всплывавшие на поверхность по зову желтого майского света.

Люси включает заднюю передачу, сдает назад и, развернувшись, едет к болотам. Она выключает кондиционер и, несмотря на комаров и влажность, открывает все четыре окна. На грунтовой дороге дербники пикируют на машину, а потом, отступив, возвращаются в свои гнезда на верхушках деревьев. Гнезда у них выстелены листьями кипариса, укреплены ивовыми прутьями; ни разу ни одно гнездо здесь не свалилось на землю. Машины Джулиана возле дома нет, но Люси все равно открывает дверцу. Солома в собачьем загоне по-прежнему густо-золотая. Никто ее не трогал, и она останется такой до ливней. Но в лесу за домом собачьи следы уже исчезли; их засыпало листьями и замело песком.

Попугаев здесь нет, и потому Люси поднимает руку и снимает с головы шарф. Она довольна тем, что подстриглась. В конце концов, теперь она живет во Флориде. Невольно она любуется диким виноградом, обвившим крыльцо; лоза такая старая, что уже никто не помнит, кто ее посадил. Уж точно не Чарльз Верити, который в жизни не интересовался садоводством, но у него была дочь, и вполне возможно, что эта дочь оказалась не похожа на своего отца, как и большинство детей. Вполне возможно, что она выходила из дома — точно в это же время, точно в такой же день, — чтобы проверить, как растет ее виноград.

Люси знает, что пора домой. Скоро время ужина, а у нее на заднем сиденье лежит пакет с продуктами, но она идет не к машине, а к давно не крашенному крыльцу. На ступеньках валяются камешки и снуют пауки, но Люси все равно там садится. Дело в том, что еще слишком жарко, чтобы становиться у плиты, да и небо залито светом, а она долго сидела за рулем, и ей нужно отдохнуть. Если они к ней привыкнут, эти дербники на деревьях, — если она будет сюда приезжать часто, — то, возможно, они будут ее узнавать. Возможно, будут прилетать на крыльцо, чтобы клевать хлебные крошки и рисовые зерна.

В конце дня на парковке машин всегда много. Бензиновые выхлопы медленно поднимаются к оранжевому небу; облака становятся алыми. Если вытянуть шею, то через витринное окно видно мальчишек в униформе, работающих за стойкой. Посетители ждут, когда им принесут ужин. Среди них есть дети, которые держат взрослых за руку. Лавандовое дерево окончательно опустело. На нем больше нет птичьих гнезд. Исчезли даже красные муравьи. Ангел чувствует себя так, будто намазан клеем; ему трудно поднять ногу, и он давно даже не пытается забраться на верхние ветки. Иногда он отходит от дерева до границы круга, которую не может пересечь, но чаще он просто стоит неподвижно под деревом целый день напролет.

Он знает, что будет чувствовать, когда освободится: холодное касание синего неба и невесомый полет по тому пути, который не знают даже птицы. Ангел ждет этого мгновения все последние часы уходящего месяца и становится все бледнее. Он стоит там, под деревом, как раз когда Джулиан въезжает на парковку. Джулиан должен был бы сейчас ехать домой — и ему хочется домой, потому что он смертельно устал и пора кормить Лоретту, — но вместо этого он ставит машину возле окна для подъезжающих автомобилистов. Какое-то время он сидит неподвижно, потом запирает перчаточник, где лежит пистолет, и приказывает Лоретте лежать. Двадцать лет назад ему бы и в голову не пришло, что кто-то решит срубить здесь все эти деревья ради какого-то ресторана. Не то чтобы он что-то имел против ресторанов; ресторан нужен людям, и он первый бы его одобрил. Он просто считает, что лавандовые деревья не нужно трогать, потому что они растут медленно. Чтобы выросло такое дерево, нужно ждать почти пятьсот лет. В кронах этих деревьев всегда полно птиц, особенно ранним вечером. Гвалт стоит такой, что человек непривычный может испугаться. Как будто это не птичьи голоса, а голос дерева.

Джулиан выходит из машины, хлопает дверцей и направляется в сторону последнего лавандового дерева. Думает он при этом обо всех глупостях, обо всех бессмысленных поступках, которые совершил в своей жизни; думает о тех деревьях, на которые много лет назад они лазали с Бобби. Когда еще не было здесь федерального шоссе, когда пляж был не пляж, а лесные заросли, когда в небе видно было тысячи звезд; голова кружилась от этих звезд, если он смотрел на них слишком долго. Звезды были похожи на пчел, которых он слышал всегда, сколько себя помнил. Он слышит их и сейчас, хотя сейчас еще сумерки, — наверное, это у него внутри. Наверное, это всегда было внутри.

Двадцать лет назад возле этого дерева случилось то, что навсегда изменило все — для всех, кроме Бобби. Бобби остался юным, и рубашка, в которой он был в ту ночь, такая же белая, как и была двадцать лет назад. Бобби встает и идет по траве, и его улыбка становится шире при виде брата, как это бывало давно, когда он бросал камешки в его окно и ждал, когда тот выглянет и пойдет за ним. Мимо мангровых зарослей, мимо лиан, мимо корявых дубов. Им были не нужны фонарики, потому что они всегда знали дорогу домой. Они знают ее до сих пор.

Никогда Джулиан не видел, чтобы в небе был такой яркий свет. От такого света можно ослепнуть, но Джулиан не отводит глаз. Он хорошо запомнит эту синеву и будет вспоминать ее до конца своей жизни. Раз в году, в третий день месяца мая, крону лавандового дерева будет словно охватывать дрожь, хотя на самом деле это певчие птицы будут сновать по верхним веткам, но заметит это только Джулиан Кэш, потому что только ему есть дело до этого дерева.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Так переселенцы называли хинное дерево. (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Мексиканский кофейный ликер.

3

Летающий диск.

4

Одна из наиболее распространенных во Флориде змей.

5

Эрроу — от англ. arrow (стрела).

6

Самый мелкий вид соколиных.

7

Компания междугородних автобусных перевозок

8

Антидепрессант.

9

Период траура в иудаизме.

10

Частный университет в Хэмпстеде, штат Нью-Йорк.

11

Меласса — черная патока.

12

Старинный колледж в штате Массачусетс.

13

Разновидность пальм.

14

Распространенная на юге США лиана.

15

Дорогой универмаг.

16

Опра Уинфри — ведущая популярного телевизионного ток-шоу.

17

В Орландо находится «Мир Уолта Диснея», самый большой парк развлечений.

18

Названная по имени основателя знаменитая американская обувная фирма, один из крупнейших производителей танцевальной обуви, находится в Нью-Йорке.

19

Старейшая обувная фирма, расположена в районе Грейт-Нек.

20

Бока-Ратон — небольшой город во Флориде недалеко от Майами, один из самых богатых городов США.

21

Пятая поправка в Конституции США в числе прочих прав дает право не свидетельствовать против себя и право на отказ от дачи показаний.

22

Висячий мост через пролив Лонг-Айленд-Саунд в Нью-Йорке.

23

Пьеса Артура Миллера, по которой был поставлен одноименный фильм. Бифф Ломен — один из центральных персонажей пьесы.

24

Мюсли из овсяных шариков и орехов с добавлением коричневого сахара.

25

Вязаное или лоскутное одеяло, особенно с геометрическим рисунком.

Content

Элис Хоффман
Черепашья луна

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Примечания