Виктор Найменов

ОКРУЖЕНЕЦ

1

Я очнулся от того, что кто-то пытался забраться мне на голову. Открыл глаза и увидел лягушку прямо перед носом, снова закрыл и открыл несколько раз подряд, но видение не исчезало, и сознание, наконец-то, вернулось ко мне. Я приподнялся, прислонился спиной к шершавому стволу сосны и медленно осмотрелся. Было уже сумрачно, но угадывалось, что вокруг меня лес. У меня болела голова, но не очень сильно, но самое неприятное было то, что я не помнил ничего: ни кто я такой, ни как здесь оказался. Начал осторожно ощупывать себя, все вроде бы нормально, но ощущение чего-то страшного меня не покидало. Я оглядел себя, на мне была офицерская форма, хотя гимнастерка разодрана в клочья. И тут меня как будто кто-то крепко тряхнул за плечи, и я стал вспоминать то, что случилось со мной за последние сутки. Самое главное, я вспомнил, кто я есть такой и что делаю в этом лесу. Лейтенант Красной Армии, заместитель начальника заставы — Герасимов Виктор, вероятнее всего контуженный, но терпимо. Командир в общем, но без войска — все мои бойцы остались лежать на своей заставе.

2

Нас всех разбудил и, буквально, подбросил с кроватей, как пружина, грохот разрывов артиллерийских снарядов. Ничего не понимая спросонья, я все-таки успел кое-как натянуть форму и выскочил на улицу из своей комнатушки, но сразу, же споткнулся об лежащего человека. Он был мертв, осколком снаряда у него снесло полчерепа, и я его не узнал. Обстрел внезапно закончился, и начали появляться пограничники, занимая свои места по боевому расписанию. Мы ждали войну, и вокруг заставы были выкопаны траншеи в полный профиль, чтобы вести круговую оборону. Начальник заставы Леха Николаев был уже среди бойцов. Я хотел было доложиться ему, но он, молча, махнул рукой, мы посмотрели в глаза друг другу и поняли все без слов. Снова загрохотали выстрелы, на нас пошли танки и пехота. Начался кромешный ад. Немцы несколько раз врывались в нашу траншею, но мы умудрялись выбивать их оттуда. Они лезли и лезли, как тараканы, телами убитых было все завалено перед нашей траншеей, их танки ползли по своим солдатам, и это было очень страшно! К середине дня наступило затишье, немцы явно перегруппировывали силы, им все-таки не удалось взять заставу с хода. Я перевернулся на спину, раскинул руки в стороны и стал смотреть в безоблачное небо, по которому на восток плыли самолеты врага, и разрывы бомб слышались уже километрах в десяти в нашем тылу. Было слышно, как Леха Николаев обходит траншею, окликая бойцов, и наконец, он подошел ко мне. Я узнал его не сразу, он был весь какой-то черный, как будто специально вывалянный в саже. Голос хриплый:

— Что молчишь? Не узнал? Наверняка долго жить буду!

Я промолчал, а Леха присел на корточки напротив меня:

— Это война, Витек.

— Да, похоже на то.

— Нет, точно война. Черт возьми, и связи нет никакой: ни с отрядом, ни с другими заставами. Находимся, как в бойкоте каком-то!

— Что делать-то будем, Леха? Долго здесь громить врага у нас не получиться, формат не тот.

— Слушай, лейтенант, приказа мы не получали никакого, да и вряд ли уже получим. Так что придется тут нам оставаться, повоевать еще немножко.

— Если только немного. Может, наши вояки подойдут, тогда еще ничего, а если не будет никого, то хана нам всем здесь и придет. Сколько бойцов осталось?

— Пятнадцать человек всего, раненые почти все, но легко. Хорошо, тяжелых нет. А комиссара прямо в сердце, у меня на глазах так и скосило, как сноп повалился. Так, надо глянуть, что там у этих твориться, наверное, опять попрут скоро.

Он взял бинокль и стал наблюдать в сторону границы. Смотрел не очень долго, отнял бинокль от глаз, помолчал и сказал:

— Ну, вот и зашевелились, гады. Полезут сейчас, давай прощаться, что ли, Витек, чую, не увидимся больше! Пойду на другой фланг, к пулемету.

Мы обнялись, и он ушел. И все. И началось!!! Опять очереди, разрывы гранат и снарядов. И страшная рукопашная с остатками прорвавшихся к нашей траншее немцев. Раздалось ужасное для врагов «ура», и они были смяты и уничтожены. Последнее, что я помнил, была вспышка и дикий грохот. Все.

3

И вот сижу я под сосной в каком-то болотистом месте и не могу вспомнить, как я сюда попал. После взрыва не смог вспомнить — вспоминал, вспоминал, и не смог. Наверное, выбило из памяти этот кусок моей жизни навечно. Хотя, может быть, и вспомню когда-нибудь, если, конечно, жив, останусь, что весьма и весьма проблематично в моем положении.

Я снова стал ощупывать себя и с надеждой расстегнул кобуру. Ура, пистолет на месте, хотя я и не помнил, чтобы доставал его во время боя. Воевал я подобранной у убитого пограничника винтовкой, а мой ТТешник не сделал ни единого выстрела. Я выщелкнул обойму — все на месте. Ну, что же, это очень ценно, а еще хорошо, что мои галифе остались целыми, а то как бы я выглядел — командир Красной Армии в дырявых штанах.

Ну вот, с этим определился. Теперь маршрут — куда топать? Но в данный момент это невозможно, потому что уже стемнело. И если идти куда-нибудь, то можно и глаза оставить где-нибудь на сучках. К тому же, у меня не было компаса, а направления точного я не знал, поэтому надо оставаться на месте до рассвета и уж потом решать в какую сторону двигать. Хотя, безо всякого сомнения, топать надо только на восток. Я понимал, что немцы поперли напролом, мне надо будет очень и очень постараться, чтобы нагнать свои войска. И еще я понимал, почему нам не было оказано никакой помощи: во время боя на небе не было ни единого нашего самолета! Это было обидно, обидно и очень странно.

4

Ну вот, наконец-то и рассвет. Ночь, хоть и короткая, не принесла никакого облегчения. Во-первых, комары замучили, кровососы несчастные, а во-вторых, меня не отпускало какое-то странное ощущение, что я покинул позиции без приказа. Хотя я и не помнил ничего, но мне казалось, что это именно так. Ну, да ладно, переживем!

В общем, рассвело, и мне надо продумать, что и как делать дальше, и хотя идти можно и по солнцу, но мне надо иметь представление о том, где я нахожусь, и еще хотелось, есть, а у меня в карманах шаром покати. Что же, сиди, не сиди, а надо выбираться куда-нибудь, желательно поближе к дороге, где я смогу отыскать что-нибудь нужное. Я поднялся и медленно побрел на восток, благо зарево рассвета было заметно и в лесу. Хотя лесом это место можно назвать с большой натяжкой, скорее это был сосновый подлесок с мшистой поверхностью. Голова у меня все еще побаливала и кружилась, но стало уже заметно легче.

Прошагал я так я так примерно часа два, когда услышал впереди и немного правее какие-то звуки, похожие на урчание техники. Добрался я туда довольно быстро и увидел движущиеся танки, ну и сволота, а наши-то где?

Шоссе было довольно широким и вело оно, скорее всего, в сторону Барановичей. И я решил двигаться вдоль дороги, хотя и в некотором отдалении. Колонна прошла, и я приблизился к шоссе. Здесь меня что-то насторожило, я стал двигаться тише, осторожно раздвигая кусты, и увидел небольшой окопчик метрах в трех от дороги, а в нем пулемет «Максим» и двух человек в военной форме. Окликнув их и не дождавшись ответа, я медленно подполз к ним. Оба были мертвы, наверное, уже несколько часов, и погибли они еще, накануне — поздним вечером. Еще у них была мосинская трехлинейка, а пулемет оказался разбит, и в ленте осталось четыре патрона. Я, конечно, не мародер, но проверить карманы у погибших все-таки нужно. Документов у них никаких не обнаружилось, зато в одном «сидоре» нашлось две банки тушенки и сухари. А еще там был выстиранный комплект обмундирования, я переодел гимнастерку и мысленно поблагодарил запасливого красноармейца. Закончив с этим делом, я продолжил осмотр. Пулеметчик лежал как-то неловко, подвернув под себя руку, я медленно перевернул его, тут же отпрянул и застыл. В руке у солдата была зажата «лимонка». Я стоял, как вкопанный, не отводя застывшего взгляда от неподвижной руки. Пробыв так некоторое время в этом состоянии и, увидев, что ничего не происходит, я присмотрелся к гранате. Чека была на месте, но ноги у меня сразу ослабли, и я опустился на землю. Потом решил, что задерживаться, здесь не стоит. У второго бойца взял котелок и фляжку, отомкнул от винтовки трехгранный штык и засунул его за голенище сапога. Больше ничего не нашлось, и я уже собирался уходить, но вдруг мой взгляд упал на саперную лопатку, которой они копали себе окопчик, и я понял, что никогда бы себе не простил, если бы сразу ушел отсюда. Вдалеке на шоссе уже слышалось надсадное гудение, нужно было торопиться. Я вытащил тела погибших из окопа, немного углубил его, потом положил обратно тела красноармейцев и закопал. Это были первые похороненные мной люди на этой войне. Я стоял, сняв фуражку и сжав кулаки, и не знал, да что там не знал, не представлял себе, что меня ждет уже в недалеком будущем.

Тем временем рев моторов приближался и, когда первая автомашина показалась из-за поворота, я был уже метрах в пятнадцати от дороги, в густых зарослях ивняка. Ну что же, будем жить! Я отошел еще подальше в лес, нашел подходящее местечко и развел небольшой костерок. Нужно хоть немного перекусить, а иначе можно и ноги протянуть. Хорошо, что спички у меня нашлись, курить-то я бросил почти два месяца назад, а спички все равно таскал с собой. Поел немного тушенки с сухарями, вскипятил котелок воды. Надо было и себя привести в порядок, опасную бритву я всегда носил в планшетке, вот она мне и пригодилась. В общем, побрился, помылся и стал мало-мальски похож на человека, немного посидел и опять потопал на восток. Я шел, а из головы у меня не выходили те два погибших бойца. Они приняли неравный бой, но своей позиции не оставили, не то, что я.

5

Я шел уже третьи сутки, но ничего особенного не происходило. Время от времени я подходил поближе к шоссе, но там нескончаемым потоком двигались на восток вражеские войска. Иногда я слышал впереди звуки артиллерийской канонады, а однажды наблюдал воздушный бой. На двух летевших «мессеров» откуда-то из-за тучи буквально вывалился наш истребитель И-16, его еще называли «ишак», или ласково — «ишачок». Не открывая огня, он таранил ведомого, раздался взрыв, и обломки обоих самолетов рухнули на землю. Вероятно, у летчика закончились боеприпасы, и он решил таким образом остановить врага. Я присел на вывороченное из земли дерево и задумался. Вот ведь — люди воюют, как могут, любыми способами бьют и уничтожают злейшего врага, а я бегаю по лесу, как заяц! Нет, надо что-то делать, а то я себя совсем уважать перестану. В конце концов, у меня есть пистолет и граната! Сначала у меня еще была надежда встретить нашу наступающую армию, но надежда эта таяла с каждым днем и уже почти исчезла. В общем, решил я немного повоевать, но для начала надо найти подходящее для войны местечко на большаке.

Я снова подошел поближе к дороге и почти сразу же определился. Это были два крутых поворота, между ними метров пятьдесят, а по обочинам рос густой ельник. То, что надо! Теперь нужно выбрать позиции для нападения, хотя бы две-три, ведь помирать я пока не собирался. Надо действовать правильно — врага бить, а самому оставаться невредимым, от меня живого пользы больше, чем от меня мертвого. Позиции я выбрал более-менее подходящие, теперь нужно обеспечить безопасный и быстрый отход, с чем я, в конце концов, справился. Место для своей лежки я определил примерно километрах в полутора от позиций. Подкопал немного склон оврага под нависшим над ним корнем толстой ели, получилась приличная берлога. Еще хорошо то, что по дну оврага протекал небольшой ручеек. Потом я обследовал местность вокруг моей, так называемой базы, чтобы иметь хоть малейшее представление о том, куда можно уйти в случае чего. Начало темнеть, я немного поужинал и лег отдыхать, готовясь к завтрашнему дню.

6

Проснулся я от холода. Вот черт, я и не подумал, надо было больше еловых лапок наломать, да постельку толще сделать. Да ладно, это можно сделать и сегодня, если, конечно, моя охота пройдет успешно. А может итак случиться, что не придется мне больше тут пожить. Как карта ляжет или везение мое солдатское. Я вскипятил воду, заварил малиновыми листьями и запил всем этим последний сухарь. Еще раз осмотрел пистолет и пошел на войну. Когда я вышел к большаку, там было еще темновато, можно и в лагере было побыть, но ничего и тут посижу, вдруг какой-нибудь шальной фриц и появится. Но ничего не происходило, и, хотя нервы у меня были на пределе, я даже задремал и пробыл в этом состоянии примерно около часа. Вот тут-то я и услышал далекий звук мотора, он быстро приближался, но я не мог точно определить, что это такое. Колонна грузовиков меня не устраивала — это точно. С моим вооружением мне надо что-нибудь одиночное — либо мотоцикл, либо легковушка. Но на этот раз из-за поворота показалось рыло грузовика, за ним еще один и еще. Вот так, это дело мне не по зубам, будем ждать. Я перевернулся на спину и стал смотреть в небо, там безмятежно кружила пара аистов, но потом и она исчезла. Снова послышался звук, и это был треск мотоцикла, я сначала обрадовался, но звук был какой-то странный. Точно, вслед за мотоциклом шла колонна танков, я насчитал девять штук. Вот, авангард пустили впереди, значит, опасаются кого-то, сволочи! Я, было, обрадовался, но ненадолго, ведь результата никакого. Вернее, есть результат — круглый ноль. Прошли еще две: колонна артиллерийская — на автомобильной тяге, и с пехотой. Ближе к вечеру движение вообще прекратилось, и мне пришлось возвращаться в свой лагерь несолоно, как говорится… Настроение хуже некуда, тот же самый ноль. Похлебал кипяточка и улегся, но заснуть не удавалось, я ворочался с боку на бок и думал, думал, думал. Надо что-то предпринимать, нужно менять тактику и, в конце концов, я кое-что придумал, с тем и заснул.

Проснулся еще затемно, и настроение у меня было куда бодрее, чем накануне вечером. Подождал еще немножко и пошел снова на свою охоту. Да, я больше не чувствовал себя загнанной дичью, я — охотник, и это мне больше по душе! Я вспомнил, что перед моим поворотом, в сторону запада, дорога была прямая, как стрела. Завернул за поворот, да — дорога-то ровная, но видимость не ахти какая. Я осмотрелся и увидел подходящее дерево — это довольно густая ель, да и суки у нее росли, чуть ли не от земли. Залез я на нее, обломал несколько сучков, и видимость стала до самого горизонта. Вот и отлично! Большим камнем заточил грани штыка. Затем я обрубил им несколько толстых суков со стороны леса, и у меня появилась отличная лестница. Теперь нужно потренироваться, чтобы как можно быстрее оказаться на своей позиции. Я проделал это несколько раз и остался доволен, ведь на кону стояла моя жизнь. Затем забрался на свою вышку и прикипел взглядом к горизонту, но в течение часа никто так и не появился. Вскоре прошла колонна автомашин, а затем опять ничего. Наконец, на горизонте появилась одиночная точка, я, немного, подождал, чтобы в этом убедиться окончательно. Все точно — одиночка. Это шанс! Я моментально слетел с дерева и помчался к своей позиции. Благодаря тренировкам я имел приличную фору, даже пришлось дожидаться свою добычу. Наконец, она появилась из-за поворота. Я сжал в руках гранату и приготовился к броску. Но неожиданно легковушка стала сбрасывать скорость и остановилась прямо напротив меня. Видимо, что-то случилось там у них, и я решил выждать. Внезапно открылась задняя дверка, из нее резко выскочил маленький пузатый офицер и быстро побежал прямо в мою сторону. Он не добежал до меня метра три, резво спустил штаны, присел и начал кряхтеть. Вот это номер! Я подкрался к нему, зажал рот рукой и резанул штыком по горлу. Все нормально — минус один! Я осторожно опустил обмякшее тело на землю, теперь пришла очередь шофера. В машине он оставался совершенно один, я отлично видел только двоих, так что почти не рисковал. Тем более что полковник, а это оказался именно полковник, забежал в кусты, и водитель его не видел с дороги. Я медленно подобрался поближе и бросил камушком по машине, шофер высунул голову и стал крутить ею из стороны в сторону. Он открыл рот, наверное, чтобы окликнуть своего шефа, и в это время я выстрелил точнехонько в этот самый рот. Теперь нужно было поспешать, я подбежал к машине, перекинул тело убитого на соседнее сиденье, прыгнул за руль и рванул вперед. Благо мотор он не глушил, надеясь, что полковник быстренько справится, но видно — не судьба. А метров через сорок был незаметный поворот в лес, вот туда я и направился. Загнав машину в чащу, чтобы ее не было видно с большака, я рванул к остывающему полковнику, быстро обшарил карманы, достал документы, пистолет, курительную трубку и зажигалку. Нашелся и бумажник, битком набитый ихними марками, его я тоже прихватил. Точнее сказать — прибрал к рукам. Еще раз внимательно осмотрел тело, засунул фуражку ему под мундир и подхватил за ноги. И в этот момент послышался гул моторов на шоссе, я присел и стал наблюдать за дорогой. Колонна танков благополучно прокатила мимо. Снова взявшись за ноги бывшего полковника, я обратил внимание на его сапоги, хорошие, конечно, сапоги. Но мне они маловаты, придется оставить полковнику, пусть донашивает, ха-ха! Я сбегал к машине, нашел лопатку и взялся копать полковнику ямку, что бы он не сильно в глаза бросался кому ни попадя. Захотел нашей землицы? Вот теперь и лежи, хватай полным ртом, оккупант обосранный. Я столкнул его в яму, закидал землей и сверху потрусил почерневшими прошлогодними листьями. Порядок, теперь к машине, там должна оказаться какая-нибудь добыча. Я подбежал к легковушке и рухнул на землю, нужно отдышаться и отдохнуть, а то с самого утра я уже прилично потрудился, к тому же хотелось, есть и, тем более пить. Но все, же я отогнал машину подальше в лес и только тогда стал проводить ревизию. В общем-то, улов оказался неплохой, самое главное, конечно, автомат и провизия в багажнике. Запасливым был этот бывший полковник, любил пожрать, свинячье рыло. Но теперь-то пусть отдохнет, наелся уже, хватит. Различные консервы, галеты, еще что-то в коробках, я не стал их открывать пока, но одна из них меня заинтересовала — железная, небольшая, аккуратные защелки. Я осторожно открыл ее, внутри оказался табак, хороший такой, ароматный, голландский, наверное. Мне-то он уже ни к чему, но выбрасывать жалко, может и пригодится к чему, мало ли в жизни бывает.

Ну вот, разложился я на заднем сиденье. Скажем, как на хорошем базаре, и начал есть. Но, конечно, есть — это тихо сказано, я начал жрать, как поросенок, и запивал всю эту вкуснятину коньяком, бутылка которого тоже оказалась в полковничьих запасах. После еды захотелось отдохнуть, но нужно убираться отсюда как можно быстрее. Я вытащил тело убитого шофера из машины и тут же прикопал его, а документы, конечно же, забрал. Ведь надо будет доказать своим, что я не просто так болтался в германском тылу и не сидел под чьей-нибудь юбкой. А то, что встреча с родной армией когда-нибудь состоится, я ни секунды не сомневался. Да, кстати, о секундах! Я посмотрел на свою левую руку, там были отличные полковничьи часы, свои разбитые я давно уже выбросил.

Теперь нужно перетащить все конфискованное в свою берлогу. На это у меня ушло часа три, я прихватил даже трофейные шинели, на дворе хоть и лето, а ночью все равно прохладно в лесу, вот они мне и пригодятся в качестве и одеяла и матраса. И табак мне тоже пригодился — когда я делал от машины последний рейс, то посыпал им следы своего отхода. Так, на всякий случай, чтобы пронесло. А то вдруг явятся сюда с собаками, будут искать этого полкаша. Хотя весь лес им все равно не прочесать, они же не знают, где он пропал? Так что это больше для своего самоуспокоения. Вернувшись в «лагерь» я немножко отдохнул, а потом стал оценивать свой арсенал. Итак, два пистолета — мой «Токарев» и «парабеллум» полковника, шоферский автомат и два запасных магазина к нему. И три гранаты — наша «лимонка» и две немецкие «толкушки», которые я нашел под водительским сиденьем. Ну вот, пока и все, надо отдыхать. Я залез в свою берлогу и провалился в глубокий сон, даже коньяку хлебнуть не успел.

7

Проснулся я довольно поздно, в семь часов, и еще долго лежал, прокручивая в уме события вчерашнего дня. Наверное, у немцев в каком-нибудь штабе переполох уже поднялся, как-никак старший офицер исчез. Из одной точки убыл, а в другую так и не прибыл. Интересно, будут они его искать или нет? Это в зависимости от того, какую должность занимал этот полковник, и еще — какое расстояние между этими двумя точками, и где эти точки? Этого определить я не мог, у меня же не было топографической карты. И тут меня словно током ударило! Портфель! Конечно же, в машине был портфель полковника, я хотел его забрать, да упустил из вида, всего-то ведь не упомнишь. А в портфеле карта, наверняка, должна присутствовать. И я рванул к машине, не забыв, однако, прихватить коробку с табаком. В машине я забрал портфель и хотел уже уходить, но тут мой взгляд упал на «бардачок» и я заглянул в него. Там, среди всякой ерунды, я обнаружил финский нож. Удача! Им пользоваться гораздо удобнее, чем трехгранным штыком. И как я вчера не догадался сюда заглянуть, да, впрочем, не до того было. А теперь у меня полный набор, мин только не хватает. Но мне они сейчас и не нужны.

Я снова подобрался к большаку и стал наблюдать за обстановкой. Ничего такого необычного не происходило, прошло несколько колонн техники, но подозрительной активности не наблюдалось. Я решил вернуться в «лагерь», чтобы в спокойной обстановке рассмотреть содержимое портфеля, он был довольно пухлый и тяжелый. Придя на «базу» я стал немедленно потрошить этот саквояж и карту обнаружил сразу, она лежала в отдельном кармашке. Я сразу же принялся за изучение карты и, спустя некоторое время, наконец-то, обнаружил свое месторасположение. Находился я примерно посередине между двумя крупными населенными пунктами, а между ними было километров двадцать. Карты-то у немцев добротные, указаны и лесные дорожки, и даже та, на которой я бросил легковушку. По такой карте меня вычислят моментально, и шансов у меня, как у кролика перед удавом. Это означает только одно — нужно сматываться, чем быстрее, тем лучше. А уходить я решил все же с шумом, но это попозже, а сейчас нужно заняться сборами.

Портфель был битком набит какими-то служебными инструкциями. Для меня они особой ценности как-то не представляли, так что я затолкал весь этот хлам обратно и отставил портфель в сторону. Затем занялся укладкой вещмешка, на это у меня ушло минут сорок. А вот шинельку-то полковничью придется оставить, тащить такой груз не очень-то и хочется, хотя она добротная и тепленькая к тому же. Но я придумал, как с ней быть — перед входом в берлогу я сделал самодельную вешалку и повесил на нее шинель, а вместо головы приделал портфель. Занятно получилось — настоящий полковник! Бросив прощальный взгляд на свою берлогу, я направился к большаку — надо пошуметь на прощание!

8

Подкравшись к дороге, я прислушался и уловил звук мотоциклетного движка, однако, на этот раз он доносился с востока. Вскоре мимо меня на небольшой скорости проехали два мотоцикла с колясками, явно что-то высматривая по сторонам. Я сразу же сообразил в чем тут дело — они искали исчезнувшего полковника. Пропустив их, я перемахнул через дорогу, потому что когда они обнаружат брошенную легковушку, то и гонять меня будут по той же стороне большака. Поэтому я припрятал свой вещмешок под выворотком и перескочил обратно, забрался на свой лабаз, приготовил две «толкушки» и стал ждать. Вскоре показался грузовик и ехал он так же медленно, как и мотоциклисты, но это было мне только на руку. Когда автомашина поравнялась со мной, я бросил гранату прямо на тент и быстрее молнии слетел вниз, под прикрытие своей толстой елки. Иначе бы меня сняло оттуда, как грушу. Раздался взрыв, машину развернуло и положило набок поперек асфальта. Сразу же я бросил и вторую гранату прямо в кузов и после взрыва буквально перелетел через дорогу, схватил свой «сидор» и помчался в сторону от большака, ни на что, не обращая внимания. По лицу текла кровь, но я не чувствовал этого, продолжал бежать, и только когда выдохся почти полностью, пришлось рухнуть на землю. Да, немцы быстро среагировали, прошло меньше суток. Скоро они найдут и машину, и полковника своего, но я думаю, что долго ловить они меня не будут, это все-таки лес, а не чистое поле. Здесь я могу еще потрепыхаться и неизвестно, кому повезет. Я перевел дух, открыл планшетку и достал карту. Чтобы себя обезопасить, мне нужно найти какую-нибудь речушку или, на худой конец, ручей. И я обнаружил таковой примерно в двух километрах южнее. Потом прислушался, но шума никакого слышно пока не было — ни стрельбы, ни лая собачьего, ничего. Это хорошо! Я отдохнул еще немного и пошел быстрым шагом в сторону ручья, минут через двадцать я на него и наткнулся. Снова постоял, прислушался — вроде тихо. Я зашел в воду и прошел немного на восток, потом развернулся и пошлепал в обратную сторону. Судя по карте, не очень далеко находилась небольшая железнодорожная станция, а, не доходя до нее, находилось озеро, из которого вытекал ручей, по которому я шел, но двигался медленно, постоянно останавливаясь и прислушиваясь, но погони слышно не было. Вскоре я выбрался на берег и пошел дальше, подыскивая подходящее местечко, нужно было хоть немного ополоснуться, да и одежду простирнуть не мешало. Наконец, нашелся небольшой пляж, со всех сторон окруженный густыми кустами. Я разделся и вошел в воду, она была теплой и приятной, и я с удовольствием бултыхался, но, когда в очередной раз вынырнул, то боковым зрением заметил что-то не очень для себя приятное. И точно, на берегу стояли два немца, направив на меня автоматы, а один из них подманивал меня согнутым пальцем. Все это происходило в полнейшей тишине. А я, буквально, впал в ступор и не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Но все-таки заметил, что за спиной одного из них была катушка с телефонным проводом. Видимо, связисты, шли по линии и на меня напоролись, а я тут, как тут, голенький и мокренький, и бери меня голыми руками. И от всего этого я очень сильно разозлился и вспомнил, что финку свою я засунул в сапог. Ну вот, мы еще потанцуем, мать вашу! Я поднял руки и медленно побрел к берегу, подошел к кучке своей одежды и остановился. Один из немцев показал мне жестами, что можно одеться. Я сокрушенно стал натягивать форму, огорчаясь, что не удалось ее постирать, а когда взялся за сапоги, то левой рукой зачерпнул пригоршню песка, а правой взял финку. Быстрым движением бросил песок в лицо одного, а финку метнул в другого. Нож попал немцу прямо в левый глаз, а пока второй протирал свои очи, я подпрыгнул, схватил финку и перерезал ему горло. Ну вот, опять делов натворил, только-только ушел от погони, а ведь этих тоже будут искать, как пить дать. Снова беги, Витя! И чем быстрее ты покинешь это место, тем дольше проживешь! Но все-таки немцев этих я обыскал — забрал документы, еду кое-какую, магазины к автоматам, две гранаты, а сами автоматы и катушку с проводом забросил в озеро. Потом затащил тела убитых подальше в заросли, заметил телефонный провод, вы резал из него кусок метров в двадцать и забрал с собой. Пришлось снова забираться в воду и топать километра два вдоль берега. Этого мне показалось достаточным, я выбрался на сушу, нашел удобное место и присел. Нервы были явно на пределе и мне необходимо успокоиться. Я вспомнил, что у меня остался полковничий коньяк, достал его и выхлебал из горла, немного закусил и прикрыл глаза. Итак, что мы имеем? А имеем мы доморощенного диверсанта, который бегает от немцев в пределах одного квадрата и которого, возможно, скоро и накроют. А еще мы имеем полную неопределенность о том, что происходит в стране. В общем, вопросов больше, чем ответов и надо думать о том, что делать дальше. И вот тут я отключился.

9

Проснулся, стуча зубами от холода. Надо же, как меня вчера вырубило, это все коньяк и нервы, но все равно в голове прояснилось, не то, что вчера, когда были все признаки надвигающейся паники. А вот сегодня стало гораздо лучше, и я обрел способность думать спокойно. Чтобы разогнать беспощадных кровососов я разжег небольшой дымный костерок и достал карту, но сначала крепко задумался. Значит так, что бы прояснить ситуацию мне нужно встретиться с людьми, а то совсем в дикаря можно превратиться. А, судя по карте, с этой стороны озера была махровая глухомань, ни одной деревни. Станция находилась подальше.

Но чтобы встречаться с людьми надо и самому выглядеть человеком. Поэтому решил я устроить себе воскресенье — побрился, постирался и развесил одежду сушиться, искупался несколько раз, в общем, приободрился, насколько мог. На следующий день наметил визит на станцию, но, явно, неофициальный.

10

Пробудился пораньше, перекусил, еще раз сверился с картой и отправился в путь, на станцию, где я надеялся, что можно будет что-нибудь разузнать. С этой стороны к озеру подходила лишь одна проселочная дорога. Я решил сразу не пересекать ее и немного понаблюдал, но ничего подозрительного не было, и я направился дальше. Прошагал так два часа и присел передохнуть, но тут и стало происходить что-то непредвиденное для меня. Вдали послышался мощный гул, я даже не понял сначала, что это такое, но звук все время приближался и доносился он с востока. Прошло еще немного времени, и на небе стали отчетливо заметны четыре черные точки. Они приближались и увеличивались в размерах — это были самолеты, наши бомбардировщики. Я смотрел на них, не отрывая взгляда. И вот началось! От самолетов стали отделяться черные капли, и сразу же стал слышен грохот разрывов, бомбили железнодорожную станцию. Я решил не упускать такую возможность и рванул туда же, благо до станции было меньше километра. Когда я подбежал к кромке леса, за которой начинались станционные постройки, бомбежка уже подходила к концу, самолеты сделали по последнему заходу и становиться в строй. На земле же царила полная паника, везде черный дым, какой-то смрад и, почему-то, не смолкали взрывы, наверное, летчики все же зацепили эшелон с боеприпасами. И среди всего этого великолепия метались и орали в полный рот «непобедимые» оккупанты. А в небе в это время появились два «мессершмитта», и начался воздушный бой, наши бомбардировщики, огрызаясь огнем, стали уходить домой. Внезапно очередь из «мессера» прошила наш самолет, он сразу же вспыхнул и начал терять высоту. Пилоту удалось развернуть машину, и он направил ее прямо на скопление вражеских эшелонов, самолет стремительно несся к земле, тянул за собой густой черный шлейф дыма, и вот раздался страшный взрыв. Я инстинктивно втянул голову в плечи, потом посмотрел на небо и увидел, что падает еще один сбитый бомбардировщик. Видимо, нашим было очень важно было нанести удар по этой станции, если послали бомбардировщики без сопровождения истребителей, вот и шли они на малой высоте, а зенитки огонь не открывали, потому что это бесполезно. И вот мне пришло в голову, что пока у немцев полный разброд и паника, я тоже могу в этом поучаствовать, то есть внести, так сказать, свою маленькую лепту.

Я перемахнул открытое пространство и заскочил за угол какого-то здания, выглянул из-за угла и увидел, что в мою сторону бежат какие-то два олуха. Одеты они были в цивильную одежду, но в германских кепках с длинными козырьками, с карабинами, а на рукавах у них наблюдались какие-то повязки. Я понятия не имел, кто они такие, поэтому подпустил их, как можно ближе и срезал одной очередью. Немного выждав, я подбежал к ним и забрал у одного повязку и кепку, карабины тоже прихватил и, вернувшись обратно за угол, с удовольствием размолотил о кирпичную стенку. Потом засунул свою фуражку в мешок, нацепил повязку и кепку, петлицы на гимнастерке у меня были чистые, так что стал похож на полицая. Причем, вылитого.

А боеприпасы продолжали рваться, везде дым и гарь. Я выскочил из-за своего угла и побежал к вокзалу, у немцев полный кавардак, и на меня никто не обращает внимания. Заметил зенитную установку и рванул к ней, заскочил на площадку и присел, оглядываясь. Невдалеке увидел паровоз, стоявший под парами, ну что же, цель отличная. Я перевел ствол зенитки в горизонтальное положение, прицелился по нему и открыл огонь. Нужно было вывести из строя котел паровоза, и после третьего выстрела мне это удалось, раздался взрыв, и паровоз окутался паром. Ну, вот и все, готов, «шайтан-арба»! Так у нас на заставе один узбек называл все механическое, которое движется по земле, от мотоцикла до паровоза. Жалко его, веселый был, наверное, сразу погиб, вояка из него был никакой, сколько ни учили. А вокруг меня уже зацокали пули, наверное, кто-то из немцев все-таки немного освоился. Я мигом свалился под зенитную площадку и выглянул из-за колеса. И точно, в мою сторону бежал, отчаянно паля из пистолета и петляя, как заяц, какой-то офицер. За ним, метрах в двадцати, неслись два автоматчика, но они не стреляли, боясь задеть своего. Вот теперь надо как-то выкручиваться! Стрелять я не стал, достал финку и гранату и стал ждать. Офицер тоже перестал палить без толку, наверное, понял, что это бесполезно, а может быть, он подумал, что прикончил русского, но он жестоко ошибся, падла! Когда он нагнулся под площадку, я схватил его за воротник, рывком подтянул к себе и ударил ножом в грудь, автоматчиков я подпустил еще немного и метнул «толкушку», все, урылись гады! У мертвого офицера на груди оказался бинокль в чехле, и мне повезло, что я его не повредил. Он-то мне пригодится, я еще собираюсь повоевать немного, а может быть и больше, это зависит от того, поймает меня солдатское везение или нет? Конечно, удача и осторожность тоже не помешают, да и лишнее геройство ни к чему. Забрал я у этого немчика еще и документы, надо же, какой-то пунктик у меня насчет официальных бумаг, и складываю я их в красивую коробку из-под полковничьего табака, который давно выбросил за ненадобностью. Ну вот, пора и честь знать, нужно сматываться, а заклюют меня здесь, как ястребы курицу. Я осторожно выглянул из-за колеса, вроде бы никого на пути, пригнулся и помчался в сторону леса, что есть мочи. Удача и здесь улыбнулась мне, хотя кто-то и постреливал в спину, но безрезультатно. Я заскочил в лес, сразу развернулся и упал, направил автомат в сторону станции и отполз за дерево. Затем достал бинокль и стал наблюдать — да, бардак отличный. Хорошо, что жилые дома немного в стороне от самой станции и, похоже, пострадали они немного. Что же, это уже лучше, хоть своим не сильно перепало. А на путях уже стало спокойнее, наводился порядок, кое-где тушили пожары. Я медленно водил биноклем, и тут прямо передо мной возникла какая-то личность, от неожиданности я даже отпрянул. Вот, касатик, напугал! Я снова взялся за бинокль и вскоре засек еще одну личность, и тоже в германской кепке, отложил бинокль и стал всматриваться, ага, ползут двое. Значит, засекли меня все-таки! Что же, поиграем по-взрослому! Я выпустил по ним очередь, они поняли, что обнаружены и тоже открыли огонь из карабинов. Началась перестрелка, они медленно, но все-таки обкладывали меня, и это было мне, можно сказать, не по душе, пора начинать действовать иначе. Я прочно взял одного на прицел и плавно нажал на спусковой крючок, на лбу у него образовалась аккуратная дырочка, и он уткнулся рылом в землю. Да, хорошая машинка этот полковничий «парабеллум», и я очень ему, то есть полковнику, благодарен. Я снова взял автомат и выпустил очередь по второму клиенту, он мне ответил, а я стрелять не стал, только громко застонал. Мне нужно было, чтобы он принял меня за раненого и немного приоткрылся, так оно и случилось. Противник еще немного пострелял в мою сторону, но я лишь громко стонал, он окликнул напарника, но тот, понятное дело, ничего сказать не мог. Тогда стрелок приподнялся, немного постоял и, пригнувшись, медленно двинулся ко мне. Я чуть-чуть выждал, а когда оставалось всего несколько метров, внезапно выкатился из-за дерева и выстрелил ему в ногу. Трофейный пистолет снова не подвел меня, противник дико заорал и закрутился волчком на месте, а потом рухнул на землю. Я в два прыжка оказался возле него, моментально обезоружил, схватил за шиворот и подтащил к дереву. Теперь он лишь негромко стонал, зажимая руками рану на бедре, и изумленно пялился на меня. Конечно, я ведь был почти полная его копия. Чертыхнувшись, я стянул с себя все эти фашистские причиндалы и надел свою, пограничную, фуражку. Чтобы знал, говнюк, с кем дело имеет. Но, похоже, переборщил! Этот вояка мелко-мелко задрожал и стал икать, продолжалось это довольно долго, пока я не залепил ему пощечину, он немного успокоился, и между нами состоялся такой разговор:

— Ты кто?

— Франц Козлевич.

— Вот-вот, именно. Я не спрашиваю, как тебя зовут, я спрашиваю — кто ты?

— Полицай, пан офицер.

— Что за должность такая? Давай рассказывай. Я и так понял, что вы у немцев в услужении, но хотелось бы поподробнее.

— Да мы ничего такого не делаем. Следим за порядком, патрулируем улицы, выявляем неблагонадежных.

Его голос слышался все слабее и слабее, он заметно побледнел. Вот черт, видно, перебил я ему бедренную артерию, вот он кровь и теряет. Но мне было все равно, и я задал ему главный вопрос:

— Где наши?

— Я точно не ведаю, где-то под Смо…

Он не договорил, и голова его упала на бок. Вот и все, этот свое оттоптал на белом свете.

Я присел и задумался — да, далековато немцы уже забежали, и тяжеловато будет их оттуда ковырнуть. Но я и подумать не мог, что будет еще намного хуже, что произойдет почти что катастрофа.

А сейчас я сидел в белорусском лесу и думал о том, что делать дальше. А дальше надо двигать к нашим, вот, что дальше! Я собрал карабины полицаев и разбил их об деревья, а еще приобрел я пару гранат, почему-то они по мне не сработали. Живым, наверное, хотели взять, сволочи! Но у них получился дикий облом или, как говорится, голый вассер. Это по-немецки. Я отошел подальше в лес и устроился на ночевку.

11

Сон приснился какой-то нехороший, я открыл глаза и сон сразу же забылся, но нехорошее ощущение все же на душе осталось. Даже не ощущение, а, можно сказать, предчувствие, что я увижу сегодня что-то страшное.

Я быстро сверился с картой, собрал вещички и подался на восток, стараясь держаться железной дороги. Прошагав так некоторое время, я увидел впереди просвет и мельканье чего-то белого, сразу же прильнул к земле и прислушался. Слева от меня угадывалось какое-то движение, да и на самой поляне что-то происходило, я застыл и не двигался. Надо же! Такое ощущение, что я нахожусь не в дремучем лесу, а на оживленном городском перекрестке. Раздалось щелканье затворов и громкое: «Хальт!», а на это со стороны поляны зазвучали пистолетные выстрелы, в ответ загрохотали автоматы. И тут я понял, что здесь происходит — на поляне наш летчик, выбросившийся с подбитого самолета, а автоматчики — это облава. И вот впервые за многие дни я почувствовал локоть товарища! Я обошел автоматчиков сзади, подобрался к ним поближе и сосчитал. Их было пять штук, вот черт, придется повозиться немного. Между тем, автоматчики, поливая огнем поляну, продвигались вперед. И делали они это достаточно нагло, уверенные в своем превосходстве, и о тыле совсем не беспокоились. Для начала я снял одиночными выстрелами двух крайних, а остальные, увлеченные боем, даже не заметили этого. Потом я увидел, как еще один фашист уткнулся носом в землю. Молодец, летун! Хотя я не был до конца уверен, что он там один, и мне хотелось, чтобы их оказалось больше. Тем временем бой продолжался, и пора было его заканчивать. Из-за трескотни автоматов мне плохо было слышно, но, по-моему, выстрелы со стороны поляны прекратились. Тем более что немцы как-то уверенно вышли на открытое место. Я выждал немного и положил их навсегда одной длинной очередью, потом опрометью кинулся к летчику, но он был уже мертв. Его буквально изрешетило пулями, и к тому же правая нога у него была неестественно вывернута, и сквозь разорванную штанину наружу торчала белая кость. Я поднял голову и увидел зацепившийся за толстый сук ясеня парашют. Вероятно, летчик обрезал стропы, и хотя было не очень высоко, метра три с половиной — четыре, все же приземлился неудачно. Я осмотрел пилота, выжить шансов у него не было никаких, даже если бы его не обнаружили немцы. Это был молодой человек, чуть больше двадцати, и вероятнее всего, штурман, потому что в планшетке у него оказалась полетная карта. Я взял его пистолет, обойма которого была пуста — бился пилот до последнего. Могилу я ему выкопал под этим самым ясенем, где он и погиб. Потом умудрился, все-таки, сдернуть парашют с дерева и отрезал небольшой кусок, завернул тело в парашютный шелк и похоронил. На стволе дерева кое-как сделал затеску при помощи саперной лопатки и ножа, на которой химическим карандашом написал — «Русский летчик» и поставил дату — «июнь 1941». Поднял руку вверх и щелкнул пустым затвором его пистолета.

Затем обшарил убитых немцев и обнаружил у одного из них фляжку со шнапсом, помянул летчика, а немцев трогать не стал, пусть валяются, только собрал у них оружие и боеприпасы, завернул в остатки парашюта и прикопал напротив могилы пилота, с другой стороны дерева. Потом постоял еще у могилки, попрощался с геройски погибшим и подался дальше. Тем более, уже начало темнеть, и надо было где-то ночевать.

12

Шагал я уже третьи сутки после того, как ушел от могилы летчика, по-прежнему придерживаясь железной дороги. Ничего такого особенного со мной не происходило, только однажды зайца подстрелил, да косулю вспугнул. Так что с провизией у меня особого напряга не было. И следов войны тут никаких, видно, немцы здесь проскочили ходом, не встречая особого сопротивления. Да, а еще на вторые сутки моего пути, по железной дороге начали идти эшелоны на восток, наверное, немцы все же восстановили движение через разбомбленную станцию. У меня, конечно, руки чесались устроить немцам какую-нибудь гадость на дороге, но возможности такой пока не представлялось. Так я и топал порожняком, в смысле, не нанося никакого урона немецко-фашистским захватчикам.

Однажды, пробираясь по густому подлеску, я услышал какие-то звуки. Застыл, как статуя — да, это был или громкий шепот, или тихий разговор. Я осторожно опустился на землю и медленно подполз поближе, надеясь разобраться, что к чему. Что тут за базар открылся посереди леса? Сначала я еще опасался, что могут быть выставлены посты, но ничего такого не было и в помине. И я подкралсяк спорящим почти вплотную, мне было их отлично видно и слышно. Как я и предполагал, это оказались наши окруженцы, числом шесть человек. Крепко спорили только двое, остальные тихо переругивались, только непонятно, кто с кем. А, между тем, спорящие все громче и громче повышали голоса. Разговаривали пехотный сержант с перебинтованной головой и артиллерийский старшина, и спор у них поднялся нешуточный:

— Ты чего, старшина? С ума, что ли, съехал?

— А ты что предлагаешь?

— А я предлагаю остановиться где-нибудь и начать воевать здесь!

— С чем воевать? С одной винтовкой и пистолетом — это война?

— Ну и что! Добывать будем в бою! Я их готов голыми руками душить!

— Много ты добыл, что было, и то потерял!

В общем, продолжалось это все довольно долго и все в одном духе, надоело это мне хуже горькой редьки. Да, с этими ребятами, похоже, каши не сваришь, но все же я решил помочь им. Тихонько свистнул, они, как по команде, повернулись в мою сторону, а рука старшины потянулась к висевшей на ремне кобуре. Я негромко окликнул:

— Не боись, свои.

В ответ:

— Какие такие свои?

— Да русские, мать вашу! Что, слышишь не вволю?

— Давай выползай, но смотри, если что, кончим сразу.

— Кончалка у тебя еще не выросла, старшина!

— Ладно, выходи. Хорош трепаться!

Я медленно поднялся и спокойно вышел, держа руки в карманах. Старшина некоторое время смотрел на меня, а потом процедил сквозь зубы:

— Ну и? Фуражка-то я вижу погранцовая. А на самом деле, из каких будешь?

— Из них и буду, из пограничников, воюю вот помаленьку.

И я немного шевельнул плечом, на котором висел автомат. А старшина:

— Брось заливать!!!

Он посмотрел в сторону пехотного сержанта, с которым спорил совсем недавно чуть ли не до драки:

— Смотри, сержант, еще один вояка выискался, бежит, наверное, от самой границы, только рубашонка пузырем!

Я ничего ему не сказал, спокойно снял вещмешок с плеча, порылся в нем и достал полковничью коробку из-под табака. Открыл ее и сказал:

— Вот, смотри.

Старшина смотрел на кучку документов и ничего не понимал:

— Ну, и что это значит?

— А это значит, старшина, что только эта куча бумаг и осталась от людишек, которые мне встретились, пока я мчался от границы.

Я уже начинал злиться, а старшина этот недоделанный все равно гнул свое:

— Смотри, какой аккуратный и запасливый. Ты что? Думаешь, если выйдем, тебе поможет эта макулатура?

Вот есть же такие дубовые люди, которых ничем не возьмешь. Упрутся на своем, как бараны, и все тут! И этот такой же, и как он только до старшины дослужился? Я не хотел больше с ним ни о чем спорить, но все же сказал:

— А ты, я вижу простой, как пареная репа.

С этими словами я еще порылся в своем «сидоре» и достал оттуда две гранаты — «толкушки». У всех буквально вытянулись лица, но я их успокоил:

— Все в порядке, мужики! Это вам на разживу, как разбогатеете, отдадите должок. Если увидимся, конечно, когда-нибудь. А если нет, то прощаю.

Я улыбнулся и протянул гранаты сержанту:

— Бери! Тебе точно пригодятся, и не унывайте, немца бить можно и нужно. И в хвост и в гриву, да и по зубам не помешает. Ну ладно, на этом разбегаемся, мне туда!

И я махнул рукой на восток. Бойцы встали со своих мест, и подошли ко мне, даже старшина смотрел не так угрюмо. А сержант посмотрел на меня уже осмысленными глазами:

— Может, вместе, а?

— Нет, ребята. Не обессудьте, но привык один, и отвечать буду только за себя. Счастливо оставаться!

С этими словами я пожал им руки, отдал честь и пошел прочь. Но вдруг кое-что вспомнил, остановился и достал из мешка полицейскую кепку:

— Вот таких деятелей встречали?

— Нет, мы ведь из леса еще и носа не показывали.

— Если повстречаете, то пощады никакой, сволота это!

Я скрипнул зубами и ушел, больше ничего не говоря. Взрослые уже мальчики, должны сами разобраться, что к чему.

13

И снова я шел на восток и думал о том, что когда-нибудь развернусь на сто восемьдесят градусов и пошагаю в обратную сторону. И не ведал я, что это так и будет, однако будет много-много раз.

Немцев в лесу я больше не встречал, кроме случая с летчиком. Но это был для них особый случай, а без нужды они в чащу не лезли. Поэтому я расслабился и вел себя довольно беспечно. Однажды, во время дневного отдыха, я как-то незаметно задремал. А проснулся от того, что кто-то тяжело дышал у меня над ухом, спросонья я ничего толком не понял, но рука моя уже лежала на автомате. Я медленно скосил глаза в сторону и увидел… мирно жующую корову. Вот это номер! А ведь так можно заснуть и не проснуться, но это в лучшем случае, а в худшем мог бы и в плену оказаться, как кур в щах. Я смотрел на корову, и она глядела на меня своими большими влажными глазами, а ведь и позабыть уже успел, что есть на свете и другая жизнь. На шее у коровы привязана веревочка, но колокольчика не было, вот она и подобралась ко мне бесшумно. Но это не оправдывает меня, ни в каком случае. Вдруг невдалеке послышался чей-то тоненький голосок: «Майка, Майка!». Я насторожился, напряглась и корова, повернув голову набок и прядя ушами. Опасности я не почувствовал, поэтому просто так сидел возле коровы и не двигался, чтобы не испугать ребенка, а в том, что корову искал ребенок я не сомневался. Наконец, я увидел его, это был белобрысый мальчик, лет восьми, он меня тоже заметил и остановился, нерешительно переступая с ноги на ногу. Мальчик подозрительно смотрел на меня, а глаза его выглядели взрослыми на детском личике:

— Дяденька! Это наша корова, не забирай ее, а то нам есть будет нечего.

Он беспомощно смотрел на меня, а из глаз у него готовы были выкатиться слезы. Я не выдержал:

— Мальчик, да ты не бойся! Свой я, и корова ваша мне не нужна.

Он перестал шмыгать носом и вытер глаза рукавом грязной рубашонки:

— Правда? А ты кто?

— Солдат я, меня зовут дядя Витя, а тебя как?

— А меня Васькой, а еще у меня брат есть старший — Ванька.

— Ну, вот и познакомились, а теперь рассказывай, почему ты здесь и как, вообще, дела?

— Дядь Вить, может быть, пойдем к нам, там тебе все и расскажут, там мамка и тетя Лена.

— Ну, хорошо, веди.

Васька перекинул хворостину в другую руку и крикнул:

— Майка, домой!

Корова послушно развернулась и медленно пошла впереди нас, помахивая хвостом и мотая головой, таким способом она отгоняла кровососную братию, которой здесь было предостаточно. Некоторое время мы молчали, а потом я спросил:

— Слушай, Вась, а корова-то не убежит?

— Да ну! Ее доить уже пора, она и сама бы пришла, но только попозже.

— Хорошо, а скоро мы придем?

— Да, вот уже подходим.

И, действительно, в скором времени мы вышли на поляну в лесу, на которой стояло несколько шалашей, хотя шалашами назвать эти «соороужения» было трудновато. Навстречу нам выбежала женщина лет тридцати и закричала:

— Васька, паразит, где пропал? Корову уже пора доить давно!

— Мам, она колокольчик потеряла и забрела подальше, вот пришлось искать.

— Не ври…

И тут она заметила меня и осеклась. Застыла, напряженно глядя на меня, потом перевела взгляд на сына:

— Васька, кто это?

— Мам, не бойся, это наш, советский!

Он, почему-то, с удовольствием произнес это слово «советский», хотя пришло оно в эти края совсем недавно. Что же, пацан есть пацан, ему нравится. Из других шалашей вышло остальное население лагеря — две женщины, помладше и постарше, и две маленькие девочки, очевидно, близняшки. Не было видно только Ваньки, старшего Васькиного брата. Но, вот и он объявился, я услышал хруст за спиной, повернулся и увидел подростка. Он стоял почти рядом и замахивался на меня каким-то колом, но увидел звездочку на фуражке и выпустил палку из рук. Вот это и был Ванька. Я улыбнулся и потрепал его по вихрастой голове:

— Молодец, не даешь мамку в обиду!

Но он только нахмурился и ничего не ответил, а Васька взял меня за руку и потащил ближе к народу. Я приблизился к людям и представился:

— Лейтенант Герасимов, можно Виктор.

После некоторого замешательства ко мне подошла мать мальчишек:

— А меня зовут Ольга.

Потом она представила остальных — это была ее подруга Лена и две ее девчонки, Люда и Люба, а также ее мать Мария.

14

Я подошел к шалашам и присел на тоненький чурбак:

— Ну, что же, Ольга, рассказывайте. Что случилось, почему вы здесь, где ваши мужики? В общем все.

— Да говорить-то особо и нечего. Мужиков наших немцы куда-то забрали, говорили, что на какие-то работы.

— На какие такие работы?

— Не знаю, но только ничего о них не слышно.

— И много мужиков забрали?

— Да всех, кто помладше, человек двадцать. Остались в деревне из мужиков только пацаны да деды. А еще два полицая, вот из-за них мы здесь и обретаемся.

— А в чем дело?

— Это два брата — Осип и Архип. Один-то, Осип, еще ничего. Женатый он, жена хорошая, двое ребятишек. А Архип этот в прошлом году только из тюрьмы пришел, тихий был сначала. А как немцы пришли, так и стал лютовать. Плетку все время носит, кого встретит — сразу бьет, ни за что. Озлобился в тюрьме, а теперь на односельчанах все срывает.

Ольга замолчала, я тоже. Но потом спросил:

— А дальше что?

— Потом нам с Ленкой проходу не стал давать. Обнимается, лапает везде. Говорит, что если не покоримся мы ему, то он и нас, и ребятишек наших изведет. А еще и брата своего на нас натравливает.

— Ага, Ольга, послушайте, а немцы есть в деревне?

— Нет, деревня наша маленькая. Вот эти два полицая только и есть из новой власти. А немцы приезжают иногда, живность всякую отбирают, но людей пока не трогают. А сволочь эта, Архип, хуже немцев.

— Скажите, Ольга, а гарнизон немецкий далеко от вас?

— Километров десять. Там станция небольшая и немцев не очень много, но еще и полицаи есть.

Но тут промычала корова, и Ольга сразу вскинулась:

— Ой, что это я сижу-рассиживаю, Майку надо же доить! Вот я сейчас вас молочком парным угощу. Давненько, наверное, не пробовали?

Она взяла подойник и пошла к корове, которую Васька привязал к вбитому в землю деревянному колышку. А я решил осмотреться. Обошел полянку кругом, в одном месте к ней подходила едва заметная тропинка, учтем. Потом подошел к шалашам, да, это было только какое-то жалкое подобие жилища. Я позвал Ваську, но его нигде не было, поэтому пришлось обратиться к Ольге, доившей корову:

— Скажите, Ольга, а инструменты есть у вас какие-нибудь?

— Да, конечно! Сначала-то ничего не было, без всего ушли из деревни, а потом уже сыновья сбегали домой, да принесли. Избыто наши пока не трогают, вот и берем то, что надо.

— А зимой как жить будете?

— Уж и не знаю, а возвращаться опасаемся, мало ли что.

— Ну, ничего, что-нибудь придумаем.

Ольга закончила доить корову, процедила молоко и налила мне в кружку:

— Вот, пейте!

Я медленно, растягивая удовольствие, выпил, ведь я тоже в деревне жил, все это мне знакомо, а молоко я очень люблю, особенно парное. Потом вытер губы и протянул кружку:

— Спасибо большое, очень вкусно!

Ольга засмеялась:

— Да не за что! Пойдемте, я вам инструменты дам.

— Ольга, а может быть, перейдем на «ты», а то мы все выкаем, как будто на балу находимся.

— Хорошо. Вот, бери, что тебе нужно. А что ты делать-то хочешь?

— Да вот, нужно же вам жилье подходящее сообразить!

Она внимательно посмотрела на меня и только вздохнула.

15

Я взял топор, пилу-двухручку и пошел к лесу. Ольга окликнула меня:

— Витя!

— Что?

— Я сейчас Ленке накажу что-нибудь поесть приготовить, а потом приду, помогу тебе. Может, и Ванька с Васькой явятся, а то они куда-то запропастились.

— Хорошо.

В лесу я присмотрел подходящие елки для столбов и принялся за валку. Успел повалить две штуки, и тут пришла Ольга с ребятами. Я присел на пенек и спросил мальчишек:

— Ну, и где вы пропадали?

Ответил Васька, а Ванька все больше молчал, видно, еще не до конца доверял мне:

— Мы в деревню ходили, хотели взять кое-что, там у нас картошка в сарае припрятана. А в деревне немцы оказались, чуть на них не напоролись. Там начальство ихнее приехало, вот и согнали людей в одно место.

— А зачем?

— Да фашист там главный выступал, лаял, как собака. А переводчик по-нашему говорил, про какой-то новый порядок. Но слышно плохо было, мы близко-то не подходили, боязно.

— Ну, хорошо, разберемся, а теперь давайте за работу!

С приходом Ольги и ребят дело пошло значительно быстрее. Мы заготовили столбы, жерди, ивовые прутья, хвойные лапки, и перенесли все это на полянку. Потом перекусили кашей из распаренной ржи с тушенкой, которая у меня еще оставалась. Ленкиных девочек я угостил плиткой трофейного шоколада, а пацанам дал пачку галет, пусть грызут.

Теперь можно было приступать к строительству. Я хотел соорудить два шалаша на две семьи — Ольгину и Ленкину. Конечно, у меня была задумка, как вернуть их в деревню, но вдруг не получится, надо было подстраховаться. Пацанов я послал в лес, чтобы надрали ивового корья для привязки жердей, а сам принялся вкапывать столбы. Работа продвигалась быстро — между столбами привязывали жерди, а промеж них заплетали ивовые прутья. Так же сделали и крышу, на которую накидали еловых лапок. Этих лапок наносили также и вовнутрь — вместо пола, получилось вполне прилично. Со вторым шалашом управились быстрее, опыт уже был. Так что, когда начало темнеть, у нас уже было все готово к ночлегу.

На ужин попили малинового чая с галетами и разошлись по «пещерам». Ольга пригласила меня в свой шалаш, мы улеглись, но заснуть не удавалось. Я подал голос:

— Оля, ты спишь?

— Нет, а что?

— Я хочу попросить, завтра мне нужно будет попасть в деревню, пусть пацаны меня проводят, так быстрее будет. С ними ничего не случится, как только доведут. Я отправлю их обратно сюда.

— Хорошо, но что ты хочешь сделать?

— А хочу я, Оля, вернуть вас в ваши дома, чтобы жили нормально.

— Это хорошо, конечно, если получится.

— Должно получиться.

Мы еще немного поговорили, и как-то незаметно для себя я уснул.

16

Этой ночью я хорошо выспался, а когда продрал глаза, Ольги уже не было. Наверное, корову ушла доить. Я полежал еще немного, потом разбудил пацанов, хотя и жалко их было, рановато для них просыпаться, но надо. Объяснил им ситуацию, и они радостно согласились мне помочь. Для них в лесу, конечно, интересно, но жить лучше в доме.

Мы быстро собрались и пошли, сначала молчали, но потом я решил прояснить обстановку:

— Далеко топать?

— Да нет, верст пять.

— А теперь слушайте сюда! Когда подойдем, укажете мне дома, где живут эти полицаи, а потом сразу же обратно в лес. Я вашей мамке обещал.

— Хорошо, вот только живут они вместе, в одном доме.

— Почему так?

— Так у Архипа этого тоже изба была, только спалил он ее этой весной. Курил пьяный, да заснул. А сам-то живой остался, его брат Осип успел вытащить из огня. Вот, гад, и там ему повезло. Сгорел бы, и дыму не осталось. И живет теперь у Осипа, он ему угол там какой-то отгородил.

— Ну, что же. Это даже лучше!

Так, за разговорами, мы и подошли к деревне. Последние минут десять пробирались осторожно, поглядывая по сторонам. Я оглядел деревню из-за кустов, обзор, конечно, неважный, но осмотреться нужно.

17

— Ну, и где дом ихний?

— Отсюда плохо видно, надо обойти вокруг деревни.

— Ведите!

Мы осторожно стали пробираться по краю и, вскоре, остановились. Васька указал рукой на довольно добротный пятистенок:

— Вот этот.

Хорошо было уже то, что дом находился недалеко от леса, хотя и все дома в деревне располагались так же, потому, что была всего одна улица.

— Ну, все, дуйте к мамке и скажите, что все в порядке. Я приду, когда все устрою.

Когда пацаны скрылись за кустами, я высмотрел недалеко от этого места, где мы стояли, приличный клен. Наблюдать с земли не очень удобно, и нужно было найти другую позицию. Я забрался на дерево, взял бинокль и стал наблюдать — и за деревней, и за двором братьев-полицаев. Вот черт, я же не спросил, как они выглядят, как мне их различить, братанов этих. Ладно, день велик, определюсь как-нибудь. Я продолжил наблюдение, но деревня будто вымерла, никакого движения. Хотя, может быть, и рановато еще. Ага, вот начали выпускать скотину и подгонять к околице деревни, и из дома полицаев женщина выгнала корову и небольшое стадо овец, и направила их туда же. Видимо, народ ничего против не имел, чтобы скотина полицаев находилась в общем стаде, но, с другой стороны людям, и деваться было некуда. Куда ни кинь, всюду клин, лучше уж по-мирному. Вот все собрались, и пастух, какой-то маленький старичок, немного отогнал стадо от деревни и пустил пастись. Благо, выгона вокруг деревни хватало с избытком. А женщина, между тем, возвращалась домой, в бинокль я ее хорошо видел. Это была миловидная особа средних лет, а вот взгляд у нее какой-то виноватый. Заметно было, что она стыдится быть женой полицая. Когда она подошла к своей калитке, из дома вышел мужчина, был он среднего роста, худой и черный, как грач. Он что-то спросил у женщины, но она не ответила ничего, лишь только махнула рукой и вошла в дом. А полицай, а это был именно полицай, судя по повязке и кепке, двинулся к стаду. Такое же барахло лежало у меня в мешке, на всякий случай. Полицай, поправляя сползающую с плеча винтовку, подошел к пастуху и стал его о чем-то расспрашивать, но тот только пожимал плечами и мотал головой. А полицай опять развернулся и пошел по улице на другой конец деревни, постоянно поглядывая по сторонам. Вот, ублюдок, службу исправно несет. Но вот кто это, Осип или Архип? Глядя на его злобную рожу, я все же решил, что это негодяй Архип. Вот с ним-то мне и надо разобраться в первую очередь, остудить его немножко. Между тем, полицай сделал обход и вернулся в дом, наверное, сейчас опохмеляться будет, так как морда лица у него сильно распухшая, как будто он вчера в улей с пчелами лазил. Я еще понаблюдал немного и дождался второго, это и был Осип. Полная противоположность брату, он был белобрысым и плотным мужичком, с небольшим брюшком. Мужик огляделся по сторонам, почему-то тяжело вздохнул и вошел в дом. А я снова принялся осматривать деревню и, от нечего делать, сосчитал дворы — ровным числом двадцать восемь.

От неудобного сидения у меня затекли ноги, я спустился с дерева и углубился в лес метров на триста, чтобы спокойно обдумать свои дальнейшие действия. Я выбрал место, прилег и принялся ворочать мыслями. Что и как делать, примерно я уже знал, но надо продумать детали, чтобы исключить возможные неприятные неожиданности. Хотя, как говорится, гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Все может произойти, и всего не продумаешь, соломку не подстелешь. Придется разбираться на месте, ну, да ладно, не в первой. Я приподнялся, еще раз оглядел это место и решил, что оно подходит к моему плану.

Придя на старое место, я снова забрался на дерево и осмотрел сначала деревню, а потом подходы к дому полицаев. До него было метров семьдесят-восемьдесят, и на всем этом пространстве росла картошка. Ботва была уже довольно густая и высокая, так что можно подобраться прямо ко двору незамеченным. А вот и смеркаться начало, пора двигать. Я скинул вещмешок и достал из него моток парашютных строп, их я обрезал с купола парашюта погибшего летчика. Мне тогда подумалось, что они могут пригодиться, вот и пришлись к месту, самое время. Потом я нацепил на себя полицейские причиндалы, пожелал себе удачи и пополз к дому предателей.

18

До дома я добрался довольно быстро, осторожно проник во двор через заднюю калитку и выглянул из-за угла какого-то амбара. Во дворе была полная тишина, но из освещенных керосиновой лампой окон доносились громкие звуки. Там то ли ругались, то ли пьянствовали, но все это было в мою пользу.

Сначала я решил дождаться полицаев на улице, авось, кто-нибудь и выползет. Но никто не выходил, и я задумал изменить свой план. На улице почти стемнело, и хозяйка с детьми, наверное, уже легла спать. А разговор, доносящийся из дома, становился все громче и громче. Что же, вперед, и я машинально перекрестился, но даже не заметил этого. Я поднялся на крыльцо и подергал за ручку, дверь была заперта, я постучал, но никто и не думал отзываться. Что-то там у них происходило, потому что голоса стали срываться на крик, видимо, не поделили самогонку. Я заглянул в окно, но и там ничего не увидел, оно было занавешено. Тогда я стал грохотать пяткой в дверь и, наконец, крики в доме затихли, наверное, там услышали посторонние звуки. В окне показалась рожа Архипа, и я кивнул ему головой в сторону входной двери. Спьяну он принял меня за своего и нетвердой походкой пошел открывать. Ничего не спрашивая, он распахнул дверь, и я тут же врезал ему кулаком в горло. Он повалился на какие-то ведра или кастрюли, неважно, но грохот стоял отменный. Пока полицай не очухался, я схватил его за воротник и затащил в дом.

На кухне стоял Осип с выпученными глазами и по стойке «смирно». Я навел на него автомат, а Архипку приложил головой о печку, но не сильно, чтобы отдохнул подольше. Осип так и не двинулся с места, затравленно глядя на меня. Парень-то, видно, трусоват, а я напугал его еще больше:

— Здорово, мурло!

Он только сглотнул слюну и ничего не ответил, а я вытащил из кармана моток строп и кинул его Осипу:

— Свяжи-ка этого, и без шуток!

При этом кивнул на Архипа. Осип поднял моток и пошел к брату, поглядывая на мой автомат. Когда он управился с работой, у него, наконец, прорезался голос:

— Чего ты хочешь?

— А хочу я одного, мил человек, чтобы вы оставили деревню в покое и не мешали людям жить. Служите фашистам, так служите, но без лишнего рвения!

— Но мы и так…

— Замолчи, пес смердячий, я все знаю. В общем, сделаем так. Сейчас одеваешься, вот этого берешь через плечо, и пойдем на улицу, побазарим.

В это время из другой половины дома вышла хозяйка в накинутом на ночную рубашку пуховом платке:

— Что здесь происходит?

— Да ничего страшного, хозяйка. Просто мне нужно поговорить с вашим мужем. И если он меня поймет правильно, то все будет хорошо. Да, Ося?

Полицай икнул и кивнул в ответ, поглядывая то на меня, то на свою жену. И, хотя мне было неудобно, прежде всего, перед собой за свой поступок, но я все, же сказал:

— У вас есть дети, помните о них.

Мне пришлось сказать это, но у меня не было другого выхода. Потом я поднялся с табуретки:

— Все, пойдем. Не волнуйся, хозяйка, он вернется. И не нужно шуметь.

И я вывел Осипа, несущего на своем плече Архипа, на улицу.

19

Подталкивая полицая автоматом в спину, я сначала вывел их к клену, на котором сидел, когда наблюдал за деревней. К этому времени Архип начал приходить в себя и что-то мычал. Но я не стал здесь останавливаться, а погнал их дальше в лес, туда, где днем отдыхал. Придя на место, я усадил их рядышком, а сам устроился напротив. Я знал, что они никуда не денутся, Архип связанный, а Осип до того напуган, что у него и мыслей таких нет.

— Ну, что, поговорим?

Архип тут же зашевелился:

— Какой базар, начальник!

Он явно вспомнил свое недавнее прошлое, но мне было все равно, про себя я давно уже все решил. Мне нужно Архипа этого довести до такого состояния, чтобы он исполнил мою задумку:

— Ты, мразь, помолчи! Разговор не с тобой будет.

— А с кем? С этим размазней, с Оськой?

— Да, с ним, а твое место у параши!

Я добился своего, и Архип, скрипнув зубами, кинулся на меня. Я точно рассчитал его реакцию на мои слова и, как только он дернулся, одной короткой очередью сшиб его на землю.

А Осип все так же тупо смотрел на это, ничего не соображая. Уставился на тело брата и молчал. Наконец, он поднял глаза и посмотрел на меня, а там у него светилась радость. Я ничего не понимал и подумал, что Осип сошел с ума. Но он вдруг стал рак лени и начал меня благодарить:

— Спасибо! Спасибо! Спасибо!

Теперь мне показалось, что это я сошел с ума. Я ударил его по лицу, и Осип замолчал, а потом вдруг всхлипнул и беззвучно заплакал. Я присел напротив него и стал ждать, когда он успокоится, все равно от него сейчас толку никакого. Пришел он в себя минут через десять:

— Мы ведь дружили с ним с детства, с Архипкой-то. Он младше меня на два года, и мы все время были вместе.

— А мне это зачем?

— Подожди, я хочу выговориться, чтобы ты понял, что я не последняя свинья.

— Валяй!

— Он хоть и помладше был, но любил командовать, а со временем стал помыкать мной. А потом в тюрьму загремел, так, по мелочи — у одного пана гуся украл, шкуру снял и на забор этому самому пану и повесил.

— Давай ближе к делу.

— Пока он в тюрьме был, я женился, детки вот появились. А как пришел он из тюрьмы уж не знаю — выпустили его, или сам сбежал? Ведь кругом такая неразбериха была! Ну вот, когда он заявился домой, то совсем озверел, как будто я во всем виноват.

— А ты ни при делах был?

— Конечно. В общем, стал он меня бить и к жене моей приставать. Она сопротивлялась, как могла, но он избил ее и изнасиловал. Я пытался защитить ее, но он и меня чуть не убил.

— А чего же не заявили никуда?

— А зачем заявлять, позор-то, какой! Да и брат же он мне был, а женке тоже некуда уйти было, сирота она круглая. К тому же — детишки!

— Так прибил бы его!

— Я хотел, но рука на брата не поднимается, своя кровь.

— Конечно, кровь! Он тебе ее пускает, а ты молчишь, как рыба.

— А что мне делать, он и детишек грозился убить. Он и сегодня драку хотел затеять, меня избить, а сам к женке под одеяло.

Осип снова захныкал, мне его даже жалко стало, но я молчал. А он продолжил свой рассказ:

— Когда немцы пришли в деревню, он сразу к ним побежал и стал предлагать свои услуги. Вот они и поставили его полицаем, и меня он тоже заставил поступить к ним.

— Да, вертел он тобой, как хотел.

— Людей было стыдно, но ничего с собой поделать не мог, боялся я его. Хорошо, прикончил ты его, за то и благодарю.

— Ну, ты даешь!

— Как тебя звать-то, свечку поставлю за твое спасение.

— Вот это ни к чему. А дело вот в чем — завтра Ольга и Ленка со своими вернутся в деревню и будут жить спокойно. Понял? И не дай Бог, что случится! За тебя я уж точно свечку ставить не буду.

— Да ты что! Я же к ним и не приставал, это все Архип. А что мы с ним делать-то будем?

Я бросил ему лопатку:

— Не знаешь, что? Рой яму.

Осип перекрестился и принялся копать, временами останавливаясь передохнуть. Я спросил его без всякой надежды:

— Не знаешь, где наши?

— Какие наши? Ах. Да! Нет, не знаю. Перед тобой проходили какие-то. Человек двадцать. Окруженцы, наверное. А еще пленных гнали на станцию.

— И много их?

— Пленных-то? Человек пятьдесят, да раненые почти все, здоровых мало. Еле ноги переставляли.

— А где они находятся?

— Амбар там есть каменный, недалеко от вокзала, там и сидят.

— Хорошо, Ладно, хватит копать, хорони.

Полицай снова перекрестился, опустил тело брата в могилу и стал закапывать.

— Ты, вот, что! Станут спрашивать про брата, скажи, что ушел на станцию пьянствовать, и больше ты его не видел, понял?

— Да, понял, конечно. Пускай он тут лежит, всем польза от этого, да и сам не мучается в жизни.

Он прихлопал могильный холмик лопаткой, начертил на нем православный крест и еще раз перекрестился:

— Лежи с Богом!

И присел напротив меня:

— Что теперь?

— А теперь домой пойдешь и будешь продолжать служить полицаем. Лучше уж ты, а то пришлют какого-нибудь урода, что людям тошно будет. А про это забудь. Сдох Максим, и хрен с ним.

— Какой такой Максим?

— Это поговорка такая у нас, у москалей! Ну, иди. И не забудь, дети у тебя.

Полицай ушел, а я остался сидеть. Вот, черт, мне на Ольгину поляну теперь будет не попасть, темно совсем. Дороги не найдешь, еще и забредешь куда-нибудь. Придется заночевать в лесу, тем более что ночи сейчас короткие, скоро рассвет. Но я все, же отошел от этой могилы поганой подальше в лес.

20

С рассветом я уже был на ногах и шагал в сторону лесного лагеря. Приблизившись, я осторожно выглянул из-за кустов, ничего подозрительного не было, лишь Ольга доила корову Майку. Чтобы ее не испугать, я громко кашлянул и медленно вышел из леса. Ольга круто повернулась, но узнала меня и улыбнулась:

— А я ждала тебя!

— А я знаю! Сегодня домой пойдете. Наверное, ближе к ввечеру, а сейчас мне нужно отдохнуть.

— Хорошо, на-ка вот, молочка выпей.

Я залпом выпил кружку молока и завалился спать в шалаше. У меня было спокойно на душе, я знал, что меня охраняют. Спал я довольно долго и проснулся только после обеда. На поляне все сидели кружком, молчали и ждали только меня. Наверное, им еще не верилось, что скоро они вернутся в родные стены. Я улыбнулся людям, приютившим меня:

— Ну, что же. Пойдемте, скитальцы! А вы, Ванька с Васькой, давайте вперед, обстановку разведайте. Потом один к нам, а второй на месте — наблюдать, а мы пойдем потихоньку, вместе с коровой. Ну, вперед!

Мальчишки мгновенно сорвались с места и исчезли в чаще, а я посмотрел на свой женский батальон и, улыбнувшись, произнес:

— Шагом, марш!

На выходе я оглянулся, кто знает, может, придется мне еще здесь побывать, а может, и нет. Все в руках божьих. Я даже остановился. Вот тебе и атеист-безбожник, а Бога поминает все чаще и чаще. Ну, да ладно, Бог не выдаст…! Опять! Все, вперед!

Добрались мы нормально, без приключений, но шли довольно долго, потому что Майка все норовила задержаться и пощипать травки. Один раз прибежал Васька и доложил, что все в порядке. Посовещавшись, К Ольгиному дому мы вышли со стороны огородов. Так, что бы лишний раз не рисоваться на глазах у всей деревни, люди всякие есть, сейчас ни за кого ручаться нельзя.

Ленка оказалась соседкой Ольги, так что и им было по пути с нами. Дом у Ольги оказался небольшим, вернее, не дом, а изба. Но все было аккуратно. И сама изба, и надворные постройки. Да и внутри все нормально, тем более что за Ольгино отсутствие здесь никто не безобразничал. Понимали люди, что не дело это! Тем временем Ольга наказала пацанам приготовить баньку. Да, баня мне была просто необходима, а то покрылся уже какой-то коростой из пота, грязи и пыли. Аж самому противно!

Ольгина изба находилась недалеко от дома полицая Осипа. Я, от нечего делать, сидел у окна, а Ольга хлопотала на кухне. И вот тут я заметил Осипа, он медленно шел по деревне, поглядывая по сторонам, посмотрел и на Ольгин дом, приостановился, незаметно улыбнулся и зашагал дальше. Заметил, конечно, дымок и понял, что люди вернулись. В общем, пока суд, да дело, банька и приготовилась. Ольга стала собирать мне чистое белье, мужнино. Я сначала было заартачился, как бы невзначай, но быстро сдался. Пошли с пацанами в баню, попарились, хотя я париться не очень люблю, но мальчишки меня уговорили. Конечно, нужно же было, чтобы грязь полностью отвалилась. А все-таки так приятно ощущать себя чистым, поэтому мылись мы долго, часа полтора, но оно того стоило. Пацаны вышли пораньше, а я еще посидел немного на лавке, выпрямив спину. На стены опираться было нельзя, банька-то по черному топилась, и стены все в саже, так что пришлось бы мыться по-новой. Когда я вышел из предбанника, солнце было еще на небе, дул приятный ветерок. И моя, выстиранная Ольгой, одежда колыхалась на нем. Я стоял, заложив руки за голову и закрыв глаза. И казалось мне, что нет на свете никакой войны, никаких немцев, никаких полицаев, а есть просто жизнь.

Но вот меня окликнула Ольга, и я, с сожалением открыв глаза, пошел в избу. Пацаны уже сидели за столом, и пили молоко, а я разулся и прилег на деревянную кровать. Ольга собрала свое белье и сказала:

— Я пошла в баню, а вы тут не балуйтесь без меня, я скоро!

И тут у меня невольно выскочило:

— А может, тебе и спинку потереть?

Пацаны прыснули со смеху, зажав ладонями рты, а Ольга внимательно посмотрела на меня и строго сказала:

— А спину тереть мне муж будет, понятно?

— Понятно, еще как!

Ольга вышла за дверь и аккуратно притворила ее, а я закрыл глаза и, кажется, задремал. Но тут меня что-то толкнуло в бок, я вскочил и бросился к окну. Все точно, полицай вышагивает прямо к дому. Я быстренько загнал пацанов за печку, взял автомат, положил на стол и стал ждать. Осип постучал, тихонько вошел и остановился у порога, нерешительно переступая ногами. Стянул кепку с головы:

— Добрый день!

— Да какой же он добрый? День, как день. Тем более, не день, а вечер.

— Извините.

— Ладно, чего приперся? Случилось что?

— Да нет, ничего. Я так.

Он медленно подошел к столу и засунул руку за пазуху. Я моментально напрягся, но полицай предостерегающе поднял вторую руку и вынул из-за пазухи… бутылку самогонки:

— Вот, я видел, что у Ольги банька затоплена и подумал — может быть после баньки…?

— Правильно подумал. Как жена? Спрашивала чего-нибудь?

— Конечно, спрашивала, я и сказал, как вы велели.

— Ну, и как она себя повела?

— Обрадовалась она очень, но вида не показала. Видно, догадалась, что к чему.

— Может быть, может быть.

Полицай снова стал переминаться с ноги на ногу. Я усмехнулся:

— Ну, чего пляшешь?

— У нас теперь вроде, как дело общее, так, может быть, а?

При этом он щелкнул пальцами по горлу, надо же, что удумал! Буду я с всякими иудами самогонку хлебать! Но потом, все-таки, передумал и пододвинул ему табуретку:

— Ну, что стоишь, падай сюда. Так и быть, хлопнем по чуть-чуть. Вась, принеси стопки, пожалуйста.

Васька моментально исполнил просьбу, а полицай достал из-за пазухи газетный сверток, развернул, а там целое богатство — сало соленое и копченое, яйца и лук. В общем, закусон мировой!

Налили по стопке, выпили, закусили и сидим. Молчим, разговора не получается никакого. Осип поднялся и надел свою кепку:

— Пошел я.

— Ну, иди и делай все правильно.

Он ничего не ответил, потоптался еще немного, сгорбился и вышел. Я проводил его взглядом без всякого сожаления. Настроение у меня было приподнятое, но разговаривать, а тем более рассиживать за одним столом с полицаем, у меня не было никакого желания.

Пацаны убежали куда-то на улицу, а я снова завалился на кровать и лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. Из головы никак не выходила Ольга, зацепила она меня чем-то, влюбился я, что ли? Ведь не время и не место, и она к тому же замужем. Еще неизвестно, как она себя поведет, начни я настойчиво проявлять свои чувства. Поэтому нужно успокоиться, и пускай все идет своим чередом. Как будет, так и будет!

В это время вернулась Ольга. Вошла и остановилась на пороге:

— Вот, это да! По какому поводу гулянка, и откуда все это?

А я лежал и молча, смотрел на нее, как истукан. Черт возьми, она прекрасна! Я даже глаза прикрыл, чтобы не смотреть на нее, но это было выше моих сил. А когда открыл глаза, то увидел, что Ольга приближается ко мне. Она, молча, постояла, глядя на меня, потом наклонилась и поцеловала в губы. Я решительно схватил ее за плечи и повалил на кровать, но в это время хлопнула входная дверь, и в дом буквально ворвались пацаны. Ольга быстро вскочила и поправила растрепанные волосы:

— Что случилось?

Но они ничего не ответили, они просто играли в догонялки. Мальчишки быстро обежали вокруг стола и, таким же вихрем, выскочили на улицу. Первый порыв у нас остыл, но у меня уже было ощущение будущего счастья. Внимательно посмотрев друг на друга, мы уселись за стол, выпивали, закусывали, болтали ни о чем, но в голове билась только одна мысль — когда же, когда же, когда же?

Зашли мальчишки:

— Мам, можно мы еще погуляем?

— Никаких гулянок, давайте ужинайте, и быстро спать!

— Ну, мам!!!

— Никаких «мам», кому я сказала!

Они с сожалением сели за стол и стали нехотя жевать. В это время стелила постели и, обращаясь ко мне, она крикнула:

— Тебе где постелить, Витя?

— А сено есть у тебя в сарае?

— Есть, только прошлогоднее, нынче еще не косили.

— Ничего страшного, постели мне там.

— Хорошо!

Она ушла в сарай, я тоже вышел на улицу и стоял, слушая тишину. В это время Ольга окликнула меня:

— Витя, ты где? Иди сюда!

— Сейчас!

Я медленно, сдерживая себя, зашел в сарай. Там было уже темно, но я увидел светлое пятно и пошел на него. Передо мной внезапно выросла Ольга, положила руки на плечи, и мы стали исступленно целоваться. Потом она легонько оттолкнула меня:

— Поду мальчишек посмотрю, потом приду, жди!

— Постарайся быстрее!

Ольга улыбнулась:

— Как заснут детки, так и приду. Не торопись, а то успеешь.

И она выбежала из сарая, я тоже пошел к дому, мне нужно было забрать свое барахлишко и оружие. Потому, что любовь любовью, но идет война, и от этого никуда не денешься. Потом я разделся, лег и стал ждать Ольгу. Сено, хоть и прошлогоднее, пахло приятно, а где-то в углу шебаршились и попискивали мыши. И под эти запахи и звуки я, незаметно для себя, задремал. Проснулся я от того, что кто-то навалился на меня! Я провел боевой захват, но ощутил под руками податливое женское тело:

— Витенька! Ты что, мне же больно!

Окончательно проснувшись, я жарко зашептал ей на ухо:

— Олюшка! Прости, прости меня, дурака!

А оголодавшие руки уже гладили и мяли горячее тело. Она не противилась и не отстранялась, а, наоборот, тоже ласкала меня! Наконец, мы слились в единое целое, это было так сладко, что мы почти теряли сознание. Потом мы лежали, обнявшись, и никак не могли отдышаться. Немного успокоившись, мы начали снова потихоньку ласкать друг друга, и счастье повторилось вновь. Это было, действительно, счастье! И это повторялось раз за разом, я уже потерял ощущение времени, оно как будто остановилось для меня, да и для Ольги, наверное, тоже. За все это время мы не сказали друг другу ни единого слова. Слова нам были не нужны, за них говорили наши руки и разгоряченные тела. Забылись уже под утро, когда сквозь щели сарая начал проникать зыбкий свет.

21

Мне снилось, что я скачу на лошади, но голова у меня как-то странно мотается из стороны в сторону. И сквозь сон я услышал далекий голос:

— Витя, Витя, очнись!

Я с большим трудом разлепил веки. Ольга стояла передо мной на коленях и трясла за плечи:

— Немцы, Витя!

Я подскочил, как ошпаренный. Ольга принесла мою, уже высохшую, одежду, я начал торопливо одеваться, а она в это время рассказывала:

— Это Осип сейчас прибежал. Говорит, что слышит звук моторов со стороны станции, напуганный такой! Господи, неужели кто-то узнал про тебя и немцам успел доложить? Не верю я в это, народ-то у нас хороший. Но сейчас все может быть.

А я уже успел полностью одеться и привлек к себе Ольгу:

— Не бойся, я рядом, в обиду тебя и твоих детей не дам.

Я нежно поцеловал ее и побежал через огороды в сторону леса. А звук моторов все ближе и ближе. Да, действительно, или у них какая-нибудь акция, или они меня хотят прихватить за жабры. Вообще-то, насчет меня это маловероятно. Немцы тогда бы все сделали тихо, без лишнего шума. Что же, будем посмотреть, как говорил один мой знакомый.

Я снова выбрал дерево повыше и с густой листвой, чтобы не сидеть, как аист на столбе. Черт возьми, если так дальше пойдет, то скоро начнется обратное превращение из меня в обезьяну какую-нибудь, например, в шимпанзе. В зеленой фуражке и с автоматом в волосатых лапах. Ну, тут я уже хватил, конечно, через край, чего только в башку не лезет!

А в деревне, надо сказать, было такое местечко, что-то вроде площади. С колодцем посередине. И оно очень хорошо просматривалось с моего поста. Ага, вот и немцы появились, сначала подъехал мотоцикл, потом легковушка и тупорылый грузовик с солдатами. Из «опеля» вышла парочка каких-то чинов, один из них что-то пролаял, солдаты попрыгали из грузовика и рассыпались по всей деревне. А начальство осталось под охраной мотоциклетного экипажа. Я, конечно, хорошо устроился, но вся деревня мне была не видна, и что там происходило, было неизвестно. Похоже, что немцы сгоняли людей на площадь, опять, наверное, будут болтать о своем «новом порядке». Хорошо, если так! Вот тут-то к высоким чинам и подбежал полицай Осип, вскинул руку в нацистском приветствии, что-то сказал и стал переминаться с ноги на ногу. Это у него, наверное. Что-то вроде нервного тика. Волнуется он так. Офицер еще что-то спросил через переводчика, Осип заговорил, разводя руками и мотая головой в сторону станции. Начальник удовлетворенно кивнул, жестом приказал замолчать и обвел взглядом уже согнанный в толпу деревенский люд. Он поднял руку вверх и начал гавкать, а переводчик говорил уже человеческим языком, причем довольно громко, поэтому я тоже прослушал эту речь:

— Мужики и бабы! Подданные Великой Германии!

После этих слов я не выдержал и плюнул в его сторону:

— Вот сволочь лупоглазая!

Действительно, его глаза чем-то напоминали лягушачьи. Такие я уже видел в первый день войны. А, между тем, фашист продолжал:

— Вы должны понимать, что становитесь цивилизованными людьми, поэтому должны подчиняться новому порядку. Потому, что он несет всем полное освобождение от большевистской заразы. В лесах начали появляться бандиты, они всегда действуют не по правилам войны, нападают из-за угла и убивают немецких солдат и офицеров. Поэтому, при появлении этих, так называемых, «партизан», вы обязаны сообщить об этом командованию немецкими оккупационными силами. В противном случае виновные будут повешены, а члены их семей будут отправлены в Германию.

Немец продолжал все в том же духе, надоел уже порядком. Я решил осмотреть деревню, у меня было ощущение того, что здесь не все правильно, что-то не сходится. Несколько автоматчиков, между тем, шныряли по покинутым домам, в надежде отыскать какое-нибудь съестное. Вот тут до меня дошло — в деревне не было видно ни одной курицы, и за все время я не слышал петушиного крика. Вот ведь, гады, даже полицаям своим ничего не оставили.

Осип-то, последние яйца приносил вчера ко мне, все-таки, наверное, неплохой мужик, и немцам пока не выдает. Хотя, может быть, у него свои планы. Но скорее всего, что нет. Не похож он на хитрожопого, просто замученный, боязливый мужичок. И семья ему дороже всего на этом свете.

Я разглядел в толпе Ольгино лицо, похоже, она думала о чем-то другом, более приятном, чем болтовня этого краснобая. А оратор так разошелся, что казалось, он сейчас слюной изойдет, и глаза выскочат на дорогу. Переводчик даже переводить не успевал, а «докладчик» все больше входил в раж, орал что-то о «тысячелетнем» рейхе, ну и тому подобную дребедень. Слушать его я уже перестал и думал, что хорошо бы всадить несколько пуль в этот слюнявый рот. Но он внезапно заглох, как будто его выключили из розетки, и немцы стали торопливо собираться. Ну, вот и славно!

Фашисты упаковались в свою технику и укатили, а народ расходиться не спешил, похоже, что-то обсуждали, временами поглядывая на Ольгу. А она, скрестив руки на груди и покачиваясь с пятки на носок, хмуро наблюдала за людьми. Наконец, к Ольге подошли два каких-то деда и принялись ей что-то внушать, а она, молча, их слушала. Говорили они довольно долго и показывали руками на деревню. Ольга согласно кивнула головой, развернулась и медленно пошла прочь. Я еще подождал, пока народ разойдется, слез с дерева и осторожно направился к Ольге домой. Когда я вошел, она сидела за столом, положив голову на скрещенные руки. Я погладил ее по волосам:

— Что у вас там случилось, что за разговоры?

— А дела вот такие! Люди уже про тебя все знают, здесь же деревня, ничего не скроешь.

— Ну, и что?

— А то, Витенька, что уходить тебе надо. Потому, что боятся люди и за себя, и за деревню. Сегодня-то промолчали, а что дальше будет, неизвестно. У кого-нибудь язык развяжется, что тогда? В общем, просят тебя люди уйти, вот так-то! Сегодня переночуешь, и все!

— Конечно, Оленька, конечно. Не буду же я людей под монастырь подводить.

Она обняла меня и вдруг разрыдалась:

— Не хочу я, чтобы ты уходил.

Я снова погладил ее по голове:

— Нет, это правильно, я должен уйти.

Ольга вдруг прижалась ко мне всем телом и затихла. Тут я заметил в окно, что возвращаются пацаны, осторожно отстранил Ольгу и вышел в сени:

— Вот что, ребята, разговор есть.

Они остановились, вопросительно глядя на меня, а я продолжил:

— Значит, так! Завтра я ухожу, а ваша задача на сегодня будет такая. Когда стемнеет, дойдете до полицая Осипа, и пусть он мне принесет винтовку брата своего, Архипа. И патронов, сколько есть. Понятно? Выполнять!

Пацаны вытянулись в струнку:

— Так точно, товарищ командир!

Я потрепал их по головам и пошел в сарай, чтобы обдумать, что мне делать дальше. Улегся на сено и прикрыл глаза. Да, конечно, удобно устроился лейтенант Герасимов! И крыша над головой, и жратва с выпивкой, и баба под боком, и опасности почти никакой. Живи, да радуйся! Вот только от присяги меня никто не освобождал, и гнать врага с родной земли все равно придется. Как ни крути, но это моя обязанность и мой долг, и с этим я полностью согласен. Мне просто погано видеть эти сытые рожи и то, что они распоряжаются здесь, как у себя дома, где-нибудь в Баварии или в Саксонии. Мне вспомнился сегодняшний «лектор» с выпученными глазами. Ничего, у вас глаза еще не так вылезут, когда погоним мы вас отсюда поганой метлой. Здесь еще Наполеон горе мыкал!

Я принял решение и задремал, но задремал чутко. И когда скрипнула дверь сарая, автомат был уже у меня в руках. Но это пришла Ольга:

— Витя, Осип пришел.

— Хорошо, Оля, давай его сюда.

Полицай осторожно зашел, присмотрелся и протянул мне винтовку:

— Вот, принес.

— Молодец, патроны давай!

— Сейчас.

И он выложил три обоймы.

— А теперь присаживайся, поговорим.

Осип нашел себе местечко и угнездился.

— Немцев много на станции?

— Не очень, человек пятьдесят.

— А полицаев твоих сколько?

Он даже как-то обиделся:

— Почему это моих? Я же за вас головой рискую.

— Ну, ладно, извини!

— Точно не знаю, сколько их там. То приходят, то уходят. Наверное, рыл двадцать — двадцать пять наберется.

— Теперь дальше, какие охраняемые объекты там имеются?

— Ну, сам вокзал, он каменный, там у них и комендатура, и казарма. Еще у стрелки пост, у водонапорной башни. Ну, и пленных охраняют. И еще патрули ходят. Больше не знаю.

— А пленных, сколько солдат охраняют?

— Двое. Там же амбар тоже каменный, да и двери крепкие.

— Хорошо, пойдем дальше. Лупоглазый этот, кто такой?

— Сам комендант.

— Живет где?

— Живет на вокзале, там у него комната.

Я замолчал, обдумывая поступившую информацию. Потом отправил полицая домой. Да, силенок-то у меня маловато, но на моей стороне внезапность. Это все так, но нужно еще оружие, и его надо где-то добывать. И искать его придется в стороне от станции. Пусть там пока все будет тихо и спокойно, как на кладбище. Вот это сказал, так сказал! Хорошо. Что чувство юмора у меня еще не совсем пропало. Значит, поживем! Так лежал я и размышлял, но все равно ждал появления Ольги. И она пришла! И была еще одна чудесная ночь! Все это я запомню надолго.

22

На рассвете мы попрощались. Почти без слов, просто обнялись и стояли молча. Я понимал, что нужно рвать со всем этим, пока полностью не прикипел. И делать это нужно прямо сейчас, очень удобный случай. Поэтому я ей ничего не сказал о том, что собираюсь делать. Но Ольга все равно попыталась выяснить:

— Куда же ты пойдешь, Витя?

— Пойду своих догонять. Только, наверное, это много времени займет, даже если бегом бежать.

И я горько усмехнулся, ведь мне предстояло здесь еще задержаться, и неизвестно, на какое время. Ольга легонько отстранилась:

— Пора, иди. Я тебя никогда не забуду!

— А как же муж? Может, вернется скоро.

— Никакой он мне не муж, а так. Просто живем вместе. В деревне бабе одной тяжело жить, нужно и скотину обиходить, и огород.

— А отец пацанов где?

— Умер он, уже три года как. Замерз по пьянке, его кобыла со станции привезла. Холодный уже был. Нажрался там самогонки, да и заснул с веком. Вот так!

Мы постояли, обнявшись, еще немного, и я ушел, не оглядываясь. Потому, что оглядываться, как говорят, плохая примета. Не встретишься больше никогда, или не вернешься. А я, в глубине души, хотел видеть Ольгу еще и еще.

В лесу я соорентировался и пошел на поляну, на которой стояли наши шалаши. Пришлось мне все-таки сюда вернуться, значит, так нужно. Судьба! Некоторое время я наблюдал за поляной и, не заметив ничего подозрительного, вышел. За время моего отсутствия здесь ничего не изменилось, никто не побывал. Это хорошо! Значит, место пока не обнаружили, здесь и жить будем.

Я сделал на краю поляны небольшой тайничок и сложил туда все лишнее, а сам отправился на станцию. Нужно было осмотреться на месте. Через некоторое время я подобрался к цели. Действительно, станция была небольшая, но это ничего не значило. Для наблюдения за ней снова нужно выбирать дерево, и я невольно вспомнил про обезьяну. Что же, не мы такие, жизнь такая. И нужно вы брать такое место, чтобы солнце было за спиной, иначе линзы бинокля сверкнут отблеском, и снимут меня отсюда, как глухаря. В общем, на это времени ушло порядочное количество, гораздо больше, чем я думал. Но зато местечко было отличное и очень удобное. Это кстати, ведь я и сам не знал, сколько здесь прокукую.

Хорошенько угнездившись, я принялся осматривать станцию, и особенно те объекты, на которые указал полицай Осип — здание вокзала, амбар с военнопленными, водонапорную башню. Да, придется повозиться. Но главным объектом все, же был амбар с пленными, начинать нужно с него. Здание выглядело внушительно, было сложено из крупного тесаного камня, да и ворота под стать. Мощные, наверное, дубовые! Так, а теперь охрана. Два человека ходят по периметру, вероятно, встречаются у задней стены и расходятся. Это хорошо, что ворота находятся в торце здания, и часовые довольно приличное время находятся в одиночестве, вышагивая вдоль длинной стены. Теперь — время смены. И как раз в этот момент разводящий привел ее. Так, заметано, часа три — четыре у меня есть. Я дал глазам немного отдохнуть, снова приник к окулярам бинокля и заметил странные столбы на привокзальной площади. Присмотрелся внимательнее — это же виселицы. И, хотя они были пустые, но я понял, что лупоглазый и здесь времени не теряет. Вот, жаба! И точно, на площадь стали сгонять людей, а из здания вокзала вывели двух человек. Они еле-еле шли, поддерживая друг друга, а на груди у них висели какие-то таблички деревянные. И вели их к виселицам! Когда подогнали поближе. Я разглядел их, это были люди в военной форме, но она была вся изодрана и висела клочьями. Лица у пленных разбиты в кровь, но одно мне было определенно знакомо. Конечно, это же тот артиллерийский старшина, который мне не понравился при первой встрече. Но это еще ничего не значило, я, же не Господь Бог, и старшина мог быть хорошим человеком. Что, скорее всего, так и было, и я ошибся в нем. Второго я не встречал никогда. Их поставили на какие-то лавки и накинули петли на шеи. И тут я разглядел надпись на табличках — «Бандит», вот оно что! Их, наверное, кто-то выдал, или сами нарвались. Видимо, решили ребята все же повоевать, но срослось у них что-то. Тем временем лупоглазый комендант залаял, как пес. Переводчика я не слышал, но мне это и не надо, известно, о чем он там брехает. Внезапно комендант отдал какую-то команду, из-под пленных одновременно выбили опоры. Все было кончено, я прикрыл глаза и бессильно скрипнул зубами. Вот, гад! Встретиться бы мне с тобой в открытом бою, но это пока невозможно! Но невозможно, не значит, что неосуществимо.

Все, пора размяться, а то все тело затекло. Хоть и удобно было сначала, но долгое время так не выдержать, поэтому я осторожно слез с дерева и зашел подальше в лес. Итак, мы имеем безалаберную охрану пленных. Вероятно, здесь они ничего не опасаются, это уже лучше, чем ничего. В водонапорная башня и железнодорожная стрелка меня пока не интересуют, хотя и их не помешало бы повредить. Но башня кирпичная, стены толстые, здесь мина нужна, гранатами ничего не сделать. Ладно, отставим пока. Остается вокзал — где-то в его глубине находится берлога лупоглазого, и надо его оттуда, непременно, ковырнуть. Но этого сейчас не рассчитаешь, нужно действовать по обстановке. Я посмотрел на часы, пора! Забрался на НП и снова начал наблюдение. Меня еще беспокоило то, что я не знал, где кучкуются полицайские морды, на вокзале находились одни немцы, это точно. А это означало одно — полицайское логово мне нужно найти, чтобы знать, откуда ждать нападения. Время шло, и вот я увидел, что к амбару шагает смена. Глянул на циферблат — прошло четыре часа. Так, с этим все! Но ночью, вероятно, смена караула будет происходить чаще. Но, все равно, времени у меня хватит. Теперь проблема с полицаями, нужно искать их логово. Я в последний раз обвел глазами станцию, все по прежнему, никакой подозрительной активности.

Я начал обход окрестностей станции, изредка ведя наблюдение, но обнаружить пока ничего, не удавалось. Но вот я наткнулся на проселочную дорогу и решил выждать. И правильно сделал! По дороге в сторону станции топали два полицая, о чем-то оживленно переговариваясь. Было заметно, что они под «мухой». Их, конечно, можно было бы живьем захватить, а потом допросить с пристрастием, но так делать нельзя, ведь после «беседы» их надо убирать. А исчезновение полицаев вызовет переполох в их стаде, а мне это совершенно ни к чему. Хотя, может быть, они и не местные, а из какой-нибудь деревни. Но, все равно, шалить нельзя, и я решил проследить за ними, это было несложно. После показательной казни народ сидел по домам, а полицаи, вообще, внимания ни на что не обращали. Вот они вошли в деревянный барак с вывеской «Почта». Ага, значит, здесь вы толкаетесь, «дорогие» предатели Родины. Что же, учтем! Я взглядом нашел то место, откуда наблюдал за станцией и мысленно соединил его с почтой. Теперь я знаю точно, с какой стороны прибегут на шум эти прихлебатели, и хорошо то, что путь их пролегал далеко от здания вокзала. Мне лишние противники ни к чему.

Ну вот, вроде бы все сделал, что мне было нужно. Можно возвращаться, тем более что дело идет к вечеру. Я направился к лагерю, но по пути снова забрался на дерево и еще раз осмотрел станцию. Ведь и с этого места тоже нужно определиться с полицаями, здания почты отсюда не было видно, но около него росла здоровенная липа. Поэтому я без особого труда приметил место полицайского «гнезда». Вот теперь можно и уходить. Я вернулся к шалашам и улегся отдыхать, но сон не шел никакими судьбами. В голове постоянно крутилась одна мысль — надо где-то захватить оружие. Хотя бы пару стволов. И еще была одна проблема. Дело в том, что топографическая карта, которую я изъял у «своего» полковника была уже «недействительна». Конечно, у меня имелась еще и штурманская карта, но ее масштаб был слишком мелким, я мог только примерно определить, где нахожусь. И я принялся размышлять — у Осипа карты, наверняка, нет, он же местный, и она ему ни к чему, а других «приятелей» подобного рода у меня не было. Значит, кого-то надо вежливо «обобрать»!

23

Утром я бодренько соскочил со своего лежбища, попил кипяточку с сухарями и подался на охоту. Я нашел дорогу на карте летчика и теперь топал к ней. Но прошел совсем недолго, часа два, и наткнулся на проселочную дорогу, на карте ее не было указано. Я внимательно ее осмотрел — да, по ней ездили, хотя и не часто, но колея была заметна по примятой траве. Можно и отдохнуть с пользой. Вдруг кто-то появится, я стал ждать, но так ничего и не случилось. А четкого плана у меня не было. Я надеялся на «авось». Но этот «авось» может и не объявиться, поэтому надо думать. И тут мне на ум пришли два связиста, которые прихватили меня во время купания. Вот оно! Я снова достал штурманскую карту и внимательно изучил ее. Невдалеке имелся крупный населенный пункт, а мимо него проходит шоссейная дорога. Мне нужно туда! И моя проселочная дорога вела примерно в ту же сторону, туда я и направился. Некоторое время спустя я услышал скрип тележных колес. Кто-то, определенно, двигался мне навстречу, я свернул в кусты и затаился. Наконец, из-за небольшого поворота показалась лошадь с телегой. Я взял автомат наизготовку и стал ждать. На телеге сидели два пацана и тихо переговаривались. Когда они поравнялись со мной, я негромко свистнул. Они остановились, и стали внимательно всматриваться в придорожные кусты. Я спокойно вышел к ним:

— Здорово, пацаны!

— Здорово, дядька!

— А вы откуда и куда?

— В Сахарово ездили, там у нас сестра живет старшая, так мы ей мешок бульбы возили.

Мальчишки держались напряженно. Заметно было, что им не по себе, меня они явно опасались. И чтобы их разговорить, для нужно успокоить:

— Да не бойтесь вы, ребята, свой я, свой!

Я располагающе улыбнулся и присел к ним на телегу. Пацаны переглянулись между собой и, видимо, успокоились.

— Поговорить нужно. Сколько отсюда до этого Сахаровы?

— Точно не скажем, верст пять — шесть.

— Большая деревня?

— Это село, там церковь есть.

— Хорошо, а немцев там много?

— Мы не знаем, мы же их не считали.

— А штаб какой-нибудь есть у них? Ну, где начальство сидит.

— Штаб есть, там машины всякие стоят ихние. Какие приезжают, какие отъезжают.

— Ну, спасибо, пацаны! Выручили, счастливо вам добраться.

Я пожал им руки и спрыгнул с телеги. И они поехали своей дорогой, я пошел своей. Хотя, дорога-то у нас была одна, только двигались мы в разные стороны. Я уже свернул за поворот, когда услышал, что сзади кто-то бежит, я насторожил автомат, но это оказался один из пацанов. Он добежал до меня и протянул полбуханки хлеба и небольшой кусочек сала:

— Возьми, дядька солдат! Голодный, небось?

Я начал было отнекиваться, но пацан не отставал:

— Бери! У нас дома еще есть, деревня наша маленькая, и немцев еще не было. Далеко до нас.

— Ну, спасибо. А зовут тебя как?

— Васькой зовут.

Он рассмеялся, махнул рукой и убежал. Надо же, везет мне на Васек и, главное, на хороших Васек!

Я снова зашагал по дороге, Идти было удивительно легко и приятно, трава мягко пружинила под ногами. Я шел и думал. Если есть штаб и гарнизон, то должна быть и связь, а связь — это провода, а провода — это связисты, а связисты — это оружие и карта. Вот, все и сложилось! Теперь осталось сделать совсем немного, воплотить, как говорится, в жизнь. Я пошел быстрее, внимательно вслушиваясь и вглядываясь по сторонам. Вдруг я заметил на обочине крупные красные капли. Внимательно присмотрелся, конечно, это же земляника! Ради этого стоило сделать привал. Свернув с дороги, я набросился на ягоды. Они были очень душистые и невероятно вкусные. Я ел землянику и гнал от себя мысли о войне. Но все это было напрасно. Никуда от войны не уйдешь, она уже вошла в мою жизнь, и вошла прочно.

Я с сожалением вздохнул и пошел дальше. Прошло уже порядочно времени, я свернул с дороги и стал пробираться лесом. Через некоторое время увидел впереди просвет, значит, скоро буду у объекта. Часть задачи я выполнил, этот уже хорошо. И при этом у меня был четкий план, можно работать спокойно, не ломая голову. А работы много, нужно кругом обойти поселение, чтобы определить место, где проходит телефонный кабель. Потом оставалось только обрезать его и ждать аварийную команду. А с ними-то я «договорюсь»! И я начал обход. Двигался медленно, волоча за собой нетолстую палку. Я ее специально приготовил, оставив на конце, который будет соприкасаться с землей, несколько сучков. Таким образом, у меня получилось что-то типа багра, который должен был зацепить кабель, если я пропущу его взглядом. Все это было хорошо, но занимало много времени. К тому же, багор мой цеплялся, за что только мог, и за коряги, и за корни, и за кусты. Это раздражало меня, но другого выхода я не видел. Шло время, но я так ничего и не нашел, хотя, пропахал уже, примерно, около километра, а результат нулевой. Вообще-то не нулевой, по этому месту я больше не пойду, и это немножко успокаивает.

Уже темнело, нужно было ночевать. Я сделал на дереве затеску и отошел подальше в лес. Настроение было хуже некуда, но я заставил себя вскипятить воду и поужинал немного, с тем и уснул.

24

Сон приснился мне какой-то мерзопакостный, и просыпался я тяжело. Не хотелось, ровным счетом, ничего. Но я заставил себя двигаться и, чтобы разогнать кровь, немного поработал руками и ногами, и настроение у меня улучшилось. Перекусив, я отправился на поиски этого злосчастного кабеля. Вот тут-то мне и повезло, почти сразу. Я протралил метров тридцать, когда мой багор опять за что-то зацепился, оглянувшись, я дернул его, а за ним потянулся и кабель! Я улыбнулся — хорошо денек с утра задался. Взял кабель в руку и пошел прочь. Судя по солнцу, двигался я параллельно дороге, по которой сюда притопал. Через некоторое время я остановился, далеко от этого села отходить нельзя. Ведь кабель соединяет две точки и, в случае повреждения, из обоих будут высланы связисты. И мне очень важно, чтобы до меня быстрее добрались именно из «моего» села. И резать кабель нужно ближе к вечеру, чтобы по-светлому попытаться уйти подальше. Но, в, то, же время, нужна и темнота, что бы затруднить немцам поиски. Вот, так-то! Тут целая наука, это тебе не хухры-мухры! Значит, будем ждать, но это занятие бывает хуже, чем работать. Отойдя на некоторое расстояние, я приготовил место для отдыха. Определил направление ветра. Ведь нужно разжигать костер, а вдруг у немцев нюх какой-нибудь особенный, учуют запах дыма и заподозрят чего-нибудь. Усилят бдительность, ну, и всякое такое, а мне это совершенно не нужно. Убрать связистов надо быстро и без всяких потерь с моей стороны. Мне повезло, ветерок дул со стороны вероятного прихода немцев. И хотя в лесу очень трудно определить направление ветра, я сделал это, подпалив пучок сухой травы, вот теперь можно и поваляться!

А потом я решил прогуляться по грибы, поймаю, может быть, какого-нибудь. До этого специально я на них внимания не обращал. Но на глаза они мне попадались. Часа через два я собрал вполне приличный урожай разнокалиберных грибов. И сыроежки, и подосиновики, и подберезовики, и даже один белый. Теперь и обед у меня будет, супчик грибной!

Так и прошло до самого вечера, все было тихо и спокойно. Только иногда с неба доносился гул самолетов. И, явно, не наших. Это было грустно. Грустно и непонятно! А где же сталинские «соколы», где же «броня крепка», где же война малой кровью на чужой территории? Я понимал, что я, командир, не должен думать так, но ведь это правда, и, правда горькая и неприятная. Что же, мой фронт сейчас здесь, и воевать мне надо здесь, и никто за меня этого делать не будет, да и не обязан. А вот я обязан, и пред людьми, и перед самим собой!

Я взглянул на часы, пора, подошел к кабелю и вырезал кусок метра в три. Потом замаскировал так, чтобы немцы его искали не очень долго. И место я выбрал удачное, кругом кусты. Теперь будем ждать! Через некоторое время послышались негромкие голоса, похоже, идут. Ага, двое! Один впереди, за кабель держится, второй с катушкой за плечами. Ведут себя довольно беспечно. Видать, непуганые еще, но такими и останутся, не успеют испугаться. Немцы медленно приближались ко мне и вот подошли к месту обрыва. Один начал искать другой конец провода, а второй слишком уж внимательно разглядывал что-то. Нужно начинать действовать! Я прыгнул на него и ударил ножом в шею, ведь на спине у него была катушка с проводом, и мне его надо было хоть на некоторое время вывести из строя. А другой в это время шарил по земле руками, стоя на коленях. Очень удобная для меня позиция, но, все-таки, он услышал звук падающего тела и обернулся. Это было последнее движение в его жизни, я нанес ему удар ногой в лицо и вонзил финку прямо в грудь. Кажется, я ошибся. Все-таки один из них успел испугаться. Ну, да ладно! Я наклонился ко второму фашисту, то есть к тому, которого поразил первым. Он еще дышал, но кровь фонтаном била из его поврежденной шеи, и скоро он затих. Я присел на землю и отдышался. Ну вот, кажется и здесь все прошло нормально. Пока счет в мою пользу, но долго ли это будет продолжаться? Неизвестно. А, может быть, я, все-таки, везучий? Начинало темнеть, и нужно было торопиться. Немного подумав, я соединил обрезанный кабель, пусть немцы успокоятся. Тем, что нарушил тыловую связь, я нашим не помогу, а вот для меня это выигрыш во времени.

Кажется, все-таки я превращаюсь в мародера, обобрал убитых. А тела их отнес в сторону и сбросил в неглубокий овраг. Досталось мне два автомата, магазины, три гранаты, карта и катушка провода. Вот он-то, как раз, мне и не нужен. Связывать мне некого, пленных брать я не собирался. И, поэтому, прямо на катушке я покромсал его финкой и закинул в овраг, потом присыпал место схватки пожухлой листвой, скрыв следы того, что здесь произошло. Внимательно осмотрел еще раз — все неплохо. Да, чуть не забыл! У немцев оказалось еще два фонарика, но взял я только один, а из второго вытащил батареи. Я и так уже порядочно загружен. А идти надо, как можно быстрее. К тому же, я достаточно далеко отошел от своих шалашей.

Я упаковался и тронулся в путь. Еще по светлому добрался до дороги, по которой шел к селу. Там сверился с картой и снова углубился в лес. Быстро стемнело, я включил фонарик и так шел некоторое время. Но в темноте по лесу идти очень трудно. Даже с фонариком. Тем более что его свет все искажает и, то и дело, натыкаешься на препятствия. К тому же, у меня не было компаса, и сбиться с курса очень легко, так можно и к немцам в лапы забрести. Поэтому я решил заночевать. Оторвался я уже на приличное расстояние, да и в темноте немцы меня искать не будут. Но костер, конечно, разжигать не стал. Мало ли что!

25

Все обошлось, но спал я плохо, какая-то тревога во мне все, же была. Но в последнее время это стало обычным моим состоянием, и я уже не обращал на это особого внимания, а это плохой признак. Я просто начал привыкать к опасности и стал терять бдительность. Что ни говори, а во вражеском тылу именно бдительность имеет первейшее значение. И с этим надо считаться, иначе окажешься в полном дерьме. Вот такие дела!

Окончательно проснувшись, я снова сделал что-то вроде зарядки. Это стало входить в число моих привычек, и это радовало потому, что в теле какая-то гибкость образовывалась, и бодрости прибавлялось. Потом снова навьючился и потопал к лагерю. А вот при подходе надо соблюдать осторожность, мало ли, там какой-нибудь посетитель, и очень нежелательный. Я понаблюдал немного и, убедившись, что все в порядке, вышел на полянку. Зашел сначала в один шалаш, потом в другой. И вот тут меня что-то насторожило. Что-то было неправильно, и я внимательно осмотрел внутренность шалаша с уже включенным фонариком. И это «что-то» было замаскировано в углу еловыми лапками, но сделано было не очень умело. Я подошел и осторожно дотронулся — это оказалась крынка с молоком и ржаная лепешка, которая была еще теплой и удивительно пахла неповторимым хлебным духом.

Что это означает? А значит это только одно — Ольга меня расшифровала! Хотя, может быть, и не так. Скорее всего, она только догадалась о моем здесь присутствии и решила взять меня на живца, то есть на хлеб с молоком. Надо же, тактика не хуже, чем у матерого полководца!

И вот я стою и не знаю, что делать, но здравый смысл все-таки увел меня от соблазна. Я подошел к тайнику и сложил туда вчерашнюю добычу. Но противоречивые чувства продолжали бороться во мне, как говорится, и хочется, и колется! И я решился. Подбежал к шалашу, схватил снедь и вернулся к тайнику. Это было выше моих сил, и я поддался искушению. Пищу я, буквально, проглотил одним махом, даже вкуса не почувствовал. Потом, поглаживая себя по животу, откинулся спиной на ствол дерева и стал наблюдать за шалашами. Тем более что до вечера я был совершенно свободен. И вот я дождался, на полянку вышла Ольга. Она осмотрелась, проверила шалаши, радостно выскочила на полянку и негромко окликнула меня, но я молчал, стиснув зубы. Сделать мне это было, ох как, непросто, но я себя пересилил. Ольга обошла поляну по кругу, постоянно зовя меня. Потом она подошла к шалашам, немного посидела и ушла, как-то горестно опустив голову. Я выдержал и это потому, что предо мной сейчас была совсем другая цель, и я старался думать только о предстоящей операции. О, это не так-то и просто и, чтобы отвлечься от всех этих «неправильных» мыслей, я решил сходить на станцию. Нужно каким-то образом узнать, сколько людей находится в амбаре. Придя на место, я снова стал наблюдать за обстановкой. Вроде бы ничего не изменилось, только убрали трупы с виселиц, и возле вокзала стояла какая-то бронемашина. Изредка проходили составы на восток. Гражданских тоже видно не было, наверное, хоронились по домам, и без особой нужды на улицу не выходили.

Я перевел взгляд на амбар и, спустя некоторое время, увидел, что туда направляются два полицая в сопровождении фашистского унтера. Они волокли с собой тележку, на которой стоял небольшой бидон, и лежала маленькая торбочка. Унтер подошел к амбару, отомкнул висячий замок, и полицаи внесли вовнутрь еду. А то, что это была еда, я не сомневался. В створе ворот встали часовые, направив автоматы куда-то в темноту. Спустя несколько минут полицаи вышли, заграбастали свою тележку и убрались восвояси. Итак, что же мы имеем? Определить, сколько там содержится военнопленных, судя по количеству еды, невозможно. Х там может быть и десять, и тридцать человек. Нужно выяснять как-то по-другому. Ладно, с этим пока все.

Теперь еще одно. Оказывается, у часовых нет ключей от ворот. Скорее всего, они находятся у разводящего и у «кормильца». А это значит, что выпускать людей из амбара придется с шумом. Сначала я хотел сделать это по-тихому, но так не выйдет. Поэтому, не надо будет шарить в карманах караульных и тратить время.

Я еще раз осмотрел станцию — все по старому, лишь изредка проходили патрули. Спустился с дерева и снова обошел станцию, подбираясь к избам. Нужно быть очень осторожным, здесь, наверняка, есть полицаи из местных. Сейчас встречаться с ними никак не входило в мои планы. Но мне повезло, я наткнулся на полянку, трава на которой была скошена, и какой-то пацаненок сушил ее. Я осторожно высунулся из кустов и тихонько окликнул его. Пацан повертел головой, потом увидел меня и медленно подошел, не выпуская грабли из рук. Я, улыбнувшись, сказал:

— Привет, Васька!

Пацан сначала опешил, а потом обиженно сказал:

— Почему это Васька? Колькой меня зовут.

— А знаешь почему? А потому, что как ни повстречаю пацана в вашей местности, так он обязательно Васькой оказывается. Вот я и подумал, что ты тоже Васька. Ладно, извини.

— Дяденька, а ты кто?

— А ты разве не видишь, солдат я.

— Прячься быстрей, тут же немцы кругом!

Вот тут и мне стало обидно:

— Послушай, Колька. Я здесь совсем по другому вопросу.

— А по какому?

— Больно ты любопытный, но это даже хорошо. А не знаешь ли ты, сколько пленных в амбаре?

— Нет, я точно не знаю. Они, как наберут человек пятьдесят, тогда отправляют на запад. А сейчас, наверное, там человек десять, может быть больше чуть-чуть.

— Понятно, ну все, бывай! Пошел я, а про меня молчок, никому не болтай! Понял?

— Конечно!

Я развернулся было уходить, но тут пацан остановил меня:

— Дядь, постой!

— Ну, чего тебе?

— А у тебя какое звание? Просто солдат?

— Да нет, лейтенант я.

Пацан приложил руку к своему картузу с лопнувшим козырьком и произнес:

— Будет исполнено, товарищ лейтенант!

Я тоже отдал ему честь и скрылся в лесу. Замечательный пацан этот Колька! С такими не пропадешь, и немцам тут, похоже, ничего не светит. А если и светит, то очень ненадолго. Вскоре я пришел «домой», до вечера нужно отдохнуть. Я немного полежал, потом принялся осматривать свой арсенал. Итак — винтовка, два автомата и гранаты. Это не считая моего личного вооружения. Что же, неплохо! Еще у часовых конфискую пару автоматов. Можно будет содрать лоск с оккупантов, а то обнаглели, совсем страх потеряли. И хари наели, шире плеч! Ничего, устрою я вам праздник, будете быстро бегать и часто приседать!

Я снова сложил все это богатство обратно в тайник. Прилег, и тут мысли мои снова вернулись к Ольге. Надо же! С этим делом придется завязывать, ни к чему это! Вот так я и боролся сам с собой, и еще было не ясно, какая позиция победит. Приближался вечер, и я стал собираться. Стоял над тайником и думал, думал. У меня уже голова распухла от этих дум! Вот тут-то я плюнул на все и пошел… к Ольге!

Я пробирался в деревню и клял себя последними словами. Но ничего не помогало, ноги сами несли меня к Ольге. Вернее, даже не ноги, а что-то другое. Уже стемнело, когда я подобрался к Ольгиному огороду, подождал немного и вошел во двор. Меня негромко окликнули, и от стены сарая отделилась фигура человека. Это была Ольга! И она ждала меня!

Мы стояли и, молча, смотрели друг на друга. Ноги у меня сделались какими-то ватными, и я не мог двинуться с места, а Ольга сама кинулась в мои объятия. Мы исступленно целовались, ничего не замечая вокруг. Хорошо, что было уже темно, а то мы совсем головы потеряли. Я подхватил Ольгу на руки и занес в сарай, а она все шептала:

— Подожди! Подожди!

Но ждать я не мог и, тем более не хотел, а хотел я совсем другого. И добился своего, и не один раз! Потом Ольга высвободилась из моих объятий:

— Я сейчас!

Накинула платье и выбежала во двор. Два раза тихо стукнула входная дверь дома, потом в сарай вошла Ольга, снова сказала:

— Я сейчас.

Она опустилась на колени и осторожно зажгла керосиновую лампу:

— Вот, я тут принесла кое-что.

Выставила бутылку самогонки и закуску. Молча, разлила по стаканам и, не дожидаясь меня, выпила, причем залпом. Я ошарашено смотрел на нее, а она тихо сказала:

— Ну, что же ты! Пей!

Я выпил, а она начала судорожно стягивать с себя платье. Ольга торопилась, платье никак не хотело сниматься и, в конце концов, что-то треснуло. В итоге она справилась с платьем, забросила его куда-то в угол и набросилась на меня. И снова все повторилось! Но, все-таки, мы остановились и теперь лежали спокойно. Я спросил:

— И как же ты догадалась?

— А я не знаю. Просто сердце екнуло, вот и все. Когда я шла на поляну, я уже знала, что ты там. И даже, когда ты не откликнулся, я тоже знала, что ты где-то рядом. И про то, что ты придешь, я тоже знала!

— Да ты просто колдунья какая-то! Так заколдовала меня, что идти я мог только сюда, к тебе! Как будто я отдельно, а ноги мои отдельно.

Вот так мы ночь и провели. То разговаривали, то любили друг друга, то самогонку пили. Но надо было уходить, я оделся и сказал, глядя в землю:

— Оленька! Сегодня я ухожу, насовсем! Ты пойми, так надо.

— Витенька, любимый! Я же не дура, я все понимаю. Нужно, так нужно! А я все равно буду ждать тебя! Ждать и молиться за тебя. Господь тебя не оставит!

Я поцеловал ее в лоб и, молча, ушел. Она, так же молча, провожала меня взглядом. Еле-еле я приплелся на «базу». Я так устал, как будто разгрузил вагон с углем в одиночку! Рухнул без сил на мягкую листву и закрыл глаза. И моментально провалился в сон, а очнулся только после обеда. Что же, отдохнул неплохо, и усталость куда-то ушла. Я был готов к решительным действиям, и только от воспоминаний о нашем прощании было немного не по себе. Но я держал себя в руках более уверенно, чем вчера.

Я снова достал оружие из тайника. Для удобной переноски надо было как-то упаковать его, чем я и занялся. Наконец, управился со всеми делами, осмотрел поляну в последний раз, взвалил поклажу на плечи и тронулся в путь.

26

Двигался медленно, все-таки навьючился я тяжеловато. Да и груз мой цеплялся все время за ветки, но я не сильно и не спешил, у меня в запасе был целый вагон времени. Что-то меня сегодня потянуло на вагоны? Наверняка, близость железной дороги и станции. Не доходя до своего места, я припрятал оружие, а потом забрался на НП. Надо еще разок осмотреться, а потом оставалось только ждать. И это ожидание тоже входило у меня в привычку. Да, жизнь прожить, не в засаде отсидеть!

Начинало темнеть, и нужно выдвигаться на исходную позицию. Я осторожно разведал местность недалеко от амбара. В одном месте от кустов сирени до его стены было метров пятнадцать. Неплохо, всего один рывок. Затем я перетащил сюда свои пожитки. Между тем, часовой уже зажег фонарик и, время от времени, он освещал кусты. Но видеть меня он не мог, ни каким образом, очень уж густая была сирень. Ждать смены оставалось где-то около часа. Иногда, сойдясь у ворот, часовые перекуривали, а я продолжал ждать.

Наконец, вдали засветились фонари. Ага, смена топает, я глянул на часы — полночь. Караул поменялся. И сначала вновь прибывшие были очень внимательны, но скоро им это надоест, и они поведут себя более беспечно. Значит, нужно выждать примерно с час и только потом начинать действовать…

Я глянул на часы, пора! Выждал, пока часовые сойдутся у ворот, и одним прыжком слился со стеной. Вот и шаги, идет, родимый. Когда часовой поравнялся со мной, я отлепился от стены, зажал ему рот рукой и вогнал финку под лопатку. Потом осторожно опустил тело на землю, надел каску, взял фонарик, на цыпочках бросился к дальнему углу и стал ждать, когда мой «напарник» выйдет из-за своего. И тут, чуть было, все не сорвалось! Мы вышли одновременно навстречу друг другу, но он внезапно осветил мое лицо и ослепил меня. И, увидев совсем другого человека, на секунду остолбенел. Но этого мне оказалось достаточно, я сделал кувырок вперед и ногами сбил его на землю. Автоматы наши разлетелись в разные стороны. А мы начали бороться. Фашист почему-то не звал на помощь, видно надеялся на свои силы. Но ничего, я тоже не подарок, и мне удалось схватить его за горло. Потом я нанес ему удар головой в лицо, пальцами левой руки надавил на глазницы, а правой выхватил финку и одним движением перерезал немцу глотку. Потом я обессилено отвалился от него, эта схватка отняла у меня очень много сил. Но ничего, сейчас отдохну, и все будет в порядке. Отдышавшись, я нашел автоматы и сложил их возле стены, потом поднес спрятанное оружие, распаковал и положил рядышком. В это время к станции подошел эшелон и остановился, наверное, встречный состав будет пропускать. Да ладно, меня это пока не волнует.

Я подошел к воротам и ощупал замок. Да, придется пошуметь. Я постучал по воротам рукояткой финки:

— Эй, мужики! Кто там есть, отзовитесь!

Послышался шум, потом чей-то хриплый голос произнес:

— А ты кто?

— Да свой я. Сколько вас там народу?

— Восемь человек.

— Теперь слушайте меня внимательно.

Я говорил негромко и за воротами слышал учащенное дыхание попавших в беду людей:

— Сейчас я взорву ворота, так что отойдите в дальние углы. Потом, как можно быстрее выскакивайте наружу и сразу заворачивайте за правый угол. Там оружие — винтовка, четыре автомата и гранаты. И запасные обоймы подберите, они вам пригодятся. Там и фонарик есть. Только делать это надо быстро, немцы совсем рядом. Ну, все, удачи!

Я начал привязывать гранату к воротам, и тут снова раздался голос:

— Товарищ, ты кто?

— Я же сказал, что свой. Поберегись!

Я дернул чеку и метнулся за угол, за левый. Тут же раздался взрыв. И ворота рухнули вовнутрь сарая. Сразу же послышался топот ног, пленники обретали свободу! Но и со стороны вокзала уже слышались автоматные очереди. Я не стал дожидаться начала боя и, петляя, перебежками рванул к вокзалу. А у амбара уже разгоралась схватка! И времени у меня не так уж и много, пленникам долго не продержаться. Мимо меня пробежала группа немцев, я пропустил их, а потом выпустил им в спины длиннущую, во весь магазин, очередь. Я не почувствовал никаких угрызений совести, здесь же не дуэль, в конце концов, и уничтожать я вас буду любыми способами.

В это время со стороны фронта к станции подходил состав, скорее всего санитарный. А я уже был у вокзала, и я принципиально не хожу сквозь стены, поэтому вжался в эту самую стену и метнул гранату в зарешеченное окно. Одновременно мимо станции прогрохотал санитарный поезд. Я заскочил вовнутрь и огляделся, никого не видно, одни перевернутые солдатские кровати. А где же этот гад лупоглазый? Осип говорил что-то про отдельную комнату! Вот и дверь с надписью «КАССА». Может быть, здесь он затихарился? Это тебе не безоружных людей вешать, скотина ты безрогая! Я подергал за ручку, дверь была заперта, но ничего, способ знаем! Я подложил «толкушку» под дверь, а сам укрылся в тамбуре. Раздался взрыв, и дорога открыта. Я полоснул очередью и заскочил вовнутрь. За столом сидел офицер и закрывал голову окровавленными руками. Я встал напротив него. Здесь было немного тише, но звуки боя доносились и сюда, значит, держались еще мои крестники, молодцы! Офицер поднял голову. Да, это он! Это рыло с выпученными глазами я всегда узнаю. А эти глаза уже готовы были лопнуть от страха. Конечно, он увидел пред собой свою смерть! В образе закопченного, окровавленного человека в советской пограничной фуражке, оскалившегося в злобной ухмылке, с радостными и веселыми глазами, и с автоматом в руках. Он приподнялся и издал неприличный звук. Я процедил сквозь зубы:

— Ну что, обосрался, дристун?

Он дернулся куда-то вбок, и я влепил ему пулю прямо между глаз, потом подошел и забрал документы:

— Добро пожаловать в ад, герр майор!

Я выскочил из вокзала, и вовремя, потому что бой у амбара уже затихал. И я прошептал:

— Спасибо, ребята.

Нужно было убираться отсюда невредимым, и я начал пробираться к стоявшему на путях эшелону. Тем более что паровоз уже дал гудок. И состав начал трогаться. Мне удалось подобраться к нему незамеченным, и я заскочил на сцепку между грузовой платформой и товарным вагоном. На платформе, укрытые брезентом, стояли два артиллерийских орудия. Скорее всего, среднего калибра — семидесятишестимиллиметровые. А еще здесь должен быть часовой и, хотя он проморгал мое появление здесь, его я упустить не должен. Вопрос жизни и смерти!

Станция медленно удалялась. Мне было одновременно и радостно, и грустно. Радостно от того, что я прищучил все-таки этого гада с лягушачьими глазами, хотя для лягушек это очень обидное сравнение. И что мне за начальство такое попадается на пути? Не офицеры, а засранцы какие-то! Что полковник на большаке, недалеко от границы, что этот земноводный. Хорошо бы, все офицеры у них были бы такими! Но это совсем не так, иначе бы немцы не зашли так далеко. Просто меня всегда тянет на самое дерьмо, все лучшее достается мне! Как говорится, муха зря не сядет!

А грустно было от того. Что погибли ребята, которых я даже не знал. Но они погибли, как солдаты, с оружием в руках, а не были просто расстреляны, как безмолвные рабы. И этот шанс им дал я. Вот, снова возгордился, с этим надо кончать. А то я стал считать себя очень уж безупречным и неуловимым. Этакий человек-невидимка! А такое самомнение для меня вредно. Ладно, хватит себя бичевать.

И тут я услышал шаги по платформе. Ну, наконец-то ты появился, а то я уже начал беспокоиться и замерзать. Надо же такому случиться, что остановился он прямо напротив меня, но смотрел не вниз, а на товарняк впереди. Я приподнялся немного, он меня увидел, но было уже поздно. Я дернул часового за ремень, и он упал на пути, как раз между вагонами. Подождав немного, я осторожно перебрался на платформу и заполз под брезент, поближе к пушке. Хорошо, что бы часовой был здесь один, а если нет? Но никого больше слышно не было, слава Богу! Да, похоже, я превращаюсь из комсомольца в верующего, ну и пусть. Потом я обошел всю платформу. Никого!

В этот момент меня и посетила безумная мысль. Нужны снаряды к этим пушкам, и их надо найти. Но искать их даже не пришлось, я сидел на ящике со снарядами. Они были подставлены под колеса пушек, что бы заклинить их. Отлично! Потом я осмотрел орудия. Все было в порядке, сняты только панорамы, а замки на месте. Но панорамы мне и не нужны. Только надо поторопиться, я же не знал, где у них будет остановка и смена караула. Но я буду сходить на той остановке, которая нужна мне! я расчехлил орудия, они были повернуты стволами в разные стороны. Первой зарядил пушку, которая смотрела в сторону паровоза. Приподнял ствол и прицелился через него поверх вагонов. Дорога здесь была относительно прямая, поэтому можно надеяться на удачный выстрел. И выстрел этот будет один-единственный. Вернее, не выстрел, а одновременный залп из двух орудий, только в разные стороны. Потом я зарядил второе орудие, привязал к спусковым механизмам стропы и уселся на борт платформы, держа в руках концы строп, как вожжи. Но управлял я совсем другой лошадкой!

Я выждал время, и мне нужно, чтобы состав замедлил ход, и чтобы я покинул его без всякого для себя ущерба. Наконец, скорость стала снижаться, наверное, поезд пошел на подъем. Летние ночи короткие, и уже немного посветлело, я даже различал паровозный дым, он был прямо по курсу, а обочины дороги были видны довольно хорошо. Я хотел нанести немцам как можно больше вреда, ведь второе орудие я зарядил для того, чтобы хоть немного повредить железнодорожный путь. Ну, что же! Пора! И я дернул за свои импровизированные вожжи. Залп! Пушки вздрогнули навстречу друг другу, платформа закачалась, а я прыгнул под откос. Мне повезло, и приземлился я довольно удачно, немного только локоть повредил. Еще во время своего кувыркания я услышал разрыв снаряда впереди по ходу поезда, а потом пришло время и второго. И вот тут началось какое-то фантастическое зрелище — впереди раздалась еще череда взрывов, вагоны начали наползать друг на друга и валиться под откос. Да, это надо было видеть. Но наблюдать мне было некогда, нужно уходить отсюда, как можно дальше. А то меня могут и за воротник прихватить. Я начал продираться сквозь густые заросли ивняка. Вот вечно меня занесет, куда не надо. Да и под ногами хлюпает болотистая почва. Может быть, это и к лучшему, следов нет. Что-то я зациклился на этих следах. Кто здесь будет искать одинокого диверсанта, когда взрыв был далеко впереди? Вот так я и мыслил, продираясь сквозь кусты. Впереди уже виднелся лес, и я рвался к нему, ничего не замечая вокруг. Минут через двадцать я, наконец, приземлился под ствол сосны. И дышал я так, как будто на мне пахали. Надо сказать, что за все время моего пути постоянно слышались взрывы, а когда я добрался до леса, то они прекратились. Меня так и подмывало увидеть результаты своего труда, и я начал оглядываться по сторонам в поисках подходящей «вышки». У меня на это дело был уже глаз набит. Так что долго искать не пришлось. Это оказался роскошный корявый дуб, я без особого труда забрался на него, даже разбитый локоть мне не очень мешал. Место было прекрасное, и я не очень кривил душой, когда говорил, что незаметно превращаюсь в обезьяну, потому что нюхом чуял хорошие места для устройства «гнезда». Вот и отсюда обзор был довольно хороший, и место катастрофы просматривалась неплохо. Мне пришлось порадоваться, глядя на результаты. Как говорится, радуюсь я, это мой труд вливается в труд моей республики! Вот так-то, ни больше, ни меньше!

Вагоны валялись по разные стороны от полотна дороги, было на что посмотреть. Эшелон оказался довольно приличным. Впереди я увидел четыре танка, два из них были разворочены взрывами, а два других лежали кверху гусеницами. Еще там были и разбитые грузовики, и бронемашины, и пушки, и вагоны с живой силой. А попал я, наверное, в следующий за паровозом тендер с углем, да и сам паровоз валялся среди всякого хлама. Одним выстрелом я уничтожил эшелон. Вот это уже ощутимая польза, не то, что парочка убитых полицаев! Ну, это я так, к слову. А вот второй выстрел пришелся в «молоко», потому что я увидел подходящий со стороны покинутой мною станции ремонтный поезд. Быстренько же они определились, профессионально работают, сволочи. Значит, недостаточно мы пошумели на станции, раз они так быстро очухались. А, может быть, эшелон проехал мимо еще какой-нибудь станции, пока я сидел под брезентом возле пушки. Ладно, не будем гадать, что сделано, то сделано. И еще хорошо то, что местность здесь низменная и болотистая, а железнодорожный путь был одноколейным. Так что, немцам здесь придется порядочно повозиться, прежде чем пустить на фронт новые эшелоны. А, тем временем, у разбитого состава царили полная сумятица и бесполезная суета. Но, похоже, скоро и тут будет наведен порядок, у немцев это строго. С другой стороны тоже подходил ремонтный поезд. Все, дело сделано. Хватит мне здесь торчать. Я спустился с дуба, отдохнул и раскрыл планшетку. Кажется, я снова остался «слепым» — карта недействительна, и опять придется ловить какого-нибудь владельца такой же, но подходящей для данной местности. Но это потом, а сейчас нужно забраться в какую-нибудь нору, отдохнуть и поспать. Что-то устал я за последние сутки. Да и нервный какой-то стал. В общем, нужна передышка. Я тяжело поднялся, зашел дальше в лес и вскоре наткнулся на то, что мне нужно. Толстая ель лежала на земле, видно, упала от возраста, я забрался под суки и моментально вырубился.

27

Пробудился я только под вечер. Вот это даванул на «массу»! Придется оставаться здесь и на ночь, утро вечера веселее. Я немного перекусил, чем Бог послал, и опять заполз на свою лежку. Теперь уже было не заснуть, и я долго ворочался. В голову лезла всякая дурь, вообще что-то непонятное, но, в конце концов, я забылся в тяжелом сне.

Да, утро принесло облегчение. Я чувствовал себя хорошо отдохнувшим и готовым к новым «свершениям». И я опять подался на восток и шел так довольно долго без всяких приключений. Сплошного лесного массива здесь уже не было, и открытые участки мне приходилось преодолевать очень осторожно.

И вот только здесь начали встречаться следы боев — окопы, воронки, разбитая техника, но, ни тел убитых, ни оружия почему-то видно не было. Немцы своих, наверное, подобрали и увезли. Ну, а наших, вероятно, местные жители похоронили, потому что невдалеке я заметил какой-то населенный пункт, довольно большой. Я решил понаблюдать за обстановкой. Это была не большая деревня, а средних размеров село, потому что я заметил маковку церкви. Хотя, скорее всего, там находился склад какой-нибудь или клуб. А сейчас, при немцах, там может быть все, что угодно. Немецких солдат не видно, но по улицам, то и дело сновали полицаи.

Наверное, я, все-таки, потерял осторожность. Потому что, когда услышал хруст ветки за спиной и обернулся, то на меня в упор смотрел ствол трехлинейки. Держал эту винтовку бородатый дядька в цивильной одежде, но держал как-то неуверенно. Видно, что опыта обращения с оружием у него маловато. Но голос у него был твердый:

— Поднимайся! И не бузи.

Я оставил автомат лежать на земле, поднялся с поднятыми руками и хотел уже обезоружить мужика, тем более что он находился близко от меня. Но тут я заметил второго. Он держал меня на мушке. Пришлось менять тактику. Я схватил винтовку за ствол, дернул на себя, перевернул мужика спиной к себе и обхватил одной рукой его шею. А во второй руке у меня уже была финка, и держал я ее у горла захваченного. А второму сказал:

— Опусти винтарь!

Он подчинился, но вдруг посмотрел куда-то мне за спину. Этот трюк мне был хорошо знаком, и я на него не повелся. А зря, между прочим! Потому что, в то же мгновение сильный удар по затылку заставил меня рухнуть на землю.

Очнулся я от неудобного положения и вкусного запаха какого-то варева. Открыл глаза — я находился, вероятно, в лесном лагере. Повсюду сновали разномастно одетые вооруженные люди, а на костре в большом котле готовилась пища. Я хотел пошевелиться, но не смог. Спиной я был прижат к стволу дерева, а руки мои были связаны за этим стволом. Надо обдумать создавшееся положение, и я снова прикрыл глаза. Мне нужно решить, как вести себя с этими людьми. Скорее всего, это были партизаны, но это могли быть и люди, просто сбежавшие от войны и спасающие здесь свою шкуру… Ладно, когда будут допрашивать, тогда и пойму, что почем? А в том, что допрос состоится, я нисколько не сомневаюсь. Мешок мой, конечно, они уже перешерстили, поэтому его и не видно рядом, а лежит только одна фуражка. А в моем «сидоре» были еще и полицайские причиндалы. И что на уме у этих лесных жителей, неизвестно. Я скосил глаза на карман гимнастерки, он был расстегнут. Значит, мои личные документы тоже забрали, и они должны убедиться, что я свой человек. Но не факт, далеко не факт!

Ладно, пора «просыпаться». Я застонал и замотал головой из стороны в сторону. Это заметили, и ко мне подошел все тот же бородатый дядька:

— Ишь ты, очухался, болезный!

Я промолчал и снова прикрыл глаза. Вспомнил, как обмишурился при захвате, надо было все-таки повернуться. Но в таком случае меня бы продырявили, это точно! И, остался бы я жив, еще неизвестно. Нет, я все правильно сделал, живой остался. А если человек живой, то он найдет, что ему делать! Я открыл глаза, и боль стала сильнее пульсировать в затылке, а когда закрыл, снова стало легче. Будем иметь ввиду. Я снова открыл глаза, бородатый куда-то испарился, а ко мне шагал человек в кожаной тужурке и в кожаной же кепке с красной звездой. Мне сразу же подумалось: «Надо же! Вылитый Щорс!». Николай Щорс был героем гражданской войны, командиром полка, и я его никогда не видел в жизни. Не видел даже его портрета, но почему-то именно он пришел мне на ум. А когда человек подошел ближе, и я увидел, что у него через плечо висит «маузер» в деревянной кобуре, то восторгу моему не было предела. Этот пистолет тоже был героем гражданской войны. И я спросил его владельца:

— Стрельнуть дашь хоть разок?

— Что-что? Я не понял?

— Говорю, пальнуть дашь из маузера своего?

«Щорс» непонимающе посмотрел на меня, ему казалось, что здесь вопросы должен задавать он. Но, почти мгновенно, он собрался и строго произнес:

— Кто такой?

— А почему я должен тебе все докладывать? Ты-то сам, кто есть такой? Из чьих будешь?

Я решил прикинуться недалеким пареньком, нельзя сразу раскрывать себя. Человек представился:

— Командир партизанского отряда Медведь.

— Прикажите развязать, я командир!

Он кликнул бородатого:

— Петрович, развяжи его.

— Командир, а он того? Больно уж ловкий!

— Ничего, развязывай. Свой это, скорее всего.

— Да как же свой-то?

И Петрович этот чиркнул ногтем себе по горлу, явно вспоминая недавнее происшествие.

— Делай, что говорят!

Медведь уже начинал сердиться. И внешне он напоминал своего тезку. Такой же кряжистый, широкий и, видать, недюжинной силы мужик. Недовольно что-то бормоча про себя, Петрович все же освободил меня и очень резво отскочил в сторону. Я надел свою фуражку и медленно поднялся, держась за ствол дерева. Голова сильно закружилась, но я устоял и, отдав честь, доложил:

— Лейтенант Герасимов! Заместитель начальника Н-ской заставы.

Медведь тоже мне козырнул и предложил:

— Садись, давай, лейтенант Герасимов. Вижу, трудно тебе стоять.

— Да, крепко меня приложили ваши орлы.

— Ничего, заживет.

И тут он неожиданно спросил:

— А ты женатый?

Я даже растерялся:

— Нет еще.

И тут Медведь подмигнул мне:

— Я и говорю, до свадьбы заживет!

Мы рассмеялись, и Медведь подал мне руку. Вот так и состоялось наше знакомство, а вскоре он собрался уходить:

— Посиди пока, осмотрись. Сейчас тобой займутся, а серьезно поговорим позже. Медведь ушел куда-то по своим делам, а я стал осматриваться. Лагерь был хорош. Понятно, что все сделано в спешке, но сделано с умом. Деревья вырублены выборочно, а из этих бревен, наверное, сделаны срубы в землянках. И землянки построены в окружность с выходом в центр, чтобы выбегавшие люди не попадали сразу под обстрел. Между землянками вырыты ходы сообщения, а вокруг лагеря сделана еще одна, внешняя, линия обороны. Видно, знающие люди занимались всем этим. Вот взять, хотя бы, Медведя. Он, явно, участник гражданской войны, и боевой опыт у него имеется.

За этими размышлениями я не заметил, как ко мне подошла молоденькая девушка, даже скорее девочка, с санитарной сумкой через плечо:

— Можно я осмотрю вашу голову?

Я даже приосанился:

— Конечно, можно! Даже нужно!

Она начала осмотр и действовала так осторожно, что я ничего не замечал. И мне стало интересно:

— Что там творится? Мозги не выскочили наружу?

— Да нет, ничего страшного.

А я, с усмешкой, продолжил:

— Хотя, скорее всего, там нет никаких мозгов! Если бы были, то точно выскочили. Но, если с другой стороны посмотреть, то голова — это кость, а кость болеть не может. Но у меня что-то болит, а это значит, что мозги у меня все-таки есть!

Мне удалось ее рассмешить, а то она делала из себя строго врача. Ей бы в куклы играть, да их лечить, а не взрослых дядек тут перебинтовывать. Девушка закончила смеяться и сказала:

— У вас тут небольшая рана и огромная шишка!

Немного помолчала и добавила:

— А мозгов совсем не видно.

И вот здесь пришла моя очередь рассмеяться. Но мне было больно, и я хохотал, молча, обхватив голову руками. В конце концов, мы успокоились, и она смазала мне ранку йодом. Желая продолжить приятное общение, я спросил:

— А зовут тебя как, спасительница моя?

— Людмила, Люся!

— А меня Виктор.

— Хорошо, а я вам сейчас еще что-то принесу!

И она убежала. Очень скоро вернулась и протянула мне жестяную банку с горячей водой, кусочек мыла и опасную бритву:

— Вот, командир прислал, чтобы привели себя в порядок. А то вы совсем на военного не похожи, как бродяга какой-то!

Действительно, брился я, наверное, неделю тому назад, да и одежда моя представляла жалкое зрелище:

— Послушай, Люсенька! Называй меня на «ты». Ведь я еще не такой и старый! Вот побреюсь, помоюсь и стану знатным кавалером!

Она рассмеялась:

— Да, конечно! Вам уже и баньку топят.

— А у вас, что, и баня здесь имеется?

— Имеется!

Она махнула рукой, и я увидел, что в одном месте из-под земли действительно вился дымок. Тут я уж духом воспрял и произнес:

— А может мне не ходить в баню, а? Недельки две еще подожду, и грязь сама отвалится!

Люся шутки не поняла:

— Да как, же так?

— А вот так! Моется тот, кому чесаться лень!

Она помолчала, нахмурив брови, потом засмеялась и махнула рукой:

— Все шуточки у тебя! А есть хочешь?

— Да нет, спасибо, я позже перекушу.

— Ну, тогда я побежала!

Люся исчезла, а я прикрыл глаза. Да, голова-то побаливала. Со всей силы, видимо, ломанули меня по затылку! И хорошо, что свои, а то валялся бы сейчас в каком-нибудь амбаре, без всякой надежды. Тут ко мне как-то осторожно подобрался бородатый Петрович. Опасливо глядя на меня, он спросил:

— В баню пойдешь, командир?

— А как же! Послушай, Петрович, а где мой вещмешок? У меня там бельишко сменное есть.

Действительно, Ольга при расставании положила мне в мешок сверток с бельем.

— Так, у командира в землянке! Сейчас притащу!

— И автомат мой захвати!

Он подозрительно посмотрел на меня:

— А зачем тебе в бане автомат, командир, а?

— Привычка у меня, понял?

Петрович мотнул головой и быстро пошел к землянкам, но скоро вернулся, неся мои пожитки и оружие. А еще он держал какой-то сверток подмышкой. Протянул мне только автомат, а остальное оставил себе и буркнул:

— Пошли, все готово.

И повел меня к бане. Но мне было интересно:

— Петрович. А это что у тебя такое?

— Сейчас увидишь.

Мы спустились в предбанник, и он развернул сверток. Это оказалась солдатская форма, чисто новенькая, муха не сидела. Я удивился:

— Откуда это у вас?

— Да есть у нас несколько комплектов. Когда закладывали эту базу, вот и оставили.

— А чего же не носите?

— Так у нас все гражданские, почитай, к своему привыкли! Да и сподручнее как-то. Если что, то можно сойти и за мирного человека.

— Ага, если оружие вовремя скинуть!

Петрович тут же заторопил меня:

— Иди, иди!

А сам вышел на улицу. Я с удовольствием помылся, хоть и крохотная была банька, а все равно хорошо! Вышел, оделся в предбаннике. Было приятно — сам чистый, и одежда чистая! И новая форма на мне сидела удивительно ладно и только местами топорщилась. И фуражку свою многострадальную я тоже почистил в бане, так что боец был, хоть куда! Я вышел наружу, там мялся Петрович. Он хмуро произнес:

— Ну вот. Теперь на человека похож. Айда к командиру, на разговор.

И пошел вперед. Мы зашли в командирскую землянку, там Люська уже заканчивала накрывать стол. А там была такая вкуснятина! Вареная картошка исходила паром, соленое сало, тушенка — в общем, райский пир! Тем временем Люся закончила все приготовления:

— Садись, Витя, за стол!

— А где командир?

— Сейчас заявится, пошел по каким-то своим делам.

И почти сразу же в землянку ввалился Медведь:

— О, ты уже здесь! Спасибо, Люся, можешь идти. И ты иди, Петрович!

Мы остались одни, и Медведь полез куда-то под нары. Немного покопавшись, достал оттуда початую бутылку, поставил на стол и коротко сказал:

— Спирт!

Разлили по кружкам, выпили, молча, закусили. Медведь протянул руку:

— Сергей!

Потом исправился:

— Сергей Анатольевич!

Я пожал его крепкую ладонь:

— А я Виктор! Можно без отчества, молод еще!

— Хорошо! А, вообще-то, у нас сухой закон, но за такое дело можно и выпить по граммульке. Это надо же! От самой границы прорвался!

Он разлил еще по чуть-чуть, а потом спросил:

— А голова-то как? Спирт не вреден тебе?

— Голова нормально, а спирт в таком количестве только полезен.

И я подмигнул ему. Медведь все понял, плеснул еще и произнес:

— Ну, давай, Витя, поведай о своих приключениях.

Я коротко, опуская ненужные подробности, изложил Медведю свою историю. Он только изредка перебивал меня, переспрашивая, где непонятно было.

Теперь пришла моя очередь:

— А как же вы? Я вижу, хорошо подготовились. Неужели еще до войны?

— Да нет! Как раз вот, в первый день войны и начали устраивать лагерь. Люди-то были уже подготовлены, на всякий случай. Ведь все же мы опасались, что произойдет нечто подобное. Но все это было неофициально, сам понимаешь! За пораженческие настроения можно было и на Колыму загреметь. Тогда это делалось просто. Да и сейчас!

Он только горестно махнул рукой и продолжил:

— И люди у нас уже были подобраны для отряда, да и для подпольной работы в райцентре тоже. И место для партизанской базы было уже найдено. Так что, когда из обкома пришло распоряжение об этих мерах. То у нас все уже было на мази!

— А до войны вы кем работали?

— Был я председателем райисполкома. А комиссаром у нас Борисов Иван Петрович. Он до войны был вторым секретарем райкома. А сейчас вот упросился на разведку с ребятами. Пришлось отпустить!

Медведь помолчал немного, а потом стал рассказывать дальше:

— Воевать мы еще и не начинали по-настоящему. Пока ведем только разведку и обучаемся в лагере военному делу. Народа у нас немного, тридцать человек, люди все проверенные. Есть, правда, два окруженца, неделю как прибились к нам.

Увидел мою реакцию и сказал:

— Да ты не обижайся, война все-таки! Вот ты один уже на целый отряд навоевал, а мы все еще раскачиваемся.

— Ничего, и для вас войны хватит!

Вот так мы и разговаривали, а разговор свой разбавляли спиртиком, и тут Сергей Анатольевич неожиданно сказал:

— Вить, а ведь тебя приложил по голове один из этих окруженцев!

— Ну вот, а вы говорите! Тоже теперь проверенный человек!

— Завтра я вас познакомлю, а теперь пошли на воздух.

Я взял автомат, и мы вышли из землянки. Стоял приятный летний вечер, и я вдыхал ароматный лесной воздух полной грудью. И голова у меня кружилась не только от боли. А лагерь уже успокоился, пошли и мы в землянку. Медведь сказал мне:

— Вот здесь переночуешь, на комиссаровом месте.

И указал на покрытый еловыми лапками лежак:

— А завтра определим тебе место в землянке у разведчиков. Хочу поставить тебя у них командиром. Ты ведь останешься у нас? А то я уже распоряжаться начал!

Я покачал головой и ответил:

— Не знаю еще! Подумать надо!

— Ну, ночь у тебя впереди, думай. Нам и ты, и твой опыт нужны.

Потом добавил:

— Вить, а скажи, зачем тебе немецкие документы?

— Да я и сам толком не знаю. Как-то получилось автоматически, а потом в привычку вошло. А когда совсем уже будет тяжело носить, тогда и выброшу.

— Понятно! Все, давай спать!

28

Отдохнул я хорошо, и когда открыл глаза. Медведь был уже на ногах и успел проверить посты:

— Ну, выспался? Как здоровье?

Я попытался было подняться, но он поднял руку:

— Лежи, лежи! Отдыхай сегодня. Комиссар должен вернуться скоро. Вот тогда и будем разбираться, что делать дальше. Кстати, а что ты решил с нашим вопросом?

Я приподнялся на локте:

— Остаться я решил, Сергей Анатольевич!

— Ну, и добро! Отдыхай!

Медведь ушел, а я снова откинулся навзничь. Лафа! Санаторий! Но вот кто-то осторожно постучал, и тихо вошла Люська с ворохом одежды:

— Доброе утро, Витя!

— Привет, Люсенька!

— А я вот одежду твою принесла. Вчера постирала, высохла уже.

Мне стало неудобно:

— Люда, ну зачем ты? Я же не тяжелобольной и привык сам за собой ухаживать.

— Ну, что ты! Я же не хотела тебя обидеть! Чаю хочешь?

Я рассмеялся:

— Конечно! Только поить меня будешь с ложечки!

Тут и она улыбнулась:

— Да ну тебя! Скажешь тоже!

И выскочила за дверь. Я встал, оделся, умылся и сел за стол. Пришла Люся с чаем и лепешками, мы позавтракали, и я вышел на улицу. Увидел, как Медведь разговаривает с человеком в солдатской форме, и подошел к ним. Командир хитро улыбнулся:

— Знакомьтесь. Хотя, вы уже виделись. Вот это твой крестник, Витя! А может, ты его крестник? В общем, Сашкой его зовут.

Мы протянули руки друг другу и поздоровались. Что-то неуловимо знакомое было в его лице. И он тоже смотрел на меня очень внимательно, а потом неуверенно спросил:

— Пограничник?

Я кивнул и тут же узнал его:

— Сержант!

И мы обнялись. Это было невероятно! Но это случилось! Медведь недоуменно смотрел на нас, переводя взгляд с одного на другого:

— Что такое?

И мне пришлось более подробно рассказать ему о первой нашей встрече с этим сержантом, а потом я закончил:

— А встретились здесь, в ваших краях!

А после, все же, не удержался:

— Я ему, значит, две гранаты подарил. От сердца, можно сказать, оторвал. А он меня за это прикладом по башке!

— Да не узнал я тебя, Вить! Некогда было всматриваться, все так быстро произошло.

— Ладно, нормально все, Саня! Действовал правильно.

Мы снова пожали друг другу руки, потом присели на пеньки, и я спросил:

— Ну, а сюда ты как попал?

— Да притопали с Лехой, дружок это мой.

— А старшину где потеряли?

— Так мы после твоего ухода вообще с ним вдрызг разругались, чуть не до драки. Я и предложил ребятам уйти от этого психа. Но со мной вот только Леха и пошел. Он сейчас в разведке с Иваном Петровичем, комиссаром. Ну вот, шли мы потихоньку, никого не трогали, да и нас никто не задевал. Потом встретились со здешними вояками, вот они нас сюда и привели. Вот и все, вроде. А ты чего, лейтенант, про старшину спросил?

— Встретил я его.

— Ну, и как он? Узнал тебя?

Я вздохнул:

— Погиб он, Саня, на моих глазах погиб.

— Как так?

— Да в плену он был, повесили его немцы. Его, и еще одного. Этого я не знал, белобрысый такой парень, может, ты знал?

— Знал. Санька это, тезка мой.

Он замолчал и сгреб с головы пилотку, я тоже снял свою фуражку. Постояли так и молча, разошлись, каждый со своей думой. Я пошел в землянку и прилег, потом прибежала Люська и позвала на обед.

После обеда командир повел меня в землянку разведчиков и показал свободное место. Я перетащил туда свое барахло и снова завалился на лежак. Сильно разболелась голова, я так и пролежал до вечера. Один раз пришел Санька-сержант, полежал немного, молча, и ушел. Он, оказывается, тоже разведчиком был в отряде, а ближе к вечеру заявился бородатый Петрович. Он был у Медведя кем-то вроде ординарца:

— Лейтенант, командир зовет, срочно!

Я, молча, поднялся и пошел. Спустился в землянку, козырнул и хотел доложиться, но Медведь махнул рукой на свободное место:

— Садись.

Я присел и осмотрелся. В землянке, кроме командира, сидел еще Санька, незнакомый человек, в возрасте уже, с перебинтованным плечом, и молодой парнишка в гражданском пиджаке и кепке. Командир представил нас:

— Это новый командир разведчиков лейтенант Герасимов, Виктор. Кстати, пограничник. А это комиссар наш Иван Петрович Борисов, и Петька Ванюхин, разведчик.

Мы кивнули друг другу, а Медведь сказал:

— Давай, Иван Петрович, докладывай!

Тот вздохнул и начал говорить:

— Разведку мы провели успешно, полицаев в том селе кот наплакал. Их, даже с нашими силами, можно подавить, как клопов! Решили заночевать, ночь прошла спокойно. Только вот самолет…

— Что самолет, комиссар?

— А то, что самолет там крутился в небе.

— Что, прямо над вами?

— Да нет. Но близко. Крутанулся, а потом подался на восток. Но с востока он и прилетел. Мы сначала подумали, что это немец домой возвращается. А, выходит, это наш самолет-то. И прилетал он не зря!

— Возможно, возможно.

— Ну вот, утром проснулись и пошли осторожно в сторону лагеря. Потом остановились на дневку, отдохнули и прошли еще, наверное, с километр. Вот тут и началось!

— Что началось-то?

— Да засада это была. Только откуда они там взялись, ума не приложу. Огонь страшный! Ваську сразу убило, а Леху, Санькиного дружка, ранило. Мы растерялись, начали отходить, а Леха там остался лежать. И не знаем, живой или убитый? В общем, еле-еле мы оторвались, покружили по лесу, чтобы со следа сбить. И пришли вот.

Командир сидел хмурый, как декабрьское небо. И все молчали. Я решил, все-таки, немного разобраться в этом деле:

— Командир, карта есть?

— Конечно! Сейчас я и тебе выдам, чтобы своя была.

Он порылся за топчаном, у него там что-то вроде сейфа было. Ну, не сейф, конечно, а, скорее всего, деревянная тумбочка. В общем, нашел он мне карту, я развернул ее:

— Где это случилось?

Комиссар присмотрелся и указал место.

— А мы где находимся?

Борисов показал, где находится лагерь. Я задумался, глядя на карту. Да, наши карты, конечно, с немецкими не сравнишь. У немцев все скрупулезно, все отмечено. А у нас так себе, основные ориентиры. Думал я недолго и сказал комиссару:

— Вы на них случайно нарвались. Это была облава. Парашютистов ловили, то ли разведчиков, то ли диверсантов.

— Каких таких парашютистов? Откуда ты взял?

— Самолет помните? Вот они оттуда!

Комиссар понимающе кивнул головой, а я продолжил:

— И Леха у немцев, скорее всего, взят живым. А еще я думаю, что немцы скоро будут здесь. Неизвестно, выдержит Леха допросы, или нет?

Тут Санька сверкнул на меня глазами:

— Что ты несешь, лейтенант!

— А ты, Саня, не кипятись! Идет война, и все может быть. Я же не утверждаю, что Леха предатель, но случиться может всякое. И готовиться надо к худшему!

Санька хотел что-то возразить, но Медведь его перебил:

— Что же ты предлагаешь, лейтенант?

— Удвоить посты и вынести их подальше от лагеря. А всем остальным не расслабляться и быть в полной готовности. Вот такое мое мнение.

Медведь подумал некоторое время, а потом сказал:

— А у меня совсем другое мнение. У немцев своя задача — им нужно взять парашютистов! И я не думаю, что у них достаточно сил еще и для того, чтобы разгромить лагерь. И распыляться они не будут!

Но я не удержался и возразил:

— У них, наверняка, есть рация, и они могли вызвать подмогу. А у нас есть рация?

— Да рация-то есть, но батареи сели в первый же день, дерьмо какое-то. И запасные такие же. В общем, без связи мы тут сидим, как луни болотные.

Помолчав, Медведь продолжил:

— Все-таки я думаю, что не сунутся они сюда. Не до нас им. А ты, Иван Петрович, что думаешь?

А Иван Петрович Борисов чувствовал себя виноватым перед командиром, поэтому молча, с ним согласился. В общем, решили они ничего не менять и оставить все по-прежнему. И это было их ошибкой. Причем, ошибкой последней. В жизни.

Я думал на этот счет совсем не так, но спорить не стал, попросил разрешения уйти и вышел из землянки. Побродил без всякой цели по лагерю и ушел к себе. Вскоре вернулись Санька с Петькой и, молча, улеглись. Немного погодя, Санька спросил:

— Ну что, лейтенант?

Я сразу понял его:

— Заявятся немцы! Но ночью не полезут, не любят они по ночам воевать. А вот на рассвете попрут!

Санька зевнул:

— А я верю Медведю. Не до нас немцам.

— Ну, как знаете!

Я отвернулся к стене, но чутье мне подсказывало, что завтра придется повоевать. И сражаться надо будет лоб в лоб, но свою жизнь ценил и решил действовать хитрее. Как я уже говорил, от живого меня пользы гораздо больше, чем от меня мертвого. С тем и уснул.

29

Проснулся я от ощущения беды, тихонько поднялся и выглянул наружу, было еще темно. Я растолкал Саньку, но просыпаться он не пожелал, а только послал меня в… раннее детство. Ну что же, может быть, я и не прав, и все обойдется. В конце концов, я же не командир в этом лагере, и распоряжаться здесь не имею права. Но, все равно, чувство виноватости не покидало меня. И я очень хотел, чтобы все это было ошибкой с моей стороны.

Я выскользнул в темноту, хотя, темноты особой и не было, светила луна. Начал осторожно выбираться из лагеря и, не зная точного расположения постов, проскочил между ними. И все же я надеялся, что ребята не спят. Еще немного отошел и снова забрался на дерево, очень я люблю это дело в последнее время. Но иного выхода не было. Устроившись удобнее, я приготовил гранаты. Уже начинало светать, но ничего не происходило. Я уже подумал, что ошибся, и что не выйдут немцы на лагерь, но это оказалось не так. Внезапно я услышал негромкие шаги и тихий звук разговора. И, хотя, внизу было еще немного темно темновато, я все-таки различил движущиеся тени. Явились, голубчики. Я пропустил их под собой, а когда они отошли метров на десять в сторону лагеря, начал бросать гранаты. А их у меня было ровно четыре штуки. И, хотя, толку от гранат в лесу не очень много, но шум я поднял подходящий. Немцам уже не было никакого резона осторожничать, и они открыли автоматный огонь. Стали раздаваться выстрелы и со стороны лагеря. Я соскользнул с дерева и, перебегая от ствола к стволу, поливал огнем фашистские спины. В пылу боя немцы даже не обращали внимания на то, что их расстреливают сзади. Но это до поры, до времени. Скоро они разберутся в этом, и придется мне, ох, как не сладко. Но пока я продвигался к лагерю вслед за немцами без всяких потерь с моей стороны. А фашистов валялось на земле уже порядочно, и, хотя нельзя сказать, что я шел по их трупам, но потери у немцев были. А со стороны лагеря доносилась очень уж интенсивная стрельба. Что-то тут не так, потому что вдалеке я услышал звук немецкого пулемета МГ, у партизан такого не было. Это означает только одно — немцы обложили лагерь со всех сторон. И гибель отряда была предрешена. Это только вопрос времени. И я надеюсь, что меня не считают предателем, я сделал все, что мог. Хотя нет, я еще попорчу вам кровушки, господа империалисты, мать вашу! Я начал обходить сражающийся лагерь, временами постреливая по немцам. Силы были, явно, не равны, не могут партизаны долго противостоять обученным солдатам. Да и по количеству тоже неравенство, наших меньше тридцати, а у немцев полноценная рота. Тут все ясно. Но, пока что, войну надо продолжать, несмотря, ни на что.

Все-таки мне удалось выбраться за спину пулеметчика, короткой очередью я снял его, но передышка для партизан оказалась недолгой. Место убитого занял другой и сменил позицию, теперь мне было его не достать. Я зло сплюнул на землю и попытался наблюдать за лагерем. Но ничего различить было невозможно. Какое-то мелькание, крики, ругань! И все это в полной тишине, стрельбы не было. Ясно, дошло до рукопашной. Значит, это конец. Наши долго не выдержат! И все-таки выстрелы я услышал, одиночные, и раздавались они недалеко от меня. Что за черт! Я стал внимательно всматриваться и увидел его. Это был снайпер. Изредка он постреливал в сторону лагеря. Деревья там редкие, и видимость для снайпера неплохая. Вот он и щелкал наших, как в тире. Ну и гад! И я решил взять его на «цугундер», пока все его внимание сосредоточено на лагере. Я обошел его, приблизился и ударил финкой прямо в сердце. Это оказалось моей ошибкой, надо было его застрелить. А так немцы догадаются, что кто-то остался живой и, возможно, будут ловить. Но эту ошибку я исправил, достал ТТ. И выстрелил снайперу снова в сердце, только спереди. Так я убил его два раза. А бой в лагере затихал. Все, я больше ничем помочь не могу, простите, товарищи!

Я обратил внимание на снайперскую винтовку и машинально взял ее в руки. Пригодится, но сейчас нужно уходить, и я углубился в чащу. До вечера нужно отлеживаться, а там посмотрим. Я выбрал место в густом молодом ельнике и заполз туда. А на душе кошки скребли, казалось, что это я во всем виноват. Но надо жить, и я стал думать о том, что мне делать дальше. Что именно сегодня делать, я знал точно. А вот, что в будущем, неизвестно. Ладно, потом что-нибудь придет на ум. У меня всегда так, когда напряженно думаешь, то ничего не получается. А когда отвлечешься, то решение приходит само собой. От нечего делать я принялся рассматривать винтовку. Да. Умеют немцы делать и хорошие вещи, оптика вот на винтовке отличная, «цейсовская». И держать хорошо, приклад удобный. Неожиданно мои пальцы нащупали какие-то неровности на поверхности приклада. Я присмотрелся — зарубки, шесть штук. Вот сволочь, сколько наших положил. И это без сегодняшних, некогда ему было ножичком орудовать. Но ничего, сейчас переделаем, все будет по-нашему. Я достал финку и аккуратно срезал эти зарубки, вот теперь эта винтовочка за русских повоюет. Я прикрыл крышечками окуляры оптического прицела и отложил винтовку в сторону.

Потом достал карту и попытался изучать ее. Но смотрел как-то бессмысленно, опять заломило в затылке, и пришлось закрыть глаза. Боль стала утихать понемногу, и я, незаметно для себя, вырубился. Наверное, сказалось нервное перенапряжение и таким образом оно сбрасывалось. Где-то часа через полтора глаза мои сами собой открылись, в голове прояснилось. И я стал чувствовать себя гораздо лучше и увереннее. А до вечера было еще много времени и, хотя было тихо, я чувствовал, что немцы еще в лагере. Просто я отошел довольно далеко.

Я посмотрел на карту у себя в руке. Что-то мне от нее было нужно? А вот, что именно, никак не вспомнить. Пришлось задуматься. Конечно, все дело в самолете. Самолет выбросил группу диверсантов. Что-то им было нужно в этом районе! А вот, что именно, нужно думать. Я снова стал всматриваться в карту. Вспомнил! Комиссар говорил, что они приняли этот самолет за немецкий, что летел он домой. Значит, цель диверсантов — аэродром. Он где-то рядом, замаскированный. А диверсантов послали, чтобы обнаружить его. Аэродром, явно, бомбардировочной авиации, поэтому довольно далеко от фронта. Самолеты летают бомбить очень важные для наших объекты именно отсюда. Поэтому нужно его обнаружить и уничтожить, и диверсанты пойдут именно туда. Туда же пойду и я, но только завтра, а сегодня у меня здесь дела, мне нужно в лагерь.

Обычно я уже не обращал внимания на самолетный гул, но теперь стал прислушиваться. И скоро услышал! Самолеты шли с востока и, по звуку, это были бомбардировщики. И, между прочим, они снижались. А это означает, что аэродром где-то рядышком. Неплохо. Я найду его.

Пришло время пробираться к лагерю, но делать это надо по-тихому. Я подкрался к нему и стал наблюдать, никакого движения не было видно. Похоже, что немцы ушли. Но ушли совсем недавно, потому, что в воздухе еще ощущался табачный запах. Я выждал еще немного, подполз ближе. Достал бинокль и стал напряженно всматриваться. Никого. Что же, можно выходить. Лагеря было не узнать, все разворочено взрывами гранат, повсюду тела убитых в самых невероятных позах. Трупов немцев не было видно. Видать, своих похоронили, а наших бросили так, зверью на съедение. Я тяжело вздохнул и начал свой скорбный обход. Большинство людей мне были незнакомы, но я хотел увидеть тех, кого знал. Вот Медведь, он лежит на боку возле своей развороченной землянки. Недалеко от него бородатый Петрович, как-то неловко перевалившийся через пенек. Санька с Петькой лежали недалеко друг от друга. Причем, у Саньки во лбу была аккуратная дырочка. Точно, снайперская работа! Вот недоносок, а! Но он свое уже отвоевал, хватит. Комиссар лежал на дне траншеи, я увидел это и зажмурился, в голове у него торчала саперная лопатка. Мне стало нехорошо, хотя и много смертей я уже видел, но этой, наверное, не забуду никогда. Когда я закончил осмотр, то понял, что нигде не обнаружил Люськи, вернее ее тела. Возможно, удалось спастись девке в этой мясорубке. Хорошо бы так. А то может и завалило где-нибудь в землянке. Ну, да ладно. Мне еще предстоит большую работу проделать, большую и необходимую. Немцы вот своих погибших прибрали, а чем наши убитые хуже их убитых. Да не хуже немцев, это точно! Больше всего тел лежало около командирской землянки, тут я и решил устроить им братскую могилу. Я разобрал подорванную землянку, повытягивав бревна из ямы. А там, на полу, лежали еще двое убитых партизан. Наверное, во время взрыва гранаты они там и находились, и останутся теперь навечно. Я подравнял дно землянки, чтобы хотя бы здесь погибшие лежали аккуратно. Им самим, конечно, все равно. Но мне это нужно для себя, вернее, для своей совести. Под топчаном Медведя я обнаружил недопитую нами бутылку спирта. Что же, помянем по-людски. Я принялся перетаскивать тела погибших к могиле и укладывать их там. Это заняло у меня много времени, хотя оно для меня остановились. Потом я решил обойти окрестности лагеря. Ведь были же еще и часовые, негоже оставлять их неприбранными. Обнаружил я двух человек, и у обоих было перерезано горло. Все-таки застали их немцы спящими.

В общем, уложил я их всех в могилу, а в планшетку командира положил лист бумаги, на котором написал все подробности гибели партизанского отряда. Потом закрыл могилу бревнами, а сверху засыпал песком. Благо кучи его лежали прямо у выкопанных землянок. Потом подумал, изготовил крест и вкопал его у могилы, перед этим окорив бревна. Теперь могила будет видна издалека, и есть надежда, что ее когда-нибудь найдут и похоронят павших в неравном бою, как положено, по-людски.

А потом я сидел возле могилы и поминал убитых. Да, погибли они по-солдатски, в бою, ничем себя не опозорив! А вот я покинул свою разбитую заставу без приказа, и это чувство будет глодать меня всю оставшуюся жизнь. Я сидел, пил спирт из горла, а из моих глаз катились не прошеные слезы, но я этого не замечал. Пробыл я у могилы довольно долго, потому что уже стемнело. А отдохнуть мне, все же, следовало. Я пробрался в одну из разрушенных землянок и там отключился до утра. Спал я без всяких сновидений, сном человека, честно сделавшего свою работу, нелегкую и кровавую.

30

Проснувшись, долго лежал, не открывая глаз, и прокручивал в голове все события вчерашнего дня. Что же, надо воевать дальше. И в первую очередь мне надо выйти на наших парашютистов. Мне надоело пребывать в полном неведении насчет того, что происходит в мире. Погибший Медведь тоже ничего не знал толком, они были в таком же положении, что и я. Все, лейтенант Герасимов, вперед на винные подвалы. Шутка!

Я выбрался из землянки, подошел к братской могиле, отдал честь и ушел в неизвестность. По карте я вышел примерно на то место, где ночевал партизанский комиссар Борисов с разведчиками. Здесь они слышали звук самолетного мотора. Вот отсюда и будем плясать. Километрах в пяти от этого места находился населенный пункт, возможно, аэродром где-то там. Но это еще вилами по воде писано!

Я тронулся в путь и шел довольно быстро, но бдительности не терял. Нельзя мне ушами хлопать. Потому что немцы тоже не дураки записные, и тоже разобрались, с какой целью здесь выброшен десант. И шастают они по лесу вокруг аэродрома вдоль и поперек. Хотя, может быть, я и ошибаюсь.

Но вот впереди послышался хруст веток. Я застыл на месте, потом осторожно опустился на землю. Лежу, наблюдаю. Впереди густые кусты, ни хрена не видно. Но, чтобы себя не выдать, придется лежать. Война нервов — кто кого. В том, что за кустами живое существо я не сомневался. Потому что чувствовал движение и слышал слабый треск сучьев. Но так лежать можно до бесконечности. Я осторожно нащупал сбоку от себя небольшую корягу, размахнулся и швырнул в сторону. Падая, она произвела шум, негромкий, но достаточный. Никакого ответа! Я уже начал терять терпение, но тут из-за кустов показалась голова косули. Тьфу ты, сколько времени потерял! Надо двигаться вперед, но это не так-то и просто. Солнца сегодня не было, поэтому ориентироваться сложно. А после обеда, вообще, тучи вылезли откуда-то. Вот невезуха. Полетов сегодня уже не будет, и самолетов не услышишь, факт. В принципе, можно ориентироваться по мху на деревьях, он растет с северной стороны. Но мне, почему-то, попадались деревья, то абсолютно безо мха, то поросшие этим самым мхом вкруговую. Опять голый «вассер»!

Все же, я решил идти, хотя и был у меня риск попасть совсем в другую сторону, но мне повезло, к вечеру тучи стали расползаться, и выглянуло солнце. Вот тебе раз, я почти не сбился с направления. Ага, впереди просвет! Я подобрался к опушке и достал бинокль. Вот и населенный пункт, и его надо обойти. Я сверился с картой и решил идти с южной стороны, снова углубился в лес и пошел намеченным путем. Быстро темнело, но я все, же заметил впереди что-то такое, что не вписывалось в окружающую обстановку. И это была колючая проволока. Так что же это? А это, скорее всего, и есть аэродром. Выходит, сам того не ведая, я нашел его. А где же парашютисты? Может в сторону куда-нибудь сбились. А может и погибли. В любом случае, надо дожидаться утра, а сейчас необходимо еще немного осмотреться. Я прошел вдоль проволоки метров сто и забрался подальше в лес. Через некоторое время я споткнулся обо что-то мягкое. Ощупал его — человек, и я рискнул зажечь фонарик. Это был наш парашютист, он сидел, прислонившись к дереву, но находился без сознания. Осмотрев все кругом, я увидел рацию. В руке парашютиста был зажат пистолет, а рядом лежал автомат ППШ. Когда я потянулся к автомату, то десантник открыл глаза и навел пистолет прямо мне в лоб. Но рука у него сильно дрожала, и было видно, что он совсем обессилел. Хриплым голосом он произнес:

— Кто ты?

— Да свой я, свой!

Услышав русскую речь, десантник опустил руку с пистолетом и спросил:

— Сколько времени?

Я посветил на часы:

— Десять вечера.

Он помолчал, потом слабым голосом произнес:

— Ты поможешь мне?

— Конечно, что нужно делать?

Парашютист облизнул пересохшие губы:

— Через два часа здесь будут наши самолеты. Подберись поближе к аэродрому и пусти две красные ракеты. Бомбить будут. Они ведь отсюда на Москву летают, гады.

— А с тобой что случилось?

— Да ранен сильно, в грудь.

Он тяжело дышал:

— Крови, наверное, совсем не осталось. Не дожить мне.

Я начал его успокаивать, хотя и сам уже понимал, что он умрет. А десантник, собравшись с силами, продолжил:

— Прихватили нас быстро. Уже на следующее утро. Мы даже разделиться не успели. Нас две группы было, по два человека. Мой напарник погиб почти сразу. А меня вот ранило, я отполз и укрылся под выворотком, а ребята увели немцев за собой. Так мы договаривались, если что случится. Я сначала себя ничего чувствовал, но потом стало хуже.

Он устал и замолчал. Немного отдохнул и продолжил:

— Но я все шел и шел. Немцы ушли за ребятами. Они не догадались про вторую группу. А вот я нашел все-таки их аэродром, теперь посчитаемся.

Он снова смолк, а потом добавил:

— Если доживу. А ты как здесь оказался?

— Да искал я вас!

— Откуда ты…

И тут десантник шумно вздохнул, судорожно дернулся и затих. Да, он умер, но почти выполнил сложнейшее задание. Теперь придется мне все это дорабатывать. Но сначала нужно сделать еще одно неотложное дело, уже ставшее привычным для меня. И снова я копал могилу и хоронил погибшего. Что же, мне это зачтется. Я надеялся, что и мне в свое время не придется валяться неприкаянным, и что найдется добрый человек.

А сейчас таким человеком был я. Похоронил разведчика вместе с рацией и оружием, потому что его у меня было в избытке, а взял я только патроны. А ведь мы даже и познакомиться не успели, может это и к лучшему. И еще я не успел задать ему, ставший самым главным для меня, вопрос: «Где же наши?». Я вздохнул и посмотрел на часы, оставалось совсем немного до прилета наших самолетов. Снова нужно ждать, но ожидание это было приятным. И я с нетерпением ждал того момента, когда можно будет во всю глотку заорать: «Ура!»

Наконец, послышался гул самолетов, и я сразу побежал к колючему забору, рискуя нарваться на патруль. Но это меня уже не волновало, мне нужно было только успеть. Подбежав, я достал ракетницу и выпустил две красных с интервалом в одну минуту. И сразу же рванул обратно, мне не хотелось побывать под своими бомбами. На аэродроме сразу же затарахтели пулеметы и зажглись прожектора, высматривая в темном небе наши самолеты. Они появились внезапно, и тут же залаяли зенитки. Но работа уже началась! Бомбардировщики, один за другим, пикировали на аэродром, а там творился кромешный ад — стрельба, взрывы, пожары, вой сирен. И под всю эту «музыку» я орал благим матом что-то непотребное.

Вскоре, отбомбившись, самолеты ушли домой. Потерь у них не было, во всяком случае, я не заметил ничего подобного. А вот у немцев с этого момента большие проблемы, причем, надолго. Потому что теперь аэродром обнаружен, и я в этом тоже «виноват»! Однако нужно уходить. Немцы поняли, что до них кто-то добрался, и теперь они будут травить его, то есть меня.

Мне снова нужно повторить обманный маневр и идти на запад, потому что искать они меня будут, скорее всего, в обратном направлении. Я должен их обыграть. Но сделать это будет трудно. Рядом населенный пункт, а там, наверняка, гарнизон. И гарнизон этот будет гонять меня, как зайца. Ну, что же, я тоже буду поступать, как заяц — делать различные петли и скидки. Но сначала немцы обязательно найдут могилу парашютиста, а там мои следы. Поэтому номер с собаками тоже будет присутствовать. Я двинулся в путь, прошел сначала на запад, потом обогнул населенный пункт и сделал это очень осторожно. Скорее всего, это был райцентр, в котором работали начальниками Медведь Сергей Анатольевич и Борисов Иван Петрович. Вскоре я уже порядком устал, мне нужно было отдохнуть хоть немного. Я петлял по лесу, как только мог, и надеялся, что у меня есть хоть немного форы перед преследователями. Обнаружив подходящую кучу валежника, я забрался под нее. Будь, что будет!

31

Проснулся я еще затемно, отдохнуть удалось часа три, но и это было дорого. Внимательно прислушался, вроде тихо, и снова рванул на восток. Но, как быстро я, ни бежал, погоня все-таки висела у меня на хвосте. Сначала я это почувствовал, а потом и услышал. Я на ходу достал карту. Вот, черт, впереди открытое пространство. Ни ручья, ни речки, ни болота никакого не было. Плохо! Но все, же голыми руками меня не взять — я им еще устрою прощальную песню с пляской. Еще потанцует немчура под моими пулями! Их-то у меня в достатке. Конечно, можно было бы сбросить снайперскую винтовку, чтобы стало легче, но я был уверен, что она мне еще пригодится. И точно! Я выскочил на опушку леса и увидел, что мне навстречу, через поле, медленно идут пятеро немцев с двумя овчарками. Но они шли наобум и меня пока еще не заметили. Поэтому действовать мне надо быстро и четко, от этого зависело все. Тем более что и сзади приближалась погоня. Так что нужно торопиться. Я отдышался и взял снайперку в руки. Прицелившись, снял обоих псов, как в тире. А может, это были и суки. Но неважно. Немцы ничего не поняли, а когда разобрались, двое из них уже не дышали. Но это было только полдела. Вот еще один приподнялся, и я влепил ему пулю прямо в рот. Оставшиеся двое не были такими беспечными, они грамотно залегли и поливали меня огнем. Но мне задерживаться на месте было нельзя, поджимало и время, и немцы. А через поле до леса примерно с полкилометра, и мне нужно проскочить их, как можно быстрее. Я взял автомат в руки, винтовку через плечо, и помчался зигзагами прямо на немцев. Не открывая огня. Они, видимо, опешили и тоже перестали стрелять. Я поднял руки, но оружие не бросил и продолжал бежать на них. Немцы приподнялись и теперь стояли, направив на меня автоматы. Но я внезапно упал и сразу же метнул в них гранату. Обоих, как кошка языком слизала! Я подскочил к ним, забрал боеприпасы и ломанулся к спасительному лесу. Когда я уже скрывался за деревьями, по мне погоня открыла огонь. Но было поздно, и теперь я буду дирижировать. И вот снова у меня в руках снайперская винтовка, и погоня у меня теперь, как на блюдечке. Я их хорошо разглядел — четыре немца и два полицая. А с ними тоже две собаки. Но я теперь вам тоже не заяц, и бить я вас буду, как захочу! Мне было нужно, чтобы они, как можно дальше, вышли в поле, и здесь я мог бы их спокойно прихватить, так, чтобы ни один не ушел живым. Важно обрезать все концы. Одну собаку они спустили с поводка, она ринулась по моему следу, а сами бежали сзади. Овчарка неслась зигзагами, так же, как и я, поэтому очень трудно было взять ее на прицел. Я дождался, когда она остановилась возле убитых немцев. Тут я ее и пристрелил. Теперь нужно пощелкать этих рьяных «спортсменов». Они бежали уже не очень быстро и довольно близко друг от друга. Поэтому все мои три выстрела оказались удачными. Итог такой — два немца и полицай заглохли навсегда. Остальные залегли и стали поливать огнем всю опушку леса, наугад. А я прилег за толстым стволом дерева и даже улыбнулся. Все не так уж и плохо. И на выстрелы я не отвечал, пускай постреляют. Но вот и они опомнились и замолчали. Надо проверить, что они там задумали, инородцы. Полицая я тоже к ним причислил.

Не смотря на довольно высокую траву, я заметил, что один из немцев начал отползать в сторону. Но высокая трава мне и помогла. По ее колыханию я и увидел фашиста. Обойти, значит, решили. А вот и собака приподняла голову. Шлеп! И ее голова безвольно упала. Теперь эти два молодчика будут лежать спокойно некоторое время. А вот «обходчика» этого надо не упускать из вида. Пускай еще немного поживет. Будет же он определяться, куда двигается, в конце концов! Сейчас он упорно полз, роя носом землю, крот несчастный. Я перевел взгляд на остальных — лежат, не шелохнувшись, как мумии какие-то. А вот «обходчик» решил все-таки осмотреться. Я плавно нажал на спусковой крючок. Все, и этот отмучился на белом свете. Теперь и парочку эту нужно доставать, чтобы не смогли уйти и сообщить, куда следует. Иначе гонять меня будут до скончания века. А это мне совсем не в рыло. И неизвестно, может еще где-нибудь бродят ловцы диверсантов. Что же, подождем. Может, задергаются! Но с этим делом затягивать не стоит, надо уходить подальше от этого раздолбанного аэродрома.

Время шло, но все оставалось по-прежнему. Наверняка, они додумались, что их снайпер глушит, и теперь будут так лежать до морковкина заговенья. Надо что-то придумать. Вот тут-то одна идейка и пришла мне в голову. Я подтянул свой «сидор», достал повязку и полицайскую кепку, и нацепил все на себя. Потом дал длинную очередь в глубину леса и, немного погодя, вышел на опушку. А эти гаврики лежали, все так же, не шевелясь. Пришлось их поторопить:

— Эй, хорош ночевать! Кончил я его!

Сделал к ним один шаг и поднял вверх руку с повязкой. А другой рукой был готов открыть огонь из автомата в любую секунду. Полицай поднял голову и присмотрелся:

— Свой, что ли?

— Свой, свой! Давайте, подгребайте сюда, сейчас друганы его обшмонают.

Они поднялись и медленно пошли в мою сторону. Я подпустил их еще немного, неуклюже повернулся к ним спиной, а потом резко развернулся и прошил эту парочку одной очередью. Подошел к ним и убедился — оба мертвы, и я остался доволен. Я все-таки переиграл их, но нервишки пошаливали. Надо их еще разок осмотреть, может быть, гад какой-нибудь дышит еще? Я обошел всех — все нормально, сработал чисто. Это радует!

Теперь можно заняться сбором вооружения. Да, порядочно оказалось вещичек. И бросать их здесь без присмотра было никак нельзя, пришлось опять рыть яму и хоронить оружие. Пусть оно лучше в земле полежит, без всякого вреда для окружающих.

У моих преследователей оказалась и провизия, правда, немного. Они явно собирались изловить меня по-быстрому. Но мне помогли удача и тонкий расчет. Хотя от этого расчета меня до сих пор потряхивает временами. Надеюсь, это пройдет, а не останется навсегда.

Я взял бинокль и внимательно осмотрелся. Все чисто, можно уходить. До темноты надо постараться убраться подальше от этого места. Я прикинул ориентир и пошел восвояси. До прихода ночи я успел одолеть километров пять-шесть и вышел на опушку леса, здесь начиналась скошенная пожня, а на ней стояли копны свежего, сухого сена. Я обрадовался, что отдохну по-человечески и выбрал ближнюю к лесу копну. Сделал нору, забрался вовнутрь и заделал отверстие. Теперь порядок, до утра здесь никто не появится, по росе сено не убирают. От духмяного запаха разнотравья у меня даже голова немного закружилась. Я полежал еще немного с закрытыми глазами, а через мгновение уже крепко спал.

32

Мне казалось, что я тону и мне нечем дышать. Судорожно открыл глаза и понял, что это действительно так. Правда, я не тонул, но был весь мокрый от пота и воздуха мне не хватало на самом деле. Я перевернулся в копне и вывалился наружу, в утреннюю прохладу. На сене. Конечно, хорошо отдыхать, мягко и уютно, но оно набралось мне под одежду, где только могло, и тело уже начинало отчаянно чесаться. Пришлось раздеваться догола, тщательно обтираться и перетряхивать одежду. Потом я уничтожил все следы своего пребывания здесь. А вдруг это сено какого-нибудь полицая, и он догадается, что кто-то ночевал. И снова охоту на меня устроят. А мне этого ужасно не хотелось.

На опушке я снова осмотрелся. Но были еще утренние сумерки и густой туман впридачу, поэтому видимость почти нулевая. Надо подождать, а то можно, ненароком, и заплутать. Я перекусил, чем Бог послал. Вернее, не Бог, а немцы с полицаями, и раскрыл карту. Итак, моя боевая единица находится примерно здесь. А дальше большая деревня, которую придется обходить. Ну что же, не в первой! Как говорил один мой незабвенный друг: «Жирней едали, да не дристывали». Вот, так-то! И снова я потопал по направлению к своим. Шел не быстро, чутко прислушиваясь, но, ни людей, ни собак слышно не было. Значит, немцы все-таки потеряли мой след. Хотя, по большому счету, это я сбил их оттуда. Причем сделал это, жестко и удачно. Прошел часа три, и вот показалась большая деревня, нужно разведать, что здесь и почем. Может быть, мою персону в этом месте и ожидают, хотя вряд ли. От аэродрома я отмахал уже километров сорок, а то и больше. Но это ничего не значило. С другой стороны, не будут же они перекрывать все направления на восток, чтобы поймать одного-единственного диверсанта. Тем более, что направлений этих у меня много. Но, все равно, следовало быть осторожным и ничего со счетов не сбрасывать.

Снова мне пригодились обезьяньи навыки и опыт. Хотя и тяжеловато было забираться на дерево с винтовкой, автоматом и вещмешком. Но сделал я это довольно быстро и ловко. Устроившись среди листвы, я усмехнулся. Еще немного времени, и я буду взлетать на дерево мухой!

Наблюдение ничего необычного мне пока не принесло. Мирные жители сидели по домам, по улицам изредка проходили полицаи. Немцев не было видно. Мне обязательно нужно найти полицайское «гнездо», и я шарил биноклем по деревенским улицам. Ага, вот и здание, похожее на школу, а над ним фашистский флаг. Заметано! На крыльцо вышел какой-то тип с пистолетной кобурой на поясе и посмотрел на часы. Наверное, начальник ихний, готовый от важности своей лопнуть. Похоже, ждал он кого-то, или чего-то. Я осмотрел окрестности деревни, ничего примечательного. Надо сказать, что через всю деревню проходила насквозь приличная грейдерная дорога, и предводитель местных полицаев явно ждал приезда каких-то важных гостей. Но было непонятно, откуда они появятся. И, чтобы наблюдать и въезд, и выезд из деревни, мне нужно срочно менять позицию. Дело в том, что сидел я как раз напротив солнца, а это может сослужить мне плохую службу. Моя оптика будет пускать солнечные зайчики, и это не есть хорошо. Но удача и здесь не отвернулась от меня, солнце ушло за тучи. А, между тем, время подходило к полудню, и полицаи явно затевали что-то нехорошее. Они начали собирать народ на крошечной площади, а из здания своего участка вытолкали человека. Это был командир, капитан Красной Армии, на петлицах у него было по одной шпале, это я хорошо разглядел. Лицо его было разбито, одна рука висела, как плеть, наверное, была сломана. Он шел, еле переставляя ноги, и едва не падал, когда полицай подгонял его в спину прикладом винтовки. Капитана подвели к какому-то сараю и поставили к стене. Он прислонился к ней и, вдруг, начал сползать на землю. Видно, что ноги уже не держали его. Подскочили два полицая и подняли капитана на ноги, но не отходили и продолжали держать.

В это время послышался шум на дороге, и я перевел взгляд туда. К деревне подкатывала уже знакомая мне процессия. Легковушка и мотоцикл, не было только грузовика с солдатами. Но это неудивительно, в деревне и полицаев вволю, человек двадцать. Даже не человек вовсе, а крыс каких-то зачумленных.

Немцы подкатили к площади и стали вылезать. Народ невольно отшатнулся, но один из немцев успокаивающе поднял руку. Опять знакомая картина — какой-нибудь комендант и переводчик. Сейчас снова будет гнать свою белиберду. Действительно, немец опять завел песню о «новом порядке», хорошую и богатую жизнь, и так далее. Потом указал рукой на капитана, которого все еще поддерживали полицаи, и стал отрывисто лаять:

— Этот человек — русский диверсант. Он является врагом германской нации. Он навел русские самолеты на немецкий аэродром, погибло много людей и техники. За это он заслуживает смерти. Но он не будет повешен. Он воевал, как солдат, а не бандит. Его расстреляют!

Фашист махнул рукой, полицаи отскочили от капитана, а остальные дали залп. Все произошло очень быстро. Вот, гажье племя! Капитан упал на бок и не двигался, а я горестно покачал головой и снял фуражку.

Народ стал потихоньку расходиться, а тело капитана так и осталось лежать на земле. От досады и злости у меня снова разболелся затылок, но стрелять в деревне я не мог. Этого нельзя делать, иначе жителей ждала жестокая расправа. Но я знал, что делать дальше.

Тем временем немцы выехали из деревни, впереди мотоцикл, а за ним легковушка. Я выпустил их от крайних домов примерно на полкилометра, а потом прострелил заднее колесо у машины. Она остановилась, и шофер отчаянно засигналил. Мотоциклист тоже тормознул и подъехал к легковушке. Тут у немцев состоялось, вроде как, совещание. Они жестикулировали и оживленно разговаривали. А главное, совершенно ничего не опасались, потому что местность кругом была открытая.

Ну вот, я и дождался! Из машины, наконец-то, выбрались и офицер с переводчиком. Отлично! Тщательно прицеливаюсь, два выстрела, и оба офицера на земле. Кровь за кровь! После некоторого замешательства остальная немчура довольно быстро образумилась и грамотно заняла круговую оборону. Но противника нигде не было видно, и они явно нервничали. А я выжидал, не выдавая себя. Немцы стали успокаиваться и подниматься с земли, а потом стали осматривать убитых. Сейчас они поймут, что работал снайпер, и могут меня обнаружить. Надо спешить. Я взял на прицел бензобак мотоцикла. Выстрел, взрыв! Наверное, на одного из немцев выплеснулся горящий бензин из взорвавшегося бензобака, и он превратился в живой факел. Но остальные почему-то не бросились ему помогать, а стали отчаянно и беспорядочно стрелять по сторонам. А машина служила им прикрытием. Это мне и нужно. Я выпустил пулю в бензобак машины. Снова взрыв! Никто не шевелится. Отлично! Я отомстил за тебя, капитан!

А из деревни уже бежали полицаи, и я спрыгнул на землю. С этими «стражами нового порядка» я еще посчитаюсь. Хотя, у меня было огромное желание идти к своим, я все же решил остаться. Капитан погиб из-за меня, немцы подумали, что уничтожили диверсанта, но диверсант жив и он себя уже показал. Теперь фашисты снова будут заняты поисками неуловимого мстителя. Скорее всего, они сложат все эти происшествия в одну кучу и, несомненно, выделят главное. А обнаружат они то, что и погоня за диверсантом, и офицер с конвоем уничтожены из одного оружия. И, скорее всего, одним и тем же человеком, а именно тем, который ушел от разбитого аэродрома. И снова будет облава. Но они пока не знают, откуда я работал, поэтому будут действовать наугад, перекрывая мне путь на восток. А я пойду на север, вернее, на северо-запад. Туда, куда направлялись уничтоженные мной немцы. Судя по карте, там находится крупный железнодорожный узел. Поэтому я решил спрятаться под самым носом у гитлеровцев, там меня точно искать не будут. Еще мне придется на время забыть про снайперскую винтовку. Она достаточно поработала и пускай отдохнет пока. Тем более, что она же меня и выдает.

Все, решено! И я подался на станцию. Мне еще нужно отыскать какое-нибудь логово. Чтобы отлежаться хотя бы двое суток. Пока все успокоится. И погоня уйдет на восток. Еще издали я услышал паровозные гудки, но мне нужно обойти станцию и найти убежище с противоположной стороны, там безопаснее. Хотя, меня там могут обнаружить местные жители. Сейчас ведь грибы уже повылезали. Но если меня найдут грибники, то ничего страшного. К тому же, это маловероятно, я днем на месте сидеть не собираюсь. Тут ведь станция, и можно увидеть много-много интересного.

И вот, после долгих поисков, я нашел себе то, что нужно. Громадный дуб, с дуплом на высоте двух метров. Вот это да, я даже не мечтал об этом. И залезать удобно, и внутри сухо и тепло. Царские покои, честное слово! Здесь и буду отдыхать от трудов праведных.

33

Весь следующий день я провел, как в отпуске. Насобирал грибов, но приготовил их довольно далеко от своего дупла. К грибам хорошо бы картошечки, но к станции я не пошел. Хотя, наверняка, там ее можно было подкопать у кого-нибудь. Конечно, в долг. Но без отдачи! Ведь картошку сажали нынче, когда еще войны не было. Но я так и остался в гостеприимном дупле. Отдыхать, так отдыхать!

Но следующий день надо провести совсем по-другому. Я еле-еле выбрался из дупла, оно хоть и было просторным, скажем, для белки или куницы, а для меня маловато. Находился я там с согнутыми в коленях ногами. Но я размялся и привел себя и свои суставы в порядок. Я уже отвык от ничегонеделания, и надо было чем-то заняться, а заняться следовало разведкой. На всякий случай, надо же знать, что здесь творится. Винтовку пришлось оставить. Я затащил ее повыше на дерево и там закрепил. Потом замаскировал следы около дуба и двинулся к станции. До нее было километра полтора, но идти мне пришлось аккуратно, и времени прошло порядочно. И снова пришлось искать «вышку». Я уже теперь и ночую на дереве. Невесело усмехнулся. Мне надо быстрее выходить к людям, а иначе скоро шерстью покроюсь!

Обзор был отсюда не очень хороший, но большую часть территории станции я все же наблюдал. Это был, действительно, крупный железнодорожный узел. Рельсовые пути расходились отсюда на все стороны света. И эшелонов здесь скопилось порядочное количество. Они, конечно, и прибывали, и убывали, но все равно какое-то их количество одновременно присутствовало на путях. Но мне это ничего не давало. Воевать здесь я не собирался, да и не по зубам мне это. Хотя, небольшой кипеж я, конечно, могу устроить, но не более. Я просто наблюдал за обстановкой, кое-что, помечая для себя.

Вот пакгаузы возле путей. Там, явно, что-то хранится, охрана подходящая. Да и склады эти — кирпичные, с ходу не возьмешь. Теперь дальше. А дальше железнодорожное депо, небольшое, но действующее. Значит, здесь и паровозы ремонтируют, и вагоны. Вот и водонапорная башня, очень важный объект. Ведь паровозы без воды не туды, и не сюды. Хорошо бы эту башню завалить. В общем, планы у меня, как у Гитлера! Планов много, а возможностей, в отличие от ихнего фюрера, маловато будет.

Все-таки тяжело действовать в одиночку, без напарника. Хотя, и здесь имеются плюсы. Сам решаешь, когда и что делать. Когда нападать, когда отходить, есть и спать. Сам себе хозяин. Но, с другой стороны, две боевые единицы гораздо лучше, чем одна!

Мои глаза успели отдохнуть, и я продолжил наблюдение, но ничего нового так и не засек, кроме каких-то мастерских и гаражей. Вероятно, до войны на этой территории, кроме железнодорожной, находилась еще и машинно-тракторная станция, МТС. Еще один объект для нападения нарисовался. Я тяжело вздохнул, близок локоть.… Да, день пропадает зазря, ничего не решил, ничего не натворил полезного. Но тут я заметил, что к пакгаузам подают состав. Что это они задумали? А они взялись перегружать из вагонов на склады какие-то тяжелые ящики, скорее всего боеприпасы. Так-так, это уже что-то! Долго хранить все это хозяйство немцы не будут, возьмутся куда-нибудь перевозить, и это надо не упустить. А сейчас дело к вечеру, и ночью они возить боеприпасы не будут, это ясно. Значит, завтра с утра мне надо быть здесь. И я вернулся в дупло.

Ранним утром я снова был на месте, но ничего пока не происходило. Состав от пакгаузов убрали, часовые на месте. Но вот подъехали два грузовика, и их стали загружать ящиками. Больше никакого транспорта не было. Машины нагрузили под завязку, и они отправились в рейс. Моя задача — проследить, в какую сторону? И я наблюдал за грузовиками неотрывно. Выехали они со станции, аккурат, на северо-восток, и совсем недалеко от моего дуба с дуплом. Что же, придется попрощаться с гостеприимным местом. Но, до поры, до времени! Может быть, придется и вернуться.

Я собрал пожитки и направился к большаку, ориентируясь по карте. Очень скоро я к нему подобрался и стал ждать. Груженых машин по этой дороге пока не проходило, так — всякая мелочь. Но вот послышался звук моторов грузовых автомобилей. Я насторожился, похоже, это возвращались те же самые машины. Отлично, сейчас загрузятся, и обратно. Итого, два рейса за день. Немцы — аккуратные ребята, значит, завтра будет то же самое. Если только небо не обрушится на землю! Дальше я уже действовал по привычке. Выбрал удобную позицию с поворотом, чтобы на какое-то время грузовики остались поодиночке. Потом опять стал сдавать нормативы по бегу. Несколько раз от своей позиции до места предполагаемой остановки грузовиков, и все по пересеченной местности. Получалось неплохо, очень даже неплохо.

Вот машины прошли вторым рейсом. Я снова засек время, теперь можно уходить, они вернутся ближе к вечеру и будут ночевать на станции. Завтра мне снова понадобится снайперская винтовка, я уже без нее, как без рук. А «брать» мне придется второй рейс, чтобы до темноты укрыться где-нибудь. Я вернулся на ночевку в лес, а с утра снова был на большаке. Ага, вот и грузовики. Вот ведь сволочи, идут, как по графику. Разница со вчерашним только двадцать минут. Хотя я и ругался, но это просто так, больше для себя. А на самом деле, я был ими доволен. Шло время, грузовики снова проехали под погрузку. Будем ждать. Я приметил, что интервал между машинами метров пятьдесят-шестьдесят, вероятно, для безопасности. Это тоже очень хорошо для меня.

Я нервно поглядывал на часы, хотя нервничать мне сейчас никак нельзя, а надо, наоборот, собрать всю волю в кулак. Но все это пройдет в самом начале боя, всегда так бывает. А все равно неприятно.

И вот, наконец, послышался натужный рев моторов, потому что дорога шла на подъем, и скорости тут не набрать. Показалась морда первой машины. Два точных выстрела, машина тяжело съехала в кювет, но не перевернулась. Через несколько секунд показался второй грузовик и начал притормаживать. Теперь главное не выпустить солдат из кабины. Опять два хлопка, и вторая машина уткнулась носом в кузов первой. Теперь вперед! Я подскочил ко второй машине и выдернул ящик со снарядами, быстро оттащил его метров на пятьдесят от дороги. Потом вернулся к грузовикам, зашвырнул гранату в кузов и бросился прочь, что есть мочи. Хорошо, что у немецких «толкушек» взрыватель срабатывает через довольно продолжительное время. Поэтому я успел плюхнуться в овраг рядом с ящиком еще до чудовищного взрыва. Огромной силы ударная волна изуродовала все кругом, но я остался цел. Забрал оружие и ящик со снарядами, и тяжело зашагал прочь. Сейчас сюда нагрянут оккупанты, но следов моего пребывания там уже нет. Хорошо, что ящик небольшой и не очень тяжелый. Я прошагал немного по болоту, потом вышел, сделал круг и направился к дубу. Искать другой ночлег мне было некогда, тем более, что начинался дождь. А ведь дождь — это даже хорошо. И воздух освежит, и следы мои уничтожит. Так что их хваленые немецко-фашистские собачки будут бесполезны.

Ящик со снарядами я крыл в небольшом овражке недалеко от своего дуба. И только успел забраться в дупло, как начался настоящий ливень, даже потоп всемирный, можно сказать. Погода была безветренная, дождь прямой, и в убежище мое не попадало ни капли, к тому же я завесил лаз запасной гимнастеркой. Красота! Но это сейчас, а завтра нужно снова понаблюдать, надо же разузнать, что удобнее всего заминировать. Если, конечно, немцы мне это разрешат и не изловят раньше времени. Но это будет завтра, завтра, завтра…

34

Сон был у меня какой-то странный. Мне приснился наш начальник заставы Леха Николаев. Он уходит от меня, я бегу за ним, но не могу его догнать, хотя он идет медленно. Я кричу, он временами оборачивается, улыбается, машет мне рукой и уходит в какой-то туман. А потом все начинается сначала. В общем, отдохнуть, как следует мне не удалось. Жалко, что я не разбираюсь во снах, а то можно было бы его как-то объяснить. Но объяснить я не мог, поэтому открыл глаза и удивился, почему так темно? Потом вспомнил и отогнул край гимнастерки, на улице дождь шел с прежней силой. Да, хорошо, что у меня есть это дупло. Но перспектива провести здесь целый день меня не обрадовала. Но, видимо, придется все это вытерпеть. А согнутые ноги можно и вверх вытянуть, что я и сделал. Тоже не очень удобно, но вылезать на дождь я не хотел.

Делать нечего, можно и поразмышлять. Перед глазами стали проходить все эпизоды моего отступления от государственной границы. Причем, хочу заметить, не позорного бегства, а именно героического отступления. Что-то в последнее время я не встречаю никого, полное ощущение, что являюсь последним человеком, идущим от границы к своим. Как будто крайний в какой-то очереди! И за мной никто не занимает. Да, сначала у меня был какой-то липкий и противный страх. Но это пришло позже. А в первом бою на заставе я не осознавал ничего. Казалось, что все это происходит не со мной. Что я смотрю на это со стороны, как будто это кино. И атаки немцев были похожи на атаку каппелевцев из «Чапаева». А страх пришел позже, когда я очнулся в болотистом лесу наедине с лягушкой. Тогда я застыл в каком-то ступоре, тем более, что ничего не помнил. Но со временем память возвращалась, а страх стал отступать. И он уже почти полностью ушел, уступив место холодной ненависти к захватчикам, топчущим мою землю грязными сапожищами. И поэтому я буду их уничтожать везде, где только встречу. На земле, в небесах и на море. Но чувство самосохранения у меня еще осталось, и поэтому я до сих пор жив и здоров, и даже не ранен, хотя, немцев этих и их прихлебателей отправил на тот свет уже порядочное количество. И никакой вины за это и угрызений совести я не испытываю. Все это, конечно, хорошо, но где же наша армия, что случилось? Неужели у немцев такая силища, что нашим не выстоять? Конечно, они же захватили всю Европу! Но мы тоже не лыком шиты, народ наш развернется, как сжатая пружина, и паразиты эти вылетят отсюда впереди своего визга! Ведь это уже не один раз бывало, будет и сейчас. В этом я совершенно уверен. Надо только поднапрячься еще немного, и все сложится.

Беспокойная ночь все-таки дала о себе знать. Я вырубился как-то незаметно и проспал до вечера. Спал, как убитый, тьфу, тьфу, тьфу! А когда проснулся, то дождя уже не было. Я обрадовался этому, как ребенок, и выбрался наружу. Размял кости, хорошо! Можно было бы и к станции сходить, но от земли шел такой припарок, что ничего не было видно. Так что все это без толку, надо отложить до завтра. Я сходил и проверил боеприпасы, все на месте. Потом забрался в дупло и угнездился до утра.

Утро выдалось солнечным, и это было приятно. Впереди меня ждала работа, не очень приятная, но видит Бог, я этого не хотел. Я вынужден это делать, и буду это делать, что бы ни случилось. Потому что я советский командир, и живой еще! И пока я жив, то покоя вам не будет на этой земле никакого. Вот такие дела у меня, да и не у меня одного, а у всего народа нашего.

Я собрался и пошел на станцию, залез на свой лабаз и стал наблюдать. На станции никакого особенного переполоха не было, только усилили посты на объектах. Это не очень хорошо для моей затеи. И это значит, что шуметь пока не нужно, пускай немцы успокоят свои нервишки. Потом, может быть, все пойдет по-старому. Тогда я смогу подобраться к какому-нибудь объекту гораздо легче, чем сейчас. Но раньше, когда все было спокойно, у меня не было взрывчатки, и достать ее другими способами у меня не имелось возможности. Хотя, может быть, я и не прав. Надо было все хорошенько обдумать, но я повелся на первую же пришедшую мне на ум идею. Все и так, и не так, но перетакивать не будем. Поздно, батюшка, поздно! Теперь нужно действовать по сложившимся обстоятельствам. И обстоятельства эти пока что не в мою пользу, но я к этому уже привык. Попробую переломить ситуацию, у меня это неплохо получается.

Объектом диверсии я выбрал водонапорную башню. Она стояла несколько на отшибе, рядом с ней пустырь и несколько бараков. Подобраться к ней будет не так уж и трудно. И часового постоянного при ней нет. Он, время от времени, подходит к башне от ближайшего пакгауза, а это не так уж и близко, метров пятьдесят. Делает он это, примерно, один раз в течение часа, поэтому я должен успеть.

Теперь надо определить место закладки снарядов. Я внимательно осмотрел подножие башни — метр за метром, сантиметр за сантиметром. И, наконец, обнаружил такое место. Это была куча битых кирпичей, очень даже подходящая куча. Теперь надо не ошибиться и запомнить, как лучше положить снаряды, чтобы я смог достать их из снайперки. И я постарался это сделать, еще раз внимательно все осмотрев. Но акцию, все равно, придется отложить, пусть немцы очухаются. А я пока наведаюсь в деревню, где погиб капитан. Очень мне это нужно! Ну вот, еще один день прошел, пора и в койку, то есть в дупло, конечно же.

Утром я проснулся бодрым, хандра окончательно испарилась. Хотелось просто рвать и метать! Я быстренько сделал все необходимые дела и отправился в путь. Пошел я налегке, с одним автоматом и ножом, да две гранаты. Задерживаться там я не собирался, как не собирался и сильно громко воевать. Все надо сделать по-тихому. До деревни добрался без проблем и осторожно стал обходить ее по кругу, может быть, и попадется какая-нибудь жертва, но никого не обнаружил. Тогда я снова «взлетел» на дерево, с которого убрал германского офицера, и стал внимательно всматриваться. Вот я увидел полицая с лукошком, он выходил из деревни. Вот ведь гад, а! И совесть у него чистая, грибов захотел, сволочь поганая! Злость душила меня, потому что я узнал его в лицо. Он был одним из тех, кто держал пленного измученного капитана перед расстрелом, не давая тому упасть на землю. Сейчас я с тобой посчитаюсь, один на один. Такой ли ты храбрый, как с безоружным человеком? Поглядим, сказал слепой, как безногий спляшет! Я приметил ориентир, слез с дерева и пошел за предателем. Наконец, мне удалось настичь его, но я себя не выдавал. Мне нужно, чтобы он отошел от деревни, как можно дальше. Да и обстановка нужна совсем другая. Так и следовал я за полицаем, совершенно незаметно для него. Предатель ни на что не обращал внимания, все его мысли заняты грибами. Он чувствовал себя в полной безопасности.

И вот подходящий момент настал. А, между тем, слепая злость у меня уже прошла, и действовал я спокойно. Полицай вышел на небольшую полянку, которая почти сплошь поросла лисичками. Он удивленно присвистнул, прислонил свой карабин к стволу березы и принялся на карачках собирать грибы. Я подкрался к его карабину и тихонько окликнул его:

— Эй, грибничок! Отдохнуть пора!

Полицай напрягся, потом оглянулся, вскочил и бросился на меня. Но его остановил черный зрачок автоматного ствола. Похоже, он уже пришел в себя и спросил неожиданно тонким голосом:

— Чего тебе надо?

Мне необходимо было расшевелить его, вывести из себя, поэтому я ответил ему веселым голосом:

— А вот тебя и нужно, поганец!

Что-то на меня, в последнее время, какое-то веселье нападает в ответственные моменты. Может, я с ума сошел? Да не похоже, вроде! В это время в руке у полицая появился нож, и он злобно ощерился:

— Ну, с-сука! Скажи спасибо, что «шмайссер» при тебе. Иначе я бы порвал тебя на портновские заплатки!

Вот этого мне и нужно было от него добиться. «Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав!». И я ему ответил:

— Ну, что же! Давай повеселимся!

Я снял автомат с плеча и поставил его рядом с карабином. Теперь мы стояли напротив друг друга с ножами в руках. А этот поддонок пропищал:

— Вот теперь другой коленкор. Теперь я буду тебя убивать. Ты пожалеешь, что вышел на меня. Подумаешь, галифе надел!

И, перебрасывая нож из одной руки в другую, он угрожающе двинулся на меня. Он был крупнее меня и, явно, сильнее. Но это нисколько меня не смущало. Сейчас моей задачей было не подпустить полицая к оружию. Поэтому я снова взял автомат и прочертил очередью прямо у него под ногами:

— Ну-ка, сдай назад и выходи к центру поляны!

Он, конечно, отошел, но проклятия так и сыпались из него, как из дырявого мешка. Я, молча, подошел к нему, и схватка началась. Каждый из нас знал, что этот бой может оказаться последним в жизни. Поэтому сначала мы просто топтались на месте, размахивая ножами. Первым бросаться на этого амбала я не хотел и поэтому держался настороже. А у полицая нервы не выдержали, и он яростно бросился на меня. Я одним шагом ушел от него влево, и он проскочил мимо, как разъяренный кабан. А я все-таки успел полоснуть финкой по его руке с ножом. Тут он совсем рассвирепел и стал бросаться на меня, почти ничего не замечая. А я просто играл с ним, нанося неглубокие раны. Это и было моей ошибкой, и чуть не стоило мне жизни. Я вообще потерял бдительность, уверившись в свою несомненную победу. А в это время полицай каким-то немыслимым финтом сумел выбить у меня нож. Вот тут-то я и вернулся на землю, а полицай стал наседать на меня все сильнее, я еле-еле успевал уворачиваться от его ножа. Все же, мне удалось выбить у него оружие, и тоже ногой. Но, отступая, я зацепился за какую-то кочку и упал на спину. Полицай кинулся на меня, а я успел ударить его кулаком в нос. Но его это не остановило, он прижал меня к земле и вцепился своими лапами в мое горло. Я боролся, как мог, кровь из его разбитого носа капала мне прямо на лицо, но я ничего не мог с ним поделать. И вот здесь меня охватила ярость. Что же мне, помирать под березами, одинокому, как есть, и тверезому? Я собрал все силы и нанес страшный удар в горло полицая. Что-то хрустнуло у меня под кулаком, пальцы полицая разжались на моем горле, он как-то жалобно хрюкнул и навалился на меня всей своей тушей. А у меня уже не осталось никаких сил, чтобы скинуть его с себя, я только сумел отпихнуть от своего лица его поганое рыло. Приходил я в себя и набирался сил, наверное, с полчаса. Потом все-таки вывернулся из-под этой кабаньей туши. На ноги подняться сил так и не было, и к оружию я добирался ползком.

Отдыхая, я по привычке стал прокручивать в голове произошедшие события. Да, ошибочка у меня вышла не хилая. Еще и полицай здоровенный попался, сволочь! Но все же я одолел его, а вот в будущем надо быть осторожнее и внимательнее. Хотя, в бою не до этого, ты там сначала делаешь, а думаешь потом.

Лежал я так не меньше часа, и не покидала меня мысль, что я был на волоске от гибели. Еще немного, и прощай лейтенант пограничных войск Герасимов Виктор. Что-то я совсем раскис, чуть было сопли не распустил по сторонам. Отставить рыданья, как по безвременно усопшему! И выше нос! Я дотронулся до лица и посмотрел на ладонь. Да, этот гад измазал меня всего своей кровищей. Славненько я ему по носу запечатал.

По дороге сюда я перепрыгивал через небольшой ручей, поэтому к нему и направился, чтобы умыться, пока эта холуйская кровь не совсем засохла. Потом подошел к телу полицая поинтересоваться, что я с ним сделал. Все ясно, я сломал ему горло. Но все было по честному, и полицай это заслужил за свои поганые делишки. И я ему в этом не отказал, да и как я мог отказать такому «достойному» человеку. Затем я еле-еле затащил труп полицая в кусты, чтобы на виду не валялся. Опять же по привычке разбил его карабин о ствол березы. О чем потом пожалел, потому что испоганил ее полицайским оружием.

Все, пора сматываться! Я еще раз посмотрел на поляну, теперь она напоминала взрыхленную пашню. Как будто здесь сошлись два лося во время гона! Хотя, это и было примерно так. И еще стало жалко лисичек, почти все они были растоптаны нашими сапогами. Я вздохнул — прощай, капитан, но это еще не все.

Добрался я до своего «дома» уже ближе к вечеру. В душе была какая-то опустошенность, не хотелось вообще ничего, и я завалился спать.

35

Утро не принесло облегчения. На душе все так же муторно и противно. Полицая мне этого жалко, что ли? Нет, нужно сходить на станцию, посмотреть на заклятых врагов и поднять настроение.

Что я и сделал. На станции все успокоилось, количество охраны стало прежним, как и до моего нападения на грузовики. Очень хорошо. Выходит, вчерашний день я провел не зря. Настроение, хоть и медленно, но поднималось! А то я уже совсем запорх. Мысленно я еще несколько раз проделал путь к водонапорной башне. В голове все складывалось, а как будет на самом деле неизвестно никому. Все зависит от очень многих факторов. Так что действовать будем по обстановке. Все, пора «домой».

По пути я зашел за снарядами и притащил их на базу. В ящике оказалось четыре семидесятишестимиллиметровые снаряда. Что же, с такими я уже имел дело. А, между прочим, оружие врага мне очень и очень помогает в моих делах и замыслах. Так что в этом плане немцы стали мне союзниками, но против себя. «Бей врага его же оружием!». Вот это правильно. Тем более, что оружие вполне надежное, и против своих действует не хуже. Я немного подумал и разделил снаряды на две кучки. В одной оказалось три штуки, а во второй — всего один снаряд. Вот такая арифметика. В общем, разделил по-братски. Чувство юмора ко мне возвращается, значит, должно повезти в этом благородном деле. Три снаряда я сложил в вещмешок, обмотав их гимнастеркой, чтобы не лязгали, а один оставил в дупле. Ну, вот и все! К труду и обороне готов! Можно оправиться и отдохнуть, чем я и занимался до самого вечера.

Но вот уже и сумерки, пора! До наступления ночи нужно добраться до станции, а там уже буду работать по темноте. Так я и сделал. Сначала незаметно подобрался к баракам и дождался часового, пока он сделает свой обход. Потом уже можно и к башне приближаться, караульный появится не скоро. Но осторожность не помешает, поэтому я подкрадывался к башне на животе. Это оказалось не лишним. Недалеко от меня, буквально метрах в четырех-пяти, прошли два полицая, негромко переругиваясь. Хорошо, что у них не было фонаря, а то получился бы у меня полный «швах». Но все обошлось, часовые явно слышали полицаев, но внимания особого не обратили. Это хорошо, что на шум они никак не отреагировали. Я выждал еще немного и подполз к башне. Потом отыскал намеченную кучу кирпичей, поднялся и осторожно обошел вокруг объекта. Это было довольно внушительное сооружение. Может, и маловато будет моих зарядов, но теперь уже ничего поменяешь. Пусть будет так! Я замаскировал снаряды в кирпичной куче, и сделал это следующим образом. Два снаряда я положил так, что они своими капсюлями были повернуты в сторону моей «вышки». Надеюсь, что я правильно все рассчитал. А третий я нацелил в сторону пакгаузов, может, что и получится. Но это так, на всякий случай. Ну вот, наверное, и все! Я отполз назад к баракам и стал ждать появления часового. Вот он пришел, обошел башню, но ничего подозрительного не заметил. Это мало что значило, потому что днем все выглядит по-другому. Но это уж, как повезет.

Часовой ушел, а я вернулся обратно в лес. Теперь надо подумать и о хлебе насущном, тем более, что желудок мой требовал внимания.

Еще днем я приметил один огородик, потому что довольно близко находился от кромки леса. И я надеялся там поживиться немного, не обижая хозяев, разумеется. Было очень темно, и поэтому я долго искал этот огород. Фонарик же включать опасался. На ощупь выкопал несколько кустов картошки, клубни сложил в «сидор», а саму ботву посадил обратно в землю. Я уже настолько привык не оставлять следов своего пребывания, что даже здесь об этом позаботился. Хотя, из-за нескольких картошин никто и шума никакого поднимать не будет. Но привычка, есть привычка. К дубу я добрался глубокой ночью, поэтому ничего готовить не стал. А еще и потому, что огонь в ночном лесу — это очень и очень подозрительно. Потерплю, тем более, что в запасе целый день, проводить операцию буду ближе к ночи, чтобы успеть уйти подальше. А то я здесь очень уж задержался, находиться в одном и том же месте долгое время опасно. Тут можно такие тропы натоптать, что только слепой не заметит. И поэтому я ухожу. Хотя и жалко покидать такой уютный «домик». Прикипел, можно сказать, сердцем. А в моем положении это недопустимо. Все, сплю.

36

Проснулся я уже ближе к полудню. Вот и хорошо. Тем более, что занятие у меня есть, так что ждать осталось недолго. Надо приготовить «царское блюдо» — картошку с грибами, чем я и занялся. Потом плотно поел и начал собираться. Упаковал свой «сидор», взял оружие и пошел, но, все-таки не выдержал, и обернулся. Здесь прошла, хоть и небольшая, но все-таки, часть моей жизни. И неизвестно, сколько таких частей осталось на моем веку. Может много, а, может и совсем чуть-чуть. В общем, что на роду написано, то и будет!

Я еле-еле взгромоздился на свой наблюдательный пункт и первым делом осмотрел кирпичную кучу около башни. Все в порядке, заряды на месте, и капсюли обоих снарядов видны хорошо. Теперь надо подумать и об отходе. Я раскрыл карту и стал намечать этот путь, примерно. Но это надо проделать еще и на местности, потому что сматываться отсюда следовало, как можно шустрее, пока немцы не опомнились. Поэтому я оставил пожитки на дереве, а сам отправился по пути своего отхода налегке, с одним автоматом. В течение часа я шел вперед, а потом возвратился, теперь хоть немного буду дорогу знать, а значит, быстрее смоюсь отсюда. Время тянулось то медленно, то какими-то скачками, но вечер все-таки наступил. Я решительно взял винтовку и прицелился, но в это время к башне подполз паровоз и стал брать воду в свой котел. Но, все-таки, он мне не мешал. Я задержал дыхание и нажал на спусковой крючок. Пуля попала в центр снарядного капсюля, и раздался взрыв. Остальные снаряды тут же сдетонировали, и грохот стоял адский. От силы взрывной волны паровоз повалился на бок, башня начала рушиться, и из нее хлынула вода. А третий снаряд все же попал в стену пакгауза, но особого вреда не принес, потому что калибр небольшой, а стены толстые. Но он сделал свое дело, наведя нешуточную панику. Все, пора прощаться! Но в винтовке оставался последний патрон, и я решил его использовать, но потом одумался. Немцы сообразят, что снайпер жив, а мне это не нужно. Поэтому я снял оптический прицел с винтовки, а саму ее разбил о дерево и оставил там же, привязав к суку. А сам слетел вниз и побежал смертельный кросс!

Пока еще не совсем стемнело, нужно оторваться подальше. Вскоре я услышал еще один взрыв, скорее всего, рванул паровозный котел. Ну вот, еще одна частица моего вклада в общую победу над врагом. Я бежал, а снаряд в мешке безбожно лупил меня по спине, и становилось все больнее и больнее. Но тормозить нельзя, и я героически терпел это избиение. Этот пыточный снаряд мне еще пригодится. И все же я потихоньку выдыхался, пришел тот момент, когда переставлять ноги уже не было сил, и я буквально рухнул на землю. Пробежал я довольно много и местность уже не узнавал, здесь я сегодня не бывал. Наверное, сбился с пути, потому что несся, не разбирая дороги. Но, тем не менее, оторвался я порядочно. Сердце готово было выскочить из меня, но этого, к счастью, не произошло. Через некоторое время я пришел в себя окончательно и сумел стащить с себя проклятый мешок. Достал снаряд и обмотал его всем, чем только можно, и уложил его в «сидор» подальше от спины, которая у меня, наверное, вся в синяках. Все-таки вражеское оружие принесло мне вред, но своим-то досталось куда больше. Между тем, становилось все темнее, но выглянула луна, и я решил двигаться дальше. Получалось это у меня очень медленно, но все-таки я удалялся от станции. Но, в конце концов, скоро идти стало совсем невозможно, я забрел в какой-то густой лес, куда свет луны уже не проникал. Пришлось остановиться, не хватало еще ноги переломать. К тому же, место удобное, под разлапистой елью, а невдалеке журчал ручей. И, судя по карте, населенных пунктов поблизости нет. Поэтому я решился развести костер, с ним намного веселее. Конечно, плясать я не собирался, но и унынья допускать нельзя. А то очень часто меня стало кидать из крайности в крайность. В минуту опасности радость какая-то беспричинная, а во время отдыха хандра одолевает. Похоже, что все это от нервов. И мне необходим отдых от всей этой крови и грязи.

Но здесь не санаторий, и отдохнуть полноценно не получится. Так что придется держать себя в ежовых рукавицах. Только так, и не иначе! А иначе нам удачи не видать! Я перекусил нехитрой снедью и завалился спать, накрывшись еловыми ветками.

После пробуждения настроение было не ахти, какое приподнятое. Я догадался, в чем тут дело, мне нужна определенная цель, которую надо достичь во чтобы-то ни стало. И чтобы цель эта была здесь и сейчас, а выход к своим мне уже представлялся каким-то далеким и призрачным. Ведь у меня еще и снаряд имеется, и надо его использовать как можно быстрее, иначе он мне позвоночник сломает когда-нибудь. Достал карту и стал прикидывать, что к чему. Недалеко отсюда, километрах в двух, протекает небольшая речка, а ее пересекает и железная дорога, и большак. Это значит, что там обязательно есть мосты. А мосты — это объекты для моего снаряда.

И я направился туда. На месте все оказалось гораздо сложнее. К железнодорожному мосту подходы были совсем открытые, и охранялся он достаточно серьезно. Автомобильный мост находился метрах в двухстах, вот за него можно ухватиться и принести немцам охапку неприятностей. Я осторожно подкрался к объекту. Осмотревшись на месте, я решил, что уничтожить мост можно, да и нужно. Но для этого мне надо переправиться на другой берег. Я стал пробираться ниже по течению, чтобы найти подходящее для переправы место. Да и надо было скрыться от глаз охраны. Речка хоть и неширокая, всего-то метров десять или чуть больше, но глубина ее неизвестна, и форсировать ее придется вплавь. Вообще-то, так делать нежелательно, но лодку здесь вряд ли найдешь. Поэтому я решил поискать брод, и через некоторое время заметил что-то вроде речного переката. Тут явно был брод, потому что на обоих берегах виднелось что-то похожее на тропинки. Здесь я и решил перебираться, взял свой мешок, затолкал в него все имущество, поставил на голову и вошел в реку. А водичка-то оказалась холодной, но сначала все было нормально, и она не доходила даже до колен. Но метра за четыре до противоположного берега я вдруг оступился, меня потянуло в сторону, и я провалился в какую-то яму. Хорошо, что она оказалась неглубокой, всего по грудь. Да и равновесия я не потерял и сумел удержать мешок на голове. Так что вооружение мое не пострадало от воды, а вот самому нужно сушиться, и чем быстрее, тем лучше. Пришлось искать подходящее место, в стороне от любопытных глаз. Погода стояла солнечная, и к вечеру моя одежда высохла. А, между прочим, это и хорошо, что я искупался. Сам помылся, и одежда немного постиралась. Так что, парень я сейчас был хоть куда. Хоть в далекое детство, хоть в Красную Армию!

Но надо выбираться поближе к мосту. Опытным глазом я окинул местность и, главное, смотрел поверху, выбирая что-нибудь повыше. Ничего подобного здесь не росло, а были только ивовые кусты, да ольховый подрост высотой три-четыре метра. Так что угнездиться мне было негде. Кусты эти заканчивались метров за двадцать от моста, но были достаточно густые и вполне прилично меня прикрывали. Мне помогла еще и форма, которую выдали в партизанском отряде Медведя, она была достаточно новой и казалась незаметной на фоне листвы. Наблюдать отсюда можно и без бинокля, и вот, что я увидел. У берегов мост охраняли по двое часовых. У каждой пары по мотоциклу без коляски. Смена приезжала через три часа, тоже на мотоциклах. Часовые в парах менялись через полчаса, один отдыхает, второй охраняет. Для этого на обоих берегах сколочены какие-то хибары, чуть больше деревенского туалета. Такая вот диспозиция у оккупантов.

Я забрался подальше в кусты и занялся приготовлениями к минной войне. Хоть движение по этой дороге было не, ахти, какое, но, все равно, вывести мост из строя надо. Чтобы немцы страх не теряли. Для начала я связал вместе гранату и снаряд парашютной стропой, ее еще осталось у меня немного. И этими стропами сбитый летчик продолжает свою войну. Потом из кусков строп связал шнур длиной в десять метров, и один конец привязал к гранатной чеке. Затем все это тщательно завернул в гимнастерку, выведя шнур наружу. Готово, теперь нужно ждать! Уже стемнело, когда подъехала смена. Отдежурившие завели свои мотоциклы и укатили. Вот теперь пришла моя очередь, и я незаметно выполз из кустов. Подкрался к часовому со спины и по-тихому убрал его. Просто-напросто заколол финкой, и без звука. Потом подобрался к будке и пробурчал что-то нечленораздельное. Дверь открылась, и второй получил удар ножом в сердце. Здесь все в порядке, теперь дальше. Я взял свой минный сверток и пополз к середине моста. На другой стороне было тихо. Пока. Я добрался примерно до половины, остановился, собрался с духом и метнул гранату прямо в будку, и сразу же полоснул автоматной очередью. Раздался взрыв, я резво вскочил и побежал назад, держа в руке конец шнура. Добежал до будки, спрыгнул в кювет и дернул. И ничего не произошло. Вот невезуха, наверное, шнур где-то зацепился. Я собрался и дернул еще раз, но гораздо сильнее, и вжался в землю. Взрыв, и середина моста обвалилась в реку. Теперь патроны и гранаты в мешок, и вперед! Я завел мотоцикл, вскочил на него и рванул по большаку на восток. Гнал со всей мочи, мотоцикл орал подо мной не своим голосом, а встречный ветер охлаждал мою бедовую голову. Скоро должно быть село, откуда ездила на мост смена. Теперь надо быть осторожнее, я сбавил скорость и поехал медленнее. Это село находилось немного в стороне от дороги, и у меня был шанс проскочить без всяких подозрений. Это мне удалось, хотя немцы и должны были слышать взрыв. Но они не обратили, скорее всего, на это никакого внимания. Фронт далеко, а партизан здесь, похоже, не было и в помине. И грохот никого не насторожил. Все обстоятельства были за меня и против немцев, но это будет до тех пор, пока я не теряю голову, сохраняю самообладание и выдержку. Это будет не просто сделать, но я постараюсь. Игра идет на вынос, но свое тело я выносить никому не позволю, даже если это будет немецкий генерал.

В общем, миновал я это селение без потерь. Но зарываться не следовало, и с этого большака нужно убираться, поэтому мне пришлось остановиться и достать карту. Через километр к большаку подходила лесная дорога, сначала уходила в сторону, а потом шла параллельно. Но неизвестно, что за состояние у этой дороги. Поэтому я решил рискнуть и гнать по шоссе, пока не кончится бензин или что-нибудь другое не случится. Тем более, что на самом краю карты имелась еще одна такая же дорога. Я качнул мотоцикл, бензин в баке еще плескался. Что же, будем тянуть до последнего. И покатил дальше, увеличивая скорость. Бензина мне хватило часа на полтора быстрой езды. Ночь проходила спокойно, и мне никто не встретился, а попутки меня, вообще, нагнать не могли. Вскоре мотор стал работать с перебоями, и пришлось остановиться. Теперь нужно избавиться от своего железного коня, а бросать его на дороге нельзя. Кюветы здесь были глубокие, и некоторое время мне пришлось потратить на поиски хоть какого-нибудь съезда с дороги, и я отыскал его. Но теперь мотоцикл ехал на мне. Все, как в нашей русской поговорке. Я сволок его с большака и покатил дальше по тропинке, а уже начинался рассвет. Пришлось испортить в мотоцикле все, что можно сломать руками. Поджигать его я не рискнул, повалит дым, а дым — это предатель. Дальше я пошел пешком, нужно пройти еще сколько-нибудь, а потом уже искать ночлег. Или, скорее всего, дневку. Однако радости от проделанной работы я не испытывал, наверное, уже привык к этому. Ведь говорят, что человек ко всему привыкает, кроме голода и холода. А вот ощущение того, что я приближаюсь к своим не покидало меня. Так я прошагал, примерно, в течение часа, и глаза у меня стали слипаться прямо на ходу. Скорее всего, от усталости и нервной перегрузки, я не стал ничего придумывать, а просто забрался в густые кусты и отключился почти мгновенно.

37

Очнулся я далеко за полдень. Виски ломило от боли, появилось ощущение озноба и стало как-то тяжело дышать. Я еле-еле поднялся на ноги, но все-таки решил идти дальше. Не хотелось, ровным счетом, ничего, напала какая-то апатия и безразличие ко всему. Но, усилием воли, я пошел вперед, сначала было тяжеловато, но со временем размялся, и идти стало легче. А вот дышать, по-прежнему, было трудно, вдобавок начало покалывать в груди. Я обо всем догадался, но гнал от себя эту мысль подальше.

Все дело в том, что я заболел, и случилось это после форсирования речки. Вода в ней была, все-таки, достаточно холодной. И я, потный и разгоряченный, залез в эту воду. Вот тебе и результат. Сначала это меня даже забавляло немного. Надо же так — простудиться на войне. Я понимаю, быть раненым или даже убитым, это для войны в порядке вещей. А вот схватить банальную простуду — это, в конце концов, не честно и обидно. Все-таки я побывал уже во многих переделках, но остался цел и невредим. А тут какая-то простуда навязалась на мою голову. Но ничего не поделаешь, надо принимать все, как есть.

Тем временем я решил выйти к большаку и разведать обстановку. Чувствовал я себя все хуже и хуже, но все-таки выбрал позицию для наблюдения, очень даже неплохую. Движения не было никакого, наверное, еще мост не восстановили. Я просто лежал и отдыхал. Но вот послышался какой-то нестройный гул со стороны фронта. Я напрягся, но ничего не было видно, а шум все усиливался. Показалась пешая колонна. Она медленно приближалась ко мне и то, что я увидел, потрясло меня. Впереди и краям колонны, с интервалом в пять метров, шли автоматчики, некоторые с собаками. А сама колонна состояла из наших военнопленных. О боже, сколько же их там было. Колонна все шла, шла и конца ей не было видно. Сотни, да что сотни, тысячи изможденных людей проходили мимо меня. Я смотрел на них расширенными глазами и не понимал, что происходит. Как такое могло случиться, что тысячи советских солдат и командиров оказались в германском плену? Это не укладывалось у меня в голове. Почему они не бегут? Почему не пытаются уничтожить конвой? Почему идут так смирно, как скотина на убой? У меня не было на это ответа. А может, у меня уже бред начался? Я закрыл глаза и заткнул уши, но когда снова открыл их, то увидел, что все по-прежнему. По-прежнему бредут усталые и, в большинстве, раненые люди, гавкают охранники и собаки, а я ничего не могу поделать и бессильно сжимаю автомат в руках. Я видел глаза пленных, но в этих глазах уже не было видно ничего человеческого. Ни мысли, ни решимости, совершенно ничего. Они были какими-то неживыми. И освобождать этих людей не было смысла. Это бы погубило и их, и меня. Автоматчики постреляют их, как куропаток. А так, может быть, и выживут в плену. Да и мне не уйти, а хочется еще немного пожить и позагонять этих завоевателей в гробы. Чем больше, тем лучше. Но дальше я не мог вынести такое зрелище, медленно отполз подальше от большака, поднялся и ушел. Все мои мысли были о только что увиденном, и сознание мое отказывалось это воспринимать. Такое можно увидеть только в страшном сне тяжелобольного человека. А тут я увидел все на самом деле, и мне стало страшно. Моя решимость и воля к победе уходили из меня, как вода сквозь песок. И мне уже кажется, что я иду в этой колонне, а вокруг меня какие-то измученные люди, почему-то в немецкой форме. Мне хотелось упасть на землю, лечь навзничь, но я знал, что нельзя этого делать, ни в каком случае. Поэтому я шел и шел, еле переставляя ватные ноги, а меня уже начинали рвать на куски овчарки. Я, все-таки, упал, но продолжал идти вперед на коленях. Собаки повалили меня, а я продолжал ползти, цепляясь за землю скрюченными пальцами рук.… Потом я видел, что меня куда-то несут, чем-то обтирают мое израненное тело. Мне было очень больно, и я громко стонал. И снова оказывался то в ледяной проруби, то в самом центре костра, то в клубах едкого дыма. А потом медленно, по спирали, стал подниматься к облакам, но вдруг сорвался и упал на что-то мягкое…

38

Я открыл глаза, но ничего не соображал, только бессмысленно уставился в дощатый потолок. Но вскоре начал приходить в себя, понемногу. Лежал я в маленькой комнатке с тесаными бревенчатыми стенами, на кровати с железными спинками. В комнате еще находился громоздкий комод и венский стул с гнутой спинкой. Стена возле кровати была белой и теплой, скорее всего, это русская печка. Это хорошо. Я стал напрягать свою память, но ничего вспомнить не мог и снова не знал, кто я такой и что делаю здесь. Но тут в моем сознании промелькнула картинка, где я вижу колонну военнопленных. Мне вспомнилось все. Я застонал и снова потерял сознание.

Когда я очнулся в следующий раз, то все уже понимал. Что я все-таки заболел, и меня, наверное, подобрали в лесу добрые люди. И они ухаживают за мной, и я, скорее всего, свободен. Мне захотелось позвать кого-нибудь, но из груди вырвался, то ли стон, то ли хрип. В дверном проеме колыхнулась занавеска, и я увидел лицо пожилой женщины, она что-то сказала, но я не расслышал. Женщина еще раз задала вопрос, но я показал пальцами на свои уши и отрицательно покачал головой. Она кивнула, подошла ко мне и несколько раз надавила на уши ладонями. У меня там что-то всхлипнуло, и слух появился. Я благодарно посмотрел на женщину, а она сказала:

— Как чувствуешь себя, солдатик?

Я прохрипел в ответ:

— Хорошо, спасибо вам. Скажите, а где я, и что со мной случилось?

— Да ты помолчи пока. Нельзя тебе долго разговаривать. Слаб ты еще, паренек. Ты отдыхай, потом все объясним. А пока, на-ка вот, попей морсу, а то у тебя все губы пересохли.

Она протянула мне кружку, я с жадностью выпил ее, бессильно откинулся на подушку, а на лбу у меня выступили капли пота. Женщина ласково погладила меня по голове:

— Все потом узнаешь, а сейчас спи!

Я послушно закрыл глаза и уснул. Спал довольно долго и без кошмарных сновидений. Снилось что-то приятное, но о чем был сон, вспомнить никак не удавалось, как я, ни старался. Но проснулся бодрым, хотя слабость ощущалась во всем теле, слабость эта была даже немного приятной. Я попытался было приподняться, но это мне не удалось, и я снова откинулся на подушку. Что же, все ясно. Приболел капитально, и задержаться здесь придется не меньше, чем на неделю. Но это еще по воде вилами писано, станут ли меня держать здесь столько времени. Хотя хозяйка, судя по всему, женщина добрая и сердобольная. Но, наверняка, есть еще и хозяин. Как он себя поведет еще неизвестно, но будем надеяться на лучшее. Мне ведь все рано надо набираться сил, иначе я смогу дойти только до опушки леса. Жажды я почти уже не чувствовал, но, заметив на стуле кружку с морсом, не удержался и выпил ее залпом. Почти сразу же стало легче, и в теле, и на душе. В это время вошла хозяйка:

— Проснулся, солдат?

— Да, спасибо! Скажите, хозяйка, а как вас зовут? А то неудобно как-то. Меня вот Виктором звать.

Последние слова я прошептал еле слышно. Плохо дело — сил совсем нет. Хозяйка это заметила и покачала головой, потом вытерла испарину на моем лбу и ласково сказала:

— Ты лежи, лежи! А звать меня Антонина Семеновна. Можно просто, Семеновна, а то слишком длинно получается, а у тебя, Витя, и так сил нет никаких. Но с этим мы справимся, главное, ты уже на поправку пошел, а остальное приложится!

Я согласно кивнул головой:

— Семеновна, скажите, а как я у вас оказался?

— Дед мой пошел по грибы, вот и наткнулся на тебя. Мы тут на кордоне живем, дед мой лесником служит. А ты немножко до нас не дошел. Ну, ладно. Принесли мы тебя сюда, ты горячий весь был, как утюг. И без сознания, лишь бормотал что-то непонятное, мы так и не смогли понять, что ты хотел сказать. Неделю вот так и промучился.

— Неужели так долго?

— Да, сынок! Угораздило же тебя так простудиться. Мы даже поначалу думали, что у тебя воспаление легких, но ничего, видимо обошлось. А то пришлось бы врача из поселка вызывать, а там немцы! Ничего, своими силами справимся.

Я снова согласно покивал головой:

— Семеновна, а где же дед ваш?

— А он пошел к дочке, в поселок. Скоро должен явиться назад. А звать его еще длиннее, чем меня. Герасим Герасимович, вот так!

— Ну, надо же! А у меня фамилия — Герасимов!

Хозяйка всплеснула руками:

— Неужели! Видать не зря тебя к нам занесло, ох, не зря! Бог ведь все видит. Ой, утомила я тебя, Витя. Сейчас бульончику принесу, похлебаешь, тебе это сейчас нужнее всего. Болтовней сыт не будешь.

Она вышла из комнаты, а я прикрыл глаза. Хорошо-то как, будто дома нахожусь. Хозяйка принесла горячего куриного бульона и напоила меня. Я поблагодарил ее, а она сказала:

— Вот и хорошо. Теперь отдыхай! А когда хозяин придет, ты нам все расскажешь про себя. Договорились? Чтобы два раза не повторять одно и то же.

Я, молча, кивнул и, почти мгновенно, уснул. Спал крепко и довольно долго, так мне показалось. Проснулся от звука мужского голоса, но о чем шла речь, не разобрал, говорили тихо. Через некоторое время Семеновна заглянула ко мне в комнату. Увидев, что я не сплю, она позвала мужа:

— Хозяин, иди сюда! Проснулся наш Витя.

Я ожидал увидеть кряжистого деда с разлапистой бородой. Но, вместо этого, в комнату вошел сухощавый невысокий человек. Он, вопреки моему ожиданию, был чисто выбрит и коротко пострижен. А еще в нем чувствовалась какая-то скрытая сила, но сила добрая. И вообще, доброта ощущалась во всем его облике. Хозяин улыбнулся и протянул руку:

— Здравствуй, крестник! Герасим Герасимович я. А вообще-то дедом зови, мне так привычнее. Добро? А про тебя, Витя, жена мне уже все рассказала.

Я согласно кивнул и протянул свою вялую руку. Дед осторожно пожал ее:

— Да, сынок! Совсем ты слаб, как дите малое. Да ничего, уладим это дело!

Я натужно прокашлялся и спросил:

— Скажите, Герасимыч, а где же наши?

Дед как-то картинно нахмурился, но затем улыбнулся:

— Во-первых, давай на «ты». И никаких Герасимовичей, дед, и все! Понял? А во-вторых, где наши я не знаю. Проходили войска недели две назад. Даже не войска, а так себе, мякина. Видел я их в поселке, командир какой-то сказал, что, мол, соберутся в кучу и вломят немцу между ушей. Только не слышно пока ничего, да и не видно. А немцы вошли в поселок без всякого боя, как на параде.

После окруженцы проходили, человек сорок. Вот и все, больше я никого не видел. Сам не понимаю, куда армия подевалась? Что-то, наверное, случилось, если немец прет по нашей земле дурниной. Может, ты знаешь а, Вить?

Я закрыл глаза и отрицательно покачал головой:

— Я знаю еще меньше твоего, дед! Вот топаю от самой границы. Иду, да воюю помаленьку, давлю этих гадов, где только могу, и чем только могу.

Я сжал кулаки и зажмурился. Хозяин тяжело вздохнул и обратился к жене:

— Тоня, принеси парню поесть чего-нибудь.

Семеновна тоже вздохнула, поднялась и вышла из комнаты. Герасимович, тем временем, сказал:

— Вот сейчас поешь и расскажешь нам все, что с тобой произошло. Я же вижу — молодой совсем, а виски уже седые. Значит, досталось тебе на этой проклятой войне.

В это время пришла хозяйка и принесла ужин. Я поел и стал рассказывать свою историю. Они, молча, слушали, изредка перебивая и качая головами. Когда я закончил говорить, старик внимательно посмотрел на меня, а потом произнес:

— Да, сынок! Пришлось пережить тебе, не приведи господи! И все это на одного человека, но тебе везет. Да еще как! Видать, судьба не отвернулась от тебя, раз из таких переделок живым вышел, приболел вот только, но это поправимо. А теперь давай, отдыхай. Пошли, старуха!

Пожелав мне спокойной ночи, они вышли из комнаты, а я еще долго прокручивал в голове последние эпизоды своей жизни. Выходило так, что придется мне идти к своим еще незнамо сколько времени. Да еще и здесь неизвестно, какое время мне понадобится, чтобы оклематься. Так что впереди одна неизвестность, но я понимал точно, что мне любыми путями нужно добраться до своих, и я это сделаю. Чего бы мне это ни стоило. Наверняка, это будет очень тяжело и сложно, но я чувствовал, что это мне по плечу. Я принял решение, у меня стало легче на душе, и я уснул.

39

Спалось мне очень легко, и просыпаться было приятно. Я открыл глаза, утро уже наступило, но в доме никого не слышно. Попытался приподняться на кровати, и мне это удалось, хотя немного кружилась голова. Я встал на ноги, но вот тут-то ничего и получилось. В голове так сильно завертелось, что пришлось опуститься на кровать. Но ничего — первый блин комом, еще одна попытка, и я должен пойти. Да обязан, в конце концов. Что я и сделал! На этот раз получилось гораздо лучше, и я вышел в большую комнату. Здесь снова силы оставили меня, и пришлось присесть на деревянный диван возле стола. Я передохнул и осмотрелся — диван, стол, деревянный буфет, табуретки. Обстановка самая, что ни на есть, деревенская. Я и сам в такой вырос.

Снова поднявшись, я вышел на улицу, непрерывно вдыхая свежий воздух, мне он был просто необходим. Голова опять закружилась, но не от болезни, а от ощущения того, что здоровье возвращается ко мне. Я присел на лавку около стены и осмотрелся. Кордон располагался на довольно обширной поляне. Здесь же у лесника Герасимовича был и сенокос. Судя по всему, сена на корову здесь можно накосить с лихвой, поэтому вместе с ней на пожне паслось несколько овец. На другом краю кордона хозяйка сушила сено. Вдруг она меня заметила и, бросив грабли на землю, побежала в мою сторону. Немного смешно бежала, по-старушечьи. Приблизившись, она с укоризной сказала:

— Ну, зачем же ты поднялся, Витенька? Лежать ведь тебе надо. А то, как бы хуже не стало.

— Да ничего Семеновна! Все в порядке, так я быстрее приду в себя. Когда шевелишься, то все быстрее проходит.

— Ну, хорошо, хорошо!

Внезапно она взмахнула руками:

— Господи, тебе же надо позавтракать! Сейчас я соберу!

И, не слушая моих возражений, побежала в дом, а я продолжал осматриваться. Кроме самого дома на поляне еще находились сарай, хлев, банька и какой-то амбарчик. В общем, при наличии определенных сил, можно держать круговую оборону. Тем более, что постройки располагались, как бы, кругом, с домом в центре. Эта мысль меня обрадовала, значит, вопреки болезни, голова моя еще что-то соображает в военном деле. И я сразу почувствовал себя гораздо лучше, настроение приподнялось. Тем более, что хозяйка позвала завтракать.

Я поднялся с лавки уже гораздо бодрее, голова почти не кружилась. С удовольствием перекусил вареной картошкой с молоком и снова вышел на воздух. Хозяйка продолжала сушить сено, а я наблюдал за ней. Деда нигде не было видно, а он мне очень нужен. Я не знал, где мое оружие, поэтому чувствовал себя очень и очень неуютно.

И еще, мне было неудобно сидеть без дела и я решил помочь Семеновне, хотя она уже и заканчивала ворошить сено. Когда я к ней подошел, то она стала протестовать. Но я ее успокоил:

— Все нормально, Семеновна! Небольшая разминка мне не повредит. А то я чувствую себя, как сверчок за печкой. Вроде бы существую, а толку никакого!

— Ну, ты и сказал, Витя! Какой же может быть толк, если ты только-только поднялся с кровати. Тебе еще несколько дней нужно очухиваться.

— Да ладно, пройдет все. Скажите, Семеновна, а где же дед? Он мне нужен!

— Опять пошел в поселок, вернее, не пошел, а поехал на лошади. Хочет поподробнее узнать, что в мире творится. Хотя, вряд ли что узнает, там люди тоже в неведении.

— А далеко до поселка?

— Верст пять будет, но это если по нашей тропинке, а напрямую короче будет.

Она указала рукой на большую ель:

— Вот видишь, елка высокая. Возле нее и идет наша тропка. Ну, не тропка, конечно, а так, конская дорожка.

За разговором мы закончили ворошить сено и направились к дому. Я решил немного отдохнуть, а потом произвести небольшую разведку местности. Отдохнув, я обошел кордон по кромке леса, остановился на тропинке и осмотрел местность с этой точки. Дом отсюда виден хорошо, но только окна, а входная дверь не просматривалась. Значит, в случае чего, можно незаметно уйти, не подвергая хозяев опасности. Я хотя и чувствовал себя еще неважно, но в непредвиденной ситуации уже смог бы действовать.

Потом я решил еще немного прогуляться и двинулся по тропке по направлению к поселку. Вернее, это была не тропинка, а, действительно, конская дорога, и пройти по ней могла только лошадь с телегой. Потому что дорога эта петляла зигзагами между толстых деревьев. Так что никакая другая техника здесь не пройдет, сделать это можно только пешим порядком. Это меня порадовало, и чувствовал я себя в относительной безопасности, хотя без оружия это очень сложно, я ощущал себя совершенно голым. Прошел, примерно, с километр, когда услышал скрип и стук тележных колес, пришлось сойти с дорожки и укрыться за деревом. Подвода приближалась, и я услышал негромкий разговор. Значит, дед не один едет, кого-то везет. Это уже плохо. Либо он сам пригласил «гостя», либо ему навязались против его воли. Подвода приблизилась, и я осторожно выглянул. Рядом с дедом сидел натуральный… полицай! Вот это номер! Неужели дед все-таки решил сдать меня немцам? Очень на него непохоже! Хоть я и общался с ним не очень много времени, но впечатления поддонка и предателя но не производил. Наоборот, казался рассудительным и честным. А может быть, все это маскировка, чтобы усыпить мою, так сказать, бдительность. Очень даже может быть. Идет война, и люди меняются, и очень часто не в лучшую сторону. Но и обвинять огульно не следует, нужно все проверить досконально. Хотя в моем положении это вряд ли получится. Придется пускать дальнейшее развитие на самотек, что будет, то будет.

Я двигался рядом с тропинкой, иногда поглядывая на ездоков. Дед сидел хмурый и только бурчал в ответ на возгласы полицая. Похоже, что ему было не по себе, и самочувствие у него скверное. Зато полицай заливался соловьем, но разговор у него был какой-то непонятный. Я так ничего и не разобрал. Похоже, что полицай то ли нерусский, то ли пьяный, что, скорее всего.

Я попытался было обогнать подводу, чтобы оказаться на кордоне первым. Но из этого ничего не получилось, пробежав несколько десятков метров, я задохнулся и закашлялся. Чтобы меня не услышали, пришлось зарыться лицом в землю и долгое время лежать, содрогаясь от приступов кашля.

Затея моя не удалась, придется действовать по-другому. Я выбрался на тропку и не спеша пошел в сторону кордона. Телега скрипела уже далеко впереди, и опасности, что меня заметят, не было никакой. Подойдя к кордону, я внимательно осмотрел поляну. Лошадь была уже выпряжена и паслась на пожне, а из людей не видно никого. Я немного выждал и стал пробираться к месту сенокоса, надеясь, что Семеновна, все-таки, туда придет. Так оно и случилось, хозяйка вышла на крыльцо, осмотрелась и двинулась прямо на меня. Взяла грабли и принялась ворошить сено, незаметно оглядывая весь кордон. Когда она приблизилась почти вплотную, я окликнул ее:

— Семеновна, что случилось?

Мы находились довольно далеко от дома, так что разговаривать можно было нормально, не опасаясь, что нас услышат. Семеновна повернулась спиной к дому, оперлась на грабли и произнесла беспокойным голосом:

— Где же ты пропал, Витя?

— Прогуливался, вот и засек деда с полицаем, когда они еще сюда ехали. Семеновна, что происходит? Кто этот полицай, и зачем дед притащил его сюда?

— Да Васька это, брат мужнин двоюродный. Пьяница горькая! Как только немцы пришли в поселок, так он сразу же к ним и побег. Вот так и стал полицаем, вреда от него пока никакого, только болтается по поселку, да самогонку требует. А когда нажрется вволю, то орет во всю глотку, что он здесь хозяин, и порядок наведет, не то, что прежний. Немцы смотрят на это сквозь пальцы и только посмеиваются над ним. В общем, шут гороховый!

— А сюда, зачем приперся?

— Так я и говорю! Он же знает, подлец, что у деда моего самогонка есть. Вот и пристал, как банный лист. Налей, да налей! Вот и пришлось деду его сюда привезти. Сейчас сидит, да самогонку глушит. Дед тоже немного выпил за компанию, чтобы Васька быстрее угомонился. Так-то вот!

Неожиданно она очень внимательно посмотрела на меня:

— Да неужели ты чего-то подумал? Нет, Витя, не такой мой дед. Никогда он не был, и не будет предателем! Понятно?!

Я согласно кивнул головой, и на душе у меня стало гораздо легче. Все же думать о человеке хорошее лучше, чем плохое. Поэтому я и сказал хозяйке:

— Да ничего подобного, Семеновна!

Потом улыбнулся и широко развел руки, она только усмехнулась и погрозила мне пальцем:

— Ладно, ладно! Знаем мы!

Я внимательно посмотрел через ее плечо на дом. Семеновна тут же обернулась, но только рукой махнула:

— Ничего страшного. Поди, нажрался уже Васька-то. А если и увидел чего, то завтра и помнить не будет. Ему сейчас не до этого!

Но я, все же, был другого мнения:

— Кто знает, кто знает?

Хозяйка успокоила меня:

— Ты, Витя, подожди здесь немного, а я сейчас пойду, разузнаю, что там за дела.

Она ушла, а я улегся за деревом и стал дожидаться. Похоже, что пока все складывается нормально, но все равно нужно быть начеку и клювом не щелкать. А с дедом надо встретиться, как можно быстрее, у него в руках моя жизнь и мое оружие. Два пистолета — мои, и «парабеллум». А также трофейный автомат, финский нож и, по-моему, две гранаты. Арсенал внушительный, но он не в моих руках, а поэтому его как будто и нет.

Но вот из дома вышла Семеновна и направилась в мою сторону. Когда она подошла, я нетерпеливо спросил ее:

— Ну, как там дела?

— Вот ведь паразит этот Васька! Никак не угомонится. Самогонки уже выхлебал немерено, хотя и приехал пьяный!

— Надо что-то делать, Семеновна!

— Сейчас дед его погрузит на телегу, да и отвезет назад, в поселок. Так, что придется здесь побыть еще немного.

Она оглянулась и посмотрела на дом:

— А вот и дед с поклажей.

Действительно, по двору к телеге шел дед с Васькой через плечо. Тот уже никак не реагировал и не шевелился, упился, наконец-то, поганец! Герасимович осторожно положил полицая на телегу, запряг кобылу Маньку и тронулся в путь, перед этим помахав нам рукой. Мы с Семеновной пошли ближе к дому, а подвода, тем временем, скрылась в лесу. Семеновна вздохнула, перекрестила своего хозяина на дорожку, и мы вошли в дом. Да, действительно, полицай Васька постарался не на шутку. От четверти с самогоном осталось меньше половины. Даже с учетом того, что и дед сколько-то выпил, Васька этот огородил порядочное количество спиртного.

Хозяйка со стола убирать не стала и усадила меня обедать, хотя дело шло к вечеру. От самогонки я отказался, только поел домашнего и выпил молока. Семеновна хлопотала по хозяйству, но все же я спросил:

— Семеновна, а вы не знаете, куда дед вещички мои подевал?

Она улыбнулась:

— А почему это только дед? Я тоже здесь хозяйка, сейчас принесу!

Она вышла, погрохотала где-то в сенях и вошла с моими вещами. Но вещами этими оказалась моя одежда, выстиранная и подлатанная хозяйкой, и сапоги, подремонтированные дедом. Я все же скрыл свое разочарование и поблагодарил хозяйку:

— Спасибо, Семеновна, за одежду. Но меня другое интересует!

— А вот про то не знаю ничего, Витя. Хозяин сам прибрал, да так, чтобы и я не видела. Придется его дожидаться. Он скоро должен вернуться. Ему час туда, и час назад. Жди!

Она вышла на улицу по своим делам, а я пошел в «свою» комнату и улегся на кровать, перед этим внимательно посмотрев в окно. Отсюда хорошо было видно место, откуда тропинка уходила на поселок. Что же, можно даже лежа наблюдать за обстановкой. Полный санаторий! Но это только видимость, нападающие могут появиться с любой стороны, в любой момент, в любое время дня и ночи. Так что моя безопасность здесь довольно призрачная, в дупле возле станции было гораздо спокойнее. Там я был один и отвечал только за себя, а здесь я не имел права рисковать. Размышляя над этим, я продолжал внимательно наблюдать за тропкой. Уже начинало темнеть, когда из леса показалась лошадиная морда. Я присмотрелся — дед был один. Откинувшись на подушку, я стал с нетерпением ждать его прихода. Хозяйка где-то запропастилась, дед, почему-то, не появлялся, и я почувствовал некоторое беспокойство, оставшись в одиночестве. Хотя, более чем кто-нибудь, я привык к нему. Поэтому еще раз я, внимательно, всмотрелся в окошко и направился к выходу. Осторожно выглянул на улицу и перебежал к сараю. Вот оттуда я все и увидел, и чуть не задохнулся от смеха. Дед с бабкой… складывали сено в копны. Вот тебе и на! Нервишки-то шалят, уже какая-то мания преследования началась, надо как-то расслабиться, а то мозги так и останутся набекрень.

Чертыхнувшись, я пошел к хозяевам с намерениями помочь, но они уже докладывали последнюю копешку. Я поздоровался с дедом и с укоризной сказал хозяйке:

— Ну, что же вы, Семеновна! Я же не убогий какой-нибудь, мог бы и помочь!

— Да Бог с тобой, Витенька! Ни о чем таком я и не думала!

Но дед прервал наш разговор. Он взял меня за локоть и повел к дому:

— Небось, поговорить хочешь, а, крестник? А то не виделись со вчерашнего вечера. Наверное, вопросы накопились?

— Да, есть немного.

— Ну, тогда пошли, посидим, погуторим. Сейчас старуха придет, соберет нам чего-нибудь на стол.

— Да я, вроде, и не хочу ничего.

— Хочешь, не хочешь, а надо! Выпить тебе надо, лейтенант. А то у тебя уже нервы ни к черту. Видел я, как ты из дома к сараю сиганул.

Дед говорил властно и настойчиво, а я в ответ промямлил что-то невразумительное. В доме он зажег «летучую мышь» и подвесил над столом. Следом вошла Семеновна и стала собирать ужин. Она вопросительно посмотрела на деда, но тот, молча, поднялся, сходил в чулан и притащил начатую четверть с самогонкой. Так же молча, разлил по стопкам и, подняв свою, жестом предложил чокнуться. Мы с хозяйкой последовали его примеру, звякнули стопками и молча, выпили. Когда закусили, дед кашлянул и сказал, обращаясь ко мне:

— Ну, что там у тебя?

— Дед! Мне нужно оружие! А то я ни себя, ни, тем более вас, защитить не смогу. И вообще, я чувствую себя голым.

Дед только улыбнулся:

— Вот видишь, старуха, и у нас защитник нашелся! Давайте еще по стопке, да пойдем, покажу тайничок.

Мы с дедом еще выпили и пошли к оружию. Зашли за заднюю стенку амбарчика, там, в густой крапиве, у деда была выкопана аккуратная ямка. А в ней, тщательно замаскированной, мой арсенал. Тут же был спрятан и вещмешок. Я внимательно все осмотрел и остался доволен:

— Спасибо тебе, Герасимыч! Сохранил все, как есть, в лучшем виде.

— Да не за что, лейтенант! Я ведь, когда просмотрел все, да еще и коробку эту, с фашистскими документами, сразу понял, что не простой ты окруженец. Видать, от тебя немцы лиха-то хлебнули, да и немало. Вот и припрятал все, как знал, что тебе еще пригодится. Ну что, пойдем?

Я согласно кивнул, но наклонился к тайнику и взял свой пистолет, а деду сказал:

— На всякий случай, чтобы пронесло!

Дед рассмеялся, замаскировал тайник, и мы пошли в дом. Выпили еще по стопке и улеглись спать.

40

Наутро я, еще сонный, засунул руку под подушку. Ага, пистолет на месте. Уже рассвело, но в доме было тихо. Конечно, у людей хозяйство имеется, а тут я еще нарисовался со своей болезнью. Но все к лучшему — познакомился с хорошими, добрыми людьми.

Я оделся уже в свое, родное, и стал делать зарядку, тем более, что выпитого накануне почти не ощущалось. Было даже чувство какой-то приятной расслабленности. К тому же, мышцы надо укреплять, потому что скоро мне предстоит старт на длинную дистанцию.

А на столе, накрытый рушником, стоял завтрак, но я проскочил мимо, прямо на улицу и начал пробежку. Дед чинил конскую сбрую, хозяйка грохотала чем-то в хлеву, а я вот бегал. Красота! Потом вернулся в дом, позавтракал и направился к тайнику, чтобы при дневном свете все внимательно осмотреть. Пути подхода, пути отхода, углы обстрела и так далее. Ведь не зря же в военном училище сапоги топтал. Очень быстро во всем разобрался и подошел к деду:

— Доброе утро, хозяин!

А он мне, усмехаясь:

— А почему оно доброе? Утро, как утро! Как здоровье-то?

— Да нормально все! Завтра думаю уходить, загостился я у вас что-то!

Дед долго, прищурившись, смотрел на меня, а потом сказал:

— Ты вот, что! И думать об этом забудь! Поживешь еще три дня, вместе с сегодняшним. И без всякого! К тому же, дело есть.

— Что такое?

Дед вдруг рассмеялся:

— А помочь нам нужно со старухой, сено в сарай убрать! Приказ ясен, лейтенант?

— Так точно! Разрешите выполнять?

Я тоже засмеялся, мы хлопнули друг друга по плечам, и дед сказал:

— Вот и добро! Договорились, значит!

А потом продолжил разговор уже на другую тему:

— А ведь это ты мне должен приказывать.

— Почему это?

— А потому, что звание у меня унтер-офицер. Заслужил еще в германскую. Так что, я тоже немцу по шапке давал. Да и не только немцу, но и японцу под Мукденом зубы выбил.

И тут же пояснил:

— Дело было так. Лезут и лезут эти япошки на наши позиции. Ну, чисто тараканы, прут по своим трупам, и ничем их не остановить. Так и добрались они до наших окопов, пришлось подыматься на драку. Вот тут-то я и приложил узкоглазого прикладом, и он сразу сделался широкоглазым.

Дед сначала усмехнулся, но потом помрачнел и замолчал. Я не стал его торопить, но потом он сам как будто очнулся от воспоминаний и продолжил:

— Заколол я его штыком. И не только его одного. Штук пять, наверное. В общем, не выдержали япошки рукопашной и подались обратно. Вот тут-то наши пулеметчики и положили их, страсть сколько. Прямо в спины. Но на то она и война, сам знаешь.

Я кивнул головой, мне сразу же вспомнился рукопашный бой на заставе. Но дед уже перевел разговор на другую тему:

— Значит, так! Сегодня истопим баню. Так что давай, Витька, иди, носи воду из колодца. Как раз тебе зарядка и будет настоящая. Ведра в сенях, колодец за сараем, а банька вот здесь. Давай, действуй!

Дедовы указания я исполнил в точности, тем более, что все это мне было знакомо с детства. В общем, так день и прошел. К вечеру сходили в баню, отдохнули.

Следующие два дня занимались сеном. Сушили, возили в сарай, укладывали. Скучать было некогда, я почувствовал, как от такой работы мои мышцы наливаются силой. К вечеру снова подтопили баню, ополоснулись, и на следующее утро я собирался уходить. Перенес имущество из тайника в комнату и приготовил для быстрых сборов. Потом сели ужинать и выпили на прощание по паре стопок. Вроде бы обо всем договорились, но дед, все равно, сказал то, о чем думал:

— А может, останешься?

— Да нет, дед, пойду я! Спасибо за заботу и приют, но мне надо к своим.

— А мы тебе кто? Не свои, что ли? Обижаешь!

— Нет, дед, мне воевать надо! Если все будут отсиживаться по норам, да по щелям, то кто же немца отсюда погонит?

Хозяйка посмотрела на меня печальными глазами:

— Конечно, ты прав, сынок. Выгонять надо супостата с нашей земли, пока он здесь корни не пустил. Потом уже тяжелее будет его выкорчевывать.

Мы еще немного посидели, поболтали о чем-то несущественном и разошлись. Я еще долго не мог уснуть, ворочался с боку на бок, но, в конце концов, угомонился.

Но выспаться мне в эту ночь не удалось. Уже ближе к утру я услышал посторонние звуки, с трудом открыл глаза и осторожно выглянул в окошко. К дому приближалась подвода. На которой находились то ли три, то ли четыре человека, разобрать было сложно. Я быстро оделся и тихонько окликнул деда:

— Герасимыч, там какие-то люди.

— Вижу, сынок. Только не люди это, а полицаи. Что-то здесь не чисто. Тебя никто не видел, значит, у них какое-то другое дело ко мне.

— Что делать будем, дед?

Он, молча, подошел к вешалке, снял с нее старую кожаную тужурку и протянул мне:

— Уходить тебе надо. Но теперь уже придется только через окно в своей комнате. Уйдешь, когда я их в дом запущу, понял?

Молча кивнув, я обнял деда и пошел в свою комнату. Полицаи уже подъехали к дому и начали сползать с телеги. Они были навеселе, и среди них я узнал Ваську, дедова брата двоюродного. А с ним еще два мордоворота. Я, конечно, мог их всех уложить здесь без зазрения совести, но делать этого нельзя. Ведь деду с хозяйкой здесь еще предстоит жить, а бегать по лесам им уже не по возрасту. Так что придется что-нибудь другое придумать.

А в это время полицаи начали орать и ломиться в дверь. Дед выждал немного и пошел открывать, ничего не спрашивая. Полицаи скопом ввалились в дом и стали требовать у деда самогонку. Вот зачем они пожаловали, тем более, и Васька с ними.

Я осторожно открыл окошко и выбрался на улицу, где было уже достаточно светло. Надо уходить, но я решил подзадержаться немного, тем более, что в доме разгорался нешуточный скандал, и послышался какой-то грохот. Я осторожно заглянул в окно и увидел, что дед медленно поднимается с пола, лицо у него разбито, и кровь капает на рубаху. Семеновна громко заголосила, закрыв ладонями лицо, а Васька испуганно жался поближе к печке. Он, явно, не ожидал такого поворота событий, и его пьяная морда исказилась от страха. Тем временем, один из полицаев уселся верхом на табуретку и, усмехнувшись, сказал:

— Ну, что, красная сволочь! Дашь самогонки людям?

Дед, еле слышно, ответил разбитыми губами:

— Да какие же вы люди? Предатели, одним словом.

— Но, но! Легче давай, а то по-другому будем говорить!

В общем, все продолжалось одним темпом. Полицаи требовали, а дед не давал. Я отошел за дом и направился к лесу, про себя я все уже решил. Добрался до кустов и стал наблюдать за домом. В это время снова послышался шум, дверь раскрылась, и с крыльца на землю упал дед. За ним выскочил полицай и принялся избивать деда ногами, обутыми в здоровенные сапожищи. Вот гады, а! Я уже щелкнул затвором автомата, но тут из дома вышла Семеновна, прижимая к груди четверть с самогонкой. Полицай тут же прекратил избивать деда, и я оставил автомат в покое. Ну, что же, я запомнил тебя, лысый!

Полицаи, тем временем, расположились прямо на крыльце, а Семеновна повела деда в дом. Теперь дело за мной! Я быстрым шагом вышел на тропку, отошел в сторону поселка и стал дожидаться полицаев. Они появились часа через два, спасибо деду, что тужурку мне дал, а то по утрам уже не жарко. Тем временем, полицаи приблизились, они были пьяными в дым зеленый, чем облегчили мою задачу. Васька сидел и держался за вожжи. Чтобы не упасть, а остальные двое горланили какие-то непонятные песни. Я пропустил их вперед, вышел на тропинку, спокойно догнал, взял одного их поющих полицаев за шиворот и заколол финкой в сердце. Тем временем, второй, который избивал деда, уставился на меня, как на привидение. Потом стал как-то глупо ухмыляться, но мне было не до смеха, в груди у меня кипела бешеная ярость. Я изо всей силы ударил эту морду в нос, и кровь брызнула во все стороны, как из раздавленного помидора. Я оставил его в покое и занялся Васькой. С ним тоже не церемонился, просто накинул вожжи на шею и удавил. По-моему, он этого даже не заметил. Привязав лошадь к дереву, я занялся лысым. Стащил его с телеги и начал бить. Он падал, я его поднимал и бил, бил, бил. Пока рыло его не превратилось в кровавую кашу. Потом просто перерезал глотку, и все. И вот здесь со мной стало происходить что-то непонятное. Голова вдруг закружилась, и меня начало трясти со страшной силой. Я стоял, сжав зубы и вцепившись руками в борт телеги. Все это продолжалось минут пять, не меньше. Вдруг я заметил, что на телеге среди сена что-то блеснуло. Это оказалась бутылка с самогонкой. Я схватил ее и начал пить прямо из горлышка, хрипя и захлебываясь. Через некоторое время я пришел в себя, с удивлением увидел бутылку у себя в руке, широко размахнулся и закинул ее далеко в кусты. Затем, уже полностью успокоившись. Стал осматривать место казни. Нехорошо, нервы к концу не выдержали. А так все нормально, отжили свое, подонки!

Я выбрал это место с учетом того, что деда не должны ни в чем заподозрить, это далеко от кордона. Почти у самого поселка. Да и когда их обнаружат, еще неизвестно. А вот карабины их нужно прибрать, тем более, что опыт в этом деле у меня имелся немалый. Я разбил их об дерево, а обломки закинул в кусты.

Еще раз, осмотрев место побоища, я пошел назад, на кордон. Нужно проведать деда, а то сердце что-то не на месте. Понемногу я уже начал входить в норму, стал ощущать себя в своей тарелке, и чувство осторожности начало возвращаться ко мне. Подобравшись к кордону, я внимательно все осмотрел и перебежками приблизился к дому. Осторожно постучал в дверь, но ответа не услышал и вошел вовнутрь. Дед лежал на кровати, а Семеновна меняла мокрое полотенце у него на лбу. Она оглянулась на дверь и испуганно отшатнулась:

— Вы кто? Что вам надо?

Тут пришла моя очередь удивляться:

— Семеновна, да я это! Неужели не узнала?

Она внимательно присмотрелась:

— Витя! А почему ты здесь, и что это такое с тобой?

И она показала на мое лицо. Я подошел к зеркалу и увидел незнакомую рожу. Действительно, меня было трудно узнать. Все мое лицо оказалось в запекшейся крови, как будто специально кто-то покрасил. Блестели только глаза и зубы! Вот ведь, жаба полицайская, во что превратил честного человека. Я, молча, развернулся и пошел на улицу, где стояла бочка с дождевой водой, тщательно умылся и вернулся обратно. Кивнув на деда, спросил:

— Как он?

— Да, вроде бы, нормально. Синяки только, да и бок болит немного. Наверное, с ребрами что-нибудь.

В это время дед открыл глаза, внимательно посмотрел на меня, узнал и сказал:

— Вот, Витька, как все получилось. Надо же такими сволочами быть. И Васька такой же, а еще брат называется. Замучают они теперь с этой самогонкой, не знаю, что и делать.

Я некоторое время смотрел на него, потом отвернулся к окну и сказал:

— А ничего не надо делать!

— Как так?

— Да не придут они больше. Да и вообще никогда не придут.

Дед обо всем догадался, помолчал, а потом спросил:

— А как же нам теперь быть со старухой? Ведь за нас примутся.

— Нет, это место далеко, возле самого поселка. С вами никак не свяжут.

— Хорошо, если так.

И дед начал, кряхтя, подниматься. Хозяйка попыталась было его остановить, но бесполезно. Дед был упрямым человеком и, все-таки, поднялся. Уселся за стол и позвал меня, а Семеновне наказал собирать на стол. Между тем, я рассказал ему все подробности, а дед только головой качал. И неизвестно, одобряет он меня или осуждает.

Мы перекусили, и я стал собираться в дорогу. Переложил свое имущество аккуратнее, попросил у деда пустой картофельный мешок и кусок тонкой веревки, длиной метров пять. А еще старики мне всучили немного провианта. Я хотя и отказывался, но это только для вида. Я понимал, что голодным далеко не уйдешь. Стали прощаться, и Семеновна не сдержала слез:

— Береги себя, Витенька! Ты нам теперь, как сын будешь. А то у нас только дочка, а теперь и сыном обзавелись на старости лет.

Она обняла меня и трижды расцеловала. С дедом попрощались более сдержанно, я только легонько похлопал его по плечу, чтобы не причинять боль израненному телу. Присел, по обычаю, на дорожку, и я ушел, не оглядываясь. Но пошел прямо по лесу, напрямик, потому что на этой тропке я уже достаточно натоптал, следов моих там немерено. Хотя, из-за убитых полицаев никто особенно рвать жилы не будет, но осторожность не помешает. Дед мне рассказывал кое-что о прилегающей местности, поэтому я шел, более или менее, уверенно. Поселок мне пришлось обойти. Но я не особенно горел желанием туда заглядывать. Просто мне нужно было прийти в себя. А то после болезни и расправы над полицаями я чувствовал себя не очень хорошо. Не понимаю, совесть, что ли, мучает из-за этих поганцев, которых задавил, как цыплят? Может быть, так оно и есть? Но это враги, их нужно уничтожать в любом виде и состоянии, и уж жалеть их не стоит ни в каком случае. Тем более, что это предатели, воюющие против своего народа. Этих деятелей нужно изводить под корень.

После таких размышлений настроение у меня заметно улучшилось, да и самочувствие тоже. Так я прошагал около двух суток, никого не повстречав. Это было по моей инициативе, я старательно и осторожно обходил населенные пункты, не желая никого видеть. Для ночевок сооружал укрытия на скорую руку, мне хотелось быстрее вырваться к своим.

41

На рассвете я услышал звук автомобильных моторов, доносящийся спереди, лихорадочно вскочил и огляделся. Ведь на ночлег я устраивался в сумерках, и окружающую местность было уже не рассмотреть. Неужели улегся прямо у дороги? Вот так бдительность!

Да меня тепленьким могли взять, как младенца. Но, внимательно осмотревшись, я никакой дороги не обнаружил. Вокруг только сосновый бор, но куда же едут машины? Ответ на этот вопрос нашелся очень быстро. Пройдя несколько десятков метров, я оказался на краю не очень глубокого карьера. С противоположной стороны в карьер вела дорога. Не большак, конечно, но приличный грейдер. Все ясно, машины идут сюда. Но вот зачем, по какой такой надобности? Значит, все-таки придется задержаться, хотя это и не входило в мои планы. Но человек полагает, а Бог располагает, так что придется подождать.

Через некоторое время из леса на противоположной стороне в карьер въехали три фашистских грузовика. Из одного выскочили солдаты — человек десять. Открыли задний борт у второй машины, и оттуда стали выпрыгивать гражданские люди, около двадцати человек. Старики, женщины и дети, у одной из женщин на руках младенец. Люди испуганно сбились в кучу и затравленно озирались, а немцы ржали во все свои луженые глотки. Что же, все стало понятно — народ привезли на убой, как скотину. Я ясно понял еще одну вещь — это то, что не придется мне встретиться со своими. Но и большинство из этих нелюдей живыми отсюда не уйдет! Я зло ощерился — не позволю! Но тут же пришел в себя, ярость в таких делах — плохой помощник. Нужно действовать быстрее и все изменить. Здесь, на краю карьера, позиция удобная, сверху видно все, как на ладони. Но далековато, и немцы успеют пострелять людей. Значит, нужно обойти их, и не сзади, а с боку. Тем более, что сделать это можно. Потому что все края карьера поросли кустами. Но будет ли у меня на это время? Эти мысли проскочили в моей голове буквально за несколько секунд, и я уже хотел перебираться на другое место, но тут из третьей машины стали выпрыгивать какие-то люди со связанными руками. Я присмотрелся — это наши военнопленные, числом шесть человек. Продолжая наблюдать, я начал продвигаться немцам во фланг, оставаясь незамеченным. В это время пленным развязали руки, раздали лопаты и отвели подальше в карьер. С ними оставили одного автоматчика и заставили копать… могилу. Господи, что же происходит? Приговоренные к смерти люди продолжали, молча стоять, сбившись в кучу. Около них тоже остался только один автоматчик, а остальные собрались в одно место. Вот это, как нельзя, кстати. У меня есть время еще раз все обдумать, хотя в такой обстановке это почти бесполезно. Но появление пленных вселило в меня надежду на достаточно удачный исход. Немцы, явно, не ожидают нападения и ведут себя более, чем беспечно. Внезапность гарантирует мне изначальный успех, но вот, что будет дальше происходить, как будут развиваться события, об этом не знает никто. Но надежда, все равно, должна быть, и я обязан спасти этих людей. По разговору немцев я понял, что эти люди — евреи. Ведь еще до войны было известно, что немцы уничтожают евреев у себя в Германии, и вот теперь принялись за наших. Ну, это мы еще посмотрим!

За это время пленные успели выкопать яму, примерно, по колено глубиной. Что же, пора начинать, а то им неловко будет выпрыгивать оттуда, а укрыться от взрыва в этой яме уже можно. Я подготовил две оставшиеся у меня гранаты, положил рядом «парабеллум» и финку. Пора! Взяв камень средних размеров, я метнул его в кусты за спинами немцев. Они, как по команде, обернулись на шум, а в это время я бросил в них, одну за другой, свои гранаты. И сразу же взял на прицел автоматчика, охранявшего гражданских. Раздался дикий грохот, людские крики и бешеная стрельба во все стороны. Автоматчика я успел снять длинной очередью, но люди стояли, как заговоренные, а несколько человек уже лежало на песке. Кричать в этом шуме было бесполезно, и я дал очередь из автомата прямо над головами этих людей. Они инстинктивно пригнулись, зашевелились и стали разбегаться в разные стороны. Что же, хоть кто-нибудь из них должен был спастись. Тем временем, возле военнопленных происходило следующее. После взрыва гранат один из пленных ударом лопаты снес полчерепа охранявшему их автоматчику, но тут же упал, кем-то сраженный. Возможно и осколком моей гранаты. А может быть, он принял фашистскую пулю. Наши завладели автоматом охранника, и начался бой. Теперь я был не один! А уцелевшие от гранат немцы уже очухались, рассредоточились и стали отстреливаться. Но осталось их с гулькин нос, всего пять-шесть человек, и меня они пока не засекли. А вот наши уже заметили меня, и я, широко размахнувшись, бросил им «парабеллум» и жестом показал на немцев. Один из пленных понимающе кивнул, схватил пистолет и пополз в обход засевших автоматчиков, но внезапно дернулся и остановился. Я все-таки успел заметить, откуда его сняли, увидели это и остальные пленные. Какой-то гад спал в машине и проснулся с началом боя. Но и ему жить оставалось ровно две секунды, я положил его на веки из своего надежного ТТ. И еще один пленный обзавелся автоматом. Хотя, это были уже никакие не пленные, а солдаты, бойцы! Силы почти уравнялись, и я открыл фланговый огонь по оставшимся немцам. Почти все так, как в поговорке — «их было пять, а нас двадцать пять, бились-бились, пока не сравнялись!», но с точностью до наоборот. Неожиданно один из немецких автоматчиков метнул гранату и угодил прямо в яму, где залегли остальные наши бойцы, прогремел взрыв, и выстрелы оттуда прекратились. Чертыхнувшись, я показал оставшемуся бойцу, что бы он отвлек внимание немцев на себя. А сам огромными прыжками заскочил им за спины. Немцев тоже оставалось в живых только двое, поэтому я, отдышавшись, срезал их одной очередью, как косой. Все стихло, напарник мой тоже замолчал, и от этой тишины зазвенело в ушах. Я начал осматривать поле боя, но тут на меня внезапно навалилась какая-то дикая усталость, да такая, что я не мог даже шевельнуться. И все же я неимоверным усилием воли перевернулся на спину. Бой длился, от силы, минут десять-пятнадцать. А я устал так, как будто второй вагон угля разгрузил в одиночку, но нашел в себе силы негромко крикнуть:

— Эй, боец! Живой?

Но мне никто не ответил, наверное, но все еще опасался чего-то. Но я уже начал приходить в норму:

— Да свой я, свой! Немцы дохлые все! Отзовись, а то постреляем друг друга!

Он сдавленно откликнулся из-за грузовика:

— Здесь я.

— Ну, смотри! Лежи спокойно, я сейчас подойду. Не подстрели меня!

Я поднялся, отряхнул с себя песок, закинул автомат за спину и зашагал на голос. Навстречу мне поднялся изможденный человек с автоматом в руках. Он облокотился о капот грузовика и стал дожидаться моего подхода, внимательно и настороженно наблюдая за моими действиями. Я подошел к нему, остановился, и некоторое время мы, молча, смотрели друг на друга. Человек этот был немного постарше меня, а на петлицах его гимнастерки я заметил след от «шпалы». Он так же внимательно изучал меня, надолго задержавшись взглядом на пограничной фуражке. Я представился первым:

— Лейтенант Герасимов. Пограничник.

Он так же кратко ответил:

— Капитан Борисенко, танкист.

Мы пожали друг другу руки и уселись на землю. Через некоторое время капитан сказал:

— Меня Иваном зовут. Спасибо тебе, пограничник!

— Да ладно! Как говорится, не за что. Я думаю, что на моем месте ты сделал то же самое.

И я улыбнулся:

— А меня Виктором зовут! Так что давай, Вань, по-простому. Без всяких этих — товарищ капитан, да товарищ лейтенант. Хорошо?

— Принято, Витя.

Он тоже улыбнулся, и мы пожали друг другу руки еще раз. Я предложил капитану:

— Послушай, Вань, нам нужно сматываться отсюда, как можно быстрей, но перед этим надо сделать все по-человечески, согласен? А поговорим потом, сейчас не до этого.

Он согласно кивнул головой, и мы принялись за дело. Еще немного углубили могилу и перенесли туда тела пятерых погибших солдат и пятерых гражданских. Хотя, трое из бойцов так там и оставались после взрыва немецкой гранаты. Уложив тела, мы принялись закапывать братскую могилу, но капитан быстро выдохся, поэтому доделывать все мне пришлось в одиночку. Но я все понимал, Ванька был в плену, кормежка там никакая, поэтому и сил у него никаких. Закончив это скорбное дело, я посмотрел на капитана, потом на его босые ноги и, кивнув на убитых немцев, твердо сказал:

— Ищи сапоги, Ваня! Босиком далеко не уйдешь.

Он как-то презрительно сморщился и остался сидеть на месте. И это меня разозлило:

— Чего сидишь? Давай живей! Ты же не барышня, чтобы лобик морщить. Мы должны за них мстить, и не только за них.

Я кивнул на братскую могилу:

— А голыми ногами ты много не навоюешь, понятно?

Но он сидел, как ни в чем не бывало, уставившись в одну точку. Я понял, что с ним происходит. Ступор. Пришлось трясти его за плечи, но это не помогало, и я ударил капитана по лицу. После этого его глаза обрели осмысленное выражение, и я повторил ему, на этот раз более сдержанно:

— Ваня, иди, ищи сапоги, ясно?

Он кивнул, поднялся и пошел на поиски. А мне тоже нужно искать, но не сапоги, а офицера. Я почти сразу же наткнулся на него, проверил все его барахло и нашел то, что мне нужно больше всего — топографическую карту. Капитан мотом разъяснит, где мы находимся. И еще я обратил внимание на добротные офицерские сапоги и позвал Ваньку:

— Капитан! Дуй сюда, трофей отличный!

Пока он шел ко мне, я успел сдернуть сапоги с немца, а то еще будет жеманиться, а это ни к чему. Когда он подошел, я уже стоял с сапогами в руках:

— На, примеряй! Чистая кожа, сносу не будет!

Сапоги пришлись впору, но мне пришлось отдать капитану свои запасные портянки, потому что немецкий офицер был в носках, а снимать их Иван категорически отказался.

Нам достались приличные трофеи, столько и не нужно. Вдвоем это не унести, мы же не верблюды, в конце концов! Да и передвигаться нам нужно, как можно быстрее, в быстроте наша жизнь. К тому же, у меня все есть. Я взял только несколько запасных магазинов к автомату. Гранаты мы поделили, каждому досталось по три штуки, а Ванька взял себе, почему-то, два автомата. Все это мне понятно, он больше не хотел оставаться с голыми руками.

Потом мы провели небольшую ревизию личных вещей убитых фашистов. Собрали кое-какую еду, нам она нужна не меньше, чем оружие и боеприпасы. Документы я взял только у немецкого офицера, да и сделал это, скорее, по привычке. Надоело таскать эти бумаги, а выкидывать жалко. Как Плюшкин в «Мертвых душах» у Николая Васильевича Гоголя. Ванька спросил, зачем мне все это надо, но я только рукой махнул. Из мешка и веревки, взятых у лесника Герасимовича, смастерили для капитана довольно приличный вещмешок, так что запасов у нас должно хватить надолго. Но оставалось еще одно дело. Я посмотрел на убитых немцев и спросил у капитана:

— А с этими что делать будем, Ваня?

Он, молча, пожал плечами, а я немного подумал и сказал:

— Ну, уж хоронить эту публику я точно не буду. Не дождутся они от меня этого.

Я объяснил капитану свой план, и мы принялись за дело. Собрали тела убитых в одно место, потом окружили всю эту кучу тремя грузовиками. Но сначала нужно определиться с отходом, поэтому я достал карту и попросил капитана указать наше месторасположение. Он внимательно всмотрелся и уверенно ткнул пальцем:

— Вот здесь.

Я удовлетворенно хмыкнул и продолжил изучать карту, выбирая пути отхода. Капитан, молча, наблюдал за мной, и я поинтересовался у него:

— Вас откуда привезли?

Он показал, это было в пятнадцати километрах восточнее. Значит, уходить надо в другом направлении. Самым безопасным казался путь на северо-восток, здесь очень мало населенных пунктов, и недалеко отсюда обозначено болото. То, что нужно. Немцами, конечно, будут организованы поиски «виновников», когда их солдаты не вернутся обратно. Так что времени у нас с капитаном не очень много. Я показал ему путь отхода, он согласился со мной и предложил:

— Давай поступим так. Я хотя и старший по званию, но командовать будешь ты, потому что опыта у тебя в этих делах куда больше. Согласен?

— Принято! А теперь уходим но сначала пошумим немного, нельзя немцам технику исправную оставлять. Пусть не думают, что можно наших людей безнаказанно расстреливать.

Я нашел в одной из машин пустую канистру, наполнил ее из бензобака и сделал. Бензиновую дорожку в сторону, противоположную пути нашего отхода. Чиркнул спичку, и огонь побежал к машинам. А я обогнул это кладбище, хлопнул капитана по спине, и мы со всех ног рванули к лесу. И, через некоторое время, услышали, раздавшиеся один за другим, три взрыва. Они были не очень мощные, но гарантии того, что их не услышат немцы, не было никакой. Так что надо, как можно шустрее шевелить копытами, но в таком темпе капитан мой долго не выдержит. До болота оставалось еще километра два, а капитан уже начал выдыхаться, и пришлось остановиться на десять минут. Потом я забрал у Ивана все барахло, оставив ему только автомат, и мы двинулись дальше. Он попытался было возразить, но я его и слушать не стал, только спросил:

— Командир кто у нас?

— Ты!

— Вот я и приказываю — вперед! Страха не ведая!

К болоту мы подошли уже в полдень. К этому времени и у меня сил тоже поубавилось, все-таки сказывалась болезнь. Но и останавливаться здесь, на краю болота, было никак нельзя. Впереди виднелся какой-то островок, поросший лесом. Вот к нему мы и направились, еле-еле переставляя ноги. Хорошо, что болото оказалось не топким, поверхность его была покрыта мхом, и вода появлялась лишь в оставленных нами следах. Потом мох расправлялся, и следов никаких не оставалось, как по заказу. Наконец-то мы добрались до этого островка, я уже волок Ваньку почти что на себе, хотя и у меня сил тоже не было. Едва ступив на сухую землю, мы сразу же рухнули на нее, как подкошенные. И еще долго лежали ничком, тяжело дыша. Я оклемался гораздо быстрее капитана, скинул свою ношу и пошел осматривать место привала. Островок этот был продолговатой формы, как будто грива на болоте. Шириной метров двадцать и длиной вдвое больше, вытянутый с запада на восток, и весь поросший довольно приличными елями. Странно — на самом болоте росли чахлые сосенки, а здесь — высокие ели. Ну, да ладно. Я взял бинокль и стал осматривать болото. Пейзаж везде одинаковый, но вдали виднелись темные пятна, вероятно, это были такие же островки. Что же, даже сама природа помогает нам уйти от врага. Хотя, может быть, нас никто и не ищет. Все равно, готовыми надо быть ко всему, к любой неожиданности. Я вернулся к капитану, он уже сидел на земле, вертя головой во все стороны:

— Ты куда подевался, Витек?

— Сходил, осмотрелся. Идти можешь, Вань?

Он буквально взмолился:

— Да ты что! Давай отдохнем маленько.

— Конечно, отдохнем! И не маленько, а чуть больше. Только надо пройти отсюда метров двадцать. Я уже местечко присмотрел. Там и пожуем чего-нибудь.

Мы прошли вглубь островка и устроились среди елей, на толстом мягком ковре из опавшей хвои. Перекусили тушенкой с сухарями и попили болотной водички. Костер разводить не стали, опасно было. После обеда я предложил капитану:

— Давай, отдыхай первым. Часика по полтора на рыло можно отдать, потом двинем дальше. Нужно отрываться!

— А, что ты думаешь, погоня за нами?

— Да хрен их знает, но я жив до сих пор, потому что всегда думал о худшем, чтобы потом не разочаровываться. Хорош болтать, спи!

Я засек время, а капитан заснул сразу же, как только прикрыл глаза. Да, видимо, устал он зверски. Я снова посмотрел на часы и «добрым словом» помянул полковника. Хорошие часики он мне подогнал!

Чтобы не заснуть, как капитан, я принялся шагать по островку и размышлять. Ванька ничего вроде парень, только опыта такой вот войны у него маловато. Даже не маловато, а, прямо скажем, вообще нет никакого. Но ничего, не боги горшки обжигают, научится, если только не убьют. Вот тут я три раза плюнул через левое плечо и постучал ладонью по дереву. Хотя я и не очень верил в приметы, но все же надеялся, что они нам помогут. Еще меня радовало, что теперь я не один, потому что разом все изменилось. Теперь и идти веселее, и воевать сподручнее, когда знаешь, что спину тебе прикроют.

Так, за размышлениями, и прошли Ванькины полтора часа. Но все равно я его еле-еле добудился. Он матюгался и посылал меня известными словами, известно куда. А когда полностью проснулся, то уставился на меня какими-то ошалелыми глазами, и лишь через некоторое время пришел в себя и начал извиняться:

— Вить, ты прости меня! Показалось, что я снова в плену, кошмар какой-то привиделся!

— Ладно, ничего! Теперь меня охраняй и смотри, чтобы никто не уволок никуда, а то я жутко этого не люблю!

— Отдыхай, не боись! Все будет в лучшем виде!

Я прилег, положил под голову свой «сидор» и, почти моментально, вырубился. Но через некоторое время меня как будто толкнули в бок, и рядом со мной раздавались какие-то звуки. Что за черт! Я открыл глаза и повернул голову, в двух метрах от меня громко храпел капитан, и сон мой, как ветром сдуло. Что же ты делаешь, приятель? Это уже ни в какую калитку не лезет, а если и лезет, то с большим-большим скрипом. И это нужно нам обоим не больше, чем попу гармонь. Сначала во мне стала закипать злость, но чем дольше я смотрел на спящего капитана, тем меньше мне хотелось устраивать с ним какие-то разборки. Все же пребывание в плену не пошло ему на пользу, и еще неизвестно, как бы я повел себя на его месте. Может быть, вообще, пал бы духом, а капитан ничего, держится молодцом. И если бы была обозримая опасность, он бы точно не уснул. Вот так я и сидел, думал и оправдывал капитана, как только мог. Можно сказать, готов был носить его на руках, в прямом и переносном смысле. Да, надо же так расчувствоваться! Но здравый смысл не покинул меня — идет война, и нужно держать себя соответственно, даже если ты находишься на пределе своих возможностей и сил. Просто можно сделать такую непростительную ошибку, что будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. А может и вообще не будешь жалеть, просто некому будет! Ну вот, теперь меня кинуло в другую крайность, это уже очень плохо, я начал терять душевное равновесие, сказывается нервное напряжение. Все, пора будить капитана, а то лезет в голову всякая чертовщина, так можно и до дурдома додуматься.

Я легонько потрепал Ивана по плечу. Он моментально открыл глаза, уставился на меня и одним рывком уселся на пятую точку. Я насмешливо смотрел на него, а он молчал, опустив взгляд в землю. Так мы сидели довольно долго, и я не выдержал. Жалко мне его стало, вижу, как мучается парень:

— Да ладно, Вань! Успокойся, все нормально.

— Где же нормально, Вить! Мне даже стыдно смотреть тебе в глаза. Надо же так облажаться. Даже не пойму, как это случилось, раз и все!

— Ничего, капитан. Все обошлось на этот раз, но в будущем постарайся держать себя в руках. Иначе этот следующий раз может оказаться последним в нашей с тобой жизни.

Я нахмурился, а потом неожиданно рассмеялся. Капитан тоже не выдержал и улыбнулся:

— Так точно, товарищ лейтенант! Будет исполнено!

Напряжение между нами сошло на нет, и это очень хорошо. Потому что в нашем положении любая размолвка может оказаться роковой для обоих, и вести себя нужно честно и открыто в любой ситуации.

— Давай, Ваня, еще пожуем немного, да двинем вперед. Уйдем подольше, а завтра будем отдыхать, тебе это нужно сейчас больше всего. Да и мне тоже.

Так мы и сделали. А потом собрались и пошли дальше. Сначала, после отдыха, идти было довольно легко, и мы быстро перебирались от одного островка к другому. Но, все равно, ближе к вечеру усталость стала брать свое. И я решил не доводить дело до крайности и остановиться на первом же островке. Что мы, благополучно, и сделали. Выбравшись на сухое место, мы развели костер, попили кипяченой болотной водицы и плотно поужинали. Нужно было отдыхать, и капитан предложил:

— Вить, ты ложись спать, а я буду сидеть, а то днем как-то нехорошо получилось!

— Да нет, Ваня. Спать будем оба! Сейчас сюда никто не сунется, ночь на дворе. Так что, об этом нечего беспокоиться, все будет нормально, и отдохнем прилично.

Капитан возражать не стал, и мы завалились дрыхнуть. Но я долго не мог уснуть, этот день оказался тяжелей предыдущих. Но потом напряжение и усталость одолели меня, и я заснул.

42

Меня разбудил капитан, который громко ломал сухие сучья для костра. Выглядел он уже гораздо лучше, чем вчера. Даже плечи у него казались шире, расправились, что ли? Вчера он был каким-то сгорбленным, даже можно сказать, скомканным, а сегодня совсем другое дело. Я продолжал незаметно наблюдать за ним, как он хлопотал по «хозяйству» — раскочегарил костер, принес воды, открыл банку с тушенкой. В общем, все путем!

А потом началось нечто неожиданное, Ванька встал в боксерскую стойку и стал отрабатывать удары по воздуху. Так называемый «бой с тенью». Я немного разбирался в этом, хотя в училище мы занимались совсем другим видом, боевым самбо. А капитан делал все четко и грамотно, поэтому я решил, что боксер он классный. Ну, что же, проверим! Я внезапно вскочил и встал перед Ванькой в стойку. Он сначала немного опешил от неожиданности, но тут же выставил защиту. Я подмигнул и поманил его пальцем, капитан сделал выпад и нацелил мне левой в голову. Но я легко блокировал его руку, простейшей подсечкой уложил на землю и там зафиксировал, не давая ему возможности даже шевельнуться. Да, слабоват он еще против меня, ни реакции у него, ни сил. Но это на данный момент, а что будет дальше — неизвестно. Я помог ему подняться, отряхнул от хвои и пожал руку:

— Доброе утро, капитан!

И широко улыбнулся, а Ванька тоже не остался в долгу:

— Конечно, доброе, лейтенант! Самое доброе за последние три недели.

— Почему именно три недели?

— Потому что я их в плену просидел.

Он скрежетнул зубами и сплюнул на землю.

— Ладно, капитан, успокойся! Давай поедим, а потом расскажешь про себя. Лады?

Ванька неожиданно улыбнулся:

— Есть, лейтенант!

Мы позавтракали, и капитан первым начал свой рассказ:

— Это был мой первый и последний бой. Я служил в отдельной танковой бригаде, командиром роты. Бригада наша состояла из легких танков Т-28, лишь у комбрига был в подчинении взвод «тридцатьчетверок», три штуки. В общем, происходило что-то непонятное и страшное.

— А что случилось-то?

— После начала войны нами никто не интересовался. Мы так и стояли на своем месте, без всякого движения. Такое было ощущение, что про нас попросту забыли. Паники-то у нас не было никакой, но беспокойство присутствовало. Во всяком случае, у меня. Телефонной связи не было, посылали нарочных в дивизию, но все без толку. Диверсанты фашистские сработали хорошо. А у нас по одному боекомплекту на танк, и по одной заправке горючего. Командир послал в дивизию даже танк из моей роты, но все оставалось по-прежнему, бригада была без связи. Мы, как бы, выпали из жизни, нас даже не бомбили почему-то, хотя бомбардировщики регулярно летали над нашими головами. Но вот, в один из дней, примчался наш разведчик на мотоцикле и сообщил, что на нас движется большое количество немецких танков. Его товарищи сожгли один из них, но сами погибли под гусеницами. И, действительно, вдалеке уже слышался гул многочисленных моторов. Все сало ясно, война докатилась и до нас. И нам, а не кому-нибудь другому, нужно останавливать врага, во что бы то ни стало. Поэтому командир построил экипажи и приказал готовиться к бою. Все понимали, что бой этот будет неравным, наши легкие танки особой опасности для вражеских средних танков Т-3 и Т-4 не представляли. Нашими пушчонками их лобовую броню не взять, но если бить в бок, то можно с ними справиться, тем более, что и скорость больше, и маневренность лучше, чем у немцев. Так что, пройти через нас, как на параде, у них не получится. Комбриг у нас опытный был, еще на Халхин-Голе мял японцев танками. Поэтому он выстроил танки бригады таким образом, что все «тридцатьчетверки» оказались на одном фланге, на левом. А остальные машины разбил на два эшелона. Моя рота оказалась во втором. Вскоре вдали показались немецкие танки, это было завораживающее зрелище, они шли ровными рядами, действительно, как на параде. Но страх у меня, почему-то, отсутствовал, был только легкий мандраж и желание вступить в бой.

Капитан внезапно замолчал и стал неподвижно смотреть на затухающий костер. Я не стал торопить его, времени у нас было предостаточно. А капитан вновь переживал начало своего первого в жизни боя. Молчал он долго, минут десять, а потом продолжил хриплым голосом:

— Немцев надо было подпустить, как можно ближе, потому что на дальней дистанции наши снаряды не причинили бы им вообще никакого вреда. Но вот время пришло, взлетела красная ракета, и первый эшелон наших танков ринулся на врага. А мы вместе с «тридцатьчетверками» оставались на месте до приказа комбрига.

Вдруг капитан закрыл лицо ладонями и начал раскачиваться, как маятник:

— Господи, они горели, как свечки!

Он снова замолчал, продолжая раскачиваться, а я не знал, что мне делать и молча смотрел на него. Я хорошо понимал капитана Борисенко, на его глазах погибали товарищи, а он ничем не мог им помочь. Приказ есть приказ, и ему приходилось оставаться на месте. Через некоторое время Иван успокоился и продолжил:

— Да, они горели, еще даже не встретившись с врагом лицом к лицу. Но погибли не все. Нескольким машинам все же удалось вклиниться в немецкий строй. Вот здесь началось что-то невообразимое. Я увидел, как два наших горящих танка пошли на таран, а остальные стали крутиться среди немцев, поджигая их танки. Немцы были неуклюжи и неповоротливы, боялись поразить своих, а наши плясали между ними, исполняя танец смерти!

Капитан снова надолго замолчал, но вел себя достаточно спокойно, а потом стал рассказывать дальше:

— Но вот пришла и наша очередь, по приказу комбрига мы рванули вперед. Замысел командира удался на славу. «Тридцатьчетверки» на своем фланге разметали немцев буквально, как котят, и зашли к ним в тыл. Мы же двинулись в лобовую. У меня был отличный механик-водитель, он виртуозно владел танком. Поэтому мне и удалось подбить немца. Между нашими машинами связи не было, поэтому я плохо представлял себе, что творится на поле боя. Хотя, какая там связь! Там был только грохот, скрежет, лязг и еще какие-то непонятные звуки, что даже в шлеме было невыносимо больно ушам. Но все же мне удалось заметить кое-что через триплекс. Горел один Т-34, а вокруг него чадили пять или шесть немцев. На другом от меня фланге бой тоже еще продолжался. И вот в это время налетели пикировщики, и началась бомбежка. Немцы, видимо, отвели свои уцелевшие танки и вызвали авиацию. Наверное, крепко мы их потрепали, что даже со своими хвалеными танками они не смогли с нами справиться.

Капитан снова помолчал и добавил:

— С одной бригадой легких танков.

Потом продолжил:

— Взрывом бомбы у нас разбило гусеницу, и осколком был убит механик-водитель. Я, все-таки, сумел вытащить контуженого наводчика из танка и положить на землю. Потом осмотрелся, но ничего не увидел, только гарь, дым, и вой самолетов и бомб. Я попытался оттащить наводчика подольше от танка, но раздался взрыв, и наступила темнота. Очнулся уже в каком-то сарае, среди таких же, как и я. Нас было там человек тридцать, много раненых.

Потом тихо добавил:

— Подожди немного. Не могу больше.

Он поднялся и куда-то ушел. Да, досталось капитану, побывал всего в одном бою, но зато в каком! Вся «моя» война не идет ни в какое сравнение с этим танковым побоищем! Хотя, может быть, я и ошибаюсь.

Капитан вернулся примерно через полчаса и принес в снятой гимнастерке грибы. Выглядел он уже лучше, наверное, горестные воспоминания немного отступили от него. Возможно, что и так, но вытравить это из памяти не удастся никогда. Эти воспоминания будут преследовать его всю оставшуюся жизнь, особенно по ночам. Но сейчас капитан выглядел довольно бодрыми даже весело произнес:

— Вот — обед насобирал!

Я старался поддержать его и тоже, бодренько так, сказал:

— Молодец, товарищ капитан! Благодарю за службу!

— Рад стараться, товарищ лейтенант!

И мы принялись за дело, вычистили грибы и поставили вариться, тем более время подошло, как раз, к обеду. А капитан, тем временем, продолжил свой рассказ:

— Продержали нас там, около недели, а потом перевели в другое место. Это был просто открытый участок, огороженный колючей проволокой. По углам стояли вышки с пулеметчиками. В общем, мрак какой-то, кормили отбросами, воду давали один раз в два дня, изводили, как могли. Временами людей забирали, приводили других. А ранеными никто не смотрел, они умирали там же, и, бывало, лежали по несколько дней.

— Ну и сволота!

Капитан горько усмехнулся:

— Да уж! Там я и встретил своего однополчанина, младшего сержанта Тимофеева Юрку. Он был писарем в штабе бригады. Когда появились немецкие танки, то комбриг приказал отходить всему комендантскому взводу. У них в распоряжении было две полуторки. А командиром остался начальник штаба, комбриг и комиссар ушли на «тридцатьчетверках». И, когда танки пошли умирать, то все, кто мог, заняли оборону. Отделения разведки и саперов, повара, связисты, писаря, санитары. Вот этот младший сержант и рассказал мне, что самой картины боя они не видели, на его месте висело огромное черное облако, были видны только вспышки выстрелов. Но и после налета пикировщиков бой еще продолжался, но сместился левее, в сторону лесного массива. А потом все заглохло.

— А сами как же?

— Часа через два на них пошли танки с пехотой. Что против них моли сделать солдаты с винтовками? Но они не оставили позиций и вступили в бой. Он продолжался недолго, но Юрка успел заметить три горящих танка. А потом был ранен в голову и потерял сознание.

Капитан снова замолчал, и было видно, как тяжелы ему эти воспоминания:

— А через два дня младший сержант Тимофеев Юрий умер от ран. Я подтащил его тело к воротам лагеря и отдал немцам. Возле ворот стояло несколько наших женщин, они о чем-то долго упрашивали немецкого офицера. Тот сначала не соглашался, но потом разрешил забрать тело сержанта. Хоть его похоронят по-человечески.

Он сдернул с головы пилотку и стал вертеть ее в руках, о чем-то думая. Потом через силу произнес:

— Это его пилотка, Юркина.

Он тяжко вздохнул и продолжил:

— Так вот и проходил день за днем. Знакомых я больше не встречал, честно сказать, не очень-то этого и хотелось. Просто стыдно было за свое положение. А вчера утром подъехал грузовик, отобрали нас, первых попавшихся, и повезли неизвестно куда. Я даже не был с ними знаком, да и не к чему это было. Мы думали, что нас везли убивать, но, благодаря тебе, все оказалось по-другому. Но только для меня одного. Вот и все, остальное ты знаешь.

Тем временем грибы наши сварились, а для чая мы насобирали листья черники. В общем, пообедали хорошо. Потом Ванька предложил мне поведать о себе:

— Давай теперь ты, Вить! Твоя очередь, а то замучил я тебя своими баснями.

Я согласно кивнул головой и стал рассказывать свою историю. Местами капитан то удивленно таращил глаза, то недоверчиво качал головой. В общем, и мое повествование заняло довольно много времени.

Потом мы отдохнули по очереди. На этот раз Ванька не подвел, откараулил свою вахту надежно. А затем был вечер, ужин и глубокий, здоровый сон.

43

Утром я проснулся первым. Запалил костер и поставил воду кипятиться. Вскоре проснулся и капитан, мы немного размяли затекшие мышцы, потом попили чаю и стали собираться в дорогу. Судя по карте, по болоту нам нужно пройти еще километров двадцать. Но нас это нисколько не смущало, чувствовали мы себя довольно прилично. В общем, были готовы к труду и обороне. А также к бегу на длинные дистанции. И вот снова мы начали переходы от островка к островку, это было нам на руку. Потому что можно отдохнуть на сухом месте и вытянуть уставшие ноги. Шли мы не очень быстро, почти не разговаривали, каждый думал о своем. Болото стало меняться, появилось больше воды, но идти еще можно без опаски. К вечеру мы выбрались на сухое место и, после скромного ужина, у нас состоялся такой разговор. Капитан спросил:

— Вить, как ты думаешь, воюют наши еще?

Я внимательно посмотрел на него:

— Что это у тебя за мысли такие появились, капитан, а? Куда они денутся? Конечно, воюют!

— Да ты не думай ничего такого. Просто странно все это. Бегом, что ли, наши бегут? Ведь не слышно ничего, все глухо!

Я улыбнулся:

— Хочешь сказать, глухо, как в танке?

Капитан недовольно нахмурился, а я примирительно сказал:

— Ладно, не обижайся, Ваня! Ты духом-то не падай. Скоро мы все услышим — и пушки, и пулеметы, и танки. И мат наш родной, трехэтажный, когда попрут их отсюда!

Я чувствовал, что на душе у капитана очень тяжело, и настроение ему надо поднимать любой ценой:

— Слушай, Вань, ты боксом давно занимаешься?

— Да в школе еще начинал, уже лет десять, наверное. А почему ты спрашиваешь?

Я хитро подмигнул ему:

— А были случаи, когда в начале боя тебя били, но потом ты выигрывал этот бой?

— Конечно, были! И не раз!

— Вот ты и представь себе, что сейчас такой же самый случай. Вначале очень плохо, проигрываем вчистую, но в третьем раунде немец будет нокаутирован безвозвратно. Усек?

Он кивнул:

— Ну, ты даешь, Витька! Расписал все, как по нотам, и снова жить захотелось!

— А ты что думал? С таким настроением, которое у тебя было, надо только заворачиваться в простыню и идти своим ходом на кладбище.

Здесь капитан уже не выдержал и засмеялся:

— Здорово, да у тебя дар какой-то, Витька!

— Конечно, конечно. Можно еще и монгольское иго вспомнить, и Наполеона того же. Все лезли — и поляки, и немцы, и шведы. В общем, шелупонь всякая, а что в итоге получилось? Вот именно! Все, спим.

Под утро пошел дождь и, волей-неволей, пришлось просыпаться. Хотя еловые ветви нас пока еще защищали от дождя, но вода уже начала просачиваться, и лежать стало неприятно. Пришлось подниматься и разжигать костер, хотя было еще темно. На рассвете дождь уже шел плотной стеной, идти совсем не хотелось, и мы решили подождать. Часа через полтора ливень внезапно закончился, как будто на небе кран завернули. Тучи разбежались, и выглянуло солнце. Мы вышли на открытое место, подсушились и двинулись в путь.

Но пересечь это болото целиком нам было не суждено. Часа через два идти вперед вообще стало невозможно, после дождя поднялась вода и, с каждым шагом, заливалась за голенища сапог. Да и ног уже было не вытянуть, так можно и босиком остаться. Поэтому пришлось остановиться и вернуться назад, туда, где было суше, и идти легче.

Я достал карту и мы стали советоваться. Оказалось, что ближе всего мы находимся к северному краю болота. Туда и решили двигать, потому что на восток нам все равно не пройти, ни каким макаром.

Шли долго и оказались на месте только под вечер. Но на берег соваться не стали, а остановились примерно в полкилометра, здесь и решили заночевать. Ночь прошла спокойно, и с рассветом мы двинулись дальше, по самому краю болота. А через некоторое время случилось то, что явилось для нас полной неожиданностью. Мы услышали звуки боя! В том, что бой настоящий, мы нисколько не сомневались, временами даже ухала пушка. Капитан сразу же определил:

— Это танковое орудие, Вить! С «тридцатьчетверки»! Но как оно сюда попало?

Я только пожал плечами и перебежками бросился вперед, удобнее перехватывая автомат. Капитан следовал за мной, повторяя все мои движения, как привязанный. За это время мы услышали еще два пушечных выстрела, потом стали слышны только автоматы и винтовки, да редкие взрывы гранат. А еще характерный звук немецкого пулемета.

Наконец, мы подобрались, поближе, бой шел у самого края болота, и нам хороши были видны спины немецких солдат. Я повернулся к капитану и сказал:

— Сделаем так! Сейчас расходимся в разные стороны вдоль линии нападающих немцев, ты вправо, я влево, и начинаем воевать.

Работай спокойно, без суеты и лишней злости. Это ни к чему, погибнуть мы всегда успеем, ясно?

Мы пожали друг другу руки, дали по длинной очереди в спины немцев и разбежались. Я двигался перебежками, от дерева к дереву, и вел огонь по фашистам. Но делал это выборочно, когда был уверен в успехе. Сначала немцы ничего не соображали, наше нападение с тыла было для них полной неожиданностью. Они были уверены в своих силах и вжимали противника в болото. Но, с нашим вступлением в бой, положение сразу изменилось. Немцы не знали сил нападавших, и среди них началась паника. Сначала они медленно стали отступать, а потом и вовсе побежали. Я в первый раз видел бежавшего врага, выдержка изменила мне, и я поливал немцев длиннущими очередями. Обороняющееся почувствовали слабину противника и ринулись вперед, а я прекратил огонь и стал осматриваться. В окружающей обстановке было что-то необычное, и я никак не мог понять, что. Наконец, разобрался — из земли торчала танковая башня с орудийным стволом. Надо же, не ошибся капитан. В это время стрельба уже доносилась издалека и, наконец, стихла вовсе. Я решился выйти из укрытия, но делать это надо очень осторожно, иначе разгоряченные боем люди могли меня и подстрелить ненароком. Поэтому я перекинул автомат через плечо, поднял руки и спокойно вышел. На сразу нацелилось несколько стволов:

— Стоять на месте! Оружие на землю!

Я беспрекословно выполнил приказ и оглядел людей, стоявших передо мной. Среди них выделялись три человека в черных комбинезонах и танкистских шлемах, остальные были одеты, кто во что горазд. Вот ведь судьба у меня какая! Снова попал в плен к партизанам, хотя выручал именно их. Но и партизан тоже можно понять, во время боя появляется какой-то подозрительный тип.

Но тут еще одно событие привлекло внимание партизан. Из-за деревьев вытолкали трех человек с поднятыми руками. Это были два немецких автоматчика и, конечно, капитан Борисенко! Вот дела! Надо как-то объясниться. Но мне не давали даже шевельнуться. В это время пожилой танкист сделал шаг вперед и внимательно всмотрелся в эту троицу. Смотрел долго, а потом с недоверием спросил:

— Ротный? Капитан Борисенко?

Глаза у Ваньки радостно заблестели, а рот растянулся до ушей:

— Так точно, товарищ комбриг! Командир второй роты второго батальона, капитан Красной Армии Борисенко Иван Петрович!

Комбриг только руками развел:

— Ты руки-то опусти, капитан!

Он шагнул к Ваньке, и они крепко обнялись. А пленных немцев в это время повели куда-то вглубь болота. Я сначала не поверил своим глазам, они как будто бы парили над поверхностью. Но все оказалось очень просто — в болото уходила сухая грива, метра в два шириной, а вдалеке виднелся поросший лесом остров. Просто с моего места этого сначала не было видно.

А танкисты отстранились друг от друга, и Ванька торопливо сказал:

— Товарищ комбриг, Юрий Иванович! Витьку пускай отпустят.

Тот сразу и не понял:

— Какого Витьку?

Ванька кивнул на меня:

— Да вот лейтенанта, пограничника!

Комбриг махнул рукой, и меня сняли с прицела. Наконец-то, руки совсем уже затекли, но я сразу же отдал честь:

— Лейтенант Герасимов Виктор Владимирович! Заместитель начальника Н-ской заставы!

И сразу же шутливо добавил:

— По тылам противника следую в расположение советских войск, товарищ комбриг!

Танкист тоже представился:

— Командир отдельной танковой бригады Иванов Юрий Иванович!

И тут же пояснил:

— С вверенным мне подразделением вел бой с превосходящими силами противника.

Он кивнул на одинокий танк, но, в отличие от меня, не улыбнулся. Только подошел и крепко пожал мне руку, а потом удивленно покачал головой и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Ну, надо же, пограничник!

Потом снова посерьезнел и поблагодарил:

— Спасибо вам, ребята. Немцы нас совсем уже поприжали, снаряды в танке кончились, да и было всего-то шесть штук. Конечно, к лагерю мы их не пустили бы, но это еще не факт. Вовремя вы немца по спине хряпнули, сразу в бега подался. Благодарю за службу, товарищи командиры!

Он отдал нам честь, мы поступили точно так же, и нас повели в лагерь. Вот так, второй раз за два месяца, я оказался у партизан. Около километра мы шли по суходолу, который местами прерывался, но был застелен гатью, и вскоре выбрались к лагерю. Среди густых елей были устроены землянки, которые с воздуха заметить невозможно. Бревна для строительства, вероятно, возили с «материка» на лошадях, я заметил следы конской телеги.

Комбриг завел нас в командирскую землянку, где находились два человека:

— Вот, товарищи, познакомьтесь. Наши, так сказать, союзники!

Он лично нас представил, а те, в свою очередь, поднялись со своих мест и поздоровались:

— Командир партизанского отряда Назаров Владимир Петрович.

— Комиссар Коростылев Александр Васильевич.

Оба они были средних лет, среднего роста, но у командира была богатая шевелюра, а комиссар почти лысый. Расспрашивать ни о чем не стали, только хорошенько накормили и заставили отдыхать в этой же самой землянке. Мы попытались противиться, но комбриг вдруг неожиданно рявкнул на нас:

— Лежать! Я кому сказал! И чтобы ни шагу из землянки.

Но потом, также неожиданно, улыбнулся:

— А иначе под трибунал пойдете, за неисполнение приказа в военное время. Все ясно? Капитан Борисенко?

— Так точно!

— Лейтенант Герасимов?

— Так точно!

— Ну, вот и хорошо! И давайте без всяких выкрутасов. А поговорим после.

Он еще раз строго посмотрел на нас и вышел из землянки. Я улегся удобнее, закинул руки за голову и сказал:

— Знаешь, Вань. А ведь это уже было со мной. Такое ощущение, что все повторяется. Тогда получилось очень и очень плохо. Начиналось так же хорошо, а закончилось погано.

— Да, я знаю. Ты же рассказывал. Лучше сплюнь, Вить, три раза. Все обойдется, и потопаем дальше. А здесь, сам же видишь, немцам к нам незамеченными не подобраться. Так что, будь спок, лейтенант! И выбрось из головы всякую дурь.

В ответ я задумчиво произнес:

— Хорошо бы, хорошо бы.

Но ощущение предстоящей беды снова не покидало меня. Я старался гнать его прочь, но ничего не получалось. Нужно постараться заснуть, снова нервы разболтались:

— Давай, Ванька, отдохнем до вечера. А там и узнаем, как попал сюда твой комбриг вместе с «тридцатьчетверкой».

— Поскорее бы, а то меня уже жаба задушила! Надо же такому случиться.

— На войне и не такое бывает, Вань. Все, давай спать.

Проснулись мы часа через три, и почти одновременно. Не сговариваясь, вышли на свежий воздух. На улице стоял теплый летний вечер. Поглядывая по сторонам, мы стали неторопливо прогуливаться по лагерю. Здесь все было устроено добротно и с умом. И здесь тоже готовились к войне, как и в отряде Медведя. Странно, как будто знали. Что и сюда фашисты доберутся. Нет, скорее всего, этот лагерь оборудовали уже во время войны.

К нам подошел молодой партизан:

— Товарищи командиры, возьмите свои вещи и идите за мной.

Мы недоуменно посмотрели на него:

— В чем дело, боец?

А он неожиданно очень зло посмотрел на нас и процедил сквозь зубы:

— Места вам освободились в землянке. Много мест, можно даже выбирать.

И с ненавистью сплюнул на землю. Но и меня тут же захватила неожиданная злость, я сгреб его одной рукой за отвороты пиджака, подтянул к себе и зашипел ему на ухо:

— А теперь, сопляк, слушай сюда! Мы не виноваты в гибели твоих товарищей, они погибли в честном бою, лицом к лицу с врагом. Ясно? Я два месяца иду от самой границы, и мой первый бой был страшнее, чем твой! Но иду я не просто так, а давлю этих гадов, где только можно, и даже там, где нельзя! А этот капитан на легком танке шел в лобовую атаку на немецкую броню! Так что злость свою на нас срывать не надо! И не тебе нас судить, понятно?

Я оттолкнул его, развернулся и пошел к командирской землянке. Капитан молча похлопал паренька по плечу и последовал за мной. Уже в землянке, когда собирали вещи, он спросил у меня:

— За что ты его так, лейтенант? Пацан он еще, не понимает ничего!

Я уже немного остыл, поэтому спокойно ответил:

— Вот в том-то и дело, что пацан. Но не ребенок, у него винтовка в руках. И он должен понимать, кому и что говорить. Мы не на посиделках находимся, между прочим! Хотя, конечно, Нужно было все спокойней объяснить.

— Все, верно, напугал только пацана.

— Ничего, злее будет. В бою пригодится.

Так, разговаривая, мы собрали свое барахлишко и вышли из землянки. Пацан ожидал нас на том же самом месте, ковыряя землю носком сапога. Когда мы подошли, он только буркнул, не глядя на нас:

— Пойдемте.

И молча пошел вперед, не оглядываясь. Я быстро догнал его, взял за плечо и остановил:

— Зовут-то тебя как, боец?

— Петькой.

На его губах мелькнула чуть заметная, виноватая улыбка.

— Ты уж извини меня, Петя! Какой-то нехороший разговор у нас получился, нельзя так делать. Ну что, по рукам?

Я протянул ему свою ладонь, а он, немного помявшись, крепко пожал ее:

— Вы меня простите, товарищи командиры. У меня сегодня первый бой был, и погибли два моих друга. Я места себе не нахожу. Как будто во сне.

И он неожиданно захлюпал носом. Я обнял его и легонько похлопал по спине:

— Ничего, ничего, Петька. Идет война, продлится она, судя по всему, очень долго. Еще не раз нам придется хоронить своих друзей. А может, и они нас похоронят. Вот так-то! Держись!

Петька немного успокоился и привел нас к землянке:

— Вот здесь, располагайтесь на свободных местах.

Землянка оказалась довольно большой, человек на десять-двенадцать. Свободные места мы заметили сразу, на них уже лежал свежий еловый лапник. Идти и болтаться без дела не хотелось, поэтому мы остались в землянке и начали неторопливый разговор:

— Где-то комбриг запропал. Что ты думаешь, Вить?

— Да куда он денется! Вот соберутся все в кучу, тогда и нас позовут. Это мы с тобой беззаботные пассажиры, а у людей делов по горло.

— Согласен, но хотелось бы все быстрее разузнать.

— Успеешь! Меня вот другое беспокоит, и беспокоит очень сильно.

— А что такое? По-моему, все хорошо! Очень удачно у них лагерь расположен.

— Удачно-то удачно. Но немцы его уже засекли и теперь не отстанут, пока не уничтожат со всем гарнизоном. Ведь, по сути, это огромная ловушка. И партизаны сами себя в нее загнали, как в мышеловку. Немцам достаточно сбить заслон на большой земле, запереть выход и хана, полная блокада.

Капитан задумался и согласился:

— А ведь все правильно, лейтенант! Немцы тоже не пальцем деланные, накроют бомбардировщиками, и поминай, как звали. За один раз можно весь отряд уничтожить вчистую.

— В том-то все и дело, Ваня! Уже завтра с утра немцы все это могут начать проворачивать. Поэтому надо доложить командованию отряда о наших соображениях. Тут все предельно ясно, и они должны это понимать.

— Оно все так. Но ты же сам рассказывал, что в прошлый раз Медведь тебя не послушал. И что из всего этого получилось.

— Да, но тогда у меня было лишь предчувствие беды, а здесь все, как на ладони. Кончай ночевать, пошли к начальству!

В это время в землянку забежал Петька и доложил, что все уже собрались и ждут нас с нетерпением. Когда мы зашли в командирскую землянку, то я снова почувствовал знакомое ощущение. Разговоры, ужин с выпивкой и прочее, но меня беспокоило лишь одно. Примут ли мои рассуждения всерьез, или отмахнутся, как Медведь. Мы доложились по всей форме, и нас пригласили за стол. Там уже стояли наполовину наполненные кружки и нехитрая закуска. Помимо командования отряда и комбрига там находились два танкиста, лейтенант и сержант.

Мы чокнулись, выпили и хотели уже высказывать свои опасения, но тут все в свои руки взял комбриг:

— Давай, Борисенко! Рассказывай, как у тебя все получилось?

Ванька начал говорить, а танкисты лишь согласно кивали головами. Когда он закончил свой рассказ, то комбриг перевел взгляд на меня:

— Твоя очередь, пограничник.

Мой рассказ длился довольно долго и частенько прерывался тостами. Ванька уже ерзал от нетерпения. Наконец, слово взял комбриг:

— Мои «тридцатьчетверки» сбили фланг немцев и вышли им в тыл. Они этого никак не ожидали, вот тут-то мы их и покрошили, очень даже прилично. И видели, как геройски дрались с немцами легкие танки. Но немцы быстро очухались, все же они опытные вояки, и у нас начался встречный бой. Наши танки быстрей и маневренней, поэтому сначала удача была на нашей стороне. К тому же, у немцев моторы бензиновые, так что горели они очень хорошо, как костры пионерские. А потом им удалось подбить комиссарский танк, что случилось с экипажем, не знаю. Чуть позже налетела авиация. Но к этому времени мы начали уводить бой в сторону лесного массива. Немцы тоже стали отходить на исходные, чтобы не попасть под свои же бомбы. Но два их танка увязались за нами.

Тут он усмехнулся:

— Пришлось их сжечь. Нам почти удалось вклиниться в лес, но другой нашей «тридцатьчетверке» все же досталось от шальной бомбы. Потому что летчики нас не видели, бомбили, как попало, вот наших и зацепило. Но уйти в лес мы успели. Из двух экипажей в живых у нас осталось пять человек. Особенно пострадал второй танк, у него был разбит пулемет и заклинило башню. Так что, решили уходить на одном танке, собрали вместе все боеприпасы и солярку. Снарядов оказалось в наличии только шесть штук, да и горючего не вволю. Мы подумали, что можно разжиться им у подбитых танков, поэтому ночью два человека отправились на поле боя. Мы их прождали почти до утра, но они так и не вернулись.

Комбриг замолчал и поднял свою кружку:

— Давайте помянем, как полагается!

После чего продолжил:

— Вот и пришлось нам двигаться, как есть. Хорошо, что нам попалась какая-то старая заросшая просека, да и двигались мы малым газом, поэтому нас почти и неслышно было. Сержант вел танк, а мы с лейтенантом по очереди шли впереди, чтобы более или менее видеть дорогу. А потом, так же, как и вы, попали к партизанам в плен. Солярки уже почти не осталось, поэтому мы кое-как загнали его сюда и врыли в землю. А теперь все — снарядов нет, солярки нет, пулемет сняли. Осталось только кинуть гранату вовнутрь и все, бригада моя уничтожена полностью.

Теперь он замолчал уже надолго, уставившись в пол, а потом хрипло сказал:

— Бригада погибла, но честь свою не посрамила. Лейтенант!

Танкист поднялся, расстегнул верхнюю часть комбинезона. Вокруг туловища у него было обмотано знамя бригады. Мы с капитаном медленно встали и одновременно отдали честь боевому знамени. В землянке повисло тяжелое молчание…

Спустя некоторое время я все же обратился к командиру отряда:

— Владимир Петрович, разговор имеется.

Но он выглядел каким-то рассеянным, поэтому особой заинтересованности не проявил:

— Послушай, лейтенант! Давай завтра обо всем и поговорим…

Я жестко перебил его:

— До завтра мы можем и не дожить.

Тут уже все стали прислушиваться к нашему разговору, а командир сразу же протрезвел:

— А ну-ка, давай докладывай! В чем дело?

Я им все рассказал, отцы-командиры надолго задумались, затем комбриг уверенно сказал:

— Вот именно так оно и может случиться, надо принимать какое-то правильное решение. Тянуть с этим нельзя.

Он вопросительно посмотрел на меня:

— Похоже, пограничник, у тебя есть какие-то мысли на этот счет. Выкладывай!

— Конечно, товарищ комбриг. Может это не совсем правильно, но я думаю примерно так. А уж потом вам решать.

— Давай, докладывай! Не тяни кота за хвост, лейтенант!

— Ну, в общем так. Отряд с этого острова нужно выводить полностью, и не только людей, а вообще все имущество. Отвести подальше в какое-нибудь безопасное место. Выслать разведку и разыскать что-нибудь подходящее для нового лагеря.

Здесь командир перебил меня:

— А это все как же? Бросать?

На что я ему ответил:

— Лучше быть живым на открытом пространстве, чем быть перемешанным с землей и бревнами.

Комбриг согласно кивнул:

— Давай дальше, лейтенант, не отвлекайся!

— А вот дальше нужны будут добровольцы. Нужно человек пять-шесть оставить на острове.

Я на секунду задумался:

— Нет, не на острове, а на берегу. Для защиты прохода в лагерь. А на самом острове нужно три-четыре бойца.

Здесь уже заинтересовался и комиссар:

— А это еще зачем? Если начнут бомбить, то они ведь там и погибнут!

Но я спокойно ответил:

— Недалеко от лагеря я видел небольшой островок. Так вот — нужно сколотить надежный плот, пережидать бомбежку лагеря бойцы будут именно там. После того, как бомбардировка закончится, они должны быстро добраться до лагеря и организовать прикрытие отходящего заслона. А вот после того, как каратели ворвутся в лагерь, уйти оттуда на плоту, но желательно не очень далеко.

Командир отряда поднялся из-за стола и стал медленно прохаживаться по землянке, вероятно, обдумывая мой план, а потом сказал:

— Что же, толково, лейтенант! И отряд убережем, и немца обведем вокруг пальца.

А я продолжил:

— Но это еще не все. Когда немцы втянутся на остров, то их нужно там заблокировать и попытаться уничтожить. А на случай того, если немцы попытаются уйти через болото, то там у нас имеется плот с бойцами. Вот теперь, пожалуй, и все.

Начальство крепко задумалось, а мы с капитаном вышли на улицу. Уже начинало светать, но, похоже, что нападения сегодня не будет. С неба шел мелкий занудный дождик, видимости никакой, и немецкая авиация сегодня останется без работы. Но осуществлять мой план необходимо начинать уже сейчас. Из землянки показались танкисты, а за ними и начальство. Командир с комиссаром пошли отдавать распоряжения, а комбриг направился к нам:

— Ну вот, орлы! Начинаем действовать, сейчас Назаров разошлет разведку, а вы идите и отдохните, хоть немного.

Он посмотрел на небо:

— Сегодня ничего не будет, по такой погоде немцы не летают, ссыкуны!

А потом неожиданно обратился к капитану:

— Слушай, Борисенко! Давно хотел спросить, что это у тебя за вид такой? Как пастух, честное слово! Где комбез, где шлем?

Капитан виновато потупился:

— Дело вот в чем, товарищ комбриг. Шлем сорвало взрывной волной, а комбинезон я сам выбросил, уже в плену. Он был весь прожженный, и в масле.

На что комбриг, довольно ехидно, сказал:

— Там же и шпалы сорвал с петлиц, да? И документы съел?

Ванька побледнел и, с заметной злостью в голосе, сказал:

— Когда я очнулся, документов у меня уже не было, товарищ комбриг. А шпала была, почему-то одна, вот и пришлось ее оторвать.

Но, увидев улыбочку комбрига, уже довольно мирно, добавил:

— А то ни командир, ни рядовой, а так, унтер какой-то, причем недоделанный!

Комбриг дружески хлопнул его ладонью по груди:

— Ладно. Не переживай, Ваня! Всякое случается. Главное — лупить врага, но остаться живым, в этом и есть солдатская сноровка. Вот смотрю, и пограничник того же мнения, а иначе давно бы уже червей кормил. Я прав, лейтенант?

— Так точно, товарищ комбриг!

— Вот-вот, а теперь идите отдыхать!

Он уже собрался уходить, но что-то вспомнил:

— Кстати, капитан! У меня там, в танке и комбез есть, и шлем. Тебе принесут.

Капитан только судорожно сглотнул и молча кивнул головой.

Отдыхали мы недолго, часа три всего. Выйдя на улицу, обрадовались — дождик не прекращался. Ничего, не сахарные, не растаем. В лагере работа кипела вовсю, по суходолу на берег вереницей уходили партизаны, каждый с грузом за плечами. Мы спустились в землянку, собрали свои манатки и уже собирались уходить, когда Ванька увидел комбинезон со шлемом. Тут же нацепил все это на себя и удовлетворенно произнес:

— Ну вот, теперь другое дело! Как будто и в плену не был!

Но я был другого мнения и ехидно заметил:

— Послушай, Ваня! При этом костюме ты будешь сильно заметной фигурой. Особенно при скрытом передвижении. Или ты уже решил здесь остаться?

Капитан не обратил никакого внимания на мою иронию:

— Да ты что, Вить. Это же я так просто, для радости. Днем, конечно, заметно. Но зато ночью лафа, как человек-невидимка!

Я призадумался, было в словах капитана что-то полезное для нас. А Ванька в это время продолжал:

— Может, у комбрига еще есть комбинезон? Давай я попрошу и для тебя.

— Ладно, потом. А сейчас пошли!

Выбравшись наружу, мы увидели комиссара. Он сам к нам подошел:

— Здорово, ребята! Разведчики подобрали место для нового лагеря, километрах в пяти отсюда. Так что вы идите следом за ними, командир уже там.

Мы пожали ему руку и пошли на «материк». Там и увидели комбрига. Он со своими танкистами сидел на башне, как будто прощаясь с боевым другом. Он еще издали заметил нас и прокричал:

— Отлично, капитан! Нашего полку прибыло!

Мы подошли и сдержанно поздоровались, а комбриг поинтересовался:

— Что будете дальше делать, товарищи командиры?

При этом почему-то посмотрел именно на меня. Вот мне и пришлось отвечать:

— К своим пойдем, товарищ комбриг. Я хочу бить врага в открытом бою. Хотя и к партизанской войне я уже привык. Даже кое-какой опыт появился. А капитан сам за себя скажет.

Ванька обратился к начальству вполне официально:

— Товарищ комбриг! Разрешите пробиваться к частям регулярной Красной Армии!

Потом неожиданно тихо добавил:

— Может, и вы с нами?

На что комбриг ответил:

— Приказывать вам я не имею права. Как решили, так и решили. А вот я для таких прогулок уже староват. Так что мы останемся здесь. Да, ребята? Хотя, вы тоже можете идти.

Он посмотрел на своих, и молчаливый лейтенант хрипло произнес:

— Мы остаемся с вами, товарищ комбриг. И здесь можно пользу Родине принести.

— Все правильно, лейтенант!

И комбриг обратился к нам:

— Ну что, будем прощаться?

Это пока не входило в наши планы, поэтому я и ответил, даже немного насмешливо:

— Да нет, товарищ комбриг! Останемся пока, как же вы без нас? Надо же проконтролировать ситуацию!

— Молодцы! Порадовали старика! Другого ответа я и не ждал.

Хотя ему было только лет под пятьдесят, и записывал он себя в старики совершенно напрасно. Неожиданно в наш разговор вмешался капитан:

— Товарищ комбриг! Спасибо за обмундирование, но нам нужен еще один комбинезон. Очень подходит для ночной войны. Пожалуйста!

— У меня больше ничего нет, капитан. Может, у ребят найдется?

Он посмотрел на своих, сержант молча развязал свой вещмешок, достал оттуда свернутый комбинезон и протянул мне:

— Вот, возьмите.

— Спасибо, сержант, не забуду!

Комбриг тяжело слез с танка и тихо сказал:

— Нужно идти.

Потом приказал сержанту:

— Когда все уйдут, продырявишь баки и бросишь гранату в башню, ясно?

— Так точно, товарищ комбриг.

Юрий Иванович погладил свой танк по шершавой броне, глаза у него повлажнели, но он справился с собой и молча пошел вслед за партизанами. Мы переглянулись, пожали плечами и последовали за ним.

Примерно через час мы уже подходили к временному лагерю. Там нас с нетерпением дожидался командир отряда и, как сугубо гражданский человек, спросил:

— Как там дела, мужики?

Ему ответил комбриг:

— Нормально, Владимир Петрович! Плот соорудили, взяли туда пулемет с нашего танка, и бойцы уже отплыли.

— Сколько там людей?

— Четверо, как и договаривались. Да в засаде на берегу остались шестеро, вместе с Александром Васильевичем.

— Все же комиссар решил остаться. Я же запретил ему это делать.

Но комбриг только руками развел:

— Дело хозяйское, ему я не начальник.

А командир лишь устало сказал:

— Ладно, пусть будет так. А у нас есть и радостная новость. Разведчики отыскали отличное место для нового лагеря, и несколько человек я направил туда. Пускай начинают обустраиваться. А вы отдыхайте пока, скоро будем обедать.

Он пошел отдавать распоряжения, а мы прилегли прямо на землю. Между тем, мимо нас прошла последняя группа партизан, уже налегке. А чуть позже появился и сержант-танкист, подошел к комбригу и доложил:

— Приказ выполнен, товарищ комбриг!

Тот провел ладонью по лицу:

— Добро, отдыхай, сержант.

К вечеру партизаны построили несколько больших шалашей, погода стала проясняться и завтра, похоже, придется повоевать. Что же, на то она и война!

44

Проснулись с рассветом, партизаны были уже на ногах. Сразу же пошли к командиру и еще раз обсудили все детали предстоящей операции.

Решили оставить только штурмовую группу численностью в двадцать человек, а остальных отправили в новый лагерь. Командиром группы был назначен угрюмый парень лет тридцати. Чувствовалось, что злость он имеет на фашистов немереную, но в душу к нему никто не лез, да и сам он не напрашивался на откровенность.

Немного перекусили, партизаны во главе с командиром ушли к лагерю, а мы остались ждать. Взошло солнце, и немцы не могли упустить такой шанс, чтобы покончить с отрядом. Нам пришлось остаться на месте, чтобы не обнаружить себя раньше времени. Ждали мы недолго, примерно через полчаса послышался гул самолетных моторов, и примерно в это же время появился комбриг со своими танкистами:

— Ну, здорово еще раз, орлы! Не смогли мы уйти просто так, с вами пойдем.

А до нас уже начали доноситься звуки бомбежки. Все-таки я оказался прав, как и в прошлый раз, но сейчас удалось сохранить жизни большинства партизан. А немцы, похоже, решили лагерный островок вообще сравнять с болотом. Наконец, бомбежка закончилась, и послышались звуки ружейной пальбы. Пора! Я подал знак командиру группы, и мы рванули вперед. Надо поторапливаться, заслону долго не выдержать, хотя у них и не было такой задачи. Мы успели как раз вовремя, заслон уже отходил по перешейку, а немцы наседали на партизан, как одержимые. Но в это время пулеметный огонь с острова заставил карателей немного успокоиться, и партизанский заслон успел укрыться в уничтоженном лагере. Стрельба тут же прекратилась, наступила тишина, и в этой тишине застыли все, и мы, и немцы. Хотя на острове ребята все равно должны двигаться, им нужно погрузиться на плот и уходить. А вот нам обнаруживать себя перед немцами не было никакого резона, слишком неравными были силы. Карателей около роты, а нас чуть больше двадцати человек. Поэтому приходилось ждать, когда же немцы начнут занимать лагерь. Они снова начали постреливать по островку, но оттуда не доносилось ни звука. Выслав вперед авангард, они стали втягиваться на перешеек. Когда последний солдат отошел от берега метров на двадцать, мы одним рывком заняли позиции по обеим сторонам от суходола и открыли бешеный огонь по спинам карателей. Сначала они понесли большие потери, но вскоре очухались и сделали попытку прорваться назад. Но у них ничего не получилось, это было просто-напросто невозможно. Атаковать закрытые позиции с открытого и узкого места решился бы только сумасшедший. Поэтому немцы стали отходить к разбитому лагерю и потеряли при этом еще несколько человек.

В общем, план наш оказался выполнен только наполовину, на острове нам немцев не достать. Я вспомнил свое обезьянье прошлое и забрался на дерево, чтобы оценить обстановку. Да, фашистская авиация поработала хорошо, вся поверхность острова изрыта воронками, деревья или вырваны с корнем, или переломаны. Полный хаос, и выжить в этом аду было просто невозможно. Я даже поежился от этой мысли. Не уйди мы из этого лагеря, то все, сливай воду!

Внизу послышался какой-то шум, я глянул туда и увидел, что командир группы и комбриг о чем-то яростно спорят. Оказалось, что командир решил-таки уничтожить блокированных карателей, а комбриг орал на него:

— Ты что делаешь, молокосос? Хочешь погубить своих людей? Как только выйдете на расстояние выстрела, немцы вас перещелкают, как в тире!

Командир группы возразил, исподлобья глядя на разбушевавшегося комбрига:

— А мы перебежками, короткими бросками.

Но того было уже не успокоить:

— Ну, и что? Допустим, дойдете вы до лагеря, но и там у вас шансов не будет никаких!

— Почему это?

— Потому что их в два раза больше, чем нас. Даже сейчас, не говоря о потерях, которые будут, когда будете прорываться к острову. Понятно тебе, дурья башка?

Но партизан тоже не успокаивался:

— Здесь я командир, и я буду решать, что делать моей группе.

— А я тебе приказываю не двигаться с места!

Командир группы тоже разошелся не на шутку:

— Да плевать я хотел на ваши приказы!

Я видел, что партизаны находятся в полном недоумении. Было заметно, что большинство из них придерживается мнения танкиста, и погибать бессмысленной смертью им не хотелось. А комбриг чуть не задохнулся от ярости и схватился за кобуру, пытаясь расстегнуть ее:

— Да я тебя! Под трибунал!

Еще неизвестно, чем бы закончился этот скандал, но неожиданно со стороны острова началась стрельба. И, начисто забыв о нешуточной перепалке, все заняли свои позиции. Я сначала тоже хотел слезть со своего наблюдательного пункта, но потом успокоился. В нашу сторону не было сделано ни единого выстрела, бой шел на противоположном краю острова. Неужели наши на плоту все-таки решили напасть на немцев? Это было полным безумством! Комиссар там что, с ума сошел? Все они какие-то нервные здесь, что командир этот угрюмый, что комиссар. Надо разобраться во всем досконально, поэтому я стал пристально всматриваться в картину боя. Все оказалось очень просто, молодцы партизаны! Они подплыли к острову на расстояние пулеметного и винтовочного выстрелов и открыли прицельный огонь. Каратели стали огрызаться, но их автоматные очереди не доставали до партизан. Поэтому и бой скоро закончился, партизаны отплыли подальше, а немцы расползлись по норам. Больше смотреть было не на что, и я спустился вниз, где уже довольно мирно беседовали комбриг с партизаном. Увидев меня, танкист оживился:

— Давай, лейтенант, докладывай!

Я рассказал им о том, что увидел, и все заулыбались. Особенно довольным выглядел комбриг:

— Ну, Коростылев! Надо же, что удумал! И немцев пощипал, и людей сохранил! Вот так-то, командир!

И он хлопнул по коленке сидящего рядом партизана, но тот угрюмо молчал и ничего не ответил. Однако было ясно, что ситуация со скандалом может повториться. Поэтому я решил вмешаться:

— Разрешите обратиться, товарищ комбриг!

— Валяй, пограничник.

Я глянул на капитана, он незаметно кивнул мне головой, и я продолжил:

— Предлагаю следующее. Время движется к полудню, а мы топчемся на одном месте. В нашем положении это довольно опасно, немцы в гарнизоне скоро заподозрят неладное и вышлют подмогу, с которой нам будет не справиться. И немцев на острове нам тоже не достать, нельзя губить людей из-за нескольких автоматчиков.

— Ты давай ближе к делу, лейтенант! А то развел тут речь, как оратор за трибуной.

— Хорошо! Вы сейчас собираетесь и потихоньку уходите отсюда, а мы с капитаном останемся, прикроем вас. Часа два вам должно хватить, чтобы уйти подальше. Я думаю, что островные немцы дергаться не будут, а если подмога явится раньше времени, то нам придется увести ее за собой, куда-нибудь в другую сторону. Вот такой наш план, а теперь решайте!

Я присел на землю рядом с капитаном, а комбриг немного подумал и сказал:

— Это разумно, лейтенант. А ты как думаешь, командир?

Он посмотрел на партизана, тот молча кивнул головой, а потом глянул на нас:

— А как же вы?

— Все нормально, мы привычные! Мы же договорились, что уходим к своим. Заодно и немцев помотаем по лесу, нам по пути!

И я улыбнулся во весь рот:

— Вдвоем оторваться от немцев куда легче, чем группой. Правда, Вань?

Капитан тоже хохотнул и кивнул головой. Партизаны стали собираться, но смотрели на нас с жалостью. Вероятно, им казалось, что они оставляют нас на неминуемую гибель, что было в корне неправильно!

Поэтому я и сказал, весело глядя на лесных бойцов:

— Давайте прощаться, ребята! И без всяких переживаний, мы еще повоюем!

Мы попрощались с каждым, с комбригом и танкистами обнялись, и они ушли. Неожиданно комбриг обернулся:

— Удачи вам, ребята!

И неумело перекрестил нас. Снова мы остались вдвоем. Я засек время, и мы стали ждать, при этом Ванька наблюдал за островом, а я за лесом, откуда могли появиться каратели.

— Послушай, Вить. Как ты думаешь, наши успеют уйти?

— Конечно, успеют! Почти должны дойти до нового лагеря, но все зависит от немцев. Когда они заявятся? Да и от нас, конечно!

Пока все было тихо, каратели на острове вообще не подавали никаких признаков жизни. Мы тоже старались не светиться лишний раз, хотя и знали, что у немцев нет ни одного снайпера. Береженого Бог бережет! Я достал карту, нужно решать, что делать дальше:

— Немцы должны подойти с востока, гарнизон у них там, вот в этом селе. А мы, независимо от всего, уходить будем на север. Попрутся немцы за нами или нет, но все равно пойдем туда. Километров через десять резко поворачиваем на восток. Там и Днепр уже недалеко. Решать, как будем переправляться, придется прикидывать уже на месте. Ну как, Вань?

Капитан внимательно все осмотрел по карте, обдумал и довольно сказал:

— Все понятно, Вить. Так и сделаем.

Но у меня на этот счет все-таки появилось сомнение:

— Случиться может все, что угодно, Ваня. И если все-таки будет погоня, то нам придется разделиться, чтобы сбить немцев с панталыку. Поэтому надо решить, где нам встретиться.

Мы снова все прикинули по карте, посоветовались и выбрали место недалеко от Днепра. Причем, дожидаться друг друга решили ровно сутки, а потом уходить, не смотря ни на что.

Часа полтора было тихо, но потом все пошло по-другому. За время скитаний по лесам у меня резко обострился слух, поэтому я, задолго до появления карателей, обнаружил их присутствие. Схватил бинокль — все точно, идут голубчики. Я повернулся и тихо окликнул капитана:

— Идут, Вань. И идут осторожно, словно опасаются чего-то. Значит так, в близкий контакт не вступаем. Сейчас немного постреляем, и ходу!

Так мы и сделали, выпустили по две очереди и рванули на север. Немного отбежали, снова постреляли, и немцы, похоже, двинулись за нами. Но, конечно, не все. Пока они там разберутся возле островка, пройдет еще немного времени. А с погоней мы как-нибудь определимся. Наверняка они уже разобрались, что нас немного, поэтому большими силами за нами гоняться не будут.

А тем временем со стороны островка донеслась яростная стрельба. Вот это уже отлично, немцы схлестнулись друг с другом. Невероятно! Но среди всей этой пальбы Ванька расслышал звук танкового пулемета. Партизаны, во главе с комиссаром, все же не ушли, а продолжали бить немцев. Молодцы, используют любой шанс. Но наши преследователи приближались, и мы стали уходить, временами постреливая для острастки. Немцы двигались осторожно, поэтому оторваться от них для нас не составило никакого труда. Но нам нужно увести их, как можно дальше, поэтому мы их держали, как бы на поводке. Так мы прошли, примерно, семь или восемь километров и решили немного отдышаться. Тут и пришла мне в голову одна шальная мысль:

— Надо с этим кончать, Вань! Надоели уже, хуже горькой редьки!

— С кем кончать, с немцами? А как?

Ванькино лицо даже вытянулось от недоумения, а я осмотрелся и сказал:

— А вот так! Вот за этим выворотком занимаешь жесткую оборону, там позиция отличная. Немцев рыл десять-двенадцать, не больше.

Сейчас я ухожу в сторону, ты подпускаешь погоню, как можно ближе. Я выхожу к ним в тыл, и начинаем войнушку. Понятно?

Капитану эта беготня тоже изрядно надоела, поэтому он произнес, вскидывая руку к шлему:

— Так точно, товарищ командир!

Я насмешливо посмотрел на него:

— Да надень ты пилотку, и комбинезон сними, а то мокрый уже весь, как из парилки. Время есть еще. Ну, я пошел!

Отойдя от Ваньки, я осторожно двинулся навстречу немцам. Ага, идут и гавкают, как псы. Ничего, и на вас волки найдутся, гажье племя! Я хорошенько замаскировался. Крайний немец протопал от меня метрах в десяти. Одиннадцать человек, я не ошибся! Еще немного выждав, я пошел вслед за ними. Но почему молчит Ванька? Пора начинать уже! В это время раздалась Ванькина очередь. Кто-то из немцев упал, но большинство осталось стоять, укрывшись за деревьями и открыв ответный огонь. Они пока еще не разобрались, что им противостоит всего один человек, но очень скоро все поймут, поэтому нужно начинать действовать и мне. Я пристрелил карателя, стоявшего прямо передо мной, а по флангам бросил гранаты. После разрывов все стихло, и стало непонятно, что делать дальше. Наверняка, не все немцы уничтожены, и тоже чего-то выжидают. Задерживаться здесь не входило в мои планы, поэтому я специально обнаружил себя, окликнув Ваньку:

— Капитан, живой ты там?

И тут же укрылся за деревом, полностью. Но ничего не произошло, раздался лишь Ванькин голос:

— Нормально все, Витя! Что делать-то будем?

— Да сам не знаю. Ты немцев видишь?

— Нет, не вижу.

В этот момент до меня донесся какой-то шорох, и я тут же выпустил туда очередь. И снова все стало подозрительно тихо. Что за черт! Какую еще гадость придумали эти оккупанты, неизвестно. Я даже растерялся немного, со мной это происходило нечасто. Поэтому я чувствовал себя не в своей тарелке, и пришлось окликнуть капитана:

— Вань, что это было? И почему они молчат?

— Да не знаю я. Мало ли что у них на уме!

— Ладно, ты пока не дергайся, но смотри внимательно, понял?

— Все ясно!

Я решил использовать уже известный прием, нащупал какую-то корягу и швырнул ее от себя, как раз в середину густого куста жимолости. Снова ничего не случилось. Я медленно поднялся на ноги, рискуя каждое мгновение быть убитым, но готовый моментально упасть на землю. Снова тишина. Какая-то непонятка происходит:

— Вань, видишь меня?

— Вижу, очень хорошо! И кругом все тихо!

— Продолжай наблюдать, а я пошел к ним, проверю, что к чему.

— Смотри осторожней, Витька!

Я бесшумно приблизился к убитым и обнаружил только семь трупов, мгновенно присел и залег. В голову пришло только два объяснения происходящему — или мы окружены, или немцы, просто-напросто, сбежали. В первом случае мы должны давно быть убитыми, но этого не произошло. Значит, надо проверять второе предположение. Я пополз к тому месту, где слышал шорох, но меня остановил Ванькин голос:

— Вить, ну что там? Я тебя не вижу!

— Подожди немного, я сейчас приду, надо кое-что проверить.

Действительно, недалеко я увидел следы — завоеватели уползали с поля боя, как вши. На опавшей листве были заметны капли крови, вероятно, кто-то ранен. Они решили плюнуть на нас и уносить ноги, спасая свою шкуру. Похоже, что они уже далеко отсюда, так что хватит ползать по земле, а то можно и привыкнуть. Я поднялся во весь рост и открыто пошел к Ваньке:

— Капитан, это я! Не подстрели меня ненароком, зачем тебе лишние проблемы. Придется возиться со мной, ведь ты меня не бросишь? Ведь, правда, не бросишь, Вань!

— Да ладно тебе! Что-то ты разговорился не по теме. Давай, докладывай, что там за дела?

Я подошел к нему, уселся на валежину и все популярно объяснил, иногда поглядывая в его сторону. А капитан меня все-таки послушал, скинул и шлем, и комбез. Потом я сказал ему:

— Я пойду убитых посмотрю, а ты прикрой меня на всякий случай. Мало ли что!

Среди трупов оказался и лейтенант, я снова сделал свое «черное» дело — забрал у него документы. Потом собрал все оружие, боеприпасы, кое-какой провиант, пришел к капитану и сложил все трофеи в кучу:

— А с этим барахлом что будем делать?

— Как что? С собой возьмем, не помешает!

— Ну конечно, ты же здоровый, как конь. Вот и тащи! А может тебе тачку какую соорудить? Ты говори, не стесняйся. А себе я возьму только это.

Я отобрал себе запасные магазины, несколько гранат, а провизию разделил на две части. Потом достал карту из планшетки офицера и протянул Ваньке:

— Вот тебе еще довесок! У меня своя есть.

Ванька продолжал сидеть и смотреть на эту кучу железа, а потом начал в ней ковыряться, выбирая боеприпасы. Я сходил к убитым, вытряхнул бывшего офицера из мундира и приволок его за собой. Конечно, мундир, а не немца. Ванька обо всем догадался и уже копал яму прямо под выворотком. Я завернул оружие в мундир, и мы его «похоронили». На дереве возле «могилы» я сделал четыре затески — на все стороны света. Ванька внимательно наблюдал за мной:

— А это еще зачем?

Я ему ответил достаточно просто:

— А чтобы было! Понятно?

Ванька ничего не ответил, лишь растерянно кивнул головой. А я продолжил:

— А теперь вперед, через три километра будет ручей, там обедаем и идем по ручью к Днепру, он как раз в него впадает. Пошли!

Мы быстрым шагом двинулись в путь и вскоре дошли до небольшого ручейка. Там расположились, перекусили и решили отдохнуть пару часиков. Тем более, что день выдался очень напряженным и нервным. Отдыхать улеглись одновременно, немцев здесь не должно было быть. Хотя, недалеко от ручья проходила какая-то лесная дорога, но она связывала две небольшие деревеньки, но немцы вряд ли ее использовали.

Но отдохнуть нам все равно не дали, и гостями оказались не немцы, а полицаи. У меня слух острый, я сразу услышал стук тележных колес и толкнул капитана в бок. Вскоре мы оказались возле дороги, а потом показалась подвода с двумя полицаями. Двигались они в нужном нам направлении, как раз в сторону Днепра. Я хлопнул капитана по плечу:

— Может, попросим подвезти, Вань? Как думаешь?

— Конечно, попросим. Думаю, что нам не откажут в такой малости!

Он перехватил автомат и прицелился, то же самое проделал и я. Когда телега поравнялась с нами, я негромко свистнул, полицаи повернули головы в нашу сторону и получили в эти же самые головы по короткой очереди. И перестали существовать, как сами полицаи, так и их головы, которые раскололись, как переспелые арбузы, упавшие на асфальт.

Удивительно, но лошадь остановилась сразу же, не испугавшись выстрелов. Наверное, привыкла к войне и не обращала на это никакого внимания. Мы немного подождали и вышли на дорогу уже без всякой опаски. Нашими пулями полицаев сбросило с телеги, как мешки с картошкой, поэтому нам оставалось только затащить их в высокую траву. Я проделал это почти что с удовольствием. Дело в том, что этих деятелей я ненавижу куда больше, чем немцев. Потом, по уже устоявшейся привычке, я разбил их карабины о ствол дерева, мы уселись на телегу, и лошадь чинно повезла нас дальше. До деревеньки было километров десять, да еще пять до Днепра. Конечно, пешком было бы быстрее, но мы решили дать отдых ногам. К тому же, до ночи еще далеко. Переправляться через Днепр нужно только по темноте, иначе можно прямым ходом оказаться в Могилевской губернии, в штабе генерала Духонина. Но нам туда не надо, мы там никого не знаем, да и где мы будем разворачиваться?

Поэтому мы и не торопились, тем более, что полицаи оставили нам приличное угощение — хлеб, сало, лук, бутылка самогонки. Я, конечно, полицаев ненавижу, но еду трескал с большим удовольствием, как и Ванька. Мы «культурно» отдыхали, но к Днепру приближались. Я даже разомлел и довольно сказал Ваньке:

— Вот, Ваня! Видишь, как хорошо! Пьем, едим, а к своим продвигаемся.

— Это все хорошо, Вить. Но скоро надо будет сходить с этого трамвая. Дорога к реке идет прямо через деревню, а нам там появляться негоже.

— Конечно, конечно. Вот только лошадку нашу придется привязать, а то явится в деревню без своих пассажиров — переполох поднимется. А нам это ни к чему, нам тишина нужна. Подъедем поближе, где трава гуще, там и навяжем. С голодухи, небось, не помрет. Кто-нибудь наткнется.

— А в это время мы уже будем далеко!

— Все верно, Ваня, все верно.

Через некоторое время нам попалась небольшая полянка прямо у дороги, густо заросшая травой. Тут мы и решили оставить нашу лошаденку, я выпряг ее из телеги и привязал к дереву на всю длину вожжей. Потом потрепал ее по гриве, мы свернули с дороги и пошли в обход деревни.

Но, после выпитого и съеденного, идти было тяжеловато, поэтому мы завернули подальше в чащу, нашли подходящее лежбище и остановились на пару часиков, переварить пищу.

После отдыха идти стало намного легче, поэтому я решил взглянуть на деревню. Вышел на опушку, опять же взглядом, нашел подходящее дерево, забрался и стал наблюдать. А на душе у меня снова было какое-то нехорошее предчувствие. Деревенька, и в правду, была небольшая, дворов двадцать пять, и поначалу все казалось спокойным. Но вот в деревню въехал немецкий грузовик, из него выскочили солдаты. Десять рыл, плюс водитель и офицер в кабине. А по деревне начали метаться два полицая, сгоняя людей к большому сараю на окраине. Еще я заметил, что некоторые жители успели убежать в лес, поэтому полицаям удалось согнать к сараю только человек двадцать. Стариков, женщин и детей. Мужиков в этой деревне, похоже, не было вообще. Конечно, кроме полицаев. И тут мне в голову закралась нехорошая мысль. Неужели это все из-за нас? Обнаружили убитых полицаев и теперь будут мстить? У меня, почему-то, сразу пересохло во рту. Что они собираются делать, ведь это же мирные люди? Но карателей, видимо, это нисколько не смущало, они уже привыкли воевать с безоружными. Меня окликнул капитан:

— Что там делается, Вить? Крики какие-то, шум.

— А тут, Ваня, готовится что-то страшное. Эти уроды хотят уничтожить деревню. И наша задача на данный момент состоит в том, чтобы популярно объяснить им, что нехорошо так поступать.

— Что делать будем, лейтенант?

— Подожди немного. Я сейчас гляну еще разок.

Немцы уже начали готовить факелы и вытащили из грузовика канистру с горючим. По два человека отправились в разные концы деревни, остальные остались возле сарая. Все стало ясно, каратели хотят сжечь деревню, а потом проделать то же самое с людьми, заперев их в сарае. Вот, твари!

Я соскользнул с дерева, рассказал все капитану, а потом приказал:

— Сейчас дуй к сараю, занимай позицию с правой стороны. И, как только людей загонят в сарай, начинай войну. Не давай запереть двери и не подпускай факельщиков. Во время боя сарай, хоть немного, защитит людей от пуль.

— А ты как же?

— Я подойду потом с другой стороны, но сначала причешу поджигателей, хотя бы двоих. Всех мне не достать, времени нет. Все, пошли!

Мы разбежались в разные стороны, но перед этим я нацепил повязку и полицайскую кепку. Потом кинулся к крайнему дому, который уже начинал гореть. Значит, эта сволота где-то здесь, а стрелять раньше времени нельзя, поэтому, мгновенно, в моей руке оказалась финка. Ага, вот и они, переходят через улицу к другой избе. Я стал орать и отчаянно размахивать руками, стремительно приближаясь. Немцы ничего не понимали, поэтому остановились посередине улицы, поджидая меня. Каратели чувствовали свою безнаказанность и нападения не ожидали, приняв меня за полицая. Очень маловероятно было, что они знали полицаев в лицо, и я этим воспользовался, к тому же они стояли рядом друг с другом. Первому я одним взмахом руки перерезал глотку. Он беззвучно, прижимая руки к горлу повалился на землю. Одновременно, растопыренными пальцами левой руки, я нанес удар по глазам второго. Он поднял руки к своей голове, и я отправил его на небеса ударом ножа прямо в сердце. Сразу отбежал, прижался к плетню и огляделся. С другого края деревни полыхали уже два дома, но у сарая пока тихо, без стрельбы. Поэтому я решил прихватить и этих факельщиков. Быстро проскочил по огородам на другой конец деревни. Каратели шли уже к четвертому дому, весело переговариваясь и громко хохоча. И поэтому ничего не поняли, когда перед ними, прямо из-под земли, вдруг выскочил страшный дядька и срезал их одной очередью.

От сарая тоже донеслась стрельба. Вот, черт, не получилось тихо, но ничего, разберемся. Я рванул к сараю, заходя немцам в тыл. Прогремели два гранатных взрыва, капитан ведет войну по-взрослому! Кое-чему я его все-таки научил. Я осторожно выглянул из-за угла недалеко стоявшей баньки. Немцы залегли и вели огонь по капитану, который постоянно перемещался с места на место.

Молодец! Людей не видно, наверное, залегли в сарае, двери которого еще не были заперты.

Сколько карателей осталось в живых, определить было невозможно. Но я заметил, что стреляют по Ваньке еще и из-за машины. Подобравшись поближе, я метнул гранату прямо под грузовик. Раздался страшный взрыв, огонь взметнулся вверх метров на десять. Уцелевшие немцы оглянулись, но я и их угостил гранатой. Все стихло, даже люди перестали кричать в сарае. Интересно, как там капитан? Ведь это он вел встречный бой с противником, тогда как в мою сторону не было сделано ни одного выстрела. Везет же мне! Но немцев надо проверить, и я осторожно пополз в их сторону. И тут раздался мальчишеский крик:

— Дяденька солдат, вот он ползет, гад! В кепке!

Сразу же рядом со мной прошла очередь. Вот гадство, я и забыл, что у меня на голове полицайская кепка. Я судорожно сдернул ее и заорал:

— Ванька, не стреляй! Я это!

Но он толи не расслышал, толи не поверил мне, поэтому крикнул:

— Назови имя моего комбрига!

— Иванов Юрий Иванович!

— Правильно!

Ванька начал подниматься из-за куста, но я боковым зрением заметил, что один из карателей неожиданно зашевелился, беря капитана на прицел. Времени у меня было в обрез, поэтому я швырнул в немца гранату с невыдернутой чекой. Раздался ужасный хруст, граната попала прямо в висок, и немец уткнулся головой в землю.

Я медленно поднялся на ноги, и люди стали потихоньку выходить из сарая, настороженно глядя на меня. Со стороны леса неторопливо шел Ванька, зажимая рукой раненое левое плечо. Вот, гады, все-таки зацепили капитана, но, похоже, что не тяжело. Ванька подошел и остановился рядом со мной. Тем временем, люди уже выбрались из сарая и стали около нас полукругом. И тоже молчали. Надо же, просто немая сцена какая-то, прямо как в «Ревизоре». Последним к нам подошел седой бородатый старик, долго осматривал нас, а затем еле слышно произнес:

— Спасибо вам, сынки. От всего общества спасибо.

Я негромко кашлянул и сказал, обращаясь к старику:

— У меня друг ранен, перевязать бы надо.

Дед тут же повернулся к людям и, уже громким голосом, приказал:

— Ну-ка, бабы, займитесь солдатом, из-за нас ведь пострадал.

Из толпы вышла женщина средних лет и позвала Ваньку с собой:

— Пойдемте, я тут рядышком живу. Сейчас ранку обработаем.

Они ушли, вместе с ними отправились еще две женщины, а я обратился к старику:

— Уходить вам надо отсюда, дедушка! Не дадут вам немцы покоя.

Он лишь устало махнул рукой:

— Пойдем, присядем, солдат. А то что-то ноги плохо держат.

Мы подошли к проклятому сараю, уселись на бревно, лежавшее на земле, и старик продолжил:

— Уходить надо, это верно. Эти басурманы теперь не отстанут от нас, пока не изведут под корень. Нужно собирать людей и уходить в лес.

К нам стали подходить люди, которые успели убежать. Среди них было несколько подростков и двое мужиков, уже в возрасте, но моложе деда. Старик обвел взглядом вновь пришедших:

— Вот, люди, это наш спаситель.

Один из мужиков не поверил:

— Он что, один всех германцев уложил?

Я усмехнулся:

— Да нет, не один, мужики! Ранили моего напарника, лечат его сейчас ваши бабы.

Мужик все-таки с недоверием покачал головой, но больше ничего не сказал, а я обратился к старику:

— Скажи, дедушка, а за что вас так? Что такое натворили?

— Видишь ли, солдат. Все наши мужики в партизанском отряде воюют. Они умудрились сегодня поутру обвести немца вокруг пальца. Вроде бы, заманили супостатов куда-то. Да я точно и не знаю, это мне полицай один шепнул, когда нас сюда сгоняли. Вот оттого немцы злые и приехали сюда лютовать, сжечь хотели заживо.

И старик заплакал, а я не знал, что и делать. Но тут вспомнил о нашем имуществе, оставшемся в лесу. Поэтому высмотрел в толпе пацанов постарше, объяснил им, что к чему, и они сразу же умчались.

Дед начал успокаиваться, а у меня в груди зашевелилось что-то нехорошее. Словно я кого-то упустил. Но сейчас напрягать мозги бесполезно, все равно ничего не вспомнишь. Надо просто отвлечься на некоторое время, и ответ придет сам собой. Так оно и получилось! Ну, конечно, как я мог упустить такое:

— Послушай, дедушка, а где же ваши полицаи? Что-то я не вижу их среди этих.

И я кивнул на убитых немцев. Дед тоже все внимательно осмотрел слезившимися глазами:

— Точно, не видать их! Сбежали, наверное, нехристи. Небось, подумали, что партизаны пришли, вот и убегли, гады, куда-то. Их, вообще-то, четверо у нас было. Двое наших и двое пришлых, бывших пленных. Вот здесь-то пленные были, а наши так и не появились, почему-то.

— И не появятся больше никогда!

Дед вопросительно посмотрел на меня, и я согласно кивнул головой. А старик произнес:

— Бог им судья! Один из них был моим племянником, но я его проклял, когда он к немцам подался.

В это время появился капитан, его рука была перебинтована, а гимнастерка аккуратно заштопана. Я несказанно обрадовался:

— Как дела, Вань? Что с раной?

Он еле заметно поморщился:

— Все нормально, Вить. Пуля навылет прошла, да и кость не зацепила. Заживет, никуда не денется!

— Добро! Слушай, капитан, а ты не заметил случайно, куда полицаи подевались?

— Да черт их знает! Я же специально за ними не присматривал, не до этого было. Удрали, скорее всего. Видят, что тут жареным запахло, и деру!

Он подозвал меня поближе и шепнул на ухо:

— За что их? Из-за нас?

— Да нет, из-за партизан. Сейчас все расскажу, сразу поймешь. Только давай попозже.

Я подошел к деду и попросил, показывая на трупы:

— Надо бы этих прибрать куда-нибудь. А то валяются в деревне, нехорошо. И оружие соберите, пригодится. Там на улице еще четверо лежат, про них не забудьте.

Дед кивнул головой, соглашаясь. Подозвал мужиков, несколько пацанов и начал отдавать распоряжения. Скорее всего, деда в этой деревне уважали и слушались. Пацаны куда-то убежали, а мужики собрали оружие и присоединились к нам. Как раз, в это время, и наши вещички прибыли, в целости и сохранности. А я решил немного просветить народ:

— А ваши партизаны молодцы, с немцами такую шутку устроить!

Дед сразу оживился:

— Конечно, молодцы! А ты что? Что-нибудь знаешь? Тогда рассказывай, не томи народ!

— Обязательно знаю, мы же там были.

Я с подробностями все рассказал этим людям. У многих от такой новости радостно заблестели глаза. Люди, можно сказать, ликовали, и с благодарностью смотрели на нас с капитаном. Неожиданно старик поднялся на ноги:

— Все, народ! Идите по домам и собирайтесь, нужно уходить отсюда немедля!

А нам пояснил:

— У нас давно уже хорошее местечко подобрано. Ждали мы чего-то подобного, вот и приготовились. У всех уже и вещи собраны, только погрузиться, и вперед!

Мы собрались прощаться, но дед остановил нас:

— Пойдемте ко мне в избу, накормлю. Старуха моя, наверное, уже приготовила чего-нибудь.

В это время к нам подъехали подростки на двух подводах, на одной из них уже лежали четыре дохлых факельщика. Когда погрузили остальных, дед приказал пацанам отвезти трупы в овраг, расположенный в лесу, и там сбросить. А потом возвращаться в деревню и ждать сигнала к исходу.

— А как же через Днепр переправляться думаете, сынки?

— Не знаем пока, на месте осмотримся, там и решим.

— Вот что! Живет у меня там брат младший. Прямо у реки, на хуторе. У него и лодка есть, хорошая. Идите по ручью, а потом по берегу Днепра вверх, версты две. Скажите, что от меня. Его тоже Спиридонычем зовут.

— Спасибо, дедушка! Может, покажешь нам по карте, где этот хутор?

Но дед только руками замахал:

— Нет, сынки! Не разбираюсь я в этих картинках.

Но мы все же сверили карты. На нашей, советской, которая была у меня, хутор отмечен не был. А вот на Ванькиной, трофейной, он оказался. Вот так-то! Мы попрощались с дедом и двинулись в путь. Вскоре вышли к Днепру и подались в сторону хутора. В этом месте Днепр был уже довольно широкий, потому что недалеко отсюда в него впадала Березина, и поэтому без лодки нам не обойтись.

Осторожно подойдя к хутору, мы залегли. Нужно осмотреться, чтобы не угодить немцам в зубы. Ничего подозрительного замечено не было, но я все-таки оставил Ваньку с вещами в ближайших кустах, а сам отправился к дому. Подспудно я все же ждал нападения, поэтому держал автомат наизготовку и шел пружинистыми шагами, в любой момент готовый к бою. Это меня и спасло, при первых же звуках выстрелов я был уже на земле и перекатывался по ней, уходя от пуль. И одновременно вел ответный огонь. Похоже, что и этого Спиридоныча немцы прихватили. Вот ведь невезуха какая, и денек сегодня бойкий. Бойкий — от слова бой! Обернувшись назад, я заорал Ваньке:

— Не стреляй, бросай барахло и обходи хутор с другой стороны!

Судя по выстрелам, немцев здесь не больше двух человек, поэтому можно с ними и повозиться. Тем более, что так просто уйти отсюда они нам не дадут. А уплыть на лодке, вообще, нереально, так что бой надо принимать. Отвлекая внимание немцев на себя, я зигзагами приблизился к дому и достиг, наконец, хозяйственных построек. Теперь будет легче, да и капитан скоро должен объявиться. А там посмотрим, кто кого! Но пока было тихо, молчали немцы, молчал и я. Но вдруг сзади и немного левее я услышал слабый скрип, как будто отдирали доску от забора. Раздумывать было некогда, я мгновенно повернулся и всадил очередь в… дверь уборной. Послышался какой-то стук, и снова все стихло. Надо проверить, что там такое. За своей спиной никого оставлять нельзя, это не игра в прятки. Осторожно подобравшись к туалету, я рывком распахнул дверь и увидел здоровенного оккупанта. Он валялся, неловко скрючившись в тесном помещении. Меня сразу же прошиб холодный пот, вот откуда могла прийти моя смерть — из уборной. Немного переведя дух, я потолкал его ногой. Немец не давал никакой вспышки, убит по собственному желанию. Сидел бы тихо, был бы жив. Ладно, черт с ним! Как пришел, так и ушел!

Значит, все-таки, трое их, и нужно воевать дальше. Я осторожно высунулся из-за угла сарая и дал короткую очередь по дому. В ответ ни звука, опасливые какие-то немцы, но догадливые. Додумались, что не так-то просто один человек атакует их прямо в лоб. Значит, за ним кто-то, или что-то есть, и для них это могло быть опасным. Неожиданно, в подтверждение моих мыслей, из-за дома раздалась автоматная очередь, одна-единственная, а за ней тишина. Потом послышались осторожные шаги по дому, и я услышал голос капитана:

— Лейтенант, иди сюда! Все нормально!

Голос, несомненно, Ванькин, но… Я бесшумно подобрался к дому и заглянул в разбитое окно. Капитан стоял посередине избы и смотрел в мою сторону, но не на меня. И взгляд у него был какой-то остановившийся, застывший. Я через окно заскочил вовнутрь, проследил за Ванькиным взглядом и тоже остановился, парализованный увиденным. В простенке между окнами сидел на лавке человек, его поднятые руки были прибиты гвоздями к тесаным бревнам, а голова безвольно склонилась на грудь. Я пересилил себя, подошел к нему, приподнял голову, и тут же, в ужасе, отшатнулся. У него были выколоты глаза, и на их месте образовалось кровавое месиво. Я зажал ладонью свой рот, но меня все равно вырвало, тут же, на месте. А Ванька молча сел на пол, прислонился к печке и закрыл глаза. Я немного успокоился и присел рядом. Некоторое время мы молчали, потом Ванька сказал, судорожно глотая слова:

— Их нужно убивать! Всех! Всех! Всех!

Он замолчал, и из глаз его покатились слезы, но я не осуждал его за это. Сам находился на грани, но все же взял себя в руки:

— Что там у тебя случилось, капитан?

Он негромко ответил:

— Мотоцикл у них там, около входа. С коляской и пулеметом. Удрать они хотели, но я не дал, удачно они повернулись, одной очереди хватило.

— Я тоже одного в уборной шлепнул. Там ему и место.

Потом я хлопнул его по колену:

— Некогда горевать, Ваня. Этих могут хватиться, надо поспешать. Займись погибшим. А я во двор.

Капитан молча кивнул и тяжело поднялся на ноги. Я вышел на улицу, возле крыльца валялись два трупа, а поодаль стоял мотоцикл с коляской. Я посмотрел на него пару секунд, и решение пришло ко мне, совершенно неординарное. Потом сходил в сарай, отыскал лопату и выкопал неглубокую могилу прямо во дворе. Из дома мы осторожно вынесли тело замученного Спиридоновича и похоронили. В том, что это был именно Спиридонович, мы не сомневались. Очень уж похож он на брата, только лет на пятнадцать-двадцать моложе. Вот тебе и судьба, старший жив, а младший принял лютую смерть.

А мой безумный план все еще крутился у меня в голове. Я сверился с картой. Да, все подходит, километрах в пяти выше по течению Днепра был обозначен мост. И, судя по следам на проселочной дороге, эти сволочи, прикатили, скорее всего, оттуда. Пока капитан бегал за нашим багажом, я содрал мундиры с убитых и проверил мотоцикл. Он работал, как часы. Что же, насчет этого немцы аккуратны, но все равно мы будем их бить всегда и везде! Где можно и где нельзя, с оружием и голыми руками! Солдаты и партизаны, мужики и бабы, дети и подростки не дадут житья на нашей земле этому отребью!

Прибежал капитан, и мы стали готовиться к прорыву. Кое-как натянули гитлеровские мундиры, надели каски и стали походить на захватчиков. Тем более, что уже начинало темнеть, а в сумерках отличить нас от настоящих немцев было достаточно трудно. Капитан уселся за руль, я в коляску с пулеметом, и мы рванулись в неизвестность. Хотя и представляли, что с нами может произойти.

Уже совсем стемнело, когда мы подъехали к мосту. На этой стороне надо действовать тихо и аккуратно, иначе нам отсюда уйти не дадут. Поэтому, как только к мотоциклу стал приближаться часовой, я сразу же выпрыгнул из коляски и пошел в караулку, махнув ему рукой что-то неопределенное. Краем глаза заметил — немец подошел к мотоциклу, а Ванька молча указал ему на колесо. Фашист нагнулся, а капитан нанес ему по голове сокрушительный удар гранатой, и немец аккуратно распластался на земле. И все, привет родителям! После этого я, уже спокойно, зашел в караулку, где два немца сидели за столом и ужинали. Что же, придется вам аппетит подпортить, господа хорошие. Я направил на них автомат и жестом приказал подниматься. Один было дернулся, но моя финка тут же осталась торчать в его глотке, и он с грохотом повалился на пол. Второй бессмысленно таращился на меня и мычал что-то невразумительное. Я ударил его автоматом в рыло, он закрылся руками и опустился на лавку. А перед моими глазами вдруг встало лицо замученного Спиридоновича. Я выдернул финку из горла первого убитого и, без всякого зазрения совести, прирезал фашиста, как свинью. Как говорится, тем же концом по тому же месту!

В это время зазвонил телефон. Я разбил его ударом рукоятки автомата, пулей вылетел из караулки и заскочил в коляску:

— Гони!

Ванька газанул, и мы помчались через мост. А на другом берегу возле шлагбаума уже стоял вооруженный часовой. Медлить было нельзя, и я резанул его пулеметной очередью. Немец упал, а я крикнул Ваньке:

— Стой!

Тут же из будки выскочили два немца, но они успели сделать только по три шага и завалились, сраженные длинной очередью. Я стукнул капитана по руке:

— Давай к будке!

А потом добавил:

— И патроны забери у этих…

Я заскочил в караулку, уничтожил телефон, нашел фонарик и достал карту:

— Вань, иди сюда!

Капитан тут же прибежал:

— Что такое, Вить?

Я показал ему карту:

— Отсюда уходим пехом. Вверх по течению, вдоль реки. Через пару километров там начинается густой лес. Искать нас будут на востоке, а мы пойдем севернее. Думаю, что удастся облапошить немцев на какое-то время. А там посмотрим. Вперед!

Мы выскочили из будки и, общими усилиями, столкнули мотоцикл в реку. Потом сбросили немецкие френчи, прихватили свои мешки и бегом рванули вдоль реки, поближе к лесу. Уже ничего не было видно, когда перед нами показались деревья, двигаться стало намного труднее. Поэтому мы прошли вглубь леса еще с километр и остановились. Рухнув на землю, я ошарашил Ваньку:

— Все, капитан, немного осталось нам.

Он недоуменно посмотрел на меня, как на придурка, но я пояснил:

— В смысле, что идти недалеко. Чувствую, скоро выйдем к нашим. Где-нибудь через недельку. Если раньше нас не прихватят.

Ванька успокоился, вытянулся во весь рост и мечтательно произнес:

— Ничего, лейтенант, все получится.

Отдыхать решили, все же, по очереди, по два часа. Устали очень, могли и прошляпить погоню. Хотя, ночью нас никто ловить не будет, неизвестно же, в какую сторону мы подались. Поэтому, в конце концов, решили ночевать полноценно, силы нам завтра пригодятся.

45

Когда я проснулся, капитана рядом не было. Его вообще не было видно, а вот вдали слышались чьи-то осторожные шаги. Я подтянул автомат и залег за толстым стволом осины. Вот между деревьев мелькнула какая-то черная точка. Я присмотрелся внимательнее, ба, так это же танкистский шлем, а в нем Ванькина голова. Я отполз от места ночлега и притаился, Ванька подошел и стал тревожно озираться по сторонам. Пришлось негромко свистнуть, Ванька повернулся, а я медленно произнес:

— Тра-та-та! Все Ваня, ты покойник!

— Да ладно тебе, Вить!

— Да ничего не ладно! Ты, Ваня, больше так не делай. Ведь я мог тебя и шлепнуть!

— Ну, так, не шлепнул же!

— Скажи спасибо, капитан, своему шлему. Это его я сначала узнал, немецкие танкисты в лесу шляться не будут, особенно в это время. И еще вот что! Когда уходил, надо было разбудить меня, а то я уже обо всем передумал. Это тебе на будущее, понял?

— Да ясно все, лейтенант. Уж больно ты сладко спал, вот я и решил тебя не беспокоить.

— Ладно, куда ходил-то?

— Да дал небольшой кружок, осмотрелся.

— Ну, и что высмотрел?

— Ничего, один лес кругом!

— Хорошо, хоть не заблудился. Ладно, хватит об этом, давай перекусим, и вперед!

Немного пожевали и быстрым шагом потопали на восход солнца. Раннее утро и свежий воздух влили в нас необычайную бодрость, поэтому мы прошагали до полудня, ни разу не остановившись. Вышли к небольшому лесному озерку с болотистыми берегами, здесь и решили сделать привал. Без опаски разожгли костерок, правда небольшой, и приготовили нехитрую еду. Потом прилегли отдохнуть, и я сказал капитану:

— Такими темпами скоро и к своим выйдем. Как думаешь, Вань?

— Обязательно выйдем. Если только они не бегут быстрее, чем мы.

— Ну, это ты уже загнул, капитан! Круче некуда! Давно уже, поди, очухались.

Но Ванька стоял на своем:

— Конечно, ты вот уже сколько играешь в эти догонялки, а догнать никак не можешь.

— Так мы здесь, в лесах, ничего не видим. А я уверен, что немцу прикурить, все-таки, дают.

— Давать-то дают! Но что-то огоньку маловато, чтобы немец жара не выдержал.

— Да ладно добавим еще. Да так, что у них из задницы дым повалит, как из паровозной трубы! И с таким же звуком!

Ванька не выдержал и разулыбался:

— А вот это точно, лейтенант. Так и будет!

Потом сказал, без всякого перехода:

— Послушай, Вить. Мы-то чего спорим? Давай лучше искупаемся, а то воняет от нас хуже, чем от козлов.

— Да ты, Вань, оказывается, крупный специалист по козлам.

— С чего ты взял?

— Да вот я с козлами дела не имел никогда, поэтому не в курсе, чем они воняют.

Ванька вконец развеселился:

— Да и я тоже не имел! Это я так, к слову.

И сразу же перескочил на другую тему:

— Кстати, а родом откуда, Вить?

— Да мы уже почти пришли, калининский я. А ты?

— А я куйбышевский. А что, мы и, правда, подходим к твоей родине?

Я вздохнул и, с сожалением, сказал:

— Хорошо бы, но не получится. Мы сейчас где-то на Смоленщине, а ко мне нужно севернее идти.

— А может, повернем?

— Нет, только время потеряем. Ладно, давай мыться, а то разболтались не по делу. Только по очереди, я же тебе рассказывал, как меня связисты прихватили.

— Хорошо, жребий?

— Конечно!

Первым идти выпало капитану, мне даже завидно стало. Он плескался и радовался, как ребенок. Я еле-еле дождался своей очереди и тоже вволю покувыркался в теплой водичке, и с большой неохотой вылез на берег:

— Вот это да, Вань! Как будто тонну грязи с себя смыл, так хорошо стало.

— А что, лейтенант! Может, сегодня больше не пойдем? Нам вчера и так досталось выше крыши.

— Да нет, Ваня! Идти надо, прохлаждаться потом будем.

— Я просто так предложил. Конечно, пойдем.

— Слушай, Вань. Я вот, что хотел тебе сказать…

Тут я немного замялся, а Ванька стал наседать на меня:

— Чего замолчал? Давай, договаривай!

— Так вот, капитан! Когда придем к своим, то насчет своего плена ты помалкивай, мало ли что!

— Ну, и что! Я же не остался в плену и прорвался к своим!

— Ты только не забывай, Ваня, где наши, а где немцы. Наши сейчас злые, и с предателями у них, явно, разговор короткий.

— Да какой же я предатель?

— А с тобой особо никто разбираться не будет. Был в плену, значит, предатель. А в плен у нас народу попало порядочно, мне пришлось это увидеть. Потом доказывай, без сознания ты был, или сам ручки поднял.

— Ты и в самом деле думаешь, что свои могут шлепнуть?

— Да не знаю я, Вань. Смотря, куда попадешь. И как себя поведешь. Я же вот тут, с тобой сижу. Откуда я могу знать все точно? Я просто предполагаю, что с нами может быть. А может, все и обойдется. Но надо готовиться к худшему, тогда это не будет большой неожиданностью. В общем, стой на своем — выхожу из окружения, и баста!

— Понятно все, Вить. Ну что, пойдем?

— Пошли, а то болтаем много в последнее время. А болтун — находка для шпиона, ха-ха!

Мы быстро собрались и тронулись в путь. Сегодня, вообще, денек выдался какой-то легкий, особенно после купания. Поэтому и двигались мы и спокойно, и быстро, как в турпоходе. Только поход этот был слишком кровавым и опасным, особенно в последнее время. Но сегодня нам выпала полная благодать, до вечера мы отмотали порядочное расстояние и стали устраиваться на ночлег. Даже не поленились соорудить небольшой шалашик, да развести костерок. Надо было подсушиться, по пути нам пришлось пересечь две небольшие речушки.

Мне подумалось, что очень редко выпадали вот такие деньки за время моего героического отступления. Я даже усмехнулся про себя, надо же, герой какой нашелся! Надо было немцев вообще не пускать вглубь страны, а останавливать на государственной границе. Вот черт, надо спать, а то что-то не туда меня понесло, Ванька уже храпит давно. Надо бы карту глянуть, но это завтра, завтра, завтра…

Меня разбудил комар, один-единственный, он назойливо зудел над ухом. Сначала я отмахивался, потом все это стало меня раздражать, я окончательно проснулся и разбудил капитана:

— Поднимайся, заспанец! Пора работать копытами. На данный момент это у нас единственный транспорт, потому что ни метро, ни трамвая, ни троллейбуса здесь нет. За полным отсутствием электричества.

Несмотря на подлого кровососа, с утра у меня было приподнятое настроение. И это не очень хорошо, потому что к вечеру оно точно испортится. Или само собой, или это сделает кто-то посторонний. Это многократно проверено на практике, но бывает и, наоборот — с утра ни в зуб ногой, а к вечеру радость в доме.

Ванька упорно не желал просыпаться, пришлось приступить к более решительным мерам. Я вылез из шалаша, отошел на метр и клацнул затвором автомата. И тут же из шалаша показалась Ванькина морда лица:

— Что случилось, Вить? Немцы?

— Ага, немцы, Ваня! Целое стадо! Только не здесь, а где-то вдалеке. Ждут, не дождутся. И в головах у них только одно — куда же подевались эти отважные ребята? Танкист Ваня и пограничник Витя. Что-то долго мы от них не получали по соплям, обидно даже!

Ванька покрутил пальцем у виска:

— Чего, чего?

— А вот того! Танкист Ваня храпит на всю Ивановскую и не думает решать проблемы немецко-фашистских захватчиков!

Ванька, наконец-таки, въехал в тему:

— Да, Витька, с тобой с тоски не помрешь, если только от смеха.

— Потому что уныние — тяжкий грех, товарищ капитан!

— Послушай, а ты что, верующий? Это же что-то церковное.

— Так-так! А ну-ка колись, Ваня! Откуда про это знаешь? Ты же комсомолец, а не богомолец.

— Да ну тебя!

И он толкнул меня в плечо, я схватил его за шею, и мы немного покувыркались. Прямо, как дети. Но настроение — выше уровня. Быстренько собрались, и в путь. Через пару часов мы увидели впереди просвет и осторожно вышли на опушку леса. Перед нами оказалась довольно большая поляна, вся изрытая бомбовыми воронками. А на разных краях поляны валялись, перевернутыми, две армейские двуколки. Немного понаблюдав, я вышел из леса, оставив капитана прикрывать. Чем ближе я подходил к разбитой повозке, тем сильнее становился тошнотворный запах, и вскоре я увидел двоих убитых солдат. Скорее всего, это ездовые с этих двуколок, только непонятно, как они сюда попали. Вероятно, самолеты загнали, а ведь можно было и в лесу укрыться. Но, наверное, лошади испугались и понесли. И все закончилось на этой поляне… Я остановился, снял фуражку, и в этот момент подошел Ванька. Я внезапно обозлился на него, от хорошего настроения не осталось и следа, как я и предполагал:

— Ты чего приперся сюда, капитан?

— Так нет же никого! Чего я там буду сидеть?

Я только устало махнул рукой и пошел к другой повозке. Погибших не было, но на земле валялись тюки с солдатским обмундированием, правда, без обуви. Да, не было бы счастья.… А обувь, между прочим, нам и не нужна. Мои сапоги отлично подремонтированы лесником Герасимовичем, а у капитана трофейные офицерские, еще добротные. А вот одежка-то наша поистрепалась, и нам находка кстати. Хотя здесь и погибли наши солдаты, но сопли нечего разводить, война есть война. Надо вот только осмотреться. Может еще убитые есть. Я заметил подходящий дуб, забрался на него, достал бинокль и внимательно осмотрел поляну. Убитых больше не было, это уже хорошо, а этих нужно похоронить. Пока я раскачивался, капитан уже занялся этим делом, из бомбовой воронки временами показывалась его голова, и я направился к нему.

Ванька, действительно, стащил убитых в воронку и теперь закапывал. Я предложил свою помощь, но он отказался, причем, как-то зло. Что же, я его понимаю, везде нервы! Капитан сделал аккуратный холмик. Выбрался наверх и уселся рядом со мной:

— Как там?

— Нормально, убитых больше нет. Наверное, они оба здесь.

Ванька кивнул, а я продолжил:

— Хорошо, что лошадей мертвых нет, а то бы и не подошли сюда никогда. Наверное, постромки перебило осколками, они и убежали.

Капитан задумчиво ответил:

— Да, конечно.

Я легонько хлопнул его по спине:

— Пойдем, посмотрим, что нам досталось? Авось пригодится.

— Конечно, пригодится. Продукты здесь, я уже смотрел. А там что?

Он махнул рукой в сторону второй двуколки.

— Там обмундирование, Ваня. Новенькое, только немного землей присыпано.

Капитан безразлично сказал:

— Тоже пригодится.

Я поднялся и подошел поближе к съестному. На земле валялись коробки, ящики, мешки. Некоторые целые, некоторые побиты осколками, но выбор есть. Сухари, тушенка, крупы различные, сахар — целое богатство. Я оглянулся, капитан сидел на прежнем месте:

— Вань, кончай горевать. В калачном ряду я уже побывал, теперь пойдем в мануфактурный!

И уже серьезно добавил:

— Пошли, Ваня, некогда нам.

Капитан поднялся с земли, и мы пошли к обмундированию, обходя многочисленные воронки. Он сначала молчал, а потом зло сказал:

— Вот, гады! На две повозки столько бомб не пожалели. Видать, у них боеприпасов по горло.

— Конечно, на них вся Европа пашет!

Подошли и стали подыскивать подходящие размеры. Мы с капитаном примерно одинаковые были, поэтому особого труда нам это не составило. Потом переоделись и взяли еще по одному комплекту в запас, но неожиданно обнаружили мешок с нижним бельем. Вот это удача, правда, пришлось снова переодеваться, но это было даже приятно. Белья тоже взяли по комплекту, а вот пилотки брать не стали. Я остался верен своей фуражке, хоть и битая-перебитая, но это моя гордость. А капитан оставил себе пилотку штабного писаря Юрки Тимофеева, принявшего смертный бой с фашистскими танками и скончавшегося от ран в лагере для военнопленных. Потом набрали продуктов, в общем, затарились по максимуму, с такой ношей быстро не пойдешь. Но есть и положительная сторона — вес быстро убывает в зависимости от скорости передвижения. Короче, смотрелись мы со стороны, как караван верблюдов. Даже не верблюдов. И ишаков мужицкого пола, в количестве, двух особей. А пока мы затаривались, то Ванька почему-то все время крутил головой, явно к чему-то прислушиваясь. Я же не обращал на это никакого внимания, но капитан вдруг поднял вверх указательный палец:

— Тихо, Вить! Слышишь что-нибудь?

Я только рукой махнул:

— Не слышу я ничего! Давай, пошли.

— Да погоди ты! Что-то непонятное.

Я начал прислушиваться, действительно, до нас доносился неясный гул. Мы стояли, почти не дыша, а звук то усиливался, то пропадал совсем. Наконец, я стал что-то соображать:

— Ваня, ты знаешь, что это такое?

— Без понятия, шум какой-то, я давно его слышу.

Тут я такими глазами посмотрел на Ваньку, что он даже отшатнулся от неожиданности. А я уже почти кричал:

— Ванька!!! Дорогой мой человек! Это же фронт! Это же наши! Наши!

А капитан повел себя как-то странно, у него подогнулись колени и он рухнул на землю, чуть было не свалившись в воронку. Я среагировал мгновенно, тут же упал пластом, столкнул Ваньку в воронку и скатился туда собственной персоной. Потом скинул мешок, осторожно подобрался к краю воронки и приготовился к бою. Но вокруг ничего не происходило и было совершенно пусто, как на футбольном поле во время перерыва.

Зато позади меня стали раздаваться смешки, вполне идиотские для нашего положения. Я повернулся, Ванька начинал уже хохотать, постепенно набирая обороты. Ничего не понимая, я зашипел на него:

— С ума, что ли, сбрендил? Отставить, капитан!

Но мой серьезный вид еще больше раззадорил Ваньку, и он уже не мог остановиться, хохоча во все горло. Я молча и хмуро смотрел на его веселье, но постепенно и меня стало забирать, и через некоторое время уже и я не мог остановиться. Наконец, когда сил смеяться уже не осталось, нам пришлось успокоиться, я все-таки поинтересовался у капитана:

— А ты чего повалился-то?

— Да я не знаю! Что-то вдруг ноги ослабли, от радости, наверное.

— А я уж подумал, что тебя подстрелили откуда-то, вот и подсуетился.

— Спасибо тебе, конечно, лейтенант, но со стороны это выглядело довольно смешно.

— Было бы не до смеха, если все произошло бы на самом деле. Так, а что сидим? Наши же недалеко, вперед!

Это надо было видеть, как мы рванули из этой воронки, только песок по сторонам. На одном дыхании промчались почти полкилометра, но здравый рассудок взял свое, и мы остановились.

— Нет, Витька, так дело не пойдет.

Я полностью согласился с капитаном:

— Конечно, в самом конце можем засыпаться по ерунде.

— Вот поэтому. И предлагаю привал и праздничный обед по случаю…

Ванька призадумался, но ничего внятного больше не придумал:

— В общем, по случаю!

Но вдруг он насторожился:

— Тихо!

Мы напряженно прислушались, до нас все так же доносился монотонный гул. А Ванька, тем временем, продолжил:

— Вот я и говорю! Как-то неожиданно все это случилось. Шли, шли и вдруг, бац! Пришли! Почти!

На что я ему ответил более рассудительно:

— Вот именно, что почти. До линии фронта нам еще топать километров пятьдесят, никак не меньше. Поэтому, Ваня, ты правильно решил. Еще немного пройдем, и привал.

Мы успокоились, прошли еще с километр и остановились рядом с небольшим ручейком. Плотно пообедали, попили чайку натурального и чувствовали себя прекрасно. Но радость, все равно, перла из нас, как тесто из квашни. Хотя мы и понимали, что все это рановато пока, но ничего с собой поделать не могли. Впервые за долгое время у нас появилась надежда. Мы лежали молча, не разговаривая, но каждый прокручивал в уме варианты своего возвращения.

Напоследок прислушавшись, мы ударили по рукам и продолжили свой путь. Так и шли до самого вечера, минуя овраги, ручьи, поляны, и почти все время слышали радостный для нас монотонный гул. Это придавало нам силы, и до сумерек мы прошли еще километров десять. Но, как бы ни хотелось нам продолжить свой путь, сделать это было невозможно, потому что совсем стемнело, и не было видно ни зги. Пришлось остановиться на ночлег, поужинали, и я спросил у капитана:

— Вань, а зачем нам лишнее барахло?

— Какое барахло?

— Да вот, хотя бы обмундирование, скоро будем у своих, так, небось, голыми не оставят.

— Конечно, вот еще и подъедим немного, совсем культурно получится. Но комбинезон выбрасывать я не буду, пригодится еще.

— Все верно, пригодится. Как будем через фронт переходить, так и натянем. Для ночи черный цвет, как в глаз! И мы решили, все-таки, сбросить лишние килограммы для облегчения своим плечам. Ведь, если все пройдет удачно и при хорошем раскладе, уже завтра ночью мы можем оказаться у своих. Но, как говорится, ворона прямо летала, но дома никогда не бывала, поэтому ничего наперед загадывать нельзя. А то может получиться совсем наоборот, а, может быть, еще и хуже. Так что будем полагаться на себя, и на везение! С трудом, но все-таки мне удалось заснуть. И во сне я увидел своего командира, начальника заставы Леху Николаева. Он мне что-то говорил, но я никак не мог разобрать, о чем речь. И лишь в самом конце я четко услышал: «Повезло тебе, лейтенант. Скоро выйдешь к нашим. А я остался на заставе навсегда. Убили меня в той рукопашной, Витя!». Я протянул к нему руку, но он растворился в воздухе, как мираж.

46

Пробудился я с каким-то тяжелым чувством, неприятное ощущение снова привязалось ко мне. А капитан уже, прямо-таки, пританцовывал от нетерпения:

— Вить, давай быстрей собираться!

На что я ему саркастически заметил:

— Послушайте, Иван! Вы же знаете, что спешка нужна только в трех случаях.

— Почему в трех? Я знаю только два — при ловле блох, и при поносе. А какой третий?

— Как только выйдем к нашим, Иван Петрович, я вам сразу же сообщу об этом. Причем официально, перед строем.

Тут я не выдержал и засмеялся, пытаясь прогнать плохое настроение. Частично мне это удалось и захотелось действовать, поэтому я решительно принялся разжигать костер:

— На голодный желудок, Вань, идти нам с тобой не стоит, можем не потянуть. Вдруг придется быстро бегать и часто приседать? Усек? И еду лучше носить в пузе, чем за плечами.

— А я вот слышал, что перед боем вообще ничего есть нельзя. Если ранение в живот, то голодный чаще выживает, чем обжора.

— Это не в нашем случае, капитан! Это, скорее всего в окопной войне, или когда в атаку идут. А нам придется целый день мотаться по пересеченной местности, и голодному тут делать нечего! Нет у него ни одного шанса, ни малейшего! Это тебе ясно, капитан Борисенко? Ты уж извини, что я разговариваю таким тоном со старшим по званию.

— Послушай, лейтенант! Мы же договорились, что командовать будешь ты, потому как опыта больше. Но я тебе советую, и настоятельно, не дерзить старшему по званию. Иначе придется вас, товарищ лейтенант, разжаловать в ефрейторы.

Он широко улыбнулся, сразу снимая возникшее между нами напряжение. Поэтому я ему и сказал:

— Ты прав, Вань! Что-то у нас с тобой временами не то происходит, и это не должно войти в привычку. Иначе нам удачи не видать.

Я помолчал немного, и уже со смехом добавил:

— Не видать, как дохлого Гитлера, болтающегося на русской веревке!

И мы пожали друг другу руки, окончательно разрядив нервную обстановку. Уже за чаем я сказал капитану:

— Мне кажется, Вань, что без подарка в гости не ходят, плохой вкус. Поэтому придется что-нибудь с собой захватить, но только то, что будет полезно хозяевам.

Капитан меня поддержал:

— Да, надо изловить какого-нибудь ротозея, в чине не ниже майора и, желательно, с бумагами.

Мы понимали, что сделать это будет очень трудно и сложно, но все равно хорохорились, заглушая в себе волнение.

Мне вдруг, почему-то, не захотелось покидать это место, но Ванька был уже на ногах, и оттягивать выход не имело смысла. Уже через секунду я был готов, и мы отправились дальше, надеясь, что это последний день когда мы тайком пробираемся по временно оккупированной территории Советского Союза. И мы прекрасно понимали. Что этот день может стать последним и для каждого из нас. Поэтому нужно быть предельно внимательными и мгновенно реагировать на все происходящее. Удача будет с нами только тогда, когда мы сами не потеряем веру в нее.

И вот мы снова идем тайком по родной земле, на которой хозяйничают ненавистные иноземцы. Но идем с твердой уверенностью, что все это временно. Наша земля не выносит присутствия инородных тел, поэтому всегда отторгает их с завидным постоянством.

До полудня все шло спокойно, только нам пришлось обойти довольно крупный населенный пункт, что заняло немало времени. Но нас это нисколько не огорчило, потому что фронтовые звуки доносились все громче и громче. Это значит, что наши войска продолжают сдерживать противника и остаются, пока, на прежнем месте. Очень хотелось верить, что это будет началом конца для фашистов.

Вскоре после обеда нас заставило остановиться одно обстоятельство — в уже привычный фронтовой гул вплелись автоматные очереди. И звуки этих выстрелов стремительно приближались, поэтому нам пришлось залечь и прислушаться более внимательно. Бой, несомненно, шел прямо на нас и, среди треска немецких автоматов, я различил скупые очереди одинокого ППШ. Стало ясно, что прямо на нас немцы гонят кого-то из наших. Вот оно, мое нехорошее предчувствие!

Чуть позже, среди автоматных очередей, до нас стал доноситься и собачий лай. Ну, еще этого нам не хватало! Мы прошли еще немного вперед, выбирая позицию, потому что принимать бой нам предстояло в любом случае. Но сделать это надо, как можно грамотнее, и поэтому я предупредил капитана:

— Значит так, Вань. Ты занимаешь позицию прямо здесь, а я снова ухожу вперед. И затихарись пока, огонь не открывай, покуда я их поближе не подведу.

— Кого их-то? Наших что ли?

— Да нет, охотничков этих. И отходить будем так же. Один прикрывает, второй уходит, и наоборот.

— Все ясно, лейтенант.

— И еще, Вань. Дай-ка мне свой второй автомат. А то у нашего парня, похоже, патроны кончаются.

Когда я взял автомат и приготовился к бою, неожиданно наступила тишина. Я бросился вперед и увидел нашего бойца. Он стоял, прислонившись спиной к толстому стволу сосны, и временами поглядывал в сторону погони, которой предстояло пересечь открытую поляну метров в сорок шириной. А по этой поляне уже мчались овчарки, вероятно, немцы решили взять парня живьем. Боец был одет в, раньше никогда мной не виденный, пятнистый комбинезон. В одной руке он сжимал ППШ, явно без патронов. А в другой у него был большой нож. Собаки уже заходили на линию атаки, но боец наш был, явно, не промах. Он тоже понимал, что его попытаются захватить и стрелять на поражение не будут. А еще ему нужна была свобода маневра, поэтому он сделал шаг навстречу одному из псов и раскроил тому череп прикладом автомата. То же самое проделал и со второй овчаркой, одним молниеносным ударом перерезав ей глотку большим тесаком, скорее всего, это был немецкий штык-нож. А потом одним прыжком очутился за спасительной сосной. Боец, явно, готовился продать свою жизнь дорого. Но немцы почему-то не проявляли никакой активности, наверняка у них было что-то вроде шока от такого обращения с их хвалеными овчарками. Этого времени мне хватило, чтобы подобраться к отважному бойцу поближе. Но я, все равно, оставался еще метрах в пяти позади него. Когда немцы начали осторожно выползать на поляну. Все-таки, это лучше, чем ничего! Я тихонько окликнул бойца:

— Эй, земляк. Свои.

Он медленно повернулся на голос и, явно, не поверил своим глазам. Бьюсь об заклад, он никак не ожидал увидеть чумазую рожу в пограничной фуражке, и даже потряс головой, прогоняя видение. Но я приложил палец к губам, показал автомат и осторожно подбросил ему. Немцы, не встречая никакого сопротивления, осмелели и шли уже в полный рост, уверенные в том, что безоружный русский от них никуда не денется. Было их всего шесть рыл, откормленные мордовороты шли по нашей земле, как хозяева, с закатанными по локоть рукавами мундиров. Ока они так чинно вышагивали, уверенные в своей безопасности, я успел подползти к нашему разведчику. В том, что это именно разведчик. Я уже нисколько не сомневался. Коснувшись его локтя, я шепотом предложил свой план:

— Твои правые, мои левые. Потом расходимся, и гранатами в то же место. Только пусть поближе подойдут. А сзади нас еще один человек, чтобы ты знал.

Я протянул ему гранату, и он молча кивнул головой.

Интересно, а как там капитан? Наверное, извертелся весь уже — тишина полная, ни своих, ни врагов. А вот пришло и наше время, мы глянули друг на друга и одновременно открыли бешеный огонь. Потом метнулись в разные стороны и бросили гранаты. И все, ваших нет, господа оккупанты! Трамвай дальше не идет!

Неожиданно со стороны немцев донесся протяжный вой, леденящий душу. Нечеловеческий! Я осторожно подошел поближе, все было кончено. А вопль был, действительно, не человеческий, потому что производил его фашист, к людскому роду-племени не имеющий никакого отношения, даже отдаленного. Взрывом гранаты у него почти полностью оторвало левую ногу, она держалась лишь на полоске кожи. Немец зажимал рану окровавленными руками и орал страшным голосом. Но еще страшнее для него оказалось мое появление, он, как будто бы, забыл о боли, старался заглянуть мне в глаза и начал что-то лопотать, не переставая. Все это меня мало интересовало, я лишь устало спросил у него:

— Тебя кто сюда звал, недоносок?

И передернул затвор автомата, но позади меня послышался негромкий голос:

— Подожди, брат.

Я повернулся и увидел подходившего разведчика. Немец сразу же замолчал, глядя широко раскрытыми от страха глазами на человека, воскресшего из мертвых. Подойдя, он обратился ко мне:

— Разреши, я сам. Достали они меня уже.

И короткой очередью прекратил мучения фашиста, потом безразлично и устало произнес:

— Так буде лучше.

Затем он представился:

— Старший лейтенант Дремов, армейская разведка.

Теперь моя очередь:

— Лейтенант Герасимов, заместитель начальника Н-ской заставы.

Потом добавил:

— Ты присядь, отдохни! Я сейчас!

Зайдя в лес метров на десять, я окликнул капитана:

— Эй, Ванька! Ты там не заснул? Дуй сюда, да поскорее!

И оторопел от неожиданности, капитан буквально вырос из-под земли, метрах в двух от меня:

— Ну, ты даешь, Ваня, весь в меня!

— Радуйся, твоя школа! Что тут у вас?

— У нас все тип-топ, капитан. На своем поле обыграли их вчистую. Шесть — ноль!

— А разведчик как себя чувствует?

— Да жив-здоров, здоровее не бывают. К тому же, отличный боец и замечательный парень, судя по всему.

Ванька остался доволен:

— Вот и хорошо, пойду знакомиться с разведкой.

Я дернул его за рукав:

— Ты помнишь, о чем договаривались?

— Это ты про что?

— Ты помалкивай насчет своего плена. Будет лучше, если про это буду знать только я. Если что случится, с меня и спрос.

— Ладно, пошли!

Я познакомил их друг с другом, а потом разведчик сказал:

— Уходить надо отсюда, ребята!

Он достал свою карту и некоторое время изучал ее, потом задумчиво произнес:

— Здесь нам назад не пройти, не дадут. Поэтому придется делать крюк, но порожняком нам к своим идти нечего. «Язык» нужен обязательно!

— Мы думали то же самое.

Разведчик внимательно посмотрел на нас:

— Молодцы, мужики. Раз решили, значит, сделаем. И спасибо вам!

Он как-то виновато развел руками, а потом продолжил:

— Пойдем на север, там лесов больше.

Он уже хотел подниматься на ноги, но я легонько попридержал его рукой:

— Ты отдохни немного, старлей. Замотался ты совсем. А мы сейчас приберемся тут, тогда и двинем!

Я кивком подозвал капитана, и мы вышли на поляну, к убитым немцам. Взяли боеприпасы, кое-какие продукты и один солдатский ранец, для разведчика. Потом стащили трупы в одну кучу, а оружие прикопали, кроме одного автомата. Капитан оставался верен себе и предпочитал иметь запасное оружие. Вот только гранат у немцев не, оказалось, понимали, что в лесу они почти что бесполезны и не хотели таскать лишнюю тяжесть. Да, не смотри, что дуболомы, но соображать хоть немного умеют. Я посмотрел на убитых и усмехнулся:

— Соображать-то они умели, только плоховато.

— Чего, Вить?

— Да так, это я о своем. Пошли к разведчику, а то подзадержались мы здесь, сваливать надо!

Когда подошли к Дремову, тот крепко спал. Мы подождали еще пять минут, и я принялся его будить. На удивление, но он почти сразу же проснулся:

— Извините, ребята. Замотался совсем, почти двое суток гоняли.

Мы поделили ношу на три части и двинулись в путь, но перед этим разведчик нас предупредил:

— Идти надо осторожнее, мужики! Здесь прифронтовая полоса, и немцев можно встретить, где угодно, за любым кустом. Поэтому один из нас должен постоянно идти в авангарде, метрах в двадцати.

Затем бросили жребий, и первому идти выпало мне. Хорошо, что у разведчика оказался компас, поэтому больших проблем не было. Так мы и двигались, меняясь через час, и к полудню отошли довольно далеко от места боя. Потом резко повернули на восток, прошли еще немного и сделали привал. Судя по карте, местность вокруг была лесистая и без населенных пунктов, поэтому мы рискнули развести костер и приготовить еду. Потому что похлебать горяченького нам было просто необходимо, особенно разведчику. После обеда старший лейтенант неожиданно сказал:

— Мужики, что мы, как не родные? Меня Володькой зовут. Дремов Владимир Серафимович.

Мы тоже представились по-простому, и отношения между нами сразу же стали немного другими. И для шуток тоже было забронировано место. Поэтому я незаметно зацепил капитана локтем, тот картинно нахмурился и произнес официальным голосом:

— Товарищ старший лейтенант! Доложите обстановку — расположение наших и вражеских войск, количество, соотношение сил, ваши дальнейшие действия.

Все же Ванька не выдержал и заулыбался. Разведчик это дело, похоже, тоже уважал, поэтому ответил с улыбкой:

— Все отлично, товарищи командиры!

А потом, уже серьезно, начал рассказывать:

— Обстановка такая — дней десять, как немцев остановили, но все это ненадежно, просто выдохлись они.

— Почему ты так решил, Володь?

— Потому что слишком жиденькая у нас оборона. Один хороший удар, и все развалится. Хотя, немцы уже пробовали пару раз атаковать, но как-то вяловато. Поэтому их и отбросили без всякого труда. Наши зарылись в землю капитально, в полный профиль. И если еще подкрепление подойдет, то можно будет пободаться. Немцы хоть и дошли досюда, но с большими потерями, положили мы их тоже немерено, спесь посбивали. А со временем, вообще, погоним. Сейчас задумали что-то фрицы, но непонятно какую гадость, вот поэтому и нужен «язык». Но вообще, что-то странное происходит, до нас пропали две группы полковой разведки. Ушли, и с концами! Начальство решило послать армейскую, но и нас как будто ждали, сразу обложили и погнали. Трое моих ребят погибли еще вчера. А меня, вот, живьем решили заграбастать. Разведчик внезапно осекся и замолчал, а, через некоторое время я предположил:

— Предательство?

Дремов пожал плечами:

— Да черт его знает! Но на простое совпадение тоже непохоже. Шутя уничтожили три группы опытных разведчиков.

Но тут он внимательно посмотрел на нас с капитаном, переводя взгляд с одного на другого:

— Хотя, почему три? Одна группа еще дышит. Правда, товарищи командиры?

Капитан поспешил ответить:

— Так точно. Но еще один вопрос остался. У нас армейское подразделение, и нам нужен командир. Свою кандидатуру я отметаю с ходу, по причине полной бесполезности в таких делах. И предлагаю старшего лейтенанта, теперь у нас разведгруппа, поэтому ему и карты в руки.

Но Дремов тут же поднял вверх ладонь:

— Подождите, ребята. Я же о вас не знаю ничего. Лейтенант вон — толковый парень. Давайте, рассказывайте о себе, потом будем решать.

По очереди мы с Ванькой рассказали свои истории, опустив некоторые подробности, совсем уж необязательные. Разведчик немного подумал и сказал:

— Я предлагаю лейтенанта Герасимова. Знаешь, Витек, у тебя похоже талант на всякие авантюры и нестандартные решения. Ты ставишь немцев в тупик, а потом берешь их голыми руками. А они не привыкли к такой неправильной войне.

Я даже засмущался:

— Чего ты меня разрисовываешь, как писаную торбу? По твоим разговорам, так немцы, вообще, лопухи какие-то. А это далеко не так.

— Согласен, но для тебя обвести их вокруг пальца труда не составляет. Так что предлагаю следующее: командир группы — лейтенант Герасимов, я его заместитель по «общим вопросам», а капитан Борисенко…

Дремов широко улыбнулся:

— Наша ударная сила. Хотя, есть еще должность комиссара, можно выбирать. Все будем при должностях, однако, командовать будет некем! Выбирай, Ваня, кем ты хочешь быть.

— А буду я, все-таки, ударной силой, товарищ заместитель командира разведывательной группы по «общим вопросам». А за твое предложение голосую обеими руками.

Дремов ответил ему, при этом внимательно посмотрев на меня:

— Я тоже! Самоотводы не принимаются принципиально. Принято единогласно! Командуй, лейтенант.

Наконец, пришла и моя очередь:

— Спасибо за доверие, дорогие товарищи! Постараюсь, так сказать, не обмануть ваших ожиданий, не жалеть живота своего и т. д., и т. п.!

Ванька все это дело подытожил:

— Ну, что же! Народец у нас подобрался, будь здоров, палец в рот не клади! Это и хорошо, воевать легче. Но и злость иногда не помешает. А насчет этого немцы постараются, накачают нас этой самой злостью по самое кирло.

Мне пришлось прервать Ванькино выступление:

— Хватит, ребята! Шутки в сторону. Днем продвигаться опасно, могут обнаружить. Поэтому предлагаю — идти в сумерках, под вечер или утро. А сейчас отдыхать! Скоро в путь.

Мы хорошо отдохнули и пошли вперед тем же порядком. Звуки фронта доносились все отчетливей, а идти приходилось все медленнее, открытые участки пересекать, вообще, по-пластунски. Сверяясь по карте прошли еще несколько километров, наступила ночь, но мы продолжали идти, и в этом нам помогала полная луна. Но скоро она скрылась за тучами, и нам пришлось остановиться. Продвигаться дальше не представлялось возможным.

47

Кто-то осторожно потряс меня за плечо, и пришлось просыпаться. Было еще довольно темно, и лицо Володи Дремова лишь смутно белело в сумерках. Но все же я заметил приставленный к губам палец разведчика, осторожно приподнялся и внимательно посмотрел на него. Дремов нагнулся и зашептал мне на ухо:

— Что-то непонятное, Витя. Слышны звуки танковых моторов, и их довольно много. Похоже, что мы ночевали под самым носом у немцев.

Я прислушался, действительно, был ясно слышен гул моторов:

— Точно, Володь. И не больше километра от нас. Кстати, сколько до линии фронта?

— Километров пять-шесть. А на немцев это не похоже, что-то удумали, гаденыши. Есть у меня одна догадка, но нужно проверить. Поднимай Ивана, лейтенант. Только тихо, без лишних волнений.

Но тот уже и сам открыл глаза:

— Что случилось?

— А случилось, Ваня, самое страшное, что могло случиться.

— Мы уже мертвые, что ли?

— Пока еще нет, но могли бы уже и остывать, если бы вовремя вчера не остановились.

— Да что случилось, в конце концов, Витька?

— Ты тише, Вань, тише. Немцы впереди, и мы на них чуть было не нарвались вчера. Вот было бы обидно. Собирайся, уходим.

Мы мгновенно уложились и вышли, отправив в авангард Дремова. Но уже через десять минут хода тот предостерегающе поднял руку и, почти сразу же, резко опустил. Мы моментально рухнули на землю и расползлись в разные стороны. К нам, почти бесшумно, подполз разведчик:

— Ну вот, похоже, что танки тут маскируют, чтобы раньше времени не обнаружили. Наступление готовят, сволочи. Вы побудьте здесь, а я подберусь к ним поближе, надо удостовериться наверняка.

Потом он внимательно осмотрел нас:

— Наденьте комбинезоны, мужики. А то вы в новой форме чисто, как попугаи. Ну, я пошел. Дожидайтесь здесь.

И он, как ящерица, мгновенно исчез, а я подколол Ваньку:

— Видал, как надо? Учись, мазута.

Но увидев, что капитан нахмурился, добавил:

— Не дуйся, Вань, не время.

Он ничего мне не ответил и продолжал напряженно вглядываться вперед, Почти совсем рассвело, и звуки моторов внезапно стихли, как по команде. Прав Дремов, задумали что-то, падлы!

Раздался легкий шорох. И перед нами появился разведчик:

— Все верно. Силы накапливают для наступления. Тоже по ночам работают, стахановцы, мать вашу.

— Что делать будем, старлей?

— А дело швах! Кровь из носа, но сегодня нужно попадать к своим, иначе нашу оборону разотрут в пыль. Мы же не знаем, сколько времени они тут будут торчать? Возможно, что завтра и начнут, а я разведчик, и должен предупредить.

— Выйдем, Володя, выйдем. Если надо, значит надо, значит так и будет. И никак иначе. Давай-ка карту глянем, что мы имеем.

Определили свое положение, задумались. Танки накапливались на опушке леса, количеством неизвестно, но много. До линии фронта пять километров, а до большого села отсюда — два. Кажется, что совсем рядом. Но днем нам не пройти. Я предложил такой вариант:

— Запоминаем это место, чтобы в случае чего, указать точно, где находятся танки.

Потом подумал и продолжил:

— А сейчас уходим отсюда, ищем подходящее место и ведем наблюдение за селом. Наверняка, что-нибудь, да прояснится. Вперед!

Мы аккуратно миновали танковое сборище и вышли на опушку леса. Перед нами. Как на ладони, раскинулось большое село. Вернее, не село, а то, что от него осталось. Но и уцелевших домов было не меньше половины. И в связи с этим, мы должны совершить то, что выведет нас к своим именно сегодня ночью, и ни днем позже. Я, как самый главный специалист по этому вопросу, выбрал подходящий наблюдательный пункт. Оставив капитана прикрывать нас снизу, мы с Володькой забрались на могучий клен, и по очереди, с помощью бинокля, стали наблюдать за селом. Нашего переднего края не было видно, потому что сразу за крайним домом начинался лес. Но это нам сейчас и не нужно, нам важно, что происходит в населенном пункте. Особой активности немцы не проявляли, лишь изредка показываясь на улице. Но и на ней ничего не происходило. Мы оба молчали, но было ясно, что в голове у Дремова то же самое, что и у меня. Никакого просвета. Но мы упорно продолжали сидеть на суках, как два филина, подстерегающие добычу. От нечего делать, разведчик решил провести со мной своеобразный воинский ликбез:

— Знаешь, Витек, у этих паразитов тактика такая. Они собирают танковые кулаки на участке одной, предположим, армии. Потом танковыми клиньями пробивают нашу оборону на флангах и обходят. Армия попадает в окружение, в частях начинается паника, об обороне по фронту никто не думает. Вот и начинается отступление, но, конечно же, не все бегут. Большинство бьется насмерть. Но факт есть факт, и от этого никуда не уйдешь. Вот и здесь они хотят сотворить что-то подобное. И поэтому нам нельзя опоздать, ни под каким предлогом. И никакое оправдание не для нас! А немцы еще могут и парашютистов сбросить, тогда вообще хана!

— Это уж точно!

— Все дело в том, что наши отлично знают, что воевать в окружении можно. И эту немецкую особенность тоже знают, но у нас вечно, получается, через одно место. Как всегда!

Но тут мое внимание привлекло движение во дворе одного из домов, и я лишь молча кивнул разведчику, соглашаясь с ним. А в это время немецкий офицер в коротком танковом мундире вошел в дом. Хорошо, это возможный кандидат на «языка», а Володьке я сказал:

— Посмотри, левее от большого тополя находится дом, туда только что вошел офицер.

Передал ему бинокль, и Дремов стал неотрывно наблюдать за этим домом. Внезапно он напрягся и почти перестал дышать, и я нетерпеливо подергал его за рукав:

— Что там, Володь?

Дремов повернулся ко мне, и на его лице мелькнула улыбка:

— Похоже, это наш клиент — майор! Там он и квартирует, а хозяев, наверное, выгнали. Сволочи! Но ничего, скоро ему придется отсюда переехать, не будь я старший лейтенант Дремов! На-ка глянь, а то глаза чего-то устали.

И протянул мне бинокль. Во дворе было пусто. И я стал внимательно осматривать подходы к дому, запоминая ориентиры, чтобы в темноте не заблудиться. Еще надо хорошенько изучить расположение надворных построек, потому что действовать придется очень быстро и шарахаться между сараями будет некогда. Кстати, один сарай и привлек мое внимание, было в нем что-то необычное. Но это мне пока не удавалось определить. И я решил отвлечься, переведя свое внимание на дом. В это время во дворе появился майор. Да, экземпляр уникальный — небольшого роста, но, как говорится, поперек себя шире. Короче, легче перепрыгнуть, чем обойти! Да и морда у него примечательная, даже не морда, а скорее всего, рыло, причем свинячье. С заплывшими глазками и носом картошкой, похожим на поросячий пятак. Форменный кабан, с таким намучаешься, но зато шишка, видать, подходящая. Большущий дом занимает, причем, в одну харю. Придется брать, а там будь, что будет! Бог не выдаст, св.…

Тьфу ты, этот свин уже и к Богу прилепился, но в рай-то его не примут, а вот в аду придется попрыгать на сковородке.

В конце концов, мне надоело за ним подсматривать, и я снова уперся взглядом в сарай и принялся изучать его буквально по сантиметру. Широкие ворота раскрыты, но что там внутри — не видно, сарай находится торцом ко мне. Но я успокаивался и продолжал осмотр постройки и, вот оно! Над самыми воротами из сарая торчал кусок толстой трубы, почти незаметный на фоне серой стены. Неужели, танк? И вот тут разные мысли пронеслись у меня в голове, причем мысли замечательные и полезные. Я шумно выдохнул и передал бинокль Дремову:

— Смотри, у сарая над самым входом труба торчит, видишь?

— Ну и что, труба и труба.

— Да это пушка танковая, Володь! У нашего майора персональный танк имеется.

Но Дремов пока не разделял моего мнения:

— Проверить это надо еще, лейтенант. Но мне очень хотелось бы, чтобы ты оказался прав!

— Надо капитана сюда! Он же танкист, должен определить. Я сейчас!

Я спрыгнул вниз и погнал Ваньку на дерево. Минут пять он наблюдал, потом поговорил о чем-то с Дремовым и спустился ко мне:

— Танк у них там припрятан.

— Точно?

— Точнее некуда, Вить! Из сарая вышли двое в комбинезонах, вошли в дом, потом вернулись. А из сарая еле заметный дымок показался. Не иначе, танк заводили.

— Это означает только одно — экипаж находится в сарае. Там мы его и оставим, навсегда! А на танке мы домой поедем, Ваня! И кабана с собой прихватим, в качестве приза.

— Что за кабан, Вить?

— Сейчас узнаешь, зови Володьку. Будем думу думать, разговоры разговаривать и беспорядок нарушать.

Дождавшись Дремова, мы углубились в лес и принялись обсуждать план нашего прорыва, в котором основной фигурой был капитан Борисенко. Поэтому я спросил его:

— Справишься с немецким танком, Вань? Ведь тебе придется рулить.

— Не рулить, а управлять! Деревня!

— Это все равно, лишь бы смыться отсюда. Надоели уже все эти рожи кругом.

Разговаривали довольно долго, спорили и, наконец, в общих чертах договорились. Дремов улыбнулся:

— Ну что, голосовать будем? Или примем за основу?

Мы ничего не ответили, только рассмеялись, хотя и довольно нервно. Все-таки, напряжение сказывалось, но вида никто не подавал. Теперь нужно ждать, до темноты оставалось не так много времени. Можно было и отдохнуть, но не получалось, Дремов постоянно вскакивал и прохаживался, что-то прокручивая в своей голове.

А вот идти на операцию желательно налегке, поэтому лишнее барахло придется оставить. Нужно сделать ревизию, и я развязал свой мешок, который тоже придется оставить. А ведь это память о погибшем пулеметчике, который дрался насмерть еще в первый день войны. Но ничего не поделаешь, лишний груз ни к чему. Или окажемся у своих, или погибнем, третьего не дано. Я с сожалением отложил в сторону кожаную тужурку лесника Герасимовича, потом достал коробку с документами убитых мною немцев. Хотя в последнее время я ими не интересовался, в смысле — документами. Потом плюнул, затолкал все обратно в мешок. А себе оставил только запасной магазин, гранату, банку тушенки и два сухаря. Еще оставил свой пистолет, «парабеллум» отдал Дремову. Вот и все, гранату и пистолет за пазуху, нож в сапог, еду в желудок. Теперь — порядок.

Я глянул на Ваньку и решил его немного подкусить, уж больно серьезным и сосредоточенным он выглядел:

— Послушай, Вань. А ты второй автомат тоже с собой попрешь? Может тебе и стрелять-то не придется, за рычагами как-то неудобно!

— Можешь не стараться, Вить. Ничего у тебя не получится, я спокоен, как стая мамонтов. А насчет автомата ты зря, ведь Дремову он уже пригодился. А с собой я возьму, конечно же, один. Если это тебя так интересует.

Он напыщенно, как индюк, посмотрел на меня свысока, но потом не выдержал и засмеялся. Вот дает Ванька, а я уже подумал, что он всерьез мне тут лекцию вычитывает. Молодец, не унывает! Володька Дремов тоже хорошо держится, значит, удача будет с нами.

Попрыгав на месте и убедившись, что у нас ничего не лязгает и не гремит, мы отправились в путь. Даже сама природа оказалась на нашей стороне — на поле перед селом местами росли кусты, а луна, время от времени, заслонялась тучами. Вот в такие моменты мы и бросались от куста к кусту, не сбиваясь с дороги, и вскоре выбрались к нужному месту, благодаря огромному тополю возле дома. Мы предполагали, что часовых будет двое, один около дома, второй у сарая с танковым экипажем. Но убирать их надо одновременно, чтобы никто из них не успел очухаться. Сделать это предстояло нам с Володькой. Мы оставили капитана за сараем, договорились о сигнале и разошлись в разные стороны — Дремов к воротам сарая, а я к дому. Выждав, когда луна скроется за тучами, я бесшумно метнулся к крыльцу и затаился за перилами. Не доходя до меня метра полтора, часовой остановился. И я тихонько свистнул, солдат повернулся в мою сторону, я прыгнул и ударил финкой ему в грудь, одновременно зажимая рот ладонью. Затем осторожно опустил тело на землю. От сарая послышался тихий свист, я удовлетворенно кивнул и остался на месте. Через некоторое время едва слышно скрипнули ворота сарая, а вскоре снова послышался свист. Все в порядке, ребята сделали свое дело! Я быстро бросился к сараю и вошел вовнутрь. Там было темно, и силуэт танка лишь угадывался. Рядом тяжело дышал Дремов, и я спросил у него шепотом:

— Как все прошло, Володь?

— Да нормально все. С одним только повозиться пришлось. Здоровый, гад, оказался.

— А Ванька где?

— В танке уже, разбирается там, что к чему.

Тут немного приподнялся водительский люк, показалась тоненькая полоска тусклого света, и мы услышали Ванькин голос:

— Мужики, давайте сюда.

Через люк в башне мы быстро оказались внутри танка. И мне, почему-то, сделалось очень и очень неуютно:

— Надо же, гроб натуральный! И как только здесь люди живут?

Ванька, уже перелезая к нам, ответил:

— Ничего, потерпите. Зато домой вывезет.

— Что, ты уже разобрался с управлением?

— Конечно, все везде одинаковое. Теперь вам покажу кое-что.

— А нам-то зачем?

— А затем, Витя, что уходить нам придется с шумом, и вот эта штука нам пригодится.

Капитан похлопал по казеннику танковой пушки, потом продолжил:

— Вот здесь боезапас, здесь поворотник башни. А вот прицел, ясно?

Мы только кивнули в ответ, а Ванька уже не на шутку раскомандовался:

— Теперь карту давайте. Вот из села выходит большак. Проходит он прямо через передний край, и немецкий, и наш. Так вот, с обеих сторон большак могут прикрывать артиллерийские батареи.

Похоже, что капитан почувствовал себя в своей тарелке и взял инициативу в свои руки:

— Теперь дальше. Выезд на дорогу я найду и без света.

— Ты чего, Вань, как кошка?

— А зачем я, по-твоему, сидел на дереве с биноклем целых пять минут? Я срисовал все это дело. Слушайте дальше. Сразу за селом начинается лес и тянется он вдоль дороги километра полтора. Мы его проезжаем, и я сразу же останавливаю танк. Вы открываете огонь по переднему краю немцев.

— Но мы же не как ты, в темноте не видим!

— Ну, разумеется, свет-то я включу.

— Тогда другое дело!

И Ванька продолжал нас наставлять:

— Затем тушу фары, и ходом на немецкие позиции. А потом, чтобы не идти в лоб на наши пушки, придется на некоторое время подставить им свою бочину. Но это не опасно, будет темно, и навряд ли наши пушкари так быстро сориентируются. Вот тогда вам нужно развернуть башню и лупить по немцам, причем целиться необязательно, главное быстрее перезаряжать.

Тут уже и Дремов не выдержал:

— Ну, Ванька! Ну, голова!

Но тот не обратил на похвалу никакого внимания:

— До наших окопов доезжать не будем, останавливаемся, выбираемся и ползком к нашим. Под прикрытием танка.

Я, все-таки, не удержался и насмешливо спросил:

— И это все? Так просто?

На мой тон капитан нисколько не обиделся:

— Может случиться и по-другому. Возможна погоня прямо отсюда. Тогда хлопаете меня по плечу, я останавливаюсь, а ваша задача — или уничтожить погоню, или перепахать снарядами большак. Вот вроде и все, что пришло мне в голову за время героических размышлений.

— Ну, просто гениально!

— Конечно, я себе чуть ум не сломал.

В наш разговор вклинился Дремов:

— Все это хорошо, но это будет потом. А будет это, так, или иначе, станет ясно только на месте. А сейчас надо поторапливаться. Наша с тобой, Витек, работа начинается!

А Ваньке сказал:

— Ты, капитан, до нашего прихода ничего не предпринимай.

Ванька согласно кивнул головой, мы выбрались из танка и проскользнули к дому. Вокруг все было спокойно. Пока! Дверь в сени оказалась запертой на крючок, Володька уже достал свой штык-нож, но я тормознул его:

— Володь, тише давай. Там, наверняка, где-то денщик находится, сначала его ищем.

Он кивнул и, аккуратно просунув клинок в дверную щель, откинул крючок. Мы вошли в сени без звука. А вот если бы входная дверь в дом тоже оказалась запертой, то это намного бы осложнило нашу жизнь. Но, на наше счастье, денщик майора оказался полнейшей разиней, поэтому в дом мы вошли по-легкому. Зашли, остановились и стали прислушиваться и приглядываться. Слева белела громадина русской печи, а вот мощный храп доносился откуда-то издалека. Скорее всего, этот кабан там и устроился, а вот денщика слышно не было. А он здесь должен быть обязательно, и нужно его обезвреживать. Я достал свою финку и на цыпочках пошел вперед, мне в спину осторожно дышал Дремов. Пройдя мимо печки, я увидел справа дверной проем, подошел поближе и прислушался. Тихонько скрипнула кроватная сетка, здесь голубчик! Я протянул свою руку назад, нащупал Вовкину ладонь и крепко сжал. Похоже, он меня понял и остановился, а я подкрался к спящему и внимательно присмотрелся. Мне повезло, денщик лежал на животе и ровно дышал. Что же, и тебе повезло, приятель! Легкую смерть примешь от русского солдата, заснул и не проснулся. Я крепко прижал его голову к подушке и ударил ножом. Завоеватель тут же испустил дух, причем, не подозревая об этом. Я вернулся к Дремову и зашептал ему на ухо:

— Кабана придется глушить.

— Почему?

— Да нам его не одолеть, ты же видел морда какая. За неделю не обсерешь. Оглушим, свяжем, а потом растрясем, пускай сам в плен идет.

— Добро, только глушить буду я, а то ты можешь перестараться. А у меня это не первый.

Я согласился, и мы пошли на храп. В это время из-за туч вышла луна и осветила маленькую спаленку, где и ночевала эта свиная туша. Разведчик легким шагом подошел к храпящему оккупанту и аккуратно кокнул по лбу пистолетом. Голова майора почему-то откинулась в сторону, но Дремов успокаивающе поднял руку и негромко произнес:

— Хорош! Кляп теперь нужен какой-нибудь, поищи.

А сам вытянул ремень из штанов майора, перевернул того на бок и связал руки за спиной. Я засунул руку в сапог немца и нащупал там носок. Ага, такой кляп ему и нужен. Я брезгливо взял носок двумя пальцами и протянул Володьке, тот миндальничать не стал, скомкал его, ножом разжал кабану клыки и затолкал этот ароматный кляп прямо немцу в рот. Потом зажал майору нос двумя пальцами и начал выкручивать. Но кабан очухиваться не желал, и Дремов недоуменно пожал плечами:

— Неужели перестарался? Вроде легонько тюкнул.

— Может, он от испуга сдох?

— Да он и испугаться не успел, может, прикидывается, гад?

— Сейчас я его образумлю.

Я сходил на кухню, нашел ведро воды и целиком вылил его на голову майора. Тому, все же, пришлось зашевелиться и открыть свои поросячьи глазки. Дремов схватил его за волосы и одним рывком посадил на кровати. Соображения у кабана не было никакого, он только крутил своей круглой башкой и мычал. Володька поднес ему под нос ствол автомата, и майор сразу же успокоился, а Дремов сказал:

— Витек, он в своем нижнем белье отличной мишенью будет, его сразу же пристрелят.

— И что ты предлагаешь, старлей? Одевать его, что ли?

— Еще чего! Сам оденется.

Он взял висевшую на спинке стула форму майора и бросил на кровать, развязал ему руки и жестом приказал одеваться. Кабан беспрекословно подчинился. Да, слабоват духом оказался, свинячья рожа.

Пока я держал его на мушке, Володька обшаривал комнату, но кроме планшетки майора ничего не нашел и недовольно произнес:

— Вот, черт! Никаких документов!

— Что ты думаешь, он с собой их таскает? В штабе, наверное, лежат.

Дремов хлопнул себя по лбу:

— Конечно! Ладно, пойдем. А то там Ванька уже икру мечет.

По пути в сарай мне пришла в голову неожиданная мысль:

— Володь, а он в люк-то пролезет?

— О, а я об этом и не подумал. Надо же! Туда забьем как-нибудь, а вот оттуда даже не знаю, как мы его выдергивать будем? Такого штопора еще не придумали.

— Ничего, справимся. Не захочет помирать, сам вылетит, мухой!

Капитан уже ждал нас у открытых ворот сарая и нетерпеливо переминался с ноги на ногу:

— Где вы запропали? Я уже подумал, что кабан скрутил вас обоих в бараний рог!

Он внимательно всмотрелся в майора, а потом неожиданно замахнулся. Тот от испуга отшатнулся, а Ванька довольно ухмыльнулся:

— Боится, вражина! Значит, уважает.

Потом посмотрел на нас, подмигнул и произнес командным голосом:

— Значит так, дорогие товарищи! Теперь нам начальников не надо, командиром буду я. Давайте грузить этого. Только развязать придется, иначе ничего у нас не получится, не сдюжим.

На удивление легко майор вскочил на броню и сноровисто забрался в башню, где его уже поджидал Дремов. Там мы его снова связали, и капитан запустил двигатель, а потом повернулся к нам:

— Ну, с Богом!

Негромко урча, танк выполз из сарая, и Ванька уверенно повел его по деревенским улицам. А я, все-таки, не выдержал сидения в этом железном гробу и высунулся наружу. Пока все было тихо, но ясно, что так просто не обойдется. Когда мы уже выезжали на большак, ведущий из села, немцы что-то заподозрили. У них началась какая-то беготня с фонариками, и послышались звуки запускаемых двигателей. Издалека наблюдать за этим было занятно, как будто множество светлячков передвигалось в темноте. Но эти жуки хотят нас уничтожить, поэтому мы будем давить их не жалея. Я спустился в башню и прокричал на ухо Дремову:

— Очухались, сволочи! Скоро догонят!

— Давай пушку на них, лейтенант! А я полезу наружу!

На полном ходу я повернул башню на сто восемьдесят градусов, загнал снаряд в казенник и всмотрелся в дорогу. Показались огни погони, похоже, бронемашина и несколько мотоциклов. Я хлопнул Ваньку по плечу, танк резко остановился, и я чуть было сознание не потерял от удара о какую-то железяку. А Дремова, вообще, едва не выбросило из башни, он чудом удержался. Я сделал выстрел, танк снова стал набирать скорость, а с брони застучали автоматные очереди. Неожиданно Дремов свалился в башню и крикнул мне:

— Давай еще, не отстают, собаки!

Я снова хлопнул капитана и показал ему два пальца. Он остановил танк, и прозвучали еще два выстрела. Потом снова рывок вперед, остановка и выстрел. Вот таким образом мы и пробивались к передовой. Ванька в очередной раз остановился и крикнул:

— Витька, давай за пулемет! И Дремова вниз, держитесь!

Я дернул Володьку за сапог, тот слетел вниз и заорал:

— Что случилось, почему стоим?

— Передовая, сам держись и за кабаном смотри!

Я сделал последний выстрел из пушки и уселся за пулемет. Ванька врубил фары и двинулся вперед. А ведь он оказался прав! Перед нами находилась немецкая противотанковая батарея, и прислуга уже разворачивала пушки в нашу сторону. При свете фар все это хорошо было видно, и я начал косить артиллеристов из танкового пулемета.

Немцы здесь, похоже, долго задерживаться не собирались, поэтому у них была всего одна линия траншей. Вот к ней мы и приближались. Сначала Ванька раздавил пушку, потом перевалил через траншею, и мы оказались на ничейной земле. Еще немного, и мы у своих! Но в это время страшный удар в моторный отсек остановил танк, и башня стала быстро наполняться дымом. Капитан был уже на броне и орал в открытый люк:

— Горим! Кабана давайте!

Я перерезал ремень на руках у майора и показал на люк. Жить он хотел очень сильно, поэтому выбрался наружу моментально. А вот Дремов не шевелился, я вытолкал его наверх, сам вылез через другой люк и спустил разведчика на землю. Непонятно, жив он или убит — голова вся в крови, но дыхание ощущалось. Но отсюда надо срочно убираться, с немецкой стороны за нами могли послать группу захвата. Поэтому я приказал Ваньке:

— Капитан, тебе придется нас прикрыть! И постарайся остаться живым.

— Все будет нормально, лейтенант! Двигай вперед!

Я уже начал взваливать Дремова на себя, когда он вдруг очнулся и негромко сказал:

— Подожди, лейтенант. Пускай кабан меня волокет. Я его прикрою сверху. Он важнее.

Он заполз немцу на спину и приказал:

— Форвертс!

Тот послушно пополз вперед, а я двинулся за ними, перед этим сказав капитану:

— Когда начну стрелять, отходи. Кабан теперь у нас за тягача, а вдвоем мы отобьемся.

Метров через двадцать я развернулся и открыл огонь по противнику. Через некоторое время мимо меня прополз Ванька и потом прикрыл меня. Так мы и продвигались, но неожиданно в танке взорвались остатки боезапаса, и мощное пламя осветило все вокруг. Я глянул на наши окопы, оттуда тоже стреляли, но непонятно по кому. А немец с Дремовым на спине исправно полз к нашим траншеям. Ну, хоть там все нормально!

В это время я почувствовал сильный удар в левую руку, чуть пониже плеча. Рука почти сразу занемела, и я перестал ее чувствовать, да к тому же и Ванькин автомат замолчал. Вот гадство — не кила, так грыжа! Я подполз к капитану, потряс его, но он не подавал признаков жизни. Бросать его здесь я был не намерен, не в моих это правилах. А вот автоматы придется бросить, лишний груз ни к чему. Потому что я уже чувствовал, как меня, вместе с кровью, покидают и силы. Я зажал рукоятку пистолета в зубах, сгреб здоровой рукой Ваньку за воротник комбинезона и двинулся к своим. При этом мне приходилось опираться на раненую руку, и дикая боль постоянно пульсировала у меня в мозгу. В этот момент еще одна пуля ударила меня в ногу, и сапог стал быстро наполняться кровью. Что же, я сделал все, что мог. И даже то, чего не мог. В этот момент я почувствовал чьи-то сильные руки, которые бережно взяли меня подмышки и потащили куда-то. Боли я уже не ощущал, было как-то все равно. Но сознания пока не терял, хотя глаза уже закрылись. Потом меня спустили куда-то вниз и прислонили спиной к чему-то твердому. Я медленно открыл глаза, вокруг меня суетились незнакомые люди, но мне нужно было другое. И вот я его увидел — улыбающееся, чумазое лицо старшего лейтенанта Дремова Владимира Серафимовича. Я только криво ему улыбнулся, протянул здоровую руку с поднятым большим пальцем и потерял сознание.

Эпилог

Так закончился мой долгий и кровавый путь. Лейтенант Герасимов пришел к своим!

* * *

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Content

Виктор Найменов
ОКРУЖЕНЕЦ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

Эпилог