Головачев Василий

Великан на дороге

ВАСИЛИЙ ГОЛОВАЧЕВ

Великан на дороге

1

Сырое дыхание низкой облачной пелены разогнало даже крикливых четырехлапых-птиц, единственных крупных хищников на континенте. Казалось, само небо, серое, беспросветное, монотонное, упало на мокрый лес.

Внизу на склоне холма шевельнулись ветки синевита, и на лесную поляну вышли двое: невысокий грузноватый мужчина с совершенно седой волной вьющихся волос и тонкая, как стебель ромашки, женщина с грустными глазами. Конечно, отсюда, с высоты, Грехов не мог видеть выражения ее глаз, просто знал, что они всегда печальны. На эту странную, молчаливую пару он обратил внимание в первый же день их прибытия в санаторий. Издали принял их за отца и дочь, на самом деле были они мужем и женой. Его звали Грант, Ярослав Грант, ее - Тина. От врачей Грехову стало известно, что он звездолетчик, командир корабля, попал в какой-то переплет, получил психическую травму и вряд ли теперь сможет вернуться к своей работе.

Однажды Грехов случайно встретил их в лесу, и его поразило то выражение боли и нежности, с которым Грант обращал к жене свое лицо. Вообще видел он их довольно часто, вот как сейчас, например: территория заповедника, где располагался санаторий, была небольшой. Дважды прилетал к ним молодой человек лет двадцати, чем-то похожий на Гранта, поначалу Грехов даже принял его за сына, но со временем понял, что ошибся. Тогда женщина покидала их ненадолго, словно не желая присутствовать при разговоре, но и оставаясь одни, по мнению Грехова, они молчали. Можно было подумать, что юноша лишь затем и прилетел, чтобы постоять рядом с седым, молча, сурово, без тени улыбки. В поведении их оставалась какая-то недоговоренность, заставляющая задумываться об удивительной непостижимости человеческих отношений. Но Грехов, как и они, искал уединения, уповая на его целительные свойства, не находил его и в конце концов понял, что великолепные чарканские врачи могут вылечить тело, но не в состоянии исцелить душу.

Мужчина посмотрел вверх, заметил его быстролет, взмахнул рукой, Грехов тоже помахал в ответ. Женщина оглянулась, потянула Гранта за рукав, и они исчезли за деревьями. Шорох ветра в листве заглушал их шаги.

Грехов зябко передернул плечами и усилил обогрев костюма, хотя холодно ему не было - чисто психологический эффект.

Дождь начался сразу, частый и мелкий, и он закрыл фонарь кабины, пристроился возле пульта управления и задремал.

Разбудил его писк вызова, и, еще не открыв глаза, он коснулся кольца приемника на запястье.

- Грехов, к вам посетитель. Ваши координаты?

- Западный сектор Леса, - сказал он в микрофон, - даю пеленг. А что случилось? Кто посетитель?

Но дежурный уже отключился, и Грехову оставалось только гадать, кому он понадобился. Может быть, ему наконец разрешат покинуть санаторий? Ведь чувствует он себя превосходно... если не считать постоянной хандры от мыслей о работе, о ребятах... о Полине. После событий на Самнии, спутнике Чары, когда он три часа пролежал мертвым в радиоактивном склепе - бывшем спасательном корабле, врачи на Чаре около года боролись за его жизнь, а Полина... она даже не знала, что он на Чаре. Впрочем, она вообще не знала, что Грехов остался в живых. Да и почти никто в отделе не знал, потому что чариане не сочли нужным сообщить о нем на Землю, сомневаясь в том, что он выживет, но он выжил и чувствует себя прекрасно... если не считать... Да, о Полине он думал постоянно. И боялся послать ей сообщение, сам не зная почему, но боялся.

Грехов все ждал, что она узнает сама. Может быть, кто-то все же сообщил ей? Диего Вирт, например... или Сташевский.

Они-то знают, что он здесь. Но если это Полина...

Грехов привстал с сиденья, всматриваясь в пелену дождя.

Потом рассердился на себя и сел. После своей временной смерти... каково звучит, а?! - после смерти!.. Что ж, он мог сказать так с полным правом. После смерти он стал более впечатлительным, возбудимым, и, откровенно говоря; ему это не нравилось.

В девятом часу утра рядом с его аппаратом опустился наконец чей-то оранжевый быстролет. Громоздкая фигура выбралась из него, и он вздохнул: радостно и огорченно одновременно, - сердце ждало другого посетителя. Это был Сташевский, начальник -второго отдела Управления аварийно-спасательной службы (УАСС), его друг и непосредственный начальник.

- Здравствуй, отшельник, - проворчал он, забираясь в кабину. - Что не весел? Не рад? Нездоров?

- И рад и здоров, - Грехов с удовольствием рассматривал его коричневое от загара лицо. - Настроение паршивое. Чдриане не выпускают из санатория, понавешали на меня кучу датчиков...

Грехов умолк и привычно оглядел небосвод и стену леса на склоне холма. Что-то изменилось там, ничего угрожающего, конечно, но обостренное чувство опасности не раз спасало ему если не жизнь, то целость шкуры, и пренебрегать интуицией он не имел права.

- Желтый туман, - пояснил Сташевский.

- Ну конечно, - с облегчением сказал Грехов. -А ты здорово разбираешься в особенностях чарианских заповедников.

Сташевский засмеялся.

- Просто я узнал это от диспетчера медицинского центра. К тому же по всей территории заповедника лечебные туманы выпускаются регулярно два раза в сутки. Пора бы знать.

- Ты и это узнал от диспетчера?

- Нет, - Сташевский помрачнел. - Когда-то я тоже отдыхал здесь... после болезни.. Дело прошлое... Так ты здоров, говоришь?

- Вполне.

- Отлично! Сегодня с тебя снимут ненавистные датчики, и ты свободен. Честно говоря, я не верил в твое... в общем, ты понял. Они волшебники, особенно старший врач! Не хмурься, эта женщина спасла тебе не только жизнь, но и здоровье, к тому же, говорят, она отдавала тебе времени больше, чем следовало.

- Возможно, - нехотя согласился Грехов.- Как это свежо и оригинально любовь землянина и инопланетянки... Хотя какие чариане инопланетяне переселенцы.

Сарказм в его голосе заставил Сташевского нахмуриться, но Грехов положил ему руку на плечи и, отвернувшись, пробормотал:

- Ты же знаешь, Святослав, ты все отлично знаешь...

- Что я знаю? - ответил помрачневший Сташевский вопросом на вопрос. Ничего я не знаю. Полина извелась вся, прозрачная стала... Ведь ты ей не сообщал, что желаешь ее видеть, а она ждет... Поехали.

- Не сообщал, - с трудом сказал он. - Таких сообщений не ждут, летят сразу, если знают куда... А если она знает... Куда поехали?

- К кораблю.

- Так сразу?

- А тебе что - фрака не хватает? Э-э, дружище, видимо,, не совсем ты еще здоров, растерялся, побледнел... Может, останешься еще на пару недель?

- Ладно смеяться, - Грехов включил двигатель, и они взмыли в воздух. Куда лететь-то? Надо же предупредить в медцентре, датчики снять... .. - Это минутное дело. А на корабле тебя осмотрят медики УАСС. Как живой экспонат. Не возражаешь?

Грехов не возражал.

- Но я еще не все сказал, - прищурился Сташевский. - Я тоже думаю, как и чарианка твоя, что ты здоров, поэтому скажу сразу: вылетаем мы в район туманности Черная Роза, звезда Тина, планета Тартар. По каналам Управления объявлена тревога: планета смертельно опасна для человека, необходимо наше вмешательство. Код тревоги - жизнь людей! И учти - там будет очень несладко.

"А где бывает сладко? - подумал Грехов. - Там, куда посылают нас, всегда горько и трудно. И опасно. К чему это он говорит? Думает, я откажусь? Глупо..."

- Я выбрал тебя, - продолжал Сташевский, - потому что... в общем, потому, что знаю. Правда, посмотрев на тебя, там могут меня неправильно понять, они же не знают, что тебе уже двадцать восемь, а не те пятнадцать лет, на которые ты выглядишь.

- Старо, Святослав. Ты можешь толком сказать, что нам предстоит?

Сташевский пожал плечами, повернув вполоборота свое громоздкое туловище.

- Обычный спасательный рейд. Ну не совсем обычный, конечно... Потерпи, в корабле все узнаешь. Давай-ка побыстрее...

Дождь перестал, стало заметно светлее и над лесом, километрах в пятнадцати блеснул в белесой дымке шпиль лечебного центра.

* * *

В районе тэты Лиры, на промежуточной станции, корабль подобрал группу асов, возглавлял которую, к большой радости Грехова, Диего Вирт. Они проговорили все три часа подготовки и полета трансгала к Тартару, поэтому, когда Сташевский зашел в каюту и осведомился, знаком ли Грехов с информантом по Тине и ее единственной планете, он только виновато опустил голову.

- Та-ак, - протянул Сташевский, взглянул на часы и ледяным тоном напомнил ему точное значение слова "дисциплина". Уходя, он забрал с собой подмигивающего Диего, а Грехов пристроил кристалл информанта в свой инфорблок и стал торопливо "перелистывать" записи, надеясь за полчаса до финиша разобраться в материале хотя бы в общих чертах.

Тартар был открыт случайно в сто семьдесят четвертом году, то есть год назад, печально известной экспедицией к ядру Галактики, ее головным кораблем "Спир" с командиром Ярославом Грантом... Грехов перестал воспринимать текст, прослушал несколько фраз, не поняв их смысла, и тут только вспомнил, откуда ему знакомо имя командира - Грант. Чарианский санаторий... мокрый от дождя лес... две фигуры, неторопливо бредущие по короткой густой траве, седой мужчина и хрупкая Женщина... Вот кто, оказывается, открыл Тартар - Ярослав Грант! Ирония судьбы свела их вместе и развела, а предстоит Грехову спасательный рейд на открытой Грантом планете, опасной планете...

Какое-то время он сидел, бездумно включая и выключая инфорблок, потом вздохнул и стал слушать дальше. Из скороговорки читающего автомата он понял, что экипаж корабля почти весь погиб (вот она, травма Гранта), спасая людей со звездолета "Могиканин", неведомо как оказавшегося на планете. Они спасли двоих, но погибли сами...

"Что ж, я понимаю тебя, Грант, это тяжело. Но ты обвинил себя в их гибели, и в этом я с тобой не согласен. Ты был командиром, а когда в тебе заговорил просто человек, испугавшийся ответственности, ты забыл, что командир потому и командир, что боль свою он обязан прятать в себе. Впрочем, не знаю, выдержал бы я..." Грехов вдруг понял, что не слушает запись, и разозлился.

Торопливо прокрутив запись назад, пустил ее снова.

- ...Атмосфера: водород, семьдесят три процента, гелий, пятнадцать, кислород, азот, неон, аргон... (наверное, уже данные по планете). Породы материка... (это потом). Океаны... (это тоже потом). Так, вот оно, главное... Образования предположительно искусственного типа, названные Городами. Активная жизнь в насыщенной радиацией атмосфере... Гипотеза универсалиста Сергиенко: негуманоидная цивилизация. Гипотеза универсалиста Гилковского: сообщество гнотобионтов - организмов или колоний организмов, живущих в полностью известных и контролируемых условиях...

Дальше прочитать запись Грехову не удалось. Корабль вышел на силовую подушку стартодрома исследовательской Станции, и по отсекам разнесся певучий сигнал отбоя готовности.

Пока деловитые гномики - роботы технической службы проверяли корпус корабля и двигатели на остаточную деформационную неустойчивость, он рассматривал планету в перископ без оптики. С высоты Станции она казалась пушистым палевым эллипсоидом с крыльями жемчужного сияния - там, где невидимое сейчас светило освещало атмосферу; Станция как раз проходила над ночной стороной Тартара. "Мрачноватое название для планеты", - подумал он мимолетно.

- Экипажу на выход, - произнес динамик звонким голосом, и он поспешил из каюты.

В широких светлых коридорах Станции было гораздо меньше народу, чем он ожидал. Иногда встречались научные сотрудники высших рангов, цвет науки Земли, в одинаковых светло-голубых с зелеными змейками костюмах, обтягивающих фигуру. Только эмблемы на груди и на рукавах у них были разные. Грехов с любопытством провожал глазами специалистов физики пространств, так как сам несколько лет назад еще носил их эмблему: алый диск, перечеркнутый золотой стрелой и окруженный роем серебряных искр. Но все лица были незнакомыми, и легкая грусть закралась в сердце: о событиях прошлого всегда вспоминается с грустью, не о катастрофах, конечно, хотя катастрофы сопровождали его со дня рождения, уж такой он по-своему "везучий" человек.

Заглядевшись на группу техников, волокущих по коридору громоздкий ящик (нет грузовых автоматов, что ли?), Грехов ткнулся в спину Вирта и быстро шагнул в сторону. Перед ними стоял начальник сектора УАСС Кротас и внимательно разглядывал их своими светлыми глазами. Рядом с ним, кривя худое нервное лицо, стоял незнакомый Грехову человек в сером однотонном трико без всяких эмблем и значков. Он был седой, маленький, тонкий, от кривой полуулыбки бежали по лицу морщины, и никак нельзя было в точности определить его возраст.

- Грехов? Рад вас видеть... э-э, живым и здоровым.

- Здравствуйте, - пробормотал он. - Извините, спасибо.

Седой наклонил голову, и Грехов прочел усмешку в его непроницаемо черных глазах. Выручил Грехова Сташевский. Он подошел к ним откуда-то сбоку, несколько мгновений смотрел на седого с неопределенной миной на лице, потом резко протянул руку и отрывисто бросил:

- Наш проводник? Я - Сташевский, Святослав.

- Молчанов, Эвальд, - неожиданным рокочущим басом ответил седой, и стоящий рядом Кротас с непонятным облегчением вздохнул.

- Идемте. В шесть ноль-ноль заседание научного совета. Надеюсь, вы не голодны?

- Нет, - коротко ответил Сташевский.

Их молчаливую группу провожали глазами - все знали, что прибыли спасатели, - а Грехов, машинально отвечая на приветствия, пытался вспомнить, где ему уже встречалась эта фамилия - Молчанов.

Они подошли к командному залу Станции - полусферическому помещению с рядами пультов и туманными стенами выключенных видеомов [ Видеом - объем цветной видеопередачи. ]. В зале стоял легкий перекатывающийся говор двух десятков людей. Грехов, оглядевшись, заметил здесь Джаваира, руководителя второго сектора, Юревича - начальника отдела безопасности, и еще нескольких асов, которых он знал по прежней работе. Почти все Управление...

- Сейчас начнем, - тихо сказал Кротас, словно почувствовав волнение Грехова.

- Что же здесь произошло? - так же тихо спросил Грехов.

- Отряд ученых и коммуникаторов ушел на поверхность Тартара и не вернулся... - ответил начальник сектора и не договорил.

В зал вошел высокий огненно-рыжий мужчина с огромным носом. Грехов с любопытством принялся его разглядывать. Он ни разу не видел заместителя председателя Комитета Коммуникаций в лицо, только слышал о нем, но ошибиться, наверное, было невозможно. Левада коротко поздоровался со всеми и прошел к пультам.

Грехов притронулся пальцами к плечу Сташевского - какое-то инстинктивное движение, ей-богу, и приготовился слушать.

* * *

Десантный шлюп - иглокол, на жаргоне асов, медленно отделился от ажурного тела Станции и серебристой каплей стал падать в бездну. Синий диск Тартара казался отверстием в черной толще, а иглокол воздушным шариком, поднимающимся к небу из-под земли.

Пока их маленький кораблик вели по энерголучу со Станции, Сташевский был спокоен: со стороны их никто не мог увидеть и запеленговать. Но в атмосфере они могли полагаться только на опыт и умение пилота, и Сташевский невольно посматривал на Диего Вирта, с небрежной грацией профессионала сидевшего у пульта.

В тесной рубке иглокол а расположилось всего четыре человека: сам Сташевский, Вирт, оправдывающий свою фамилию Молчанов и Грехов, с интересом наблюдавший за ходом спуска.

То, что их экспедиция - спасательный рейд, его волновало мало. То есть волновало, конечно, но за три года работы в УАСС он давно привык к постоянному риску, ожиданию схватки с неизвестными или известными силами природы, поэтому настоя. щая экспедиция была для него обычной формой работы. Его работы...

Грехов теперь знал, что со времени открытия Тартара прошло больше года, но по-настоящему изучить чужой мир за столь короткий срок люди не смогли: не многое увидишь с тысячекилометровых орбит, а автоматы, кроме измерений основных физических параметров планеты, ничего больше не умели.

Для осмысления жизни Тартара нужны были длительные наблюдения, наблюдения прямые и без посредников. Правда, попытки эти пока в основном кончались спасательными операциями подобно этой. Разве что меньшего масштаба.

Шесть суток назад, когда Грехов еще бродил по Лесу Грусти на Чаре, группа ученых и коммуникаторов в количестве сорока шести человек ушла на ТФ-звездолете к одному из Городов, наиболее загадочных объектов Тартара, для детальных исследований. И вот уже шесть суток подряд из района посадки доносится резкий голос автомата: "Внимание! Выбрасываю..." - молчание, длинный скрежет, треск и снова: "Внимание! Выбрасываю..." - молчание, скрежет - и так без конца. Шесть суток подряд люди на Станции пытаются с помощью зондов и телероботов разглядеть, что случилось с кораблем, пькгаютея, но безуспешно, установить с ним связь. Издали колонна корабля кажется неповрежденной и стоит прочно, но тревожна его неподвижность, не появлялись возле него и передвижные лаборатории, с помощью которых предполагалось провести исследования. Корабль не открывал люков, превратившись в подобие тех скал, возле которых он так странно финишировал. Единственным движением в этом месте было движение "паутин", стаями круживших вокруг земного корабля. Напрасно всматривались в мутный океан атмосферы телезонды и чуткие приборы: в районе посадки царила странная тишина.

А в других районах единственного материка Тартара все было по-другому: проносились над равнинами и отрогами гор любопытники - так почему-то обозвали исследователи летающие скалы; неторопливо плыли по своим загадочным делам "паутины"; в горах появлялось и долго не исчезало багровое свечение; резко и непонятно менялся рельеф знакомой местности...

Да, с высоты все это очень походило на активную цивилизационную деятельность, построенную по своим, неизвестным людям, законам.

- Обидно, что мы натыкаемся на равнодушие... - не заметив, как заговорил вслух, произнес Грехов. Спохватившись, замолчал.

- Что? - спросил Сташевский, покосившись в его сторону.

- Ничего, - пробормотал Грехов, чувствуя на себе изучающий взгляд Молчанова.

- Внимание! - проговорил из оперативного видеома инженер связи Станции. - Дальность на пределе. Дальше пойдете своим ходом.

- Готов, - коротко бросил Диего Вирт, держа руку над регулятором управления. Шлем биоуправления он уже надея.

- Желаю успеха, - сухо сказал из соседнего видеома Кротас. - Пока еще не поздно, задавайте вопросы.

- Поздно, - без улыбки ответил Сташевский.

- Старт! - энергично произнес инженер связи. - Выключаем поле.

Сташевский кивнул, и Диего вдавил педаль включения собственного защитного поля.

Тяжесть хлынула в тела людей, не тяжесть ускорения, а какая-то странная тяжесть, замедляющая движения и мысли.

Диск планеты придвинулся, кренясь, налился фиолетовой полутьмой и закрыл панорамный видеом с трех сторон. Мелькнули и пропали светлые пятна, чередуясь с черными провалами, стремительные струи пронеслись рядом, потом иглокол вонзился во нто-то серо-голубое, и люди словно ослепли.

Диего выбросил короткое энергичное слово, раскорячился над пультом, и видеомы прозрели. Твердое и испятнанное белым, летело на людей фиолетовое поле, закружилось каруселью, мелькнул в стороне и пропал какой-то знакомый силуэт и звонким ударом оборвалось вдруг движение. Наступила тишина и неподвижность.

- Дьявол!- сказал Сташевский почти восхищенно..Я думал, конец!

- Вот именно... - пробурчал Молчанов, растирая виски.

- Мастер, - сказал Грехов, похлопав Вирта по плечу. - Не промазали?

- Думаю, максимум на полтора-два километра, - сказал спокойно Диего, снимая шлем. В целях безопасности, относительной, конечно, они совершили посадку за сто сорок километров от места посадки замолчавшего звездолета, по другую сторону Кинжального хребта.

- Посмотрите-ка.

Грехов проследил направление взгляда Вирта и прямо под лиловым яйцом тусклого светила заметил неподвижно парящую гигантскую белесую "паутину". Она была огромна, дальний край ее терялся в желтой дымке неба, и висела совершенно спокойно, словно была невесома. Узор ее с настоящей паутиной имел весьма отдаленное сходство, но, подумав, Грехов решил, что тот, кто назвал этот предмет "паутиной", был недалек от истины. Но каковы же тогда пауки?..

- Сторож, - с непонятным выражением сказал Молчанов.

Было уже далеко за полночь, когда горизонт впереди вдруг осветился серией сине-зеленых вспышек чудовищной яркости.

- Стоп! - мгновенно отреагировал Сташевский.

Руки автоматически утопили штурвал в выемку пульта, и танк резко остановился, вздохнув гасителем инерции, как уставший бронированный ящер. Еще одна серия очертила горизонт, высветив пронзительной синевой мельчайшие детали ландшафта и лица людей. Вспышки мелькнули совершенно беззвучно, R после них наступила полнейшая темень, усугубившая мрак перед рассветом.

- Юго-юго-запад, - определил Молчанов, - километров сто за хребтом. Что за вспышки?

Грехов бросил взгляд на приборную панель.

- Эмиссионные, типа взрывов шаровых молний.

После слепящего зарева вспышек глаза не замечали ни пульта, ни панели, и казалось, фосфоресцирующие эллипсы и квадраты индикаторов висят в воздухе, ни на что не опираясь.

- Хоть глаз коли! - проворчал недовольный Сташевский.

Он сидел слева, в кресле биомеханика, и Грехов, глаза которого адаптировались быстро, видел его широкий силуэт. В коричневеющей тьме постепенно проступали смутные контуры кресел, аппаратов и людей. Весь купол кабины представлял собой экран аппаратуры прямого видения, поэтому иногда становилось неуютно от мысли о кажущейся беззащитности машины.

Сзади послышался зевок проснувшегося Вирта.

- По какому случаю остановка? Приехали?

- Тихо! - грозным шепотом сказал Сташевский.

Грехов обратился в слух и где-то на грани восприятия услышал далекое, едва угадываемое тиканье огромного механизма.

Будто порыв ветра донес сюда в неправдоподобной тишине тартарской ночи медленные равномерные удары: баннг!.. баннг!.. баннг!..

- Колокол, - шепнул Молчанов. Грехов хотел ему возразить, потому что звуки больше всего походили на удары в гонг, но было в них что-то и от колокольного звона, бархатный бронзовый тембр. А может быть, сыграло воображение, всегда дорисовывающее то, что человек желает увидеть или услышать.

Они настолько увлеклись странным звучанием, что прозевали появление любопытника. Он примчался скорее всего со стороны Кинжального хребта, светящийся белесый призрак, похожий на скелет гиппопотама, но Грехов уже знал, что днем на свету он представлял бы собой каменноподобную глыбу непередаваемо черного цвета, с неожиданной легкостью порхавшую в воздухе. Любопытниками, оказывается, их назвали за явный интерес к земным аппаратам, особенно к тем из них, которые использовали силовые поля. Иногда при движении низко над сушей за ними тянутся длинные, многосотметровые хвосты медленно опадающей пыли. Несколько часов назад Грехов и сам видел со Станции несколько таких хвостов, через оптические усилители, конечно.

Любопытник завис над танком, его свечение потеряло вдруг структурную четкость и расплылось зеленоватым облаком, окутав полусферу кабины. Внезапное головокружение заставило Грехова ухватиться за штурвал, в ушах поплыл комариный звон, стали неметь мышцы шеи и плеч. Он попытался бороться, напрягая волю, но с таким же успехом можно было пытаться вырастить на лице второй нос. Молчанову сзади стало дурно, он вскочил, ноги его не держали, и он бессознательно вцепился Грехову в шею. Тот вяло мотнул отяжелевшей головой, не отрывая взгляда от светящейся кляксы любопытника. Казалось, он. разросся до величины горного хребта, и эта его миллионотонная тяжесть хлынула в голову, Защитой ведал Сташевский, Грехов не понимал, почему он медлит, единственный, по его мнению, не потерявший способности двигаться, но наконец он вышел из задумчивости и включил гефы - генераторы форм.

Под ударом силового поля белесый спрут отпрянул от танка и взвился в небо. Мгновение спустя волна оцепенения спала, тело стало необычайно легким, будто заполненное гелием. Грехов повертел головой и с удивлением обнаружил Вирта сидящим на полу. Рубку залил свет. Диего заметил его взгляд и усмехнулся.

- Я, наверное, рогатый как корова. Похож?

- А что такое корова? - с любопытством спросил Молчанов, поднимая к Вирту свое вечно хмурое, узкое лицо.

- Корова.- с усмешкой начал Диего, - это такое большое животное с четырьмя ногами по углам...

Сташевский фыркнул, а Грехов впервые увидел на лице Молчанова улыбку. Улыбка у коммуникатора была поразительная: как блеск молнии, прорубившей темные грозовые тучи. Молчанов был самым старшим из них. Он родился в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году, то есть в двадцатом веке. Грехов сначала даже не поверил, когда узнал об этом, но потом вспомнил, что именно Молчанова спас экипаж звездолета "Спир", его и командира корабля "Могиканин". Молчанов вернулся к Тартару, а командир "Спира" Ярослав Грант... Грант на Чаре, в санатории... Неужели столь велико было потрясение? Или он судит этого человека слишком пристрастно?.. Но Молчанов каков! Пережить такое и вернуться! Пожалуй, у него можно поучиться решительности и мужеству. Если только столь крепкие нервы не следствие его бесчувственности или, того хуже, равнодушия...

- Та-ак, - протянул Сташевский, исподлобья оглядывая их. В характере этого человека нелегко разобраться, не зная его так, как знал Грехов. У него суровое, цвета северного камня лицо, холодные серо-голубые глаза, крепко сжатые, будто окаменевшие губы. Он широк в плечах, массивен и очень силен.

Однажды на Самнии во время аварии блокпоста он ударом кулака сорвал двухсоткилограммовое крепление экрана и вырвал питающий фидер вместе с гнездом, потому что времени на откручивание уже не было. Конечно, восхищался Грехов не силой Сташевского, он был не слабее Святослава, хотя внешность имел далеко не типичную для силача. Ростом он был, пожалуй, ниже Молчанова, тонкий и хрупкий на вид, но весил столько же, сколько и Сташевский, - сто два килограмма. Из-за этого его еще в институте прозвали малышом-оборотнем. А. виновато в этом детство-: Грехов родился в звездолете, терпящем бедствие, и целых пятнадцать лет с момента рождения до финиша на Земле рос в поле тяготения, в три-четыре раза более мощном, чем земное. Естественно, это не могло не сказаться на его телосложении. Ну а Сташевский... мало сказать - он им восхищался, он его любил...

- Та-ак,- еще раз произнес Сташевский. Командир группы, он умело скрывал свои тревоги и сомнения, Грехову же, честно говоря, было невесело, тем более что вторглись они в совершенно незнакомую жизнь, а идти они могли только наугад, и это медленное и утомительное движение действовало на нервы больше, чем загадочное излучение нередких любопытникбв.

- Наши меры защиты от любопытников, - вздохнул Сташевский,- увы, пока малоэффективны, и фактически мы беззащитны...

Он перехватил взгляд Вирта.

- Да-да, беззащитны, несмотря на тиамат[Тйамат - генератор особого поля, в котором разрушаются электронные, атомные и межнуклонные ядерные связи]. Потому что может возникнуть ситуация, в которой мы просто не успеем привести его в действие. - Он был прав. Тиамат - "великий разрушитель", "генератор праматерии", "инициатор тихого распада" - как его только не называли, - мощнейшее из средств защиты и нападения (к сожалению...), которым недавно овладел человек. Но и тиамат не гарантировал безопасности в условиях Тартара, имеющего огромный арсенал поражающих фактеров, ни один из которых еще не был в достаточной степени объяснён человеком.

- Ну, не смотрите на вещи столь пессимистично, - проворчал Молчанов.Надо привыкать и к любопытникам и к иным формам жизни Тартара, а их много, и, смею вас уверить, все они агрессивны...

- Кроме пластунов, - сказал всезнающий Диего Вирт. .

- О пластунах разговор особый...

- Так, - в третий раз сказал Сташевский. - Мы стоим уже полчаса, это непростительно много. Готовы? Поехали.

Танк слегка присел и резко побежал по светлому тоннелю, вырубленному во тьме прожекторами. Дорога становилась хуже.

Сначала ехали по плоскогорью, кое-где поросшему ползучим низким кустарником странного вида. Он удивительно напоминал Грехову абстрактные конструкции из металлической проволоки, укутанные в массу пушистых синеватых нитей. Гусеницы с ходу ломали его, и он рассыпался на отдельные куски, хрупкий как стекло.

Потoм подъем стал круче, и вскоре Грехов понял, что они уже где-то у отрогов Кинжального хребта, который им предстояло преодолеть. За те восемь часов пребывания на планете с ними и вокруг них ничего не произошло, и Грехов даже подумал, что мир Тартара довольно ординарен - скалистый дикий "нецивилизованный" мир. Непонятно было, почему происходили катастрофы, гибли роботы и люди, защищенные, как казалось до этого, от всех сил природы умением применять эти силы себе на пользу. "Многие вещи нам непонятны не потому, что наши понятия слабы, но потому, что сии вещи не входят в круг наших цонятий". Так, кажется, говорил Козьма Прутков. "Что если жизнь Тартара не входит в круг наших понятий?" - подумал Грехов.

Склоны гор поднимались все круче и выше, сжимая их временную, случайно найденную дорогу в каменных тисках. Стали попадаться длинные трещины, разрывающие ее на пунктиры, и крупные обломки скал со свежими изломами. Наконец ехать дальше по прежнему пути стало невозможно - сказывалось недавнее землетрясение, танк подходил к активной границе его эпицентра. Он медленно прополз сотни две метров и уперся в рваный вал из обломков и щебня, перегородивший дорогу.

За валом пучилось нагромождение базальтовых плит гигантской толщины.

- Горст [ Горст - приподнятый участок планетарной коры, ограниченный сбросовыми трещинами], - определил Сташевский и полез из кресла, широкий, спокойный, даже немного вялый.

- Собирайся, Диего.

Вдвоем с Виртом они надели скафандры и вышли из танка.

На приборной панели вспыхнули зеленые огни индикаторов присутствия заработали индивидуальные радиомаяки. В свете прожекторов две фигуры превратились в осколки ослепительного жидкого огня - пленки скафандров отражали почти все виды радиации, в том числе и свет. Они вышли из освещенной полосы и исчезли. Голос Диего прозвучал, казалось, совсем рядом:

- На быстролете до цели можно, дойти за десять минут, может, я рискну?

Ответа Сташевского они не услышали, но Молчанов усмехнулся довольно красноречиво. Теперь-то Грехов тоже знал многое о Тартаре, в том числе и то, как погиб экипаж "Спира" и "Могиканина". Летательные аппараты преследовались "паутинами" с особой настойчивостью, именно поэтому их спасательный рейд начался на тяжелом танке-лаборатории, рассчитанном на эксплуатацию в атмосферах гигантских планет-полусолнц типа Юпитера. Ну а дальнейшее уже зависело от них, от "запаса надежности человеческого элемента", так как техника Земли большего, чем они располагали, дать не могла...

Молчанов включил свой инфорблок и принялся прослушивать записи, беспокойно поглядывая на ясную зелень индикаторов присутствия. Грехов сначала прислушивался, потом перестал, На вершине горста что-то происходило. Словно там ни. с того ни с сего начала испаряться черная жидкость, и тяжелые непрозрачные испарения зашевелились танцующими змеями.

- Диего! - на всякий случай позвал Грехов. - Святослав!

Динамики молчали. Индикаторы присутствия налились желтизной - признак кратковременных перерывов связи.

- Что случилось? - тревожно спросил Молчанов, но тут и сам заметил неладное. "Жидкость" продолжала испаряться.

Теперь струи паров приобрели глубокий синий цвет, и в них засверкали яркие искорки. Искры увеличивались, собирались в большой шар и пронзали мрак ночи, как маленькие молнии, они потрескивали и жужжали, как рой пчел. Наконец их стало так много, что они стали казаться огромным огненным глазом с бешено вращающимся зрачком.

- Гравистрелок! - яростным шепотом произнес Молчанов и прыгнул к вогнутому зеркалу наводки тиамата.

Он не успел на секунду, может быть, на полсекунды. На скалах зашипело, и Грехов кубарем покатился к противоположной стене рубки: по танку, вернее, по его защитному полю словно ударили гигантским молотом, и он отпрыгнул назад, загудел и завибрировал на амортизаторах. Грехов еще только поднимался, цепляясь за стенку, как ударило второй раз. Он очень удачно ткнулся носом во что-то твердое и на некоторое время потерял способность соображать.

Молчанов все же дотянулся до пускателя тиамата, Грехов понял это по тому, как у него сначала заныли зубы, а потом динамики донесли скрежещущий вопль потревоженной атмосферы. Пока он таращил мутные от слез глаза, все было окончено. Верещал счетчик радиации (страшная все-таки штука тиамат!), половину горста как языком слизнуло, а у его основания корчилась помятая, но уцелевшая (!) "паутина", потерявшая свой режущий блеск.

- Удачное начало, - легкомысленно произнес Грехов, вытирая с губы и под носом кровь.

Молчанов сдавленно пробормотал что-то, свирепо помассировал горло, указал куда-то в сторону, и Грехов увидел далекие светляки фонарей, выписывающие замысловатые траектории при движении. Это возвращались ничего не подозревающие разведчики. Неужели они не слышали вопля тиамата?! Вирт что-то тихо говорил, Сташевский молчал. Они медленно спустились по склощу застывшей лавовой волны, разрезая мрак шпагами света, вышли на освещенное прожекторами пространство, и тут Сташевский заметил исчезновение вершины горста, мечущуюся "паутинку", да и дым еще не рассеялся полностью, и радиация не спала. Он замер с поднятой ногой, потом толкнул Диего в плечо, и они, не заботясь о сохранении достоинства, бросились к машине.

В кабине Сташевский окинул рассеянным взглядом растерзанную физиономию Грехова и, будто ничего не произошло, сел в кресло. Вошел невозмутимый Диего Вирт, прищурился на "раненого" и, сказав: "Герой", - сел рядом с диром.

- Гравистрелок, - произнес вдруг Молчанов таким извиняющимся тоном, что Грехов вытаращил глаза. - Простите меня, Святослав! Я обязан был предупредить, простите.

На него было жалко смотреть, и Грехов почувствовал к нему если не расположение то во всяком случае уважение. Наверное, он действительно мужественный человек.

- А-а... - сказал в ответ Сташевский безмятежно. - Ерунда, сам виноват. Мне ведь говорили, и не один раз, а я забыл.

Он повернулся к аппаратуре связи, крутанул рукоятку поворота ориентаста и вызвал Станцию.

Долгое время, пока ориентаст прощупывал небо, видеом связи лишь мерцал тусклой голубизной, потрескивали динамики Приемного устройства да пощелкивал автомат помех, пробуя разные частоты. Наконец видеом мигнул, разгорелся, и в нем постепенно проявилось такое знакомое Грехову усталое лицо с яркими губами, чуть вздернутым носиком и умоляющими глазами. Он замер.

"Полина! Полина... Любовь моя и жизнь моя... и боль моя... Сквозь все чудеса космоса и обыденность работы, житейские мелочи и крупные события, утраты и обретения я пронес твой взгляд с собой. Я сильный человек и ко многому привык в этом щедром на сюрпризы мире, но я слабею, если тень отчуждения, иногда кажущегося, появляется в твоих глазах, былая уверенность покидает меня, как кровь израненное тело... Человек жив человеком, и пусть кто-нибудь докажет мне обратное. Я жив всеми друзьями моими, но больше всего я жив тобой... Мы так не поговорили на Станции, хотя Диего сделал все, чтобы мы встретились. Это, конечно же, он постарался, чтобы ты оказалась здесь, у Тартара. Не без ведома Сташевского, конечно. Xитрые и добрые мои друзья, вам не понять, наверное, что для Полины я только что воскрес. А до этого был год одиночества, год моей смерти, мнимой - для меня, настоящей - для нее..."

Диего покосился на Грехова и сказал: - Привет связистам. Что нового, Полиночка?

Губы Полины зашевелились, но звука не было. Видеом повернулся рябью помех, очистился, и вместо женского лица него вплыло лицо Кротаса, с неправильными мелкими черВрами, не слишком приветливое, с острым взглядом косоватых светлых глаз.

- Новообразование, - сказал Сташевский в нос и беззвучно чихнул. Через эпицентр нам не пройти, дайте кратчайший Путь.

- Настолько нехорошо? - прохрипел динамик сквозь вой Сопроводительной помехи.

- Не пройти даже с гефами, я смотрел. Укажите-ка поточнee, где мы застряли.

- Минуту... - Кротас скосил глаза вбок и стал похож на камбалу с носом. - Вы сейчас... на северном склоне хребта, рядом с перевалом Серого Призрака. До корабля от вас всего восемьдесят девять километров по прямой. Но если по этому перевалу не пройти, то кратчайший путь через другой перевал.

- Другой - это Извилистый?

-Да.

- Благодарю... - задумался Сташевскпй. - До Извилистого где-то около ста километров? Многовато... Ну а если через Торо-Оро?

- Ты же знаешь... там стоит...

- Город, знаю. Зато мы сэкономим часов шесть-семь. Это не так уж плохо, как ты думаешь?

За экраном заговорили сразу несколько голосов. Кротас, отвечая, покачал головой и сморщился. Говорить и убеждать ему было трудно, он прекрасно понимал Сташевского, риск был велик, но и Святославу принимать решение было нелегко, Грехов прекрасно это видел.

- А нового ничего? - вполголоса спросил Молчанов.

Кротас посмотрел на него одним глазом с экрана, качнул головой. Начальник отдела находился в худшем положении, чем они, он мог только ждать.

- Придется идти через Город, - сказал Сташевский, подводя итог невеселым своим размышлениям, и добавил, как бы извиняясь: - Скоро утро, и, может быть, пробиться через помехи мы не сможем, так вы уж не слишком беспокойтесь... Сверху танк вам виден, вот и наблюдайте.

Кротас кивал при каждом слове, и лицо у него было несчастное какое-то, хорошо было видно, что он плохо отдыхал и едва ли ей, и Грехов подумал, что зря Сташевский помянул про беспокойство. Беспокойство - фундамент ожидания, а для людей на Станции оно стало основой существования. До тех пор, пока они не дойдут до корабля и не узнают, почему он молчит.

В видеом втиснулся знаменитый нос Левады и рыжая его шевелюра.

- Мы тут подготовили еще два "панциря" с танками. Экипажи готовы стартовать в любое время...

- Не надо, - сказал Сташевский грубовато, а Молчанов красноречиво отвернулся. Ни у кого не было гарантий, что и эти десантные корабли не замолчат при посадке, как звездолет.!

К тому же в случае непредвиденных осложнений они могли не успеть. По видеому заструились белые зигзаги и раскололи изобра жение.

- Что там еще? - недовольно обернулся Сташевский.

- Любопытники, - лаконично отозвался Диего Вирт, тыча пальцем в небо, Грехов тоже увидел их. Один напоминал своим свечением медузу, двое других немыслимые комбинации светящихся жил.

Сташевский выключил аппаратуру связи и покосился на пульт тиамата. Связи все равно не будет, пока рядом барражируют эти фосфоресцирующие булыжники. Их излучение создает помехи в любом диапазоне волн, в чем спасатели убедились еще при посадке.

Любопытники не "нападали", покружились на значительной высоте, эскортируемые неизменно сопровождающей их "паутиной", и скоро ушли, растворившись в зеленоватом мерцании беззвездного неба.

- А я ни разу не был в Городе, - сказал вдруг с некоторым удивлением Молчанов. Хотел еще что-то сказать, но посмотрел на Сташевского и передумал. "Неужели он действительно не был в Городе? - подумал Грехов с недоверием. - Или говорит специально для нас, чтобы успокоить, приободрить?" Грехову, естественно, тоже не приходилось знакомиться с Городом, но наслушался он таких историй предостаточно.

Сташевский махнул рукой, Грехов увеличил обороты моторов, и танк полез на крутой красно-коричневый бок каменного кряжа, Он выключил акустические приемники, и приглушенное бормотание двигателя умолкло, стало совсем тихо. Только в кабине изредка кто-нибудь шелестел одеждой, да поскрипывали ремни кресел.

Дороги как таковой не было. Танк шел по кромке свежего разлома, потом ухнул куда-то в ущелье и минут двадцать шлепал гусеницами по мелкой речке со светящейся изумрудной водой.

Потом пошла сравнительно ровная поверхность - столообразное плато, на середине которого машина с ходу влетела в облако сизого дыма. В этом дыму не помогло даже локаторное зрение - очередное чудо природы, и Грехов руководствовался только стрелкой ориентаста, чтобы машина шла точно по прямой. Такие дымные подушки они уже проезжали, размеры их не превышали нескольких километров. Означали они спуск в мелкую, но широкую воронку, ровную до удивления. Объяснить их назначение не смог и единственный "старожил" в танке - Молчанов.

При выезде из дыма танк тряхнуло. Грехов поднял взгляд и увидел над собой гигантскую белую "сеть", медленно уплывающую в дым. И тотчас же громко зашелестели динамики приемника, где-то внутри его заговорили, зашептали сотни голосов, разобрать которые явственно он не мог. Колышущийся крап "паутины" еще некоторое время светился сквозь дым, потом растворился в синей пелене. Умолк шепот.

"Что за чепуха?" - подумал обеспокоенный Грехов. Придержав штурвал рукой, оглянулся. Диего Вирт спал, утонув в кресле. Молчанов позевывал, деликатно прикрываясь ладошкой. Минуту спустя и он задремал, не раскладывая кресла.

В кабине царил уютный полумрак, создаваемый рассеянным отсветом прожекторов.

"Странно, что еще за шепот? Слуховые галлюцинации?.."

- Отдохни, - посоветовал Сташевский. - Дорога здесь одна - на северо-восток. Надо будет - разбужу.

"Он тоже ничего не слышал?" - расстроенный Грехов уступил место командиру и откинул соседнее кресло, спать захотелось непреодолимо, и уснул он почти мгновенно, забыв о своих "галлюцинациях". Приснилось ему, что стоит он с Полиной в каком-то жутком черном ущелье, отделенный от нее стеклянной стеной. Полина отдаляется, лицо ее тревожно, но молчит, а он бьется в стену, кричит... Полина становится все меньше, тонет во мгле... Потом был сумасшедший бег по гулкому металлическому настилу, впереди мелькало белое пятнышко, и нужно было его не упустить. И снова ущелье, а в нем глубокая черная река, вода бурлит и шипит у стен, он плывет из последних сил, сопротивляясь, но его несет с головокружительной быстротой к громадной пропасти (почему-то он знает, что впереди пропасть), и он ничего не может сделать...

Сделав усилие, Грехов проснулся.

Танк стоял. В кабине все спали, кроме Сташевского. Прожекторы были выключены, но тем не менее какой-то сероватый отсвет лежал на пульте и футлярах приборов. Танк застыл носом вниз на покатой вершине бугристого вала, уходившего боками в иззубренную пиками скальной гряды темноту. Впереди шел еще один вал, тускло отсвечивающий золотом в свете сигнального фонаря. Вал был сложен из трех слоев лавы и казался отвесным. Сташевский выключил фонарь, и тогда над этим складчатым валом встало серебристым облаком вкрадчивое рассеянное сияние...

- Город? - шепотом спросил Грехов, ощущая, как непроизвольно напряглись мышцы живота.

Сташевский оглянулся, привычным жестом пригладил жесткий ежик волос и уступил кресло водителя. Тепло его рук согрело полукольцо штурвала, и Грехов почувствовал себя уверенней.

Танк нырнул в выбоину, перевалил через цепь плоских бугров в долине между массивами и устремился вверх по базальтовому вздутию. Подъем тянулся долго, почти равномерный, не слишком крутой, как показалось вначале. И, еще не добравшись до вершины вала, они увидели отдельные "строения" Города. Машина въехала на широкую рыхлую полосу, окаймляющую Город по периметру, и замерла.

За полосой шел странный прозрачно-стеклянный лес... не лес - стена льда, рассеченная частыми трещинами и широкими проходами; стена бугристого, сочащегося тяжелым серосеребристым свечением льда. Наиболее сильное свечение шло от основания стены, выше оно постепенно ослабело, и верх стены уже еле светился, словно подернутый сизо-черным пеплом.

Проходы в стене, похожие на ущелья, были не уже улиц земных городов, и все они казались покрытыми влажной отсверкивающей чернотой, которую издали можно было принять за бездонные каналы с черной стоячей водой.

Гулкая, настороженная тишина царила в Городе, придавая гротескному "ледяному" массиву неуловимую прозрачность эфемерной жизни.

Грехов невольно замер, поглощенный, пожалуй, самой диковинной из всех картин, виденных им ранее на плакатах других солнц... Из задумчивости его вывел Молчанов, протиснувшийся между креслом и пультом походного вычислителя.

- Ну что, поехали? - вопросительным тоном сказал Сташевский.

Танк пересек открытое пространство до голубоватой стены Города. Тотчас же несколько "паутин" нырнули к ним с неба, словно возникли из пустоты.

Сначала у Грехова появилось странное и противное ощущение, будто на руках у него по пяти мизинцев. Потом он почувствовал взгляд. В спину или, скорее, отовсюду, со всех сторон на него глядел некто, обладающий миллионом невидимых глаз; некто, владеющий безмерной мощью; наконец, некто невыразимо, до жути чужой, чье равнодушие, грозное и выразительное, затопило все пространство вокруг... И еще он почувствовал, что их присутствие здесь не нужно и нежелательно этому невидимому хозяину Города.

- Застегните ремни, - решительно сказал Грехов. Медлить, было нельзя, и на разговоры не оставалось времени.

На корме и на носу танка с рокотом выдвинулись ажурные башенки эффекторов. На миг весь купол башенного экрана заволокло радужной пленкой и вот уже пятисоттонная машина едва касается гусеницами почвы, основной вес танка приняла на себя поддерживающая силовая подушка. Штурвал послушно ушел в паз, "Мастифф" мягко набрал скорость и вошел в Город.

На первом повороте по непонятной причине вышел из строя автомат магнитных ритмов, Грехов ругнулся сквозь зубы, но танк уже несся по гладкой струящейся черноте "улицы", и реактор работал на форсажном пределе, и приходилось манипулировать эффекторами, заменяя автомат, чтобы танк имел достаточную защиту и в то же время достаточное поддерживающее поле; и жутко выл гаммарадиометр, уловивший невесть откуда взявшийся очаг радиации; и еще какие-то посторонние звуки дробились в общей звуковой каше, и все это перебивал липкий, обволакивающий взгляд Города, и поэтому временами казалось, что танк плывет в страшной невесомой тишине, а впереди разверзается адская пропасть - и тогда уж вовсе приходилось полагаться на чутье да инстинкты, единственно сохраняющие быстроту человеческих реакций.

Свечение серебристо-прозрачных жил и фигур по бокам дороги слилось в туманную полосу, над которой узкой извилистой лентой текла лиловатая река посветлевшего небосвода...

Двадцать километров, больше трех четвертей диаметра Города, танк прошел на одной звенящей ноте за четырнадцать минут, Грехов уже начал считать себя героем, но тут из-за очередного поворота вывернулся вдруг одинокий любопытник, подгоняемый изогнувшейся конусом "паутиной", несветящийся, черный, похожий на летящий гроб. Сворачивать было некуда, тормозить поздно, и Грехов успел только до предела увеличить напряжение защитного поля. Он ожидал тяжелого удара и фейерверка обломков, однако ничего подобного не произошло. При соприкосновении защитного поля с любопытником на его месте вдруг вздулось искристое желтое пламя, резанувшее по глазам.

Танк кинуло вниз и вверх, и обвальный грохот взрыва догнал их уже на повороте. Оглядываться было некогда, Грехов только перекосил плечи, удерживая машину на оси дороги, когда ее толкнула воздушная волна.

- Быстрее! - внятно сказал сзади Молчанов, и потом Грехову показалось, что он оглох.

"Паутина" над ними вспыхнула ослепительным белым накалом, поле поддержки танка тут же село, переброшенное на защиту, танк на полной скорости ткнулся в черную массу дороги и зарылся в нее чуть ли не по лобовую броню...

Грехов ощутил себя состоящим из острых углов, мешающих друг другу. Кто-то лез в него, раздвигая углы, и они скрипели и визжали как металлические. Это настолько поразило его, что он не особенно удивился, обнаружив у себя способность ощущать цветовую гамму. Зеленые огни пульта, например, показались шелковистыми и мягкими, красный аварийный сигнал был шершавым и упругим, как шкура акулы, а серебристое свечение Города казалось рыхлым, сырым и отдавало гнилью...

И вот Город зашевелился. Огромные "ледяные" фигуры его "зданий" задрожали, неуловимо-медленно искажая былые очертания, и стали как бы приближаться, увеличиваться в размерах.

Чье-то гулкое сердце отдавалось в ушах канонадой, и сквозь бешеный гул Грехов услышал раскатистый шепот... Все исчезло: звуки, ощущения, мысли, остался шепот, громоподобный раскам тистый шепот. Он медленно всплывал со дна океана, всплывал, как подводная лодка, продувающая цистерны. Потом вылез на жесткий берег и "вылил воду из ушей". Мгновенно вернулась способность слышать, видеть и осязать. Осязать себя почему-то было больно, особенно нос и левую руку. Опасаясь худшего, Грехов скосил глаза вниз, заметил кровь на пальцах обеих рук, приподнял их. Правая была цела, а через ладонь левой проходил рваный неглубокий шрам. Нос посинел и распух, по-видимому, в этой экспедиции все удары он принимал на себя. Тут Грехов увидел штурвал с отломанным рогом и все понял. Как же это он умудрился?..

Сташевский приводил в чувство Молчанова, но это был просто обморок. Диего Вирт лежал в кресле бледный, но спокойный.

- А теперь представь, что ты пролетал бы здесь на быстролете, пробурчал Сташевский, покосившись в сторону Диего.

Тот пожал плечами и промолчал.

- Каким же образом мы уцелели? - спросил Грехов, пока Сташевский лечил ему нос и руку без обычного ворчания и поучений.

Сташевский будто не расслышал вопроса, докончил, окинул купол башенного крана быстрым взглядом и включил систему видения. Купол растаял, и все увидели совсем светлое лиловое небо с мутными разводами каких-то паров, гладкие вздутия базальтовых потоков, хаос теней в гигантской дуге горного хребта.

А совсем рядом, над вертикальной стеной столбовых скал, ворочался жирный бурый дым, по которому время от времени Пробегали багровые вспышки. Над этой стеной кое-где проглядывало что-то черное, видимое как сквозь неплотный серый туман, и Грехов, заметив в том направлении группу зависших "паутин", понял, что черное - Город. Оказывается, они прошли через него...

Дым над скалами взлетел вверх султанами и выпал пепловым снегопадом. До них долетел сильный треск, как при разряде молнии.

- Как мы оказались здесь? - угрюмо спросил Молчанов, морща посеревшее лицо.

Молчание разлилось, как талая вода, долгое, холодное и Мелкое. Ждать ответа было бессмысленно, никто не знал, как они оказались за чертой Города, но они стояли и смотрели на Чернеющий дым, растекающийся скользкими тяжелыми струями Между шпилями и сосульками скал. Потом Грехов потихоньку врубил двигатели и тронул машину с места. Сташевский, пытавшийся связаться со Станцией, с досадой махнул рукой и нахохлился в своем кресле. Наступило утро, и в атмосферу Тартара вторгалось обширное возмущающее электромагнитное поле звезды, мощность которого превышала скромные возможности станции связи их "Мастиффа". Только то обстоятельство, что за их движением следили глаза друзей, готовых прийти на помощь, и улучшало настроение.

Танк оставил позади циклопический гребень Кинжального хребта и выбрался на обширное понижающееся плато Рубиновых жил, иссеченное многочисленными трещинами. Трещины походили на борозды, нанесенные исполинскими граблями, они тянулись параллельно между собой по девять-десять трещин подряд, неглубокие и довольно правильные. Танк швыряло и раскачивало, кабине управления передавалась лишь малая доля ; толчков, но и от них не становилось приятно.

Порода плато отсвечивала голубым, иногда встречались целые поля искрящегося "хрусталя", при появлении которого начинал верещать счетчик радиации. Временами танк шел будто по дну огромной железной бочки - скрежет и визг камня сменялся гулким дробным грохотом. Одновременно Грехов чувствовал, как тяжелеет тело, и в один из таких моментов Молчанов сказал:

- Масконы.

Это были загадочные концентрации масс - масконы на жаргоне планетологов. Обнаруживали их, как и они, по увеличению гравитационного поля.

Проехали голую пустынную местность, окруженную только близким размытым горизонтом. Край неба на востоке стал чисто оранжевым и светлел теперь на глазах, раскаляясь до желтого свечения. А на западе, куда ушла ночь, все еще стояла фиолетовая темень, сливающаяся с горизонтом.

Голубое плато с пятнами вкраплений, с редкими скалами в виде торчащих пальцев спускалось уступами в обширную котловину, дальний край которой терялся в дымке атмосферы.

Где-то там, километрах в сорока, располагались две странные по форме впадины: След Ботинка и Второй След, в одной ИЗ которых, во впадине Второй След, стоял один из крупнейших Городов планеты, а рядом с ним корабль с коммуникаторами, конечная цель их пути... Можно было попробовать поймать войну маяка, ту самую, с "...Внимание! Выбрасываю...", но маяк был остронаправленный, аварийный, а мощность его боковы лепестков излучения едва ли пробивала здешнюю атмосферу н сорок километров.

Сташевский чуть оживился, шибко почесал подбородок сказал:

- Мне кажется, что в тот момент... когда взорвался любопытник... а вы были белые и тепленькие... правда, и я на грани беспамятства держался... он помолчал, хмыкнул.

- Не тяни, Святослав, - укоризненно произнес Вирт.

- Да... мне показалось, что сверху на нас упал "серый призрак"...

- Серое облако, просвечивающее по краям? - быстро сказал Молчанов.

- Да. Раньше я его, конечно, не видел, но по описаниям...

- Это он. Странно, не первый раз "серые призраки"... - Молчанов прервал речь и замолчал.

Поскольку Молчанов продолжать не собирался, Грехов сам задал вопрос, скорее риторический, чем в действительности его интересующий:

- А что такое вообще Город?

- Заколдованное королевство, - предположил Диего Вирт, - злых волшебников здесь хоть отбавляй.

- По Галкину, это коллективный организм, обладающий интеллектом, негромко проговорил Молчанов. - Впрочем, так думают почти все ученые. И я тоже, - подумав, добавил он.

- Вот тебе твое королевство, - усмехнулся Сташевский. - Это называется "умерщвление прекрасной гипотезы мерзким фактом"[ Гексли] .

Усмехнулся и Молчанов.

- Ну, до фактов еще далеко.

Грехов передал управление командиру, бодро осведомился .об общем аппетите и сходил в отсек питания. Там соорудил четыре двухэтажных бутерброда с тииксом, горячим, только изготовленным, с румяной коричневой корочкой, достал из холодильника четыре тубы с виноградным и гранатовым соком, взгромоздил все это на поднос и понес в кабину.

За время его отсутствия танк вошел в полосу "леса". Растения странных форм, то в виде гигантской шапки пушистых голубых нитей, то в виде множества шаров из спутанной "шерсти" Синего или голубого цвета, росли не густо, но благодаря своим размерам создавали впечатление непроходимой чащи.

Сташевский вел машину почти напрямую, и внешние динамики доносили частый треск и хруст, словно они давили стекло.

- Кристаллы кварца, - пояснил Молчанов, глядя на "деревья". Необычайная кристаллизация, не правда ли?

- Да уж... - отозвался Сташевский.

Через несколько минут "лес" кончился, и пошла полоса рыжей, чрезвычайно рыхлой почвы. Скорость сразу упала, пришлось увеличить тяговую мощность.

Небо потускнело, стало желтым и напоминало теперь пелену размытых дождем облаков, опустившуюся почти на голову.

Зыбкое и пухлое светило тихонько всплывало из-за нечеткой линии горизонта, видом своим могущее повергнуть в меланхолию.

Сташевский задействовал новый ориентаст, автоматически направляющий антенну приемопередатчика в сторону Станции, попробовал разные режимы, но канал приема полностью перекрывался волнами помех, а слышат ли их на Станции, они не знали.

Танк скатился в узкую долину между грядами кристаллических стометровых останцев и нырнул в облако кисейно-желтого тумана, вернее, не тумана, а дымки, видимость в которой сильно ухудшилась. Вокруг предметов засияли светлые ореолы, затрудняющие ориентирование. Прикинув свои возможности, Грехов перевел систему видения на радарное зрение. На общем экране обозначился неширокий овал, в котором тот же самый пейзаж изменил цвета в самых неожиданных сочетаниях. Дымка исчезла, гася ореолы.

На карте вычислителя вспыхнули координаты танка. До цели осталось немногим более тридцати километров по прямой.

Они уже спустились в странную долину, имеющую форму ботинка, нормального человеческого ботинка, только ненормальных размеров. Будто огромный, пятисоткилометрового роста детина спрыгнул на планету, оставил два следа глубиной в километр и испарился, заранее посмеявшись над безуспешными попытками людей объяснить форму впадин от его исполинских ног. Со Станции они просматривались довольно четко, и в коридорах Грехов видел рисунки шутников, изобразивших предполагаемый облик великана. Один из них сильно смахивал на Леваду, и, по его мнению, это было не очень остроумно.

- Стоп! - рявкнул вдруг Сташевский страшным голосом.

Грехов еще ничего не обнаружил, но руки сами рванули аварийный тормоз, танк клюнул носом, а под ними внезапно загрохотало, тяжелый гул всколыхнул воздух, и в метре от гусениц раскололась земля, образовав быстро растущую трещину.

За минуту под непрерывный гул и сотрясение почвы трещина превратилась в пропасть, противоположный край которой на некоторое время скрылся в пелене багровых испарений. В последний раз дрогнула земля, и гул оборвался. Только из пропасти доносилось клокотание и шипение, будто в огромной бочке кипела и испарялась вода.

Онемевшие, они смотрели на неожиданную преграду и молчали. И продолжение не заставило себя ждать. В глубине образовавшейся бездны что-то рвануло с оглушительным треском, и мимо танка проскользнули в низкое небо огромные ослепительные радужные "пузыри". Автоматически сработали фильтры, погасившие накал "пузырей", заревели внутренние (пробило поле!) счетчики радиации, танк закачало и поволокло от пропасти.

Треск повторился, новая серия "пузырей" пронеслась мимо, и Грехов уже успел заметить, что за каждым из них тенью мчится "паутина". Снова "паутины", вездесущие "паутины", почему-то появляющиеся там, где происходят события! Или события происходят там, где они появляются?..

Грехов выдвинул из-верхней башни перископ, заглянул им пропасть и увидел только яркое свечение, шедшее из неведомых глубин. Свечение было ровным и сильным, и ему показалось, что там еще полно "паутин", теряющихся за пеленой туманного свечения.

Внезапно раздался тот же самый адский треск, из пропасти блеснуло остро и сильно, и радужные шары, словно поддерживаемые "паутинами", один за Другим рванулись ввысь. Экранник перископа погас. В общем экране они видели скрюченный почерневший конец трубы, похожий на носик закопченного чайника.

- Дьявол! - выругался помрачневший Сташевский. - Это-то зачем?

- Может быть, это обращение к нам? - предположил осторожно Диего Вирт. - Предупреждение либо предостережение...

- Нет, -- невесело сказал Молчанов. - Шары - это закапсулированные каким-то мощным силовым полем ядерные взрывы. "Паутины" вышвыривают их в космос.

- Зачем? - удивился Диего.

- Зачем - мы можем только догадываться. По теории тото же Галкина, шары - продукты жизнедеятельности Городов, отходы, от которых "паутины" освобождают планету. Вообще это очень редкое явление, нам просто повезло...

Сташевский пристально наблюдал за пропастью. Гул поднимался оттуда, тряслась почва. На всякий случай Грехов отвел танк от обрыва метров на пятьдесят и не успел еще остановиться, как глубоко в теле планеты раздался тяжкий грохот, над пропастью взлетел густой рой длинных алых искр, и стены только что созданного ущелья стали сближаться. Сотрясение почвы было не столь велико, как раньше, и они заметили, как в миг соприкосновения стен из узкой щели, оставшейся от ущелья, вымахнул вал оранжевого огня, затем с громким чавканьем стены сомкнулись, резкий толчок подбросил танк на амортизаторах, и путь стал свободен.

.... Они уже порядком отъехали от места искусственного или естественного, неизвестно, катаклизма, а светящийся шнур оранжевого тумана, плотный, как огненное желе, все еще держался над почвой. Он свивался в трубу, дышал, но не расходился, и Грехов понял, почему плато назвали плато Рубиновых Жил. Пришлось полностью переключить внимание на дорогу, чтобы не свалиться в пропасть при следующем новообразовании.

Сташевский занялся пеленгом и ухитрился-таки поймать знакомое всем "...Внимание! Выбрасываю...", явственно различимое сквозь трески и вой помех. При длительном повторении какого-нибудь слова смысл его теряется, и в конце концов Грехов перестал воспринимать эту надоедливую песню-фразу.

Строить догадки можно было до бесконечности, но, по мнению Грехова, это работал неисправный автомат-передатчик, а не маяк, настраивающийся обычно на радиоблеск. Такие бомбовые автоматы сбрасываются разведывательными кораблями в место предполагаемой посадки либо любыми кораблями в случаях аварийных ситуаций.

Грехов повторил мысленно последние слова, и морозный ветер волнения погладил спину шершавыми пальцами. "Черт возьми! - подумал он. - Неужели никто не рассматривал этот вариант - авария на корабле коммуникаторов? Или, может быть, вообще катастрофа?! Но что может случиться с ТФ-кораблем? Самым надежным и мощным земным аппаратом? Почему только это странное созвучие терзает слух в течение уже семи суток? Действительно ли авария на корабле?" Очевидно, он чем-то выдал себя, потому что Сташевский вдруг внимательно к нему присмотрелся, показал пальцем на динамик, откуда все неслось хриплое звучание двух слов, и кивнул. Значит, и он думал о том же. За три года совместной работы они научились понимать друг друга без слов.

В какой-то момент, не запомнившийся своей заурядностью, Грехов привычно отметил для себя появление на горизонте размытой черной горы, подумав при этом, что не пришлось бы ее объезжать. Потом смутное беспокойство заставило его присмотреться к этой горе повнимательней, и, внутренне холодея, он понял, что перед ними Город, тот самый загадочный Город, возле которого должен был где-то располагаться корабль. Не успел он так подумать, как Молчанов вдруг сорвался с места и издал сдавленное восклицание. Танк въехал на вершину длинного увала, и примерно в пяти-шести километрах от Города они увидели корабль. Виден он был плохо, словно сквозь струящуюся воду, однотонно-серый, похожий на толстый карандаш, поставленный на торец, и что-то уж очень длинным казался он отсюда, непропорциональным своей толщине. И тут Сташевский сказал негромко:

- Да он же висит...

И тогда Грехов понял, в чем странность картины. Корабль действительно висел в воздухе, не опускаясь и не поднимаясь, висел совершенно спокойный и в этом спокойствии чужой. Может быть, они стартовали, увидели их и ждут? Но зачем тратить гигаватты энергии на висение? Спокойнее и разумнее дожидаться "сидя"... Что же тогда? Корабль висит с тех пор, как они его увидели, и никакой реакции. Не может же он висеть так долго ради удовольствия...

Но вот они подъехали ближе к пределу ясной видимости пыльной атмосферы Тартара, и стало заметно какое-то движение вокруг трансгала, будто прозрачное пламя мерцало я: струилось вокруг него... Грехову сильно захотелось остановиться, особенно после того, как над "карандашом" корабля он увидел несколько обширных "паутин", выгнувшихся куполом над ним. А еще около десятка "паутин" образовали нечто вроде решетчатой стены между близким Городом и кораблем. Снова "паутины"...

Сташевский, очевидно, тоже что-то почувствовал, он посмотрел на водителя как-то странно, искоса, и Грехов сначала замедлил ход, а потом вовсе остановил машину. Местность перед ними понижалась, и уклон этот шел до самого, трансгала, висевшего над дном конусовидной низины на высоте шестидесяти метров. Чуть левее от остановившегося танка Грехов заметил грибообразный выступ черной породы, по размерам не уступающий "Мастиффу", задержал на нем взгляд, подозрительным он ему показался, потом увидел еще несколько таких же "грибов", цепочкой уходящих в муть атмосферы.

- Ты что? - спросил Диего Вирт, поворачиваясь к нему.

Молчанов ничего не спрашивал, но и он заволновался, когда прошло несколько минут бездействия, а ничего не изменилось.

"Жду еще минут пять", - решил Грехов, и в этот момент из черного "гриба" со звуком вылетающей из бутылки шампанского пробки взметнулся к близко парящему земному звездолету гигантский язык ярчайшего изумрудного огня: пок!

Только благодаря фильтрам цветовидения они не ослепли.

Факел огня за секунду вытянулся до корпуса корабля, как бы обтек его, не касаясь самого корпуса, образовав огненный кокон, и тут же втянулся обратно под "гриб". Зато вспыхнул его сосед, такой же "гриб", что и первый, выбросил язык огня, потом следующий, и пошло: пок! пок! пок! - по периметру вокруг корабля. Огонь был холодным, наружный термоизмеритель даже не сработал, зато при каждой вспышке искажался горизонт, искажались все местные предметы, искажалась кабина танка, и по нервам било болезненно и сильно, словно электроразрядами. Собственно, и приборы отметили ионизацию воздуха снаружи, такую, что не бывает даже в эпицентре мощнейшей грозы!

Языки зеленого огня обежали по кругу возле корабля и исчезли, но в глазах еще долго прыгали темные пятна.

Все произошло так быстро, что Грехов не успел среагировать и вывести машину из опасной зоны, да и вряд ли это помогло бы. Искривлять пространство умеют и люди, достаточно включить генераторы форм или деформатор, но тогда сработало бы силовое поле, сработало очень легко, можно сказать, даже элегантно, без ощутимого изменения масс и полей...

- Похоже, ночью.мы видели именно такие вспышки, - меланхолически заметил Молчанов. - Я не знаю, что это такое. Информблок танка включен?

- Конечно.

- Пробило защиту? - поинтересовался Диего Вирт, - Не то чтобы пробило... - туманно ответил Грехов.

- Так, - произнес Сташевский. - Нерешительность, - симптом неудачи, а идти к кораблю мы обязаны. Или, может быть, кто-нибудь думает иначе?

Границу, вдоль которой расположились испускающие огонь "грибы", они проехали безо всяких эксцессов. Ионизация пошла на.убыль, красные огни индикаторов побледнели, Корабль вырастал в размерах. Без отверстий, щелей и мелких деталей серый монолит, он был суров и молчалив, он походил на монумент, на гигантский памятник самому себе, на гору мертвого металла, застывшего невысоко над почвой... Вот такие сравнения лезли р голову Грехову.

Но корабль не мог быть мертвым, он был обязан быть живым, стон его повторялся каждые полминуты: "...Внимание! Выбрасываю.", молчание, шорохи, скрежет, и снова тот же стон или вскрик, повторяемый автоматом, теперь Грехов в этом не сомневался.

До корабля оставалось меньше полукилометра, они все пытались понять, почему он виден как сквозь слой толстого стекла, как вдруг "стекло" это вспенилось и разлетелось в стороны белыми нитями разной толщины. Нити оказались свернутыми в рулоны "паутинами", они вертели карусель вокруг корабля со скоростью, в результате которой "размазывались" до невидимости. Они сделали одинаковый пируэт в воздухе, развернулись и зависли над кораблем лесенкой, одна над другой, самая первая из них, словно почуяв приближение чужаков, вдруг медленно поплыла к ним и накрыла слабой ажурной тенью. И снова повторился поразительный, сопутствующий появлению "паутин" эффект: "внутри" Грехова забились, защептали неясные человеческие голоса, он ощутил давление извне на виски, сменившееся покалыванием в затылке, а потом по всей голове. Показалось, что видит он зыбкие прозрачные контуры каких-то предметов, цветные сполохи, накладывающиеся на них, и что-то еще огромное и неразличимое, как омут, в который упал танк. Он сделал усилие, и видение растаяло, только шепот не исчезал и щекотно покалывало кожу на затылке, что было даже приятно. .... Мимо них проплыла еще одна громадная, "сеть", горб которой опустился низко над почвой. Пришлось взять в сторону, чтобы разминуться с "сетью" на приличном расстоянии. Местность заметно понижалась, танк спускался в глубокую воронку, центр которой, по расчетам Грехова, должен был нaходитьея где-то почти под кораблем. Почва воронки была странного рыжего цвета, будто всю ее покрыла ржавчина, ничего примечательного на ней не располагалось. Грехов собрался увеличить скорость, и в этот миг его словно вывернуло наизнанку. А когда он очнулся от непонятного забытья, оказалось, что танк карабкается вверх по склону воронки, совершенно диким образом повернувшись к Звездолету кормой.

Товарищи выглядели так же потерянно, как и он, и это обстоятельство позволило Грехову сделать вывод, что метаморфоза произошла со всем танком, а не только с ним одним.

- Поворачивай обратно. Попробуем еще раз.

Грехов повернул "Мастифф", на малой скорости покатил вниз, и примерно в том же самом месте властная, но мягкая рука повернула его с ног на голову, подержала и опустила. Танк снова оказался повернутым кормой к кораблю. Они попробовали подойти к нему в другом месте, в третьем, и всюду их ожидало то же самое: непостижимым образом танк оказывался развернутым на сто восемьдесят градусов по отношению к направлению движения. Их не пускали к кораблю. Кто - неизвестно, но способ был настолько прост и красноречив, что не понять его было невозможно.

В последний раз повернув машину, Грехов остановил ее у огромной дыры, уходящей куда-то в недра планеты. Моторы умолкли, и стало очень тихо. Только перед глазами все еще плыло, будто они продолжали двигаться.

Три часа пролетели в безуспешных попытках приблизиться к кораблю на расстояние ближе, чем те несчастные сто метров, которые им осталось пройти. Дошло до того, что Сташевский при молчаливом согласии Молчанова испробовал на невидимой, вывертывающей наизнанку стене все виды оружия танка вплоть до тиамата. Разряды лазеров и деформаторов поглощались этой средой бесследно, а луч тиамата, видимый дрожащим голубоватым струением атомного распада, вызвал цепочку ярких зеленых вспышек в висящих этажеркой над кораблем "паутинах". Там, вверху, поднялась тихая паника, "паутины" поломали строй, заколебались, но к ним присоединились свободно плавающие неподалеку собратья, и положение стабилизировалось. На тихий шепот в ушах Грехов уже не реагировал, только иногда ловил себя на других явлениях: то глох беспричинно, то все предметы начинали казаться ему искривленными или плоскими, иногда мутнело зрение. Одно только спасало и отвлекало - он был занят работой. " Перейти магическую границу "перевертывания" они так и не смогли. Радио и телезапросы оставались без ответа, словно вязли в стометровом слое прозрачного, по меркам Тартара, воздуха. Теперь и висение земного звездолета в полусотне метров от почвы их не удивляло, хотя порой Грехов механически задавал себе вопрос: каким способом можно поддерживать почти миллион тонн без ощутимых затрат средств и энергии?..

Светило склонилось к горизонту, наступил тот вечерний час, когда лучи его скользят параллельно земле, воздух кажется заполненным алым туманом и все предметы в нем невесомыми.

Небо потемнело, приобрело сходство с малахитовым куполом, который портили снующие в разных направлениях "паутины".

Они решили ждать ночи у корабля, чтобы сообщить на Станцию о положении дел. Предпринимать что-либо без решения научного Совета остерегались, ибо, как выразился Молчанов, "это чревато последствиями, в результате которых мы не смажем наблюдать собственные похороны".

Сташевский настоял, чтобы они поужинали, что и проделали с охотой.

- Желудок есть устройство, - объявил с полным ртом Диего Вирт, предназначенное для постоянного напоминания человеку о бренности его тела.

- Существования, - уточнил Грехов.

- Тела.

- Существования.

- Ну хорошо, существования. Какое это имеет значение? Хихикайте, если больше ничего не умеете, как сказал мудрец.

- Так его, - одобрительно сказал Сташевский, собирая посуду. Грехов показал Диего, кто он есть, и, так как делать было совершенно нечего, начал пытать Молчанова вопросами.

Отвечал коммуникатор довольно охотно, и за какой-то час Грехов узнал о Тартаре немало нового, с удивлением обнаружив, что и Сташевский и Диего Вирт с одинаковым вниманием слушают рассказ. Молчанов говорил о первых планомерных экспедициях на поверхность планеты, о том, как многие вездеходы и летательные аппараты землян пропадали без вести и некоторые из них находили потом в космосе, за пределами атмосферы Тартара, будто вынутые из-под пресса - так они были разбиты и расплющены. О том, как взрывались некоторые десантные корабли, успевая, как правило, передать, что встретились с роем любопытников. О том, как люди стали осторожнее, перестали отправлять экспедиции на летающих машинах," потом и совсем перестали выходить из кораблей, посылая одни автоматы. Но и автоматы исчезали. Планета казалась населенной настолысо агрессивными обитателями, что вмешался спецотдел УАСС н запретил вообще посадки на планету. Ученые вынуждены были довольствоваться только зондами-автоматами и наблюдениями с безопасных орбит: ни "паутины", ни любопытники, ни пластуны и таж называемые "серые призраки" никогда не выходили из границы ионосферы Тартара, за исключением тех случаев, когда "паутины" выбрасывали в космос закапсулиреванные ядерные взрывы.

Но и без прямого общения людей с поверхностью планеты было открыто столько поразительных явлении, что на исследования их не хватало специалистов,

- Масконы, - кивнул Сташевский, - залежи трансуранов...

- Черные извержения, - добавил Диего.

- Всего не перечислишь, - продолжал Молчанов, порыв которого иссякал. - Много заманчивых находок, из-за которых контакт с аборигенами более чем желателен, но... вы видите ситуацию. Самый мощный из кораблей разведфлота закайсулирован кем-то и чем-то, и мы не знаем ни того, ни другого. И боюсь, не узнаем. Что?

- Узнаем, - пробормотал Сташевский и включил канал связи. Ночь уже вступила в свои права. Город и "паутины" расцветились своей призрачной иллюминацией, напоминающей земные северные сияния, Н лишь граненый цилиндр корабля, на треть погруженный в белое облако тумана, видимый в очень удобном ракурсе, казался абсолютно черным. Грехова подмывало спросить Молчанова, знает ли он, где сейчас Грант, командир спасшего его звездолета? Как он к нему относится? Почему вернулся к Тартару, планете, отнявшей у него многих Друзей?

Как получилось, что из экипажей двух звездолетов, встретившихся на планете, в живых осталось только четверо? Но спросить так и не решился. В это время ориентаст нащупал Станцию, и видеом связи открыл им вход на командный пункт спутника.

Надо было видеть, какой радостью озарились озабоченные Лица людей в зале. Здесь были Кротас и Левада, и Полина, и еще много неизвестных Грехову молодых людей, явно не относящихся к работникам нужной в данный Момент специальности.

Экран часто перекрывался волнами помех, это мешали "паутины", а один раз пролетел любопытник, тащивший за собой хвост радиоактивного газа и пыли, в результате чего прием вообще стал невозможен, и пришлось переезжать на другое место, подальше от Города и "паутин". После того как онй сообщили на Станцию всю информацию, какой располагали, там некоторое время совещались, и наконец Кротас, более нервный, чем обычно, - у него подергивалась щека, которую он все время растирал, стесняясь, - сказал глуховатым голосом:

- Вам, наверное, придется суток на двое Задержаться на поверхности. Примерно в двенадцать ночи Мы постараемся в ваш квадрат посадить глубокий зонд-автомат.. - Кротас выслушал подсказку и продолжал: - В Него вы положите анализатор поля, физики придают ему большие значение, добавите машинный инфорблок и кристаллы записей приборов. Ну а через сутки-двое мы попробуем вытащить вас, если ничего не, изменится... Минуту... С вами хочет поговорить заместитель председателя Комитета Коммуникаций, - грустный Кротас уплыл из видеома, и на его месте проявился рыжий Левада.

- Ну как вы там? - спросил он сдержанно. - "Паутины" донимают? Мы начали монтаж гравиподъемника, лифтовая система безопаснее. Но возвращать вас на Станцию сейчас - больший риск, чем риск оставить на планете до окончания монтажа. Как только закончится, - это максимум двое суток, - мы пошлем вам специалистов, поможете им разобраться с кораблем. И, пожалуйста... - он как-то с особенным вниманием ощупал их взглядом, постарайтесь больше не вмешиваться в чужое... движение, обдумывайте каждый шаг и будьте подальше от всего этого - Городов, "паутин" и прочего. Вы меня поняли?

- Хорошо, - произнес Сташевский. - Тут возникла такая мысль: по каким-то причинам люди покинули корабль, а наблюдатели на Станции этого просто не заметили.

Левада отвернулся от видеома, снова донеслись голоса, но сидящим в танке была видна лишь шевелящаяся спина заместителя председателя Комитета Коммуникаций. Наконец он обернулся и нашел Сташевского глазами.

- Вы вольны поступать так, как требует обстановка, но в пределах разумного. Я сомневаюсь, чтобы опытные специалисты могли выйти без защитных средств, а любой аппарат наблюдатели заметили бы. Вашу машину, кстати, мы тоже видим, хотя и не слишком хорошо. Так что если связи долго не будет помигайте прожектором, мы будем знать, что вы... э-э, что у вас все в порядке.

Видеом очистился и со словами "конец передачи" свернулся в белое облачко и угас.

- А теперь спать! - коротко приказал Сташевский, выключил аппаратуру и тяжело поглядел на каждого. - Дежурить будем по очереди. Первым я, потом вы, Эвальд, потом Диего...

Танк отвели от корабля и от Города с таким расчетом, чтобы был виден и тот и другой, включили максимальную защиту и впервые за двое суток пошли в отсек отдыха, к удобным аэрокроватям. Сташевский остался в кабине готовить материалы и аппаратуру к приему автоматического зонда.

Ночь прошла спокойно. Молчанов разбудил их уже утром, около восьми часов, когда тусклая Тина дайно вторглась в мутную атмосферу планеты над ними и опоясалась жемчужными голосами. Выходит, время своего дежурства Грехов бессовестно проспал! Но и Диего хорош, не разбудил. Очень благородно с его стороны...

Сташевский быстро собрался и вышел, а из кабины пришел Диего и, не замечая недовольства Грехова, пригласил его на разминку. Минут двадцать они упражнялись в отработке некоторых каскадов приемов дзю-до. В результате их упражнений оказалась перебитой одна из консолей подвески отсека и вогнута дверца шкафа. Диего, качая бритым черепом, указал на вмятину:

- Это твоя голова...

- А это твой нос, - нашелся Грехов, показывая на консоль.

- Да-а, не везет...

- Не везет - не везет, а потом как завезет!

Они посмеялись немного, потом вспомнили, где находятся, и заторопились в душ.

После завтрака Сташевский рассказал, как он ночью принял ракету-зонд по пеленгу и отправил материалы на Станцию.

"Паутины" не мешали, хотя несколько любопытствующих экземпляров приближалось на Опасное расстояние. И командир вдруг признался, что при появлении "паутин" он каждый раз слышит неразборчивую человеческую речь.

- Что бы это значило?

- И я слышу, - вырвалось у Грехова.

- Ничего особенного, - равнодушно произнес Молчанов. - Мы называем это "психологированным влиянием". Виновник его, несомненно, неизвестное излучение.

- Вот так, - сказал Сташевский с некоторым облегчением. - Что ж, пожалуй...

- Я думал, вы знаете. Но вот то, что зонд вы встречали в одиночку...

- Ничего, - улыбнулся одними губами Святослав. - Я себя на этот случай обезопасил.

- Зонд не сносило? - полюбопытствовал Диего Вирт, - Сносило, но он запеленговал маяк танка и вышел по гиперболе почти над машиной. "Паутины" пытались в этот момент подойти поближе, я их отогнал.

Помолчали немного, заново привыкая к угрюмому пейзажу с торчащим из дымной подушки серым пальцем земного звездолета. Здесь все было по-прежнему. Стояла над кораблем лесенка из десятка колеблющихся "паутин", еще около десятка их сплели вогнутую решетчатую стену между Городом и кораблем.

Остальные висели или плавали без дела на небольшой высоте, словно наблюдатели. Впрочем, одна деталь местности изменилась: увеличилось количество грибообразных черных выростов, цепочкой окружающих корабль. Явно не к добру.

- Ну так, - щелкнул пальцами Сташевский. - Поедем вокруг Города. Не очень быстро, под сорок...

Грехов кивнул. На равнинной местности "Мастифф" мог бегать в пять-шесть раз быстрее, но надо было смотреть по сторонам, а их было всего четверо, минус сам Грехов как водитель.

Молчанов сел справа от него и вскрыл футляр странного паукообразного аппарата с еще более странным и длинным названием: координатор линий ожидания внезапно появляющейся информации. Представлял он собой чудо нейристорной техники из специального снаряжения коммуникаторов, и все, что Грехов знал о нем, так это то, будто он что-то прогнозирует.

"Сомнительно, что он нам поможет хоть чем-нибудь", - подумал он с усмешкой.

- Интересно, - пробормотал Диего, очевидно, более знакомый с аппаратурой, и примостился за спиной коммуникатора.

Чтобы не отвлекаться, Грехов включил внешние акустические приемники, и звуки движения: рокот моторов, хруст гусениц, шорохи и шелест породы под гусеницами - заполнили кабину. Сквозь эти звуки иногда доносились возгласы Диего и невнятное бормотание Молчанова. Сташевский все внимание обратил на деятельность "паутин", рука его выстукивала на подлокотнике кресла кодированное обозначение сигнала SOS.

До обеда они объехали Город дважды по разворачивающейся спирали, не обращая внимания на следующего за ними настырного любопытника. Грехова не покидало ощущение постороннего взгляда, и поэтому ему с трудом удавалось сохранять видимость хладнокровия.

Пообедали в хмуром молчании. Даже Диего Вирт, по обыкновению скупо рассчитывающий свои движения, хмурился и поглядывал на часы. Подавленное настроение группы держалось до вечера. Уже перед самым закатом Грехов вдруг заметил далеко в стороне непонятный объект. Виден он был смутно, оптика помогала мало, пришлось свернуть с орбиты движения на юг. И тут Грехов заметил, что двигаются они как-то странно: держал он точно на объект, похожий издали на черную запятую, а объект вдруг оказался чуть левее; Грехов подвернул влево, но через несколько секунд "запятая" снова сместилась влево, хотя он не касался управления. Он увеличил скорость, снова довернул влево - "запятая" прямо на глазах ушла влево, и на этот раз гораздо быстрее. Создавалось впечатление, что каменный щит под танком поворачивается вокруг оси, и чем быстрее они едут, тем быстрее он поворачивается.

Грехов остановил танк. Ничего, все стоит на местах. Поехали - цепь скал на краю открытого пространства завертелась влево.

- В чем дело? - осведомился Сташевский.

Грехов продемонстрировал ему странное явление и попробовал с ходу миновать площадь, на которой они застряли. Но за несколько секунд танк оказался развернутым на сто восемьдесят градусов и мчался к центру площади. И снова... и снова...

Чем ближе к краю, тем быстрее их сносило и разворачивало к центру пустыря. Наконец Грехов выдохся и остановил танк.

Молчание в кабине было красноречивым.

Они оказались внутри заколдованного кратера, стены которого на три четверти состояли из фиолетовых скал, а замыкались черной стеной Города и башней корабля.

- Попробуй еще раз, - нарушил молчание Сташевский.

Грехов попробовал, но с тем же успехом.

- Это вы не проходили? - попробовал пошутить Диего Вирт, обращаясь к Молчанову, теребящему в задумчивости подбородок.

- Нет, - ответил тот серьезно. - С таким явлением сталкиваюсь впервые, и, насколько я знаю, об этом не упоминал ни один из исследователей.

- Все это хорошо, - вздохнул Сташевский, - качественно иное явление и прочее... Однако надо же отсюда и выбираться.

Отдаленный гул заставил всех насторожиться. Гул нарастал, задрожала почва. Еще через полминуты гул превратился в сильный грохот, треснула стена скал, и в образовавшийся пролом скользнула... огромная черная скала, устремившаяся через площадь к Городу. Она пересекла пустое пространство, оставив после себя глубокую дымящуюся борозду, и без следа растворилась в ущельях Города.

Недолго думая, Грехов запустил двигатель и бросил танк вдоль борозды к пролому. Спустя минуту они были уже за пределами странной площади, не выпускавшей их из своих объятий больше часа.

Диего попытался объяснить феномен "плывущим гравитационным полем", но Сташевский попросил Грехова "как бывшего специалиста" уничтожить это "изящное рассуждение", и тот популярно объяснил Диего, что он компетентен в физике гравитации так же, как он сам в черной, а заодно и белой магии. Правда, Грехов тоже ничем не мог объяснить их приключения, несмотря на то, что действительно три года назад закончил Институт физики пространства. Для выводов нужны были экспериментальные измерения, повторенные не один раз.

На ночь танк оставили на том же месте, что и в первый раз. Краски заката быстро поблекли, зато заиграли переливами холодного света "паутины" и Город. Возможно, Грехов был слишком эмоционален для работника УАСС, но в созерцании красочной феерии света он находил истинное удовольствие. Только иногда сознание как бы вспоминало свои обязанности, и становился слышен шепот - не очень приятное напоминание о присутствии иной загадочной жизни. Они уже привыкли к нему, как привыкают и не замечают завывания ветра в непогоду.

Провели очередной сеанс связи. Кое-что изменилось на земном форпосте. К Тартару прибыли энергоснабженцы и экспериментальный корабль, битком набитый разного рода генераторами.

- Намечается эксперимент, - сообщил Кротас. - Физики Хотят "вырезать" кусок пространства вместе с кораблем и перебросить его с планеты за пределы атмосферы.

- А мы? - очень своевременно спросил Диего Вирт.

- А вас захватит иглокол. Монтажники заканчивают сборку подъемника, завтра попробуем высверлить канал в атмосфере. А пока вы будете корректировать наводку генераторов для эксперимента,

- Ясно, - отозвался Сташевский, отвечая улыбкой на улыбку Полины, и сеанс закончился. На этот раз первым на вахту встал Грехов. Четыре часа пролетели незаметно, он даже спать не захотел, поглощенный наблюдениями за действиями любопытников и "паутин". Да, они явно что-то готовили, притащили откуда-то еще несколько "грибов", и теперь вокруг колонны корабля образовалась сплошная черная стенка. А уже перед самой : сдачей дежурства, - Грехов как раз смотрел на неподвижное облако белого дыма, из которого вырастал корабль, - облако это вдруг с сильным треском опало, и над кораблем всплыла сияющая до боли в глазах "паутина". Она как бы подхватила корабль снизу, края ее полезли вверх, и в конце концов звездолет оказался завернутым в "авоську". Все замерло на некоторое время. Потом "паутина" с долгим шипением расползлась прежним белым дымом, и Грехов, разжав вспотевшие от напряжения кулаки, пробормотал злорадно:

- Нe не вышло, голубчики?

Несколько "паутин"-наблюдателей тотчас же убежали к Городу, и, пока Грехов проверял функционирование главных систем таяка, одна из них приволокла черный "гриб" и воткнула его выше по склону воронки. Они начинали строить вторую цепочку "грибов". Все это происходило так целенаправленно, что Грехов вдруг понял тех, кто ратовал за присутствие на планете разума. И если он действительно был, то по всем человеческим меркам оказывался за пределами понимания. Ни он, ни люди не понимали друг друга, и неизвестно было, что же требуется Для того, чтобы сделать первый шаг к взаимопониманию.

Единственное, что вынес Грехов из своего наблюдения, были то, что возня "паутин" у земного звездолета указывала на их заинтересованность в нем, то есть появилась надежда на благополучное завершение экспедиции как в самом корабле, так и спасательной.

Разбудив Сташевского, Грехов наскоро пересказал ему все, что видел сам, и попросился расположиться на отдых в кабине.

Но командир остался непреклонным, и ему, хотя и с неохотой, пришлось удалиться. Сташевский же сел за передатчик и вызвал Станцию.

* * *

За бортом разгорался день, словно штампованный по заказу, так он походил на остальные тусклые дни Тартара.

За ночь "паутины" построили еще одну цепь из загадочных грибообразных тел и терриконов, удвоив их количество. Над танком кружили целых три "сети", так что в ощущениях людей преобладало чувство преследуемого оленя. О передачах на Станцию нечего было и думать. Сташевский сказал только, что ровно в шестнадцать по универсальному времени оттуда попробуют проткнуть атмосферу планеты направленным полем, и, если все сойдет удачно, к вечеру они будут дома.

Грехов машинально оглядел небосвод, волокнистая зеленая пелена которого с тесными разводами нависла столь низко над головой, что казалось, над ними висит целая планета, закрытая облачным слоем, и они обращены к этой планете вверх ногами.

Вершина довольно близкого корабля виднелась размытой и колеблющейся, будто погруженная в струящуюся воду, и там, на километровой высоте, Грехов увидел темное перемещающееся пятно. Оно медленно плавало на одной и той же высоте, иногда ненадолго замирало на месте, потом снова описывало круги и петли, неторопливо и бесцельно.

- Что это над кораблем? - спросил Грехов Сташевского вполголоса.

- Где?

- "Серый призрак", - посмотрев, пробасил Молчанов. - Неуловимое и чрезвычайно любопытное создание. Галкин как-то нарвался на гравистрелка, и, если бы не "серый призрак", подплывший в этот момент, живым он бы не ушел.

- Я слышал об этом, - сказал задумчиво Сташевский. - Но думал, что это легенда.

- Нет, - сухо сказал Молчанов. - Я был вместе с ним...

- Но как же... - начал Грехов, уловил движение Сташевского и замолчал.

Молчанов усмехнулся.

- Не сверлите его взглядом, Святослав, любопытство его законно. На меня гравистрелок не напал потому, что я в тот момент находился в кабине нульхода.

Что-то он недоговаривал, Молчанов. Грехов понял это по его секундному замешательству, но продолжать коммуникатор не стал, а расспрашивать дальше было неудобно.

Грехов попытался представить вмешательство "серого призрака" при нападении гравистрелка (какова тогда его истинная мощь?!), но наступил один из периодов "сна на ходу", когда ему начинали грезиться странные смазанные картины, скорее всего влияние "паутины", ее излучения на мозг, и некоторое время пришлось провести в борьбе с забытьем. На каждого из них излучение, очевидно, действовало по-разному. "Хорошо бы сравнить ощущения..." подумал он мимолетно.

В черте корабля сработали какие-то таинственные механизмы, по периметру вокруг его башни замелькали ярчайшие синезеленые факелы пламени, искажающие каждый раз контуры звездолета. Через несколько минут вспышки прекратились.

Приборы бесстрастно отметили появление и убыль ионизации, плйску электромагнитных полей.

Грехов привычно отметил время и, размышляя, тихо сказал:

- Не могу понять одного - почему на планету, жизнь которой не разгадана, присутствие разума на которой еще никем не доказано, послали отряд коммуникаторов. С кем они собирались устанавливать контакт? С "паутинами"? С любопытниКаМи?

- С пластунами, - пробормотал Диего Вирт. - Или с "серыми призраками". Не все ли равно...

- Да, в этом вы правы, - вздохнул Молчанов, и узкое морщинистое лицо его помрачнело. - С посылкой коммуникаторов поторопились. Но в данный момент это уже не вина, а скорее наша беда. На Станции в то время было слишком много горячих голов...

- Горячие головы... - по-стариковски пробормотал Сташевскйй, гляДя на ровную колонну корабля. - Горячие головы... Раньше говорили: сколько голов - столько умов, но первых всегда больше. Полное совпадение с действительностью...

В кабине наступила относительная тишина. Но разве сравнишь эту живую пульсирующую тишину с невыразимо холодной и глубокой тишиной целой планеты? Небывалой тишиной, тишиной, казалось бы, абсолютно мертвого мира. Как понять ее, с чем сравнить? Как увязать ее с тем, что мир этот не мертв, что он жив и жив активно? Спустившись со Станции, они ИЗ великанов, обозревающих всю планету единым взглядом, превратились в муравьев, ползающих по огромному механизму неизвестного Назначения, муравьев, неспособных понять отдельные движения шестерен, пружин и колес и объединить их в целом в понятие механизма. Как можно было говорить о контакте, не поняв, как и с кем его устанавливать?

- Парадокс, - вслух сказал Грехов. Никто ему не ответил.

- "Паутины", - флегматично заметил Диего. - Что-тo Их много.

Грехов поднял голову - "паутины" уже накрывали танк слабой сетчатой тенью - и почувствовал болезненный ТОЛчoк и голову и перестал видеть свет.

На какую-то долю секунды он ощутил бег времени. Нет, не бег - сжатую пружину времени. Бездну сжатого До невероятных пределов времени! Что-то происходило вокруг, происходило на всей планете, чувств человеческих не хватало, чтобы заметить это, увидеть, пoняТь. Но прорвалось мгновение, кaкoе-то "десятое" чувство, даже не интуиция - мгновение, когда ритм чужой жизни сам пробился в мозг, заставляя его напрягаться в безуспешных попытках осмысления этой жизни...

Грехов не успел ничего понять, просто ощутил, словно пропасть разверзлась под ним, захватило дух, и тут же он ока зался на твердой земле, и нет пропасти, а сердце еще не успело отреагировать, замерло, когда все уже прошло...

Он никому об этом не сказал. Даже Сташевскому.

"Потом, - подумал он, - на Станции. Когда можно будет перевести это в шутку".

В шестнадцать часов по универсальному времени обещанный Кротасом канал прямого безынерционного сообщения со Станцией не появился. Связи тоже не было, все диапазоны, как и прежде, были сплошь забиты помехами.

Вечером Сташевский велел подъехать к кораблю поближе и остановиться невдалеке от двойного ряда часто натыканных "грибов". Невидимая отталкивающая стена все еще была на месте, делать было нечего, оставалось только ждать ночи, когда можно будет установить связь.

Багровое светило наполовину влезло в зыбкий горизонт, заливая долину, Город, корабль, туманный воздух струями алых радуг. В мире ненадолго воцарился рубиновый цвет, Перечеркнутый тенью корабля. Потом Тина как-то одним движением ухнула вниз, и наступила вишневая, быстро темнеющая мгла.

Грехов развернул танк кормой к висящему звездолету и тихонько отработал задним ходом вплотную к прозрачной силовой стене, но перестарался, и танк оказался развернутым кругом и пятился уже вверх по склону воронки.

- Не играйся, - проворчал Сташевский, включая приемник. Связь отыскалась почти сразу, как только они переключили антенну на гравииндукционную решетку.

- "Мастифф", почему не отвечаете? "Мастифф", почему не отвечаете? заговорил в кабине голос Полины, и в объеме передачи появилось ее милое осунувшееся лицо. Увидев их, она Только вздохнула, нашла глазами Грехова и, глядя на него, сказала:

- Вижу вас, "Мастифф", почему молчите?

- Все нормально, мышка, - сказал Сташевский. - Давай нам начальство.

Полина уступила место смуглому горбоносому человеку с близко посаженными ярко-желтыми глазами. Сташевский И Молчанов Почтительно склонили головы, Грехов с некоторым запозданием сделал то Же. Это был Банглйй, председатель Комитета Коммуникаций.

- Корабль все еще молчит? - спросил он, быстро ощупав их своими пронзительными глазами.

- Молчит, - ответил Сташевский. - Пройти к нему не можем...

- Знаю. Как ведут себя "паутины"?

- Сопровождают каждый наш шаг. Но защитное поле помогает, хотя и не в полной мере. Любопытники более опасны.

- А "серые призраки"?

- "Призраки" контакта с нами не имели, хотя в этом я не уверен.

- То есть? Как вас понимать?

- При переходе через Город мы встретились с любопытником, и... в общем, мне показалось, что вынес нас из Города "серый призрак". То есть не нас, а весь танк.

- Это весьма интересно, - оживился Банглин. - А не мог автомат записать эту информацию на машинный информблок?

- Не знаю, не задумывался. Информблок мы отослали с зондом.

Банглкн потускнел.

- Ах да... Дело в том, что зонд не вернулся...

Грехов переглянулся с Диего. Наступила короткая тишина.

- Так, - Банглин поморщился и продолжал: - Ваше пребывание на поверхности считаю нецелесообразным. Эксперимент с "вырезанием" корабля откладывается, мы получили новую информацию от соседей... На планете не должно быть людей. Готовьтесь, через десять минут мы включим тоннель и опустим по лучу иглокол. Все понятно?

- Как будто все...

Банглин внимательно посмотрел на Сташевского и сжал губы в одну линию.

- Хорошо. Ждем вас здесь.

Видеом опустел.

- Давай, - скомандовал Сташевский, но Грехов уже и без него дал ход, и танк загрохотал по каменным волнам.

Столб направленного излучения появился точно через десять минут, заметный, как дрожащий поток жаркого воздуха, искажающий свечение Города. Столб колебался, не стоял на месте, танцевал. То ли его сбивало общее поле планеты, то ли было трудно поддерживать фокусировку луча на таком расстоянии... Гравиподъемник на Тартаре использовали впервые, и Грехов с тревогой подумал, что никто не знает, какой реакции ждать при этом от неведомых обитателей Тартара.

Первым на отдаленный низкий гул, последовавший за появлением силового тоннеля, обратил внимание Молчанов. Он коснулся плеча Сташевского, тот предостерегающе поднял руку, и в этот момент произошло непонятное: слой почвы, в которую упирался силовой луч подъемника, вдруг лопнул с оглушительным грохотом, края разлома задрались вверх, и из-под почвы ударила черная струя. Грехов, спохватившись, помигал прожектором, но было уже поздно. В вышине загорелась желтая звезда - лазерный прожектор иглокола, со Станции уже начали спуск спасательного шлюпа. Новая волна грохота: еще одна струя взметнулась ввысь и достигла корабля. В том месте что-то ослепительно вспыхнуло, и иглокол стал валиться на Город, оставляя за собой трассу гаснущих желтых огоньков. Через несколько секунд донеслось долгое раскатистое рычание.

- Черное извержение! - прошептал Диего.

Они уже неслись на полной скорости, так что за кормой вздулась полоса пыли. А из странного разлома вдруг с воплем плюнула еще одна черная струя, вздымаясь на неведомую высоту. На Станции догадались выключить канал подъемника, и растущий черный столб оборвался и стал падать с неба исполинскими черными брызгами, одна из которых, размером в гору, чудом миновала танк.

"Паутин" объявилось необычайно много, они суетились в воздухе, не замечая танка, но Грехову наблюдать за происходящим было некогда, и он не увидел, чем кончилось жуткое в своей мощи и непонятности явление.

Танк с ходу углубился в первую из "улиц" Города, уходящую черной лавовой рекой в глубь призрачного, насыщенного голубоватым туманом свечения массива. Здесь тоже роились "паутины", большинство их унеслось к месту падения иглокола, остальные выстраивались в одну громадную сеть, накрывающую Город сверху. Почему-то взгляд Города был легче переносим, а может, люди отвлекались от анализа своих ощущений.

Во всяком случае мозг справлялся с влиянием постороннего психотронного излучения. Приемники перестали греметь, и в ватной шелестящей тишине они вдруг услышали... плач ребенка!

Это было странно и чудовищно! Откуда в Городе мог оказаться ребенок?!

Сташевский перещелкнул диапазоны и присвистнул. Плач, вернее, тоненькое тоскливое завывание царило на всех несущих волнах. Более того, "плач" слышался со всех сторон, брать пеленг было бессмысленно.

Они так и не разобрались, что это было, эхо ли передачи со Станции, фокус необычной помехи или еще что-то... Крупна вибрация потрясла вдруг Город. Откуда-то снизу, из таинственных его глубин, послышалось низкое мощное гудение. Сразу в нескольких местах раздались гулкие сильные удары взрывались "паутины".

Грехов взглянул на пульт и ужаснулся. В пространстве происходило светопреставление! Приборы показывали безумную пляску силовых полей, невероятную плотность излучений!

Давление за бортом то падало до нуля, то подымалось до величины внутризвездного! Температура менялась ежесекундно!..

Но на все это ему было наплевать, главным было то, что в Центре пульта смотрел на него зловещий рубиновый глаз: защита реактора давала сбои, поле не держало, пульсировало, что-то его расцепляло, и растерявшийся автомат быстро-быстро Переключал генераторы с основного на дублирующий.

Сташевский оценил опасность быстрее Трехова.

- Из танка, быстро! - гаркнул он и одним движением отбросил Молчанова к люку.

- Зачем?! - изумился тот.

Грехов притормозил. Диего Вирт молча подтолкнул растерявшегося коммуникатора к выходу и махнул на прощание рукой.

"Дружище, пришла твоя очередь действовать самостоятельно..." мелькнула у Грехова мгновенная мысль.

Танк снова мчался над струящейся чернотой "улицы", под ним грохотало и гудело, и впереди уже показались редкие клубы серого дыма: где-то догорал упавший иглокол. Две блистающие фигуры уменьшались в размерах и скоро исчезли за поворотом.

Сташевский пытался что-то сделать с настройкой защиты, но рубиновый глаз пылал неудержимо, до взрыва оставались, может быть, какие-то мгновения, и Грехов все увеличивал скорость, словно пытаясь убежать от самого себя, от своих мыслей и страха.

На одной из "улиц", пересекающих дорогу, догорали остатки разбитого десантного шлюпа, они проскочили мимо, но Сташевский крикнул: "Стой!" - и Грехов остановил танк.

- Беги!

- Нет!

- Да беги же!.. - Сташевский вдруг схватил Грехова за плечо, и все его сто ; с лишним килограммов вылетели из кресла. .- Я прошу тебя, Габриэль, почти беззвучно сказал он. - Никогда Грехову не забыть его лица, когда он говорил свое: "Я прошу тебя, Габриэль..." Внутри его словно что-то сломалось. Он не помнил, как выбирался из кабины, а когда оглянулся, танк был уже далеко.

Наконец скрылся за поворотом, а Грехов все смотрел ему вслед сквозь набегающие, будто от злого ветра, слезы. Странно, что "паутины" не обратили внимания на столь удобную для них цель: ас забыл включить генератор защитного поля, горб которого весомой тяжестью давил спину. Он только смотрел и считал вслух секунды. А потом ослепительный свет вспыхнул над Городом, выжег все тени до смертельно яркой белизны и коснулся лица жарким дыханием.

- Святослав!.. - прошептал Грехов похолодевшими губами. - Святослав...

А Город сотрясался, вибрировал, стонал, качались полупрозрачные стены "зданий", растрескиваясь под аккомпанемент сатанинского грохота и скрежета, низкий гул взрыва расползался ущельями "улиц", свистящими вихрями пролетали над Городом стаи "паутин". Пурпурный смерч возносился в небо.

Яркий, веселый и страшный смерч...

Грехов сделал шаг, и в это время из стаи "паутин" над головой выпал "серый призрак" и опустился сверху. На один миг необычайная глубина раскрылась перед Греховым. Словно распахнулись врата в иной мир, в совершенно чуждый ему мир иной гармонии... Вселенная качнулась и закружилась вокруг него... И он услышал, и не только он - услышали и Диего Вирт с Молчановым, успевшие покинуть Город, и услышали люди на Станции...

- Разумные, остановитесь! Не все дороги познания ведут к мудрости, задумайтесь над этим! Мы не готовились к контакту с вами, так получилось, что пришла пора вмешаться. Вы довольно оперативны и последовательны, люди, мы недооценивали вас. Мы, те, кого вы называете "серыми призраками", исследуем жизнь данной планеты не один век, но и до сих пор она во многом загадка для нас. А вы... вы пытаетесь решить эту проблему одним мгновенным усилием, вы спешите, падаете, расшибаетесь, и нам все чаще приходится обращать на вас внимание, отрываться от своих задач и дел. То, что вы называете Городами, - это континуум более сложного порядка, чем пространство, это иная вселенная, разумные существа которой, со своей стороны, пытаются установить контакт с нами. Ваше же появление на планете изменило условия существования Городов, вы не владеете теми видами полей, которые не приводят к их дестабилизации, и при вашем появлении Города распадаются. Вы, не ведая того, уничтожаете мир, населенный самыми древними из существ, ушедшими в своем развитии даже от нас на миллионы лет! Ваши попытки осмыслить жизнь Тартара понятны и естественны, но вы еще не готовы к контактам и должны уйти спланеты. Задумайтесь над сказанным, разумные. Удачи вам на долгом пути!..

Вся передача длилась мгновение - кто бы они ни были, "серые призраки", в развитии они действительно намного опередили человечество. Грехов еще не успел прийти в себя, как почувствовал, что он в полете. Мелькнул и остался в стороне Город, приблизились скалы, и его бережно опустили на рыжую почву. "Серый призрак" взмыл вверх и исчез, а от скалы вдруг oтделился металлический гигант и приблизился к Грехову. Это был Вирт.

- Жив? - спросил он с какой-то странной интонацией.

И Грехов понял.

- Нет... - почти зло ответил он. - Они не успели его...

Из-за скалы вышел Молчанов, подошел к ним, внезапно обнял их за плечи, и они, не сговариваясь, посмотрели вверх, в зыбкую черноту ночной атмосферы Тартара, за которой где-то Их ждали в тревоге товарищи. Земляне...

Content

Головачев Василий
Великан на дороге